авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||

«ЕВРОПЕЙСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЕвропЕйская пЕрспЕктива БЕларуси: интЕллЕктуальныЕ модЕли ВИльНюС ЕГУ 2007 г. УДК ...»

-- [ Страница 9 ] --

По поводу того, кто станет наследником Европы – Америка или же Россия, однажды высказался Гегель. Однако конкретность его размышление о будущем приобрело только тогда, где эта проблема была рассмотрена с точки зрения стремления к общественному равенству и рациональной организации, и пионе ром такого рассмотрения был де Токвиль.6 В этом смысле европейский способ мышления переняли раньше и глубже именно Соединённые Штаты, а не Россия, что и понятно, поскольку Соединённые Штаты были европеизированной Аме рикой, а американизированная Европа – постреволюционной Европой. Более глубокого отношения восточного мира к Европе, аналогичного пониманию Ток вилля, западный мир ждал долго и, по существу, ждёт до сих пор. Но прежде чем перейти к разговору о Европе XIX века как о поле битвы, уже попавшем в тень будущего с новыми пространствами и новыми силами, выросшими из Европы и поставившими под вопрос её будущее, мы должны упомянуть ещё об одной по пытке рефлексии и постановки под вопрос самого принципа Просвещения. Эта попытка дала о себе знать на немецкой почве, на почве распадающейся Римской империи. Прежде всего, речь должна идти о прусском пространстве, в котором Просвещение существовало в форме военного государства, рационально ис пользующего традиционные структуры, а следовательно, в форме парадоксаль ного синтеза старого и нового.

Сила и глубина Просвещения заключались в использовании того, что было оставлено без внимания старым, обращённым вовнутрь par excellence и ори ентированным на человека знанием, а именно – в новой идее активного, эф фективного, ориентированного на результаты и постоянно обогащающегося знания. К этому знанию нельзя уже ни легковесно отнестись, ни просто связать его со старыми европейскими принципами разума и веры. С другой стороны, невозможно ни удовлетвориться синтезом, осуществляемым только под углом зрения непосредственной применимости – как это было в англосаксонских Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века землях, ни прийти к радикальным ампутациям, если не иметь намерения следо вать французским революционным путём. Восходящая к Канту немецкая фило софия и родственная её тенденциям мысль вообще попыталась ещё раз осуще ствить «поворот» европейского духа. Просвещение должно быть принято, но только как метод постижения природы, т. е. царства закономерностей, которые не затрагивают истинного существа вещи;

там, где этот феноменальный мир проанализирован в своей феноменальности (то есть с точки зрения сущности), снова вступает в права старый европейский принцип заботы о душе, философ ской созерцательной theoria, которая освобождает нас для [бытия в] духовно моральной сфере – области собственного укоренения и назначения человека.

После совершения этого прорыва, который не перечёркивает Просвещение, но ограничивает и ослабляет его значение для человечества, в том же направлении прилагаются усилия немецкого искусства, поэзии и музыки. Своего апогея они достигают в философии – в соединении абсолютного идеализма и метафизи ческой радикальности, которую мы не собираемся здесь рассматривать более подробно. Эта духовная Германия предлагала себя Западной Европе как страну, в которую после кризиса революционной анархии может вернуться дух и где он может выздороветь, в чём нуждается свобода для того, чтобы укорениться в реальности через её понимание. Однако духовный универсум, сам по себе ли шённый силы, порождает двусмысленные мыслительные формы, пригодные для использования в реальной борьбе за европейское наследство: идею духовной индивидуальности (которая будет служить дальнейшему укреплению партику ляризации и национальному расколу Европы), идею диалектики (которая будет использована для дальнейшей революционной борьбы) и идею государства как божества на земле, не терпящего ограничения суверенности. Таким образом, эта величественная немецкая попытка приводит к усилению тех тенденций евро пейского раскола, против которых она изначально была направлена. Немецкие философские проекты, сильные и действенные в виде критики, в виде духов ных позиций, ограничивших область воздействия Просвещения, оказались не способными разрешить политические и социальные проблемы в рамках про свещенческой проблематики и на практике деградировали до простого средства борьбы за политическую и социальную реальность.

После наслаждения свежим воздухом, который принесли революции и по слереволюционные наполеоновские войны, Европа возвращается, прежде всего под давлением имперской России, к дискредитированной, не внушающей до верия «легитимности». Поскольку в борьбе против французской деспотии не обходимо было апеллировать к партикуляризму региональных традиций и к спонтанности народов, это только видимое возвращение даёт толчок новым, пёстрым и отчасти хаотичным процессам, которые собирательно можно обо Ян Паточка значить как «национализм», «национальные движения». На западе Европы, где издавна существовали централизованные и унифицированные в языковом от ношении государственные образования, эти движения естественным образом образовали единство с фактической потребностью промышленной революции в государственной защите предпринимательства и спекуляций, в результате чего государства попали под влияние буржуазного капитализма. Центральная же и центрально-восточная Европа с завистью наблюдала за этим процессом, кото рый являлся для неё образцом, в то время как принципиальный универсализм революционного радикализма [Западной Европы] начал искать прибежище в сфере социальной революции и в возникающем социализме. Все эти тенденции создают пёстрые и зачастую эклектичные смеси, единственным содержанием которых является неприятие status quo.

Принимая во внимание, с одной стороны, революции и наполеоновскую эпоху, а с другой – Россию, европейская публицистика в это время развивает понятия «мировая мощь» и «мировая государственная система».7 Между тем Рос сия, которая с успехом защищается от первых попыток пошатнуть своё импер ское состояние посредством западных влияний, разрабатывает собственные, по преимуществу позаимствованные из византийского имперского христиан ства политические категории. Эти категории венчаются идеей о наследовании приходящей в упадок Европе, Европе в состоянии распада. Идея сохраняется на протяжении всего XIX столетия, включая в себя и пригодные для этой цели европейские мотивы. В сущности, в российском мышлении существует согласие по поводу европейского наследия, которое должно достаться российскому го сударству, потому что оно предопределено к этому. Различие в трактовках здесь возникает только касательно средств, необходимых для присвоения этого на следия. Старый петровский концепт состоит в том, чтобы использовать Европу, не подчиниться ей и овладеть ею, и этот концепт содержит в себе как возмож ность более интенсивного присоединения к Западу, так и закрытость в себе в ожидании удобного момента. – Такие европейские публицисты, как Мозес Хесс, Хакстхаузен, Фаллмерайер, взор которых был прикован к России и её возраста ющему влиянию в Европе, но, особенно, консервативные католические авторы, такие как Йорг, Марло и Константин Франц, ещё не отошедшие от состояния ностальгии по Римской империи германской нации, придерживаются в своих выступлениях определённых тенденций европеизма, а именно – стремления к европейскому единству, по крайней мере в форме солидарности западных госу дарств по отношению к российскому колоссу. Франц указал также на сходство выявленных тенденций с традиционализмом, содержащимся в позитивизме Конта (с его «позитивной политикой» он не был знаком). Однако эти начина ния, к которым в 1860-е присоединяется американский либерал юлиус Фрёбель, Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века не стали организующей силой в сравнении с преобладающими тенденциями европейской реальности.

В буржуазно-капиталистической Европе определяющие силы европейского Запада, то есть Просвещение, наука (естествознание и история) и техника, пере плетались с партикулярной реальностью национального государства. На кон тиненте образцом выступала Франция (времён третьей кайзерской империи), которая сыграла судьбоносную роль в движении к партикулярности. Сюда же можно отнести и её эфемерные успехи, как, например, создание раздираемой недоверием друг к другу коалиции европейских государств для противостояния России в Крымской войне или частичное и временное поражение России. Эти успехи усыпляли внимание Европы и создавали видимое доверие друг к другу [национальных] государств, опирающихся на собственный промышленный, технический и научный перевес сил.

Исходный универсализм радикального Просвещения преобразуется, как мы уже сказали, в социалистическое мышление и социалистическое движение.

