авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Содержание ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР Автор: Сергей Чугров.....................................................................2 КОЛОНИИ И ЗАВИСИМЫЕ ТЕРРИТОРИИ: ПРИГЛАШЕНИЕ К ДИСКУССИИ Автор: ...»

-- [ Страница 7 ] --

IUNST = I10,8*I2*I30.7*I 40,6*I5 (4) Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности (вычислен без учета показателей I2 и I5) с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности (вычислен без учета показателей I2 и I5) с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации (двойная логарифмическая шкала) Пример расчета индекса нестабильности и сопоставление его с индексом резистентности (см. табл. 5) в период Арабской весны 2011 г. приведен ниже (см. табл. 15;

рис. 4, 5). На диаграммах отчетливо видно заметное удаление Ливана от линии тренда.

Ливан занимает первое место в мире по этноконфессиональной разнородности общества, которая на протяжении всей его истории порождала социально-политическую нестабильность.

стр. Сегодня Ливан является примером государства с устойчивыми демократическими институтами. Но этноконфессиональная раздробленность его общества способна вызывать серьезные конфликты (вплоть до многолетних гражданских войн) на фоне успешного экономического и политико-демографического развития [Коротаев, Исаев 2013]. Исключение из списка рассматриваемых стран Ливана при сопоставлении индекса нестабильности с индексом резистентности в период Арабской весны 2011 г. (см. рис. 6, 7) заметно улучшает показатель корреляции (R2 = 0,93).

Таблица Оценка индекса нестабильности (IUNST) Страна I I I I I IUNST IRES Тунис 3, 1, 35, Египет 3, 1, 50, Ливия 4, 1, 52, Йемен 4, 0, 0, 13, Сирия 2, 1, 26, Бахрейн 4, 4, 0, 17, Алжир 3, 0, 1, 7, Марокко 3, 0, 1, 11, Ирак 0, 1. 6, Иордания 2, 1, 13, Саудовская Аравия 0, 4, Оман 0, 5, Мавритания 0, 3, Ливан 3, 1, 0, 1, 3, Судан 3, 2, 0, 4, Палестина 2, 0, 5, Кувейт 2, 7, Катар 2, 1, 0, 2, ОАЭ 2, 1, 0, 2, Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации стр. Рассмотренные выше предпосылки и факторы нестабильности носят долгосрочный либо среднесрочный характер и создают почву для недовольства населения существующим положением дел. Однако для того, чтобы это латентное недовольство переросло в активные действия, необходим инициирующий импульс, причем охватывающий максимально широкие слои общества, чтобы реакция на него была не локальной, а всеобщей, что резко уменьшает возможности правительственного контроля ситуации.

Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации (двойная логарифмическая шкала) Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации (без учета Ливана) В контексте Арабской весны роль такого импульса играли:

- резкое увеличение мировых цен на продовольствие - агфляция, предшествовавшая Арабской весне 2011 г.

[см. напр. Коротаев, Ходунов и др. 2012] и существенным образом ухудшившая материальное положение широких слоев граждан;

стр. - произошедшая в Арабском мире за последние 10 - 15 лет медиареволюция, появление тележурналистики мирового уровня и суперпрофессиональных спутниковых телеканалов, таких как "аль-Джазира" и "аль-Арабийа", получивших к началу Арабской весны колоссальную популярность во всем Арабском мире ("эффект аль-Джазиры") [там же: 55];

- стремительный рост Интернет-пользователей в первое десятилетие XXI в. во всех странах арабского Востока, а также социальных сетей, что дало возможность использовать в организации протестной деятельности социальные медиаресурсы и лишить власть возможности информационного контроля [см. напр. Исаев, Шишкина 2012а].