Особенно с того момента, когда он приходит к «гегелевскому преодолению мышления Гегеля»8 Марксом: Маркс не перестает обличать неискренность, по ловинчатость, нелогичность и, особенно, цинизм и нравственный хаос, порож дённые в европейских странах буржуазно-либеральным status quo. Прусское решение немецкого вопроса, вытеснившее Францию из центра Европы и вновь поместившее туда Германию, которая приняла новый облик по образцу запад ноевропейского национального государства, ещё более усилило слабости фран цузского варианта. При этом прусская Германия наследовала дисгармоничные элементы феодальной традиции, которая так и не была ослаблена реальными общественными преобразованиями, а также консервативный восторг по от ношению к русскому колоссу, которому Пруссия была обязана всей своей «ка рьерой», сделанной и в Германии, и в Европе. И всё это связано с пониманием необходимости быстро переориентироваться в направлении проблемы «щита и меча» юго-восточной Европы. Национальное государство, определяемое как за щита развивающегося промышленного производства, обнаруживает здесь свою внутреннюю противоречивость – и гораздо отчётливее, чем на европейском За паде. Это обусловлено тем, что усиление промышленного могущества означает одновременно рост того, что тогда было обозначено «четвёртым сословием» с присущими ему самосознанием и несгибаемой организацией. Берущий здесь свой исток и всё более обостряющийся конфликт ведёт к социальному напря жению, неведомому до этого времени, и к увековечиванию господства «твёрдой руки», обеспеченного бисмарковской коалицией 1879 года, над подавляющим большинством населения. (Известен тезис Е. Галеви9, что один из истоков во енного конфликта 1914 года необходимо искать в стремлении преодолеть это Ян Паточка внутреннее напряжение посредством мобилизации общества для достижения международных политических целей и высвобождения пространства для не мецкой хозяйственной и организационной энергии.) Из этого следует, что в Европе XIX века углубляется политический кризис именно там, где вопросы кажутся уже решёнными: таковы немецкий вопрос, ита льянский вопрос. Их кажущееся решение, вместо того чтобы успокоить Европу, в действительности только усилило тенденции к партикуляризации и сделало их смертоносными в узком европейском пространстве. К тому же с течением времени обостряется социальный кризис, и незаменимый промышленный про летариат всё более настойчиво начинает предъявлять счёт. Именно в этот мо мент предлагается «выход», который некоторыми считался вершиной мировой государственной дальновидности: ввести европейские проблемы в глобальные рамки, распространить разделение Европы на разделение мира. В результате этот «выход» только выявил до сих пор латентные антагонизмы и послужил средством для включения пространства всего мира в опасное для жизни пред приятие, ведомое европейской конкуренцией. И это произошло в тот самый момент, когда неевропейский мир начал осознавать возможность научиться у современной Европы масс, Европы всеобщего избирательного права и больших бюрократизированных партий искусству увеличивать свой собственный поли тический вес и стоять на своих собственных ногах в противовес той же Европе.

Третий и самый глубинный момент состоял в том, что всё более отчетливо осознавался моральный кризис современной Европы. То, что европейские госу дарственные институты, политический и социальный каркас основываются на чём-то таком, чему общество в реальной практике уже давно отказывается дове рять и следовать, было выражено в заострённом виде только в революционном радикализме и стало составной частью его преобразовательной программы.

Однако сам радикализм, в измерении его «веры», держался идейных дериватов, взятых из европейского наследства, понять которые настолько же сложно, на сколько сложно разобраться с представлениями, от которых они производны.

Бог мёртв, однако материальная природа, которая с закономерной необходи мостью производит человечество и способствует прогрессу, является никак не меньшей фикцией. Она не содержит в себе никакой инстанции, которая могла бы установить контроль над человеком в его индивидуальном стремлении к эска пизму, то есть к приспособлению в этом случайном мире в качестве «последнего человека», «имеющего свою маленькую радость днём и свою маленькую радость ночью»10. Один герой Достоевского выразил это следующим образом: небытие существует, всё дозволено! То, чему противостоял Достоевский, обращаясь к тра диционной России с её изломанной душой и к индивиду, который покоряется великим градом, издевающимся над ним и требующим от него просветления, Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века достигаемому благодаря страданию, Ницше выражает с особой остротой для европейской современности. Ницше пишет: будем правдивыми, посмотрим в лицо фактам, мы – нигилисты, мы не убедим себя в обратном – только так мы будем в силах преодолеть тот моральный кризис, который стоит за всем остальным и всё в себе содержит. «То, о чём здесь повествуется, – это история двух последующих столетий. Я описываю то, что приходит и что не может не прийти: восхождение нигилизма. Эту историю можно рассказывать уже сегодня:

её творит сама необходимость. Эта будущность говорит уже в тысячах знаме ний, эта судьба провозглашается везде, для этой музыки все уже навострили уши. Вся наша европейская культура уже издавна движется с мучительным на пряжением от одного десятилетия к другому, как будто дорастая до катастрофы:

беспокойно, насильственно, поспешно;

как течение реки, которая стремится к своему устью – впасть в море, течение, которое уже не осмысливает себя, ко торое боится самоосмысления».11 Для Ницше нигилизм возникает именно там, куда Достоевский призывает вернуться: в христианском обесценивании этого мира посредством «истинного» мира, в обесценивании жизни, воли, поступков посредством морали и заповеди «ты должен». В таком случае необходимо изба виться от всего потустороннего и от всех уловок, которые превозносят истину над действительностью, необходимо изо всех сил утверждать жизнь и действи тельность. Действительность, однако, должна пониматься как самопреодоление, возрастающая сила;

так будет создана новая ступень существования – человек, избавленный от всех имеющихся на настоящий момент возможностей отсту пить и найти убежище, от всех слабостей, сверхчеловек, поселившийся в неиз бежной, поскольку вечной, действительности.

Выступление Ницше против современной европейской цивилизации как нигилистичной, конечно, само нигилистично, а прохождение через нигилизм он считает выражением своей прямоты и своей заслугой. Его радикализм при влекает и сегодня, даже если сам титанизм индивидуальности кажется уже комичным. Предложенная же Ницше критика прогресса и Просвещения как крипто-нигилизма действенна до настоящего времени. Поэтому диагностика европейского общества XIX века как нигилистического вбирает в себя все тог дашние кризисы: кризис политический и социальный заключаются в кризисе моральном.

Достоевский предлагает в качестве выхода возвращение к византийскому христианству, Ницше – «вечное возвращение того же самого». Однако собствен ный фундамент и христианства, и нового открытия вечности делает очевидным всё-таки повторение того, что уже было действительностью когда-то, в самом начале европейской эпохи: действительность души как того в нас, что находится в отношении к той бессмертной, непреходящей компоненте универсума, кото Ян Паточка рая делает возможной истину и вместе с ней – бытие-в-истине отнюдь не сверх человека, а подлинного человеческого существа.

Перевод с чешского Павла Прилуцкого Выполнен по: Patoka J. Kacsk eseje o filozofii djin // Patoka J. Pe o dui, Sebran spisy. Sv. III. S. 13–144;

OIKOYMENH, Praha, 2002. S. 89–103.

Примечания Ср.: Hegel G. W. F. Die Verfassung Deutschlands. In: Hegel G. W. F. Werke in 20 Bnden, I. Frhe Schriften. Frankfurt/Main, 1986. S. 478. Идея европеизма в католической версии дала о себе знать в йенском романтизме, главным об разом, в работе Новалиса Christenheit oder Europa (1799). Здесь также содер жится идея новой миссии Германии, которую перенял затем Гегель в Феноме нологии духа, разумеется, уже без католической направленности.

См.: Dempf А. Sacrum imperium. Muenchen, 1929 (особенно ч. II, гл. 1: Grund begriffe der christlichen Geschichtstheologie).

См.: Strauss L. Philosophie und Gesetz. Berlin, 1935. S. 113 ff (особенно в связи с Платоном, Ибн-Синой, Ибн-Рушдой и Маймонидом).

Клод Леви-Стросс обозначил опыт, ознаменованный 1499 годом, как наи высший эксперимент в измерении встречи человека с самим собой;

одно временно он показал, насколько брутально протекал этот эксперимент и ка кой катастрофой обернулся он для неевропейского американского населения. См.: Lvi-Strauss C. Tristes Tropiques. Paris, 1955. Так представляет это Х. Арендт в работе: Arendt H. On Revolution. London, 1963.

См.: Tocqueville А. La Dmocratie en Amrique. Paris, 1835–40.

См.: Groh D. Russland als Weltmacht. In: Orbis scriptus. Muenchen, 1966.

S. 331 ff.

De Waelhens А. La philosophie et les experiences naturelles. Den Haag, 1961.

S. 13.

Ср.: Halvy Е. L’re de tyrannies: tudes sur le socialisme de la guerre. Paris, 1938.

См.: Nietzsche F. Also sprach Zarathustra. In: Smtliche Werke (Kritische Stu dienausgabe), hrsg. von G. Colli, M. Montinari. Bd. 4. Berlin/Mnchen, 1980.

S. 20.

Nietzsche F. Nachlass. November 1887 – Mrz 1888. 11/411. In: Smtliche Werke… Bd. 13. S. 189 (Wille zur Macht, Vorrede № 2).

Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века Об авторе Ян Паточка родился 1 июня 1907 в Турнове (северо-восточная Богемия), изучал романистику, славистику и философию в университетах Праги, Парижа и Берлина. Определяющим для его становления было пребывание во Фрайбурге в 1933, где он проходил обучение у Э. Гуссерля и М. Хайдеггера. Паточка высту пил соучредителем Пражского философского кружка, в рамках которого про исходило распространение идей феноменологии в Чехии. Короткое время, в пе риод войны, Паточка преподавал в Карловом университете. С 1950-го и вплоть до самого конца жизни, за исключением короткого периода «Пражской весны», коммунистическим режимом Паточке была запрещена преподавательская и пу блицистическая деятельность. Однако благодаря своим легендарным «подполь ным семинарам» 1960–70-х Паточка оказывал большое влияние на студентов, которые собирались вокруг него. Ян Паточка был одним из основателей и акти вистов движения за права человека Хартия 77. Он умер 13 марта 1977, вскоре после опубликования декларации Хартии 77, в Праге, после серии допросов.

Осмысление значения его произведений для историко-политического самопо нимания Европы осуществляется до сего дня.

(По материалам людгера Хагедорна, перевод с немецкого Ольги Шпараги.) Полную библиографию работ Я. Паточки см. здесь:

hp://www.ajp.cni.cz/biblio.hl#1970.

Ян Паточка вОйНы XX-го вЕкА И XX-й вЕк кАк вОйНА Первая мировая война породила целый ряд объяснений, которые отразили стремления людей понять это чудовищное событие, хотя и осуществлённое людьми, но при этом превос ходящее горизонт понимания каждого отдельного человека и всего человечества, – событие в определённом смысле косми ческое. Мы пытались вместить это событие в наши собствен ные категории, обращаться с ним так, как мы только умеем, то есть, в сущности, опираясь на способ мышления XIX века.

Вторая мировая война не вызвала ничего подобного;

в своих непосредственных причинах и по своей форме она была, может быть, даже слишком (на первый взгляд) ясной, и глав ное – она не закончилась, а перешла в какое-то странное со стояние, которое выглядит и не как война, и не как мир. В то же время революцияa, которая как-то позволяла комментировать это состояние, не позволяла набраться духу для произнесения слова, которое «разделяло бы каждую вещь согласно её бытию и говорило, как вещи существуют»1. Кроме того, укрепилось убеждение, что должно существовать некое истинное, то есть марксистское, объяснение Второй мировой войны, нечто со крытое в идейных арсеналах партии, которая направляет ход истории. То, что подобное объяснение не существует, никем не принималось в расчёт… Я не ставлю задачу критиковать отдельные формулировки, предложенные для интерпретации Первой мировой войны.

Однако я обратил бы особое внимание на то, что во всех этих интерпретациях, независимо от того, идёт ли речь о борьбе Паточка имеет здесь в виду захват власти в Чехии коммуни a стами в 1948 году. – Прим. Людгера Хагедорна.

Войны XX-го века и XX-й век как война германского и славянского миров, об империалистическом конфликте, возник шем на последней стадии капитализма, либо о последствиях современного ги пертрофированного субъективизма, который насильственно объективируется, или, как иногда говорят, о борьбе между демократией и теократией, – война рассматривается всегда с позиции мира, дня и жизни, так что исключается тём ная, ночная сторона жизни. С этой точки зрения жизнь, и прежде всего исто рическая жизнь, оказывается континуумом, в котором отдельные индивиды вы ступают носителями общего движения, только и имеющего какое-то значение, тогда как смерть означает некое изменение функций. Война – это массовым образом организованная смерть, неприятная, но необходимая пауза, которую мы в интересах действительных целей континуальности жизни должны с необ ходимостью взять, но при этом не пытаться искать в войне нечто само по себе «позитивное». Прежде всего, как говорил Гегель (а вслед за ним Достоевский), война может служить тем оздоровляющим потрясениям, которое необходимо гражданской жизни, чтобы она не окостенела и не застыла в своей рутине. Но то, что война сама может что-то объяснять, что она сама по себе имеет силу, на деляющую смыслом, – эта идея чужда всем философиям историй, а поэтому и всем известным нам экспликациям мировой войны.

Таким образом, война 1914–18 гг. всегда объясняется с позиций идей XIX века, которые являются идеями мира, дня и его интересов. Не удивительно, что при этом не удаётся постигнуть основополагающие принципы нового XX века, поскольку это столетие является эпохой ночи, войны и смерти. Это не означает, что для понимания не нужно возвращаться к предшествующей эпохе. Но по средством идей, программ и целей предшествующей эпохи удаётся объяснить только возникновение той страшной воли, которая столько времени гнала мил лионы людей во всепоглощающий огонь войны, а другие неисчислимые милли оны принуждала к грандиозным и бесконечным приготовлениям к этому мону ментальному аутодафе. Так же, как и нельзя объяснить собственное содержание этого столетия, и прежде всего его столь глубокую склонность к ведению войн.

Как и любая европейская война, война 1914–18 гг. проходила на фоне все общего убеждения, которое насильственно пробивало путь к манифестации, к осуществлению. И эта война также была идейной, хотя её идею трудно усмо треть, поскольку в своей негативности она не бросается в глаза. Такие войны, как наполеоновские, ещё коренились в идеях Великой французской революции, и Просвещение отразилось в них в особой, военно-технизированной форме. В указанную эпоху Просвещение выступало общим идейным достоянием и убеж дением мира, в котором наличествовала позитивная идея, состоявшая в том, что разум управляет миром. Точно так же в период Тридцатилетней войны общим убеждением было то, что необходимо раз и навсегда устранить раскол в запад Ян Паточка ном христианстве;

в свою очередь крестовые походы опирались на убеждение о превосходстве западного христианства, заключающемся в его внутренней правдивости. Напротив, общую идею, на фоне которой разворачивалась Пер вая мировая война, питало постепенно укореняющееся убеждение в том, что не существует никакого вечного объективного смысла мира и вещей и что смысл можно установить посредством силы и власти в том окружении, которое до ступно человеческому воздействию. В этом духовном настроении разыгрывалась подготовка к войне;

с одной стороны, она направлялась волей к поддержанию существующего status quo, с другой – волей, нацеленной на его радикальное из менение. Разумеется, давали о себе знать и дериваты иных, более старых кон цептов христианского происхождения: просвещенческо-демократическая идея, с одной стороны, и теократически-иерархическая, с другой. Но если мы по смотрим на действительное положение вещей того времени, то увидим, что как раз демократические европейские государства более всего репрезентировали европейский империализм, и в этом случае их демократизм являлся составной частью защиты мирового status quo. Особенно очевидным это становится на примере коалиции с самым слабым звеном тогдашнего империалистического status quo, каким была, конечно же, царская Россия. Без сомнения, обозначен ные дериваты ни в коем случае не были тем, за что люди шли на войну, они скорее оказывали влияние на ход событий и на интенсивность воли, которая в них проявлялась. Только вступление в войну Америки и вмешательство социа листической революции в России обнаружили – как на стороне Антанты, так и на стороне её противников, – те направленные против status quo силы, во имя которых война будет закончена, но которые, одновременно, поскольку итоги войны не были подведены, заложат основу для новых, или, скорее, старо-новых конфликтов.