Рисунок Сопоставление значений индекса потенциальной нестабильности с индексом актуально проявленной резистентности к социально-политической дестабилизации (двойная логарифмическая шкала) (без учета Ливана) Для того чтобы спусковой крючок дестабилизации сработал максимально эффективно, необходима реализация "эффекта домино", ведущего к ускоряющемуся нарастанию масштабов нестабильности, распространению ее на новые социальные слои и территории. Вследствие "эффекта домино" социальная нестабильность может выйти за пределы одного государства и импортироваться в соседние (как это было во время Арабской весны 2011 г.);

однако это возможно лишь в региональных системах с относительно однородными предпосылками нестабильности.

Если подсчитать IUNST, например, для Египта и Туниса в 2000 г., то полученные показатели (13,23 и 13,83, соответственно) скорее соотносятся с ситуацией, сложившейся в 2011 г. в Йемене и Иордании. И действительно, маловероятным выглядит факт того, что десять лет назад режимы Х. Мубарака и Бен Али пали бы столь быстро, с большей долей вероятности можно утверждать о том, что незначительный перевес все-таки был бы на стороне правящих режимов. Таким образом, IUNST дает представление лишь о потенциале и возможном масштабе социально-политических потрясений, однако не может быть использован для прогнозирования вероятности возникновения нестабильности в регионе в конкретный период времени.

стр. Гринин Л. Е. 2010. Мальтузианско-марксова "ловушка" и русские революции. - О причинах русской революции. М.: ЛКИ/URSS.

Гринин Л. Е., Коротаев А.В., Малков С. Ю. 2008. Математические модели социально-демографических циклов и выхода из мальтузианской ловушки: некоторые возможные направления дальнейшего развития. - Проблемы математической истории.

Математическое моделирование исторических процессов. (Ред. Г. Г. Малинецкий, А. В.

Коротаев). М.: Либроком.

Демченко А. В. 2013. Затянувшаяся "весна" в Иордании. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В.

Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Долгов Б. В. 2013. Алжирский опыт Арабской весны. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В.

Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Исаев Л. М. 2012а. Факторы дестабилизации арабских республиканских режимов в ходе Арабской весны. - Социология и общество: глобальные вызовы и региональное развитие. Материалы IV Очередного Всероссийского конгресса социологов. М.: РОС.

Исаев Л. М. 2012б. Племенная революция по-йеменски. - Неприкосновенный запас, N 4.

Исаев Л. М., Шишкина А. Р. 2012а. Египетская смута XXI века. - М.: Либроком.

Исаев Л. М., Шишкина А. Р. 2012б. Сирия и Йемен: неоконченные ревлюции. - М.:

Либроком.

Исаев Л. М., Труевцев К. М. 2013. Йемен: конец эпохи Салеха. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны.

(Ред. А. В. Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Коротаев А. В., Исаев Л. М. 2013. Ливан: рай на вулкане. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В.

Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Коротаев А. В., Божевольнов Ю. В., Гринин Л. Е., Зинькина Ю. В., Малков СЮ.

2011. Ловушка на выходе из ловушки.Логические и математические модели. - Проекты и риски будущего. Концепции, модели, инструменты, прогнозы. (Ред. А. А. Акаев, А. В.

Коротаев, Г. Г. Малинецкий, С. Ю. Малков). М.: Красанд/URSS.

Коротаев А. В., Зинькина Ю. В. 2011а. Египетская революция 2011 г. - Азия и Африка сегодня, N 6 (647).

Коротаев А. В., Зинькина Ю. В. 2011б. Египетская революция 2011 г. Структурно демографический анализ. - Азия и Африка сегодня, N 7 (648).

Коротаев А. В., Халтурина Д. А., Малков А. С., Божевольнов Ю. В., Кобзева С. В., Зинькина Ю. В. 2010. Законы истории. Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития. 3-е изд., испр. и доп. М.:

ЛКИ/URSS.

Коротаев А. В., Халтурина Д. А., Кобзева С. В., Зинькина Ю. В. 2011. Ловушка на выходе из ловушки? О некоторых особенностях политико-демографической динамики модернизирующихся систем. - Проекты ириски будущего. Концепции, модели, инструменты, прогнозы. (Ред. А. А. Акаев, А. В. Коротаев, Г. Г. Малинецкий, С. Ю.