В этом отношении важно отметить следующее: если мы рассматриваем военные действия и волю, которая определила неожиданную продолжитель ность войны, с позиции, единственно отвечающей фактам, тогда сторона, со противляющаяся status quo, сторона, которая в действительности и вопреки ви димости должна быть названа революционной, является послебисмарковской Германией. Неужели это образование под предводительством консервативной Пруссии с военной кастой и косной бюрократией, предельно ограниченное лютеровской ортодоксией, и есть революционный элемент, носитель и агент мировой революции? Не свидетельствуют ли против этого все факты и, кроме всего прочего, социальная история войны? Если мы отдадим предпочтение общепринятому пониманию революции, выдвигаемому главным образом в рамках социально-экономических доктрин исторического материализма и тео рии социализма XIX в., где она понимается с политической стороны и, в свою Войны XX-го века и XX-й век как война очередь, стилизуется под революции XVIII в. (главным образом французскую, в меньшей степени – американскую), тогда, конечно же, этот тезис окажется ни чем иным, как парадоксом, сконструированным насильственным способом. Но из всех стран мира (кроме Соединённых Штатов) именно Германия, вопреки своим традиционным структурам, выступает тем образованием, которое ближе всего подошло к осуществлению действительности новой научно-технической эпохи. Её консерватизм служит в основном поддержанию дисциплины, которая решительно, безоглядно пренебрегая возможностью всякого нивелирования и демократизацией, устремляется к аккумуляции создающей, организующей и преобразующей энергии. В Рабочем Эрнста юнгера имплицитно содержится предчувствие этого революционного момента старой, предвоенной Германии. Это, прежде всего, всё более углубляющийся научно-технический характер жизни Германии. Это, далее, организационная воля её хозяйственных вождей, технократических репрезентантов, чьи планы неизбежно вступали в противо речие с существующей на тот момент организацией мира. Эти планы целиком и полностью сводились (что совершенно естественно) к некоторой исторически обусловленной форме: не показала ли война 1870–1871 гг., что Франция – ны нешний центр Европы – уже не в состоянии выполнять функцию государства, объединяющего наследие Западной Римской империи? Что Австрия как послед ний остаток старой империи может стать лёгкой добычей этого планирования и что «европейский концерт», рассмотренный в этой перспективе, оказывается совершенно устаревшим понятием? Конечно, в результате возникает впечатле ние, что империалистическая Германия остаётся традиционалистской и лишь возобновляет властное притязание на старую империю, «обогатившись» нацио нализмом, укрепившемся в войне 1870–71 гг. Её внутренние противники, со циалисты, должны были снова усмотреть тут козни алчных капиталистических магнатов, позднее – типичных представителей мирового капиталистического империализма с его стремлением стать хозяином всех богатств планеты и всех производительных сил. В действительности же, они сами участвовали в орга низации нового общества труда, дисциплины, производства и планомерного строительства, ведущего к высвобождению всё больших запасов энергии.

Задолго до войны эта Германия превратила Европу в энергетический ком плекс. При всей осмотрительности, с которой остальные европейские страны, и особенно Франция, двигались в том же направлении, их преобразования были более постепенными и направлялись волей к индивидуальному способу жизни, той тенденцией, которую подметил Фридрих Зибург в свой работе Gott in Frank reich3. Консервативные структуры предвоенной Германии широкомасштабно служили этому преобразованию, функционировали так, чтобы эти перемены происходили дисциплинированно, без больших потрясений и чтобы массы Ян Паточка поддавались этому преобразованию, несмотря на скрипение зубов своих поли тических вождей, хотя, впрочем, и политическая организация рабочего класса в скором времени была поставлена партийной бюрократией на те же рельсы и на чала двигаться в том же направлении. Революция, к которой всё шло, имела свою глубокую движущую силу в том очевидном онаучивании, факт которого конста тировали все предвоенные мыслители Европы и Германии как главную черту их жизни. Это онаучивание одновременно предполагало понимание науки как тех ники, означало фактический позитивизм, в рамках которого нейтрализуются или же приспосабливаются к новым научным веяниям те традиции, которые сохранялись в Германии первой половины XIX в., Германии эпохи исчезновения старой империи и исторической, философской и теологической традиции.

Вопреки видимости обратного, Ахиллесовой пятой всего этого натиска явилась военная машина. Хотя и она двигалась в направлении менеджерского способа работы и мышления, но многое ей ещё мешало. На пути стояло оча рование традицией и её концептами, схемами, целями. С одной стороны, неве роятная твёрдость, упорство, с другой – господствующая грубость и недостаток фантазии. Война ведётся механистически, победа обеспечивается благодаря организации, твёрдости и порядку там, где армия сталкивается с недостатком этих качеств на стороне противника. леность мышления приводит к отсутствию альтернативных планов, например, плана наступления на Восток. Конечно же, и «гниение» в окопной войне является заслугой немецкого генерального штаба.

Предпосылки для ведения мобильной войны на моторизованной технике суще ствовали ещё в 1914, и только французы смогли частично воспользоваться ими в битве на Марнеb. Всё «умение» исчерпывалось подавляющим превосходством в огневой мощи, которая, в конце концов, обрушивалась на плечи обороняю щихся.

Инстинктивная направленность войны на Запад свидетельствует об одном:

война велась против существующего status quo, центром которого выступал ев ропейский Запад. Победить и «обезвредить» Россию – достижения такой цели было недостаточно. Необходимо вмешаться туда, где находится сам источник угрозы в виде конкуренции других, похожих организующих центров. Отсюда, возможно, следует очарование Западом и расчёт на бессмысленный план Шлиф фенаc, на «подводную войну», на «великое наступление» 1918 года. Идея оставить Крупное сражение, состоявшееся между немецкими и англо-французскими b войсками 5–12 сентября 1914 на реке Марна, закончилось поражением не мецкой армии и сорвало её стратегический наступательный план, ориенти рованный на быструю победу на западном фронте и взятие Парижа. Здесь и далее постраничные сноски – прим. редактора.

План военных действий германского генерального штаба 1905, предусма c тривающий разгром Франции до окончания мобилизации русской армии. Войны XX-го века и XX-й век как война противника умирать где-нибудь на Рейне, а в это время окончательно завладеть Востоком как базой для организации огромного пространства, в котором не было достаточных сил для противодействий, не обсуждалась или же не нашла должной поддержки.

Первая мировая война явилась решающим событием в истории ХХ в. Она определила весь его характер. Прежде всего, именно война показала, что пре образование мира в лабораторию, которая актуализирует запасы энергии, акку мулированные на протяжении миллиардов лет, должно осуществляться именно посредством войны. Поэтому война имела значение определяющего прорыва в том понимании сущего, исток которого принадлежит XVII в. и которое связано с возникновением механистического естествознания, с отстранением всех «кон венций», стоящих на пути этого высвобождения силы, – путём переоценки всех ценностей под знаком силы.

Почему энергетическое преобразование мира должно происходить по средством войны? Потому что война как крайняя форма столкновения является самым интенсивным средством быстрого высвобождения аккумулированных сил. Конфликт – это великое средство, которым, выражаясь мифологически, воспользовалась Сила для перехода из потенциального в актуальное состоя ние. Человек, так же как и отдельные сообщества, в этом процессе не более чем реле. Не в этом ли заключается то впечатление от космичности военных дей ствий, которое так удачно отметил Тейяр-де-Шарден? «Фронт – это не только огневое поле, где обнаруживаются и нейтрализуют друг друга противополож ные энергии, сосредоточенные в неприятельских массах. Это также и место частной Жизни, в которой участвуют только те, кто на неё осмелился, и только так долго, пока они там остаются….»4. «Мне кажется, что можно было бы сказать, что фронт – это не только линия огня;

это не только поверхностная коррозия людских масс, которые нападают друг на друга;

но, в определённом смысле, это "гребень волны", которая уносит человеческий мир к новым предназначениям….

Мне кажется, что здесь человек стоит на границе между тем, что уже произо шло, и тем, что ещё предстоит….».5 Материалистический и витальный мистицизм Тейяра несёт на себе отпечаток фронтовых переживаний.

Итак, силы дня – это то, что на протяжении четырёх лет посылает милли оны людей в геенну огненную, а фронт – это то место, которое на протяжении В основе идея «блицкрига» – молниеносной войны, для чего французский фронт предполагалось обойти с севера по территории нейтральной Бельгии. Шлиффен, Шлифен (Schlieffen) Альфред фон (28.2.1833, Берлин, – 4.1.1913, там же) – германский воен. деятель, генерал-фельдмаршал (1911). Один из идеологов германского милитаризма. В 1891–1906 – начальник Большого генштаба.

Ян Паточка тех же четырёх лет гипнотизирует любую активность индустриальной эпохи, названную фронтовиком Эрнстом юнгером эпохой рабочего и тотальной мобилизации.6 Сами эти силы не умирают, а только исчерпываются, и им всё равно, уничтожать или организовывать. В сущности, они скорее «стремятся»

организовывать и быть при том деле, которому война только мешает. «Воен ные цели» – это неправильное выражение;

речь должна идти о мирных целях, разумеется, в смысле pax teutonica или pax americana и т. д. Но человечество вы нужденно проживает четыре года на фронте, и тот, кто прошёл фронт, говорит Тейяр-де-Шарден, становится другим человеком. В каком смысле другим?

Существуют разные описания фронтового опыта, составленные с учётом разных углов зрения. Обратимся к описаниям юнгера и Тейяра-де-Шардена.

Оба сполна испытали потрясения фронта, ставшие не просто мгновенной травмой, а основополагающим изменением в человеческом существовании:

война как фронт отмечает человека навсегда. Следующая общая черта – ужас. И в окопах каждый надеется на то, что он вскоре будет заменён (даже по не слиш ком щепетильным меркам генерального штаба там невозможно выдержать бо лее девяти дней), однако на самом дне этих переживаний лежит нечто глубоко и загадочно позитивное. Речь здесь идёт не о притягательности гибели и не о романтике приключений, как и не о перверсии естественных ощущений. То, что овладевает человеком на фронте, – это подавляющее все остальные чувства ощу щение смысловой полноты, которую, однако, трудно выразить с помощью слов.

Это ощущение, сохраняющееся затем долгие годы. У юнгера – это надежды на возвращение мирной жизни, партикулярной, национал-шовинистической мен тальности. Загадка фронтового переживания таким образом не разрешается, но и не вытесняется.

Разумеется, это ощущение имеет разные фазы и разные степени глубины, что играет важную роль в истории более позднего времени. Первая фаза, ко торую мало кому удаётся перешагнуть, – переживание бессмысленности и невыносимого ужаса. Фронт – это абсурдность par excellеnce. То, что предчув ствовалось, становится здесь действительностью: самое драгоценное, что есть у человека, безоглядно разрывается на куски. Осмысленным является лишь де монстрация того, что мир, который порождает нечто подобное, должен исчез нуть. Это ad oculos доказательство того, что мир уже в полной мере созрел для гибели. Тот, кто способен пообещать со всей серьёзностью, что сделает в буду щем нечто подобное невозможным, должен нас полностью и во всём подчи нить себе, и тем радикальнее, чем дальше его обещание отстоит от социальных реалий сегодняшнего дня, которые и привели нас к чему-то подобному. Такая форма фронтового переживания и её последствия, форма активного неприя тия, талантливо изображенная Барбюсом7, лежит в основе такого грандиозного Войны XX-го века и XX-й век как война феномена, как борьба за мир. Этот феномен обнаруживает свою первую, исто рически значимую, хотя и исторически недооцененную ипостась в действиях, предпринятых для заключения Брест-литовского мира, и переживает расцвет в годы Второй мировой войны и после неё. Решимость покончить со всей дей ствительностью, которая допускает подобные вещи, указывает на то, что и здесь имеется нечто «эсхатологическое», нечто наподобие конца всех ценностей дня.

Но едва ли понятно здесь то, что это «иное» опять захвачено и секвестрировано взаимосвязями дня. Едва человек оказывается «лицом к лицу» с потрясением мира, он не только захватывается силами мира, но и мобилизуется для новой борьбы. Бессмысленность прежней жизни и прежней войны учреждает смысл новой войны, войны против войны. Тот, кто отверг фронт, на который он вы нужденно был призван, осуждает себя на годы к не менее тяжёлому и жестокому фронту. Эта война против войны, кажется, использует новый опыт, кажется, на чинается эсхатологически;

в действительности же эсхатология поворачивает назад, в плоскость «мирского», в плоскость дня, и использует в интересах дня то, что принадлежало ночи и вечности. Таково коварство дня, который стремится выглядеть как все и вся и может нивелировать и истощить даже то, что лежит за его пределами.

Так в 1917, в результате использования радикальными революционерами почвы первой русской революции, собственно, первой русской катастрофы, на чалась новая война, которая шла вразрез с разворачивающейся прежде борьбой за сохранение status quo. Началась новая борьба, которая должна была разру шить status quo в обеих странах в соответствии с совершенно иным концептом мира, чем тот, который замышлялся немцами, даже если первоначально это была немецкая атака на status quo, которая обусловила, сделала возможной и в ради кальной форме поддержала эту новую борьбу. С этой минуты расчет в войне делается на ослабление или даже уничтожение обоих противников, которые прикованы друг к другу во взаимной борьбе не на жизнь, а на смерть. Исчерпа ние сил одного и победа другого – это всего лишь тактические моменты некой другой борьбы;

победа же является видимостью, благодаря которой приготовля ется будущее поражение, а поражение образует закваску для новых битв. Побе доносный мир – это иллюзия, которая морально разлагает победителя, а то, что война продолжается, следует из того, что в стране победившей революции во всю отрицаются любые соглашения, практикуется всё та же беспощадность по отношению к жизни, «запускается» тот же яд подозрений, клеветы и демагогии, который широко использовался тогда, когда фронт господствовал над всем и когда использовались не только военные средства огневой мощи, но и слабости противника, и иные возможности привести его к внутренней катастрофе, чтобы (хотя бы временно и призрачно) добиться своего. То, что триумфально побеж Ян Паточка дает в этой бескомпромиссной борьбе, – та же Сила, которая использует мир как средство войны. В этом случае мир становится составной частью войны, та ким его коварным этапом, когда противника поражают без выстрела, поскольку его способность к мобилизации парализуется, тогда как другой, действитель ный или потенциальный, соперник держится начеку и пытается выстоять вну три гигантского, болезненного и достигаемого ценой жизней, свобод и надрыва движения. Сила, однако, одерживает триумфальную победу ещё и потому, что создаёт новую, возведённую в степень форму взаимного напряжения, напряже ния в двух плоскостях одновременно;

принимает вид мобилизационной силы, которая до этого момента приглушалась слабой организованностью одного из противников;

она становится теперь организационным центром par excellence, таким, где нет «тормозов», создаваемых в остальном мире уважением к традиции или к прежним понятиям бытия. Теперь такие «тормоза» рассматриваются как не заслуживающие внимания предрассудки и материал для манипулирования другими.

Неуклюжие попытки европейского Запада повернуть войну на Восток при водят лишь к её новому разгоранию на Западе. Война не завершилась и даже не затихла, она лишь временно превратилась в дымящийся горн, поскольку не до конца побежденная и уничтоженная Германия оказалась способной к повто рению драмы 1914 года. А это значит, оказалась способной ни к чему иному, кроме как к повтору, сопровождаемому ещё более бессмысленной военной ма шинерией, ещё большими недостатками военного плана, более изощрёнными актами насилия и ещё более ужасающими актами мести и ressentiment. Тем са мым Германия позволила противнику, побеждённому в Первой мировой войне, взять реванш поистине планетарных размеров: поскольку этот противник между делом переключился с мира на войну и оказался в состоянии выстоять там, где первоначально проявлял слабость. Запад, который стремился обратить силу Германии в направлении этого противника, был вынужден способствовать победе этого противника ценой собственной разрухи и крови, не принимая во внимания то, что одновременно он находится в продолжающейся войне с ним.