Малков). М.: Красанд/URSS.

Коротаев А. В., Ходунов А. С., Бурова А. Н., Малков С. Ю., Халтурина Д. А., Зинькина Ю. В. 2012. Социально-демографический анализ Арабской весны Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабская весна 2011 (Ред. А. В.

Коротаев, Ю. В. Зинькина, А. С. Ходунов). М.: ЛКИ/URSS.

Поляков К. И., Сигалев М. В. 2013. Арабская весна и Республика Судан. Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В. Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Сухов Н. В. 2013. "Политическая весна" в Марокко. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В.

Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Садовничий В. А., Акаев А. А., Коротаев А. В., Малков СЮ. 2012. Моделирование и прогнозирование мировой динамики. М.: ИСПИ РАН.

Труевцев К. М. 2011. Год 2011 - новая демократическая волна? М.: Изд-во ВШЭ.

стр. Труевцев К. М. 2013. Ирак после диктатуры: девять трудных лет. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны.

(Ред. А. В. Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Шишкина А. Р. 2013. Сирия: секреты стойкости режима. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабский мир после Арабской весны. (Ред. А. В.

Коротаев, Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина). М.: Ленанд.

Цирель С. В. 2012а. Революции, волны революций и Арабская весна. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабская весна 2011 (Ред. А. В.

Коротаев, Ю. В. Зинькина, А. С. Ходунов). М.: ЛКИ/URSS.

Цирель С. В. 20126. Условия возникновения революционных ситуаций в арабских странах. - Системный мониторинг глобальных и региональных рисков: Арабская весна 2011 (Ред. А. В. Коротаев, Ю. В. Зинькина, А. С. Ходунов). М.: ЛКИ/URSS.

Artzrouni M., Komlos J. 1985. Population Growth through History and the Escape from the Malthusian Trap: A Homeostatic Simulation Model. - Genus, vol. 41, N 3 - 4.

Davies J. 1969. Toward a Theory of Revolution.Studies in Social Movements. - A Social Psychological Perspective. (Ed. by B.McLaughlin). N.Y.: Free Press.

Goldstone J. 1991. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley, CA:

University of California Press.

Goldstone J. 2001. Towards a Fourth Generation of Revolutionary Theory. - Annual Review of Political Science, N 4.

Goldstone J. 2002. Population and Security: How Demographic Change Can Lead to Violent Conflict. - Journal of International Affairs, N 56/1.

Goldstone J., GurrT., Harff В., Levy M., Marshall M., Bates R., Epstein D., Kahl C, Surko P., Ulfelder J., Unger Jr., Unger A. 2003. State Failure Task Force Report: Phase III Findings. McLean, VA: Science Applications International Corporation (SAIC).

Goldstone J. Bates R., Epstein D., Gurr T., Lustik M., Marshall M., Ulfelder J., Woodward M. 2010. A Global Model for Forecasting Political Instability. - The American Journal of Political Science, N 54(1).

Goodwin J. 2001. No other Way Out: States and Revolutionary Movements, 1945 1991.Cambridge: Cambridge University Press.

Kogel Т., Prskawetz A. 2001. Agricultural Productivity Growth and Escape from the Malthusian Trap. - Journal of Economic Growth, N 6.

Komlos J., Artzrouni M. 1990. Mathematical Investigations of the Escape from the Malthusian Trap. - Mathematical Population Studies, N 2.

Kotz S. 2005. Encyclopedia of Statistical Sciences, vol. 3. Hoboken, New Jersey: John Wiley & Sons, Inc.

Malthus T. 1978 [1798]. Population: The First Essay. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Moller H. 1968. Youth as a Force in the Modern World. - Comparative Studies in Society and History. N 10.

Roehner M., Sornette D., Andersen J.V. 2004. Response Functions to Critical Shocks in Social Sciences: An Empirical and Numerical Study. Ithaca, NY: Library of Cornell University.

Доступ: http://arxiv.org/abs/cond-mat/0402408.