Так пришло к своему завершению то, что было начато Германией: изменение мирового status quo, но не в пользу Германии, а в пользу более слабого против ника. Одновременно вслед за этой новой констелляцией, за этим жалким манев рированием должен был наступить окончательный упадок Европы. Европа – мы имеем в виду Западную Европу, которая выросла из наследия Западно-римской империи, – получила в начале эры Энергии признаки планетарного сверхго сподства, Европа была всем. Эта Европа после Первой мировой войны уступила гегемонию Соединённым Штатам, своему преемнику, выросшему на реализации того, к чему она напряжённо стремилась и чего так и не достигла, – свободы.

Войны XX-го века и XX-й век как война И теперь она покинула лидирующую позицию в мире, утратила свои империи, престиж, уверенность в себе и своё самопонимание. Более слабый партнёр Ев ропы в Первой мировой войне (Россия) оказался дееспособным наследником, поскольку благодаря дисциплине, необходимой для длительной мобилизации, для участия в тлеющей и разгорающейся войне, он снова преобразовался в то, чем традиционно был и остаётся, – в наследника Восточного Рима, господству ющего одновременно и над телом и над душой человека.

Каким же образом день, жизнь, мир властвуют над каждым индивидом, над его телом и душой? При помощи смерти и угрозы для жизни. С точки зрения дня жизнь для индивида является всем, наивысшей ценностью, которая для него существует. Для сил дня не существует смерти, они действуют так, как будто бы её и нет;

иначе говоря, они планируют смерть отстранённо и статистически, как если бы она означала всего лишь изменение функций. В воле к войне, следова тельно, господствуют день и жизнь, использующие смерть. Воля к войне делает расчёт на будущие поколения, которых здесь пока ещё нет, и свои планы она со ставляет с их точек зрения. Таким образом, в воле к войне господствует мир. От войны невозможно избавиться тому, кто не отказался от господства мира, дня, жизни в той форме, какая исключает смерть и закрывает на неё глаза.

Однако великий, глубокий опыт фронта с его линией огня основывается всё же на том, что этот опыт взывает к ночи с её неотложностью и неизбежно стью. Мир и день должны господствовать, посылая одних людей на смерть для того, чтобы они обеспечили другим будущий день с его обещанием прогресса, свободного и поступательного развития, открывающихся возможностей. От тех, кого приносят в жертву, напротив, требуется выдержка перед лицом смерти.

Это означает, что они смутно понимают, что жизнь – это не всё, от неё самой можно отказаться. Именно этот отказ, эта жертва и требуется от них. Жертва требуется как нечто относительное, как нечто, что находится в связи с миром и днем. Опыт же фронта – это абсолютный опыт. Как показывает Тейяр, на бой цов этого фронта неожиданно нисходит абсолютная свобода, свобода от всех интересов мира, жизни, дня. Это означает: жертва этих обречённых теряет своё относительное значение, перестает служить путем к программам восстановле ния, прогресса и расширения жизненных возможностей и получает значение исключительно в себе самой.

Абсолютная свобода подразумевает понимание того, что здесь уже достиг нуто нечто такое, что является не средством для достижения чего-то другого, не «ступенью к.…», а тем, после чего и над чем ничего последующего уже не мо жет быть. Апогей находится именно здесь, в этой самоотдаче, к которой люди были призваны, будучи оторваны от своих занятий, талантов, возможностей, своей будущности. Оказаться способным к свободе, быть к ней избранным и Ян Паточка призванным в мир, который посредством конфликта мобилизует силу, благо даря чему кажется опредмеченным и опредмечивающим источником кипящей энергии, означает одновременно преодолеть силу. Мотивы дня, которые про будили к жизни волю к войне, сжигают себя в пекле фронта, если его опыт до статочно глубок, чтобы снова не подчиниться силам дня. Мир, ставший волей к войне, способен опредмечивать и выворачивать наизнанку человека так долго, пока над ним господствует день, надежда, связанная с повседневными заботами, профессией и карьерой, просто с возможностями, о которых он должен бес покоиться и над которыми нависла угроза. Но теперь мы приходим к потрясе нию этого мира и его планов, программ, его индифферентных по отношению к смертности [человека] идей прогресса. любая повседневность, любые образы будущей жизни блекнут в сравнении с этим простым апогеем, которого здесь достигает человек. В сравнении с ним любые идеи социализма, прогресса, де мократической свободы от принуждения, идеи независимости и свободы как таковой оказываются мало содержательными, недостаточно плодотворными и неконкретными. Свой полный смысл они получают отнюдь не из самих себя, а только там и тогда, когда выводятся из [идеи] вышеназванного апогея и снова возвращаются к ней. Там, где они способствуют тому, чтобы человек действи тельно осуществил перемену всей своей жизни, всего своего существования. Где они означают отнюдь не наполнение [смыслом] повседневности, а принимают космический и универсальный вид, к которому человек приходит через абсо лютное принесение в жертву себя и своих дней.

Так ночь внезапно становится абсолютным препятствием на пути к дурной бесконечности завтрашнего дня. Посредством того, что она овладевает нами как предельная возможность, мнимо надындивидуальные возможности дня оказы ваются отброшенными, и эта жертва провозглашает себя в качестве истинной надындивидуальности.

Другое следствие: враг больше не является абсолютным противником на пути воли к миру, он перестаёт быть тем, что находится здесь только для того, чтобы быть устранённым. Враг становится соучастником той же самой ситуации, сооткрывателем абсолютной свободы, тем, с кем возможно согласие в разногла сии, – он соучастник потрясения дня, мира и жизни, лишённой оговорённого апогея. И тогда здесь обнаруживается бездонность «молитвы за врага», феномен «любви к тем, кто нас ненавидит», и даёт о себе знать солидарность потрясённых вопреки противостоянию и спорам.

Самым глубоким открытием фронта является, таким образом, наличие жизни в ночи, в борьбе и смерти, неустранимость такого положения в жизни, которое с позиции дня кажется просто несуществующим;

преобразование жиз ненного смысла, наталкивающегося здесь на ничто, на непреодолимую гра Войны XX-го века и XX-й век как война ницу, на которой всё меняется. Так, например, согласно описаниям известного современного психолога8, с точки зрения переживаний фронтового артиллери ста топографический характер ландшафта меняется настолько, что неожиданно становится конечным, и руины оказываются уже совсем не такими, какими они были раньше, то есть деревнями и т. п., в данный момент они выступают прикрытиями и ориентирами. Таким образом, преобразуется и «ландшафт»

основополагающих жизненных значений, он приходит к концу, за пределами которого не может располагаться что-то ещё, что-то более обнадеживающее или более высокое.

Почему же этот величайший опыт, единственно способный вывести чело вечество из состояния войны и привести к действительному миру, в истории XX в. так и не стал значимым, вопреки тому что люди прошли через этот опыт дважды в течение четырёх лет, что он действительно их затронул и кардинально изменил? Почему не раскрылся его спасительный потенциал? Почему он не сы грал и почему не продолжает играть в нашей жизни ту ни с чем не сравнимую роль, которую имела и имеет борьба за мир в великой войне, каковой является ХХ столетие?

Ответить на эти вопросы нелегко. Не помогает и тот факт, что человечество настолько пропитано и околдовано опытом войны, что только из этого опыта становится возможным понять своеобразие истории нашей эпохи. Вторая мировая война устранила различие между фронтом и тылом. Война в воздухе способна достигнуть в равной мере любого. А ситуация с наличием атомной угрозы привела к тому, что последний спровоцированный военный конфликт, если за ним будет стоять сильная и интеллектуальная имперская воля, станет в буквальном смысле слова последним. В течение некоторого времени говорили о «комплексе Хиросимы» как крайнем обобщении военного опыта, опыта фронта, конца света, наступающего с сенсационной интенсивностью. Здесь даже самые трезвые свидетели этого события не смогли удержаться от эсхатологического восприятия. А историческое воздействие? До ощутимого воздействия, которое стоило бы истолковать как принципиальный поворот и преобразование, кото рое (по словам Тейяра) ни с чем иным не идёт в сравнение, дело пока не дошло.


Сила продолжает пленять нас, вести нас своими путями, завораживать и оболь щать, как и превращать нас в юродивых. Там, где, как думается, мы овладели ею и надеемся с её помощью обезопасить себя, на самом деле мы находимся в со стоянии демобилизации и неспособности выиграть войну, которая коварным образом изменила форму, но не прекратилась. Жизнь, конечно же, была бы рада возродиться, но именно она, именно сама жизнь и порождает войну и не может выпутаться из неё своими собственными средствами. Где же завершение таких перспектив? Война как средство Силы, служащее её высвобождению, не может Ян Паточка закончиться сама собой. Напрасно искать укрытие в своём мирке, поскольку больше не существует закрытых мирков;

Сила и техно-наука открывают воздей ствиям весь мир, так что в нём каждое действие повсюду находит свой отклик.

Перспектива мира, жизни и дня не имеет конца, это позиция бесконечного кон фликта, который рождается всегда в новых формах, оставаясь при этом тем же самым.

Гигантское предприятие экономического обновления, небывалые социаль ные завоевания, которые нам даже не снились и которые получили размах в Ев ропе, отпавшей от мировой истории, показывают, что эта часть света решилась на демобилизацию, потому что ей не оставалось ничего иного. Одновременно углубляется пропасть между beati possidentesd и теми, кто на нашей богатой ресурсами планете умирает с голоду, – следовательно, углубляется состояние войны. Бессилие, неспособность победить в войне, набросок которой сделан с позиции мира, у бывших мировых господ совершенно очевидны. Перенести центр тяжести в сферу экономической власти является кратковременным, одно моментным и обманчивым шагом, поскольку он связан с демобилизацией там, где мобилизуются армии трудящихся, исследователей и инженеров: все они, в конце концов, послушны ударам бича. Это стало особенно ясно в ходе энерге тического кризиса недавнего времени.

В новых условиях атомного вооружения и постоянной угрозы полного уни чтожения война может в любой момент превратиться из горячей в холодную или тлеющую. Эта тлеющая война никак не менее сурова, а зачастую даже бо лее сурова, чем горячая война, в которой фронты проходят через целые конти ненты. Ранее уже было сказано, как война включает в себя «мир» в виде демоби лизации. С другой стороны, постоянная мобилизация – это только fatum, тяжело переносимый для мира, которому невыносимо смотреть в лицо и из которого сложно выводить следствия, несмотря на то что они вполне ясны. Тот, кто ещё желает, кто сохраняет свою волю несокрушимой и не подвергает ее коррозии, лишается истины и публичности, непосредственно принуждается к состоянию войны, к состоянию внешней и внутренней диктатуры, тайной дипломатии, на сквозь лживой и циничной пропаганды. Наши оппоненты могут указать на то, что крайние средства мобилизации, которые проявились в форме процессов систематического террора или постепенного уничтожения целых социальных групп и слоёв посредством принудительного труда и концентрационных ла герей, уже отошли в прошлое. Вопрос, однако, состоит в том, означает ли это действительную демобилизацию, или же, напротив, войну, которая продолжает вестись «мирными» средствами. Война показывает здесь своё «мирное» лицо, лицо циничной деморализации, призывая к воле жить и иметь. Человечество «Счастливо обладающие» (лат.).

d Войны XX-го века и XX-й век как война становится главной жертвой некогда развязанной войны, то есть войны мира и дня. Мир, день рассматривают смерть как средство крайней человеческой не свободы, как путы, на которые люди закрывают глаза, но которые присутствуют здесь в форме vis a tergoe, в виде террора, толкающего людей в огонь, – поскольку человек именно благодаря смерти и страху привязан к жизни и чаще всего под вержен манипулированию.

Именно поэтому, однако, существует определённая перспектива того, как исходя из порождённой миром войны обнаружить поле действительного мира.

Первая предпосылка – это фронтовой опыт Тейяра-де-Шардена, суть которого в не менее острой, хотя и менее мистической форме сформулировал, например, юнгер: как позитивное значение фронта, когда фронт понимается отнюдь не как порабощение жизни, а как неслыханное освобождение именно от её раб ства. Современная форма войны – это тот половинчатый мир, когда оба про тивника мобилизуются, рассчитывая при этом на демобилизацию друг друга.

Эта война также имеет свой фронт и свои средства, с помощью которых она сжигает и уничтожает, а также лишает людей перспектив и обращается с ними как с материалом, предназначенным для высвобождающейся Силы. Этот фронт противостоит «деморализующим», терроризующим и обольщающим мотивам дня. Он служит разоблачению их характера, выступает протестом, за который платят кровью. Эта кровь не течёт, но гниёт в тюрьмах, в изгнании, в уничто женных жизненных планах и возможностях, – и она опять потечёт, как только Сила посчитает это выгодным. Необходимо понять, что именно здесь находится место, где разыгрывается собственная драма свободы;

свобода не наступит «когда-нибудь потом», когда будет окончена борьба, но именно в этой борьбе её место – punctum saliensf, высшая точка, с которой можно обозревать поле боя.

Необходимо понять, что те, кто подвергнут воздействию Силы, свободнее, чем те, кто сидит в тылу и с беспокойством выжидает, когда до него дойдёт очередь.

Каким образом «фронтовой опыт» может приобрести ту форму, которая сделала бы его историческим фактором? Почему он им не становится? Потому что в той форме, в которой его так ярко изобразили Тейяр-де-Шарден и юн гер, – это опыт каждого отдельного человека в наивысшей точке [его жизни], в отношении которой не остаётся ничего иного, как сойти вниз, в повседневность, где человека снова с неизбежностью одолевает война в форме планирования Силой мира. Средством, с помощью которого можно преодолеть это состояние, служит солидарность потрясённых. Солидарность тех, кто сумел понять, о чём идёт речь в [ситуации] жизни и смерти и, в результате, в истории. Потому что история – это и есть конфликт между элементарной, нагой жизнью, скован «Сила, действующая сзади» (лат.).

e «Важный пункт, важное обстоятельство» (лат).

f Ян Паточка ной страхом, и жизнью в апогее, которая не планирует каждый свой будущий день, но ясно видит, что каждый день, его жизнь и «мир» конечны. Только тот, кто существует, чтобы понять это, кто способен к повороту, к metanoiag, и яв ляется духовным человеком. Духовный человек – это тот, кто всегда способен понимать, а его понимание – это не констатирование фактов и не «объективное знание», хотя он должен иметь в своём распоряжении и объективное знание, от нося его к сфере тех дел и предметов, которыми он занимается и над которыми имеет преимущество знающего.

Солидарность потрясённых, т. е. людей, переживших потрясение в своей вере в «день», в «жизнь» и в «мир», приобретает особое значение именно в эпоху высвобождения Силы. Высвобожденная Сила – это то, без чего не могут суще ствовать «день» и «мир», а также человеческая жизнь, произведённая в мире экс поненциального роста. Солидарность потрясённых – это солидарность тех, кто понимает. Однако понимание в современных условиях должно касаться не только этой основополагающей плоскости, плоскости рабства и свободы по отношению к жизни, оно также должно быть пониманием значения науки и техники, той Силы, которую мы высвобождаем. В руках тех, кто обладает та кого рода пониманием, потенциально находятся все силы, опираясь на кото рые современный человек только и может выжить. Солидарность потрясённых в состоянии сказать «нет» всем тем мобилизационным мероприятиям, которые делают состояние войны непрерывным. Она не будет выдвигать позитивную программу, но будет действовать, как daimonion Сократа, через предостережения и запреты. Она может и должна создать духовный авторитет и стать духовной властью, которая приведёт воюющий мир к его действительным ограничениям и тем самым сделает невозможными определённые действия и операции.

Солидарность потрясённых существует в атмосфере преследования и опас ности: это её фронт, тихий и избегающий рекламы и сенсаций, который на ходится даже там, где аппарат насилия господствующей Силы стремится под чинить себе солидарность. Она не боится непопулярности, и даже требует её, и взывает тихо, без слов. Человечество не вступит на почву мира, отдав себя на откуп заботам повседневности и поддавшись её обещаниям. Тот, кто предаёт эту солидарность, должен осознать, что он потворствует войне и является её паразитом в тылу, питающимся кровью других. Особенно активно осознание этого поддерживают жертвы фронта потрясённых. Смысл, который возвыша ется над апогеем человеческой жизни и над сопротивлением Силе и который Метанойя (греч., букв. «после ума») – термин, обозначающий сожа g ление о чём-то свершившемся, раскаяние (особенно в психологии и психо терапии);

в религиозной (особенно раннехристианской) традиции зачастую несёт смысловое значение покаяния.

Войны XX-го века и XX-й век как война необходимо достигнуть, преодолев Силу, заключается в способствовании тому, чтобы каждый, кто понимает, почувствовал внутреннее неудобство своей кон формистской позиции. Тем самым достигается то, что техническая компонента духа, «техническая интеллигенция» в лице прежде всего исследователей и прак тиков, первооткрывателей и инженеров начинает чувствовать дуновение этой солидарности и действовать в согласии с ней. Необходимо потрясти повседнев ность тех, кто привержен фактам и находится во власти рутины. Необходимо показать, что их место по сю сторону фронта, а отнюдь не на стороне бравур ных, самодовольных лозунгов «дня», которые в действительности призывают к войне, будь то во имя народа, государства, бесклассового общества, мирового единства, и которые, как и любые другие произнесённые или будущие призывы, уже дискредитированы и легко могут быть дискредитированы в будущем благо даря фактической решительности и беспощадности Силы.

В самом начале истории Гераклит Эфесский сформулировал идею войны как такого божественного закона, который лежит в основании всего человече ского. Он не имел в виду «войну» в значении экспансии «жизни», но понимал её как доминирование Ночи, как волю к свободе риска в aristeiah, в том удержа нии на границе человеческих возможностей, которое выбирают самые лучшие люди, отдающие предпочтение не бренным вещам и эфемерному продолжению удобной жизни, а вечной славе в памяти смертных.9 Эта война (полемос) явля ется матерью всех законов полиса, как и всего сущего в целом: одних она объяв ляет рабами, других – свободными.10 Но и свободная человеческая жизнь имеет ещё одну вершину над собой. Война способна обнаружить, что некоторые среди свободных способны стать богами, достигнуть области божественного, то есть того, что образует последнее единство и последнюю тайну бытия. Это те, кто понимает, что polemos – это не нечто одностороннее, что polemos не разделяет, а связывает,11 так что противники только кажутся изолированными, в действи тельности же они связаны друг с другом в совместно переживаемом потрясении повседневности. Они понимают, что таким образом достигли того, что длится во всём и всегда, поскольку образует источник всего сущего и, следовательно, образует божественное. То же самое ощущение и ту же возможность видения описывает Тейяр, когда на фронте переживает сверхчеловеческое божествен ное. юнгер же однажды заметил, что идущие в атаку друг на друга становятся двумя частями одной единственной силы, сливаются в единое тело, и добавил:

«В одно тело – это сравнение определённого вида. Тот, кто понимает это, тот принимает и себя, и врага, тот живёт одновременно и в частях, и в целом. Тот может помыслить божество, у которого между пальцев скользят эти пестрые нити, – божество с улыбкой на устах». «Доблесть» (греч.).

h Ян Паточка Случайность ли это, что два самых глубоких теоретика фронтовых пережи ваний, которые во всех остальных вопросах принципиально отличаются друг от друга, приходят к сравнениям, которые становятся новой версией Геракли това видения бытия как polemos? Или тут открывается нечто, принадлежащее неопровержимому смыслу истории западного человечества, который сегодня становится смыслом человеческой истории вообще?

Перевод с чешского Павла Прилуцкого Выполнен по: Patoka J. Kacsk eseje o filozofii djin // Patoka J. Pe o dui, Sebran spisy. Sv. III str. 13–144, OIKOYMENH, Praha, 2002. S. 127–141.

Примечания Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1951: Heraklit, B 1. Jnger E. Der Arbeiter. Herrschaft und Gestalt (1932). In: Smtliche Werke, 2. Abt.: Essays II, Bd. 8: Der Arbeiter. Stuttgart, 1981.

См.: Sieburg F. Gott in Frankreich? Frankfurt/M., 1929;

erweiterter Neudruck, 1954.

Teillhard de Chardin P. crits du temps de la guerre. Paris, 1965. S. 210.

Ibid. S. 201.

См.: Jnger E. Die totale Mobilmachung (1930). In: Smtliche Werke, 2. Abt.: Essays I, Bd. 7: Betrachtungen zur Zeit. Stuttgart, 1980.

См.: Barbusse H. Le Feu. Journal d’une escouade. Paris, 1916;

sowie Ders., Chart. Paris, 1919.

Lewin K. Kriegslandschaft. In: Zeitschrift fr angewandte Psychologie, II (1917). S. 440–447.

Diels H., Kranz W. Op. cit.: Heraklit, B 29.

Ibid: Heraklit, B 53.

Ibid: Heraklit, B 80.

Jnger E. Der Kampf als inneres Erlebnis, Smtliche Werke. 2. Abt.: Essays I, Bd. 7: Betrachtungen zur Zeit. Stuttgart, 1980.

ОБ АвтОРАх Об авторах ольга Шпарага – кандидат философских наук, доцент факультета философии и политических наук Европейского гуманитарного университета (г. Вильнюс, литва), соредактор интернет-журнала «Новая Эўропа» (www.n-erope.e). Сфера научных интересов: феноменология М. Мерло-Понти (ав тор перевода: Мерло-Понти М. Видимое и невидимое. Минск, 2006), политическая философия, процессы трансформаций в странах Центральной и Восточной Европы.

владимир Фурс – доктор философских наук, профессор факультета философии и политических наук ЕГУ, автор трёх научных монографий (Социальная философия в непопуляр ном изложении. Вильнюс, 2006;

Контуры современной крити ческой теории. Минск, 2002;

Философия незавершённого мо дерна Ю. Хабермаса. Минск, 2000). Сфера научных интересов:

современная социальная теория, социальная и политическая философия.

григорий миненков – кандидат философских наук, профессор, декан факультета философии и политических наук ЕГУ, директор Центра дистанционного обучения ЕГУ, ав тор пяти научных монографий и учебных пособий, более статей. Область научных интересов: социальная философия и теория, в частности многообразные измерения идентичности, теория и практика высшего образования.

альмира усманова – кандидат философских наук, про фессор факультета социальных наук ЕГУ. Автор одной научной монографии, соавтор и составитель ряда коллективных моно Об авторах графий и учебных пособий. Область научных интересов: исследования совре менной визуальной культуры, гендерные исследования, семиотика. В настоящее время работает над монографией, посвящённой проблемам визуальной исто рии (на материале советского кинематографа).

пётра рудкоўскі – магістар багаслоўя (Папская Акадэмія Навук у Кракаве), магістрант філязофіі (Ягелёнскі ўнівэрсытэт), публіцыст ARCHE. Абсяг навуковых зацікаўленьняў: сацыяльная філязофія, мэтадалёгія навук, псыхааналіз, філязофія рэлігіі, біблістыка.

андрей горных – кандидат философских наук, доцент факультета со циальных наук ЕГУ. Автор научной монографии Формализм: от структуры к тексту и за его пределы. Минск, 2001. Сфера научных интересов: критическая теория и современный психоанализ.

анатолий паньковский – выпускник философской аспирантуры ЕГУ (2003). Независимый политолог, соредактор сайта «Наше мнение»

(www.nnby.org).

алексей пикулик – aser of Research in Poliical Science (UI, Florence), aser of rs in Sociology and Social nhropology (U,, Bdapes), докторант фа U, ), культета политических и социальных наук Института Европейского Универси тета (ropean Universiy Insie) (Флоренция). Круг академических интересов:

институциональная теория, экономическая социология, трансформация пост советского пространства, компаративный капитализм.

Научное издание ЕвропЕйская пЕрспЕктива БЕларуси:

интЕллЕктуальныЕ модЕли в авторской редакции Научный редактор О. Шпарага Корректор Е. Ладо Компьютерная верстка О.Э. Малевича На обложке использован фрагмент работы Е. Мартинович Издательство Европейского гуманитарного университета г. Вильнюс, Литва www.ehu.lt e-mail: office@ehu.lt Подписано в печать 29.11.2007. Формат 60х901/16.

Бумага офсетная. Гарнитура «GaramondNarrow».

Усл. печ. л. 17,5. Тираж 200 экз. Заказ № Отпечатано «Petro Ofsetas»

algirio g. 90, LT-09303 Vilnius

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.