Steinmann G., Komlos J. 1988. Population Growth and Economic Development in the Very Long Run: A Simulation Model of Three Revolutions. - Mathematical Social Sciences, N16.

Steinmann G., Prskawetz A., Feichtinger G. 1998. A Model on the Escape from the Malthusian Trap. - Journal of Population Economics, N11.

Tukey J. 1972. Exploratory Data Analysis. - Quarterly of Applied Mathematics, vol. 30.

Tukey J. 1980. Exploratory Data Analysis. -American Statistics, vol. 34.

ДИЛЕММЫ "ПОСТИМПЕРСКОГО ТРАНЗИТА" Автор: В. В.

Шишков Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 4, 2013, C. 163- Ключевые слова: государственный суверенитет, Восточная Европа, постсоветское пространство, империи, периферия.

В истории эволюции социально-политических систем присутствуют события, с которыми современники и последующие исследователи связывают определяющие изменения в политическом развитии. Такие события имеют знаковый характер: к их числу можно отнести упадок "ancient regime ", начавшийся в 1789 г., крушение европейских континентальных империй, в том числе царской России в 1917 - 1918 г., и, безусловно, распад Советского Союза в 1991 г. Каждое из этих событий определило ход политической истории, придало ей общий вектор, сформировало тенденцию последующих политических трансформаций, приводящих к новой организации политического пространства.

Прекращение существования СССР сказалось практически на всех государствах, входивших в его политическую орбиту. Более того, переформатированию подверглась вся система международных отношений, что было обусловлено упразднением биполярной модели мироустройства. В свете же опыта государственного строительства и политического развития постсоветских государств еще более значимой представляется вся острота вопроса об универсальной применимости западной модели nation state и принципов демократии. В последние годы становится все более очевидно, что многие постсоветские политии предпочли путь неопатримонализма сложностям демократического транзита.

В связи с этим представляется закономерным обращение отечественных исследователей к теме обустройства постсоветского политического ландшафта. Книга Е.

Ю. Мелешкиной* направлена на исследование политических процессов в восточноевропейских государствах, после ухода Советского Союза в историю оказавшихся в положении двойной периферии в отношении мощных европейских центров и России. На этом пространстве вновь, как и в прошлом, пересекаются социально политические традиции государственности Востока и Запада.

Книга содержит развернутое теоретико-методологическое исследование постсоветских политий Восточной Европы, базирующееся главным образом на опыте Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины и Молдавии. Погружение в вопросы политической теории национального и государственного строительства позволяет читателю вслед за автором найти общие концептуальные основы для сравнения этих стран. Автор делится размышлениями ШИШКОВ Василий Валерьевич, кандидат политических наук, доцент кафедры государственной службы и кадровой политики Института государственной службы и управления персоналом Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Для связи с автором: fh55@mail.ru * Мелешкина Е. Ю. Формирование новых государств в Восточной Европе:

монография. М.: ИНИОНРАН, 2012. - 251 с.

стр. о современном государстве, о нации, империи и имперском наследии применительно к территориальным политиям Восточной Европы. Две главные темы книги - государство и нация, возможности восприятия и реализации этих концептов на примере постсоветских политий.

Прежде чем перейти к рассмотрению содержания книги, несколько слов хочется сказать о методологии автора. Среди многих методологических подходов, применяемых в данном исследовании, с наибольшей отдачей были использованы два - сравнительный и структурно-функциональный. Как представляется, именно благодаря им автору удалось достичь нетривиальных выводов о политических процессах в Восточной Европе.

Использование сравнительного метода по принципу наибольших различий и сходств позволило, с одной стороны, сделать необходимые обобщения, а с другой акцентировать внимание на различиях восточноевропейских государств. Структурно функциональный метод использовался автором для выявления аналитических инструментов, позволяющих учесть как внутренние, так и внешние факторы политического развития восточных соседей России.

Отправной точкой исследования выступает поиск и определение автором трех ключевых параметров развития территориальных политий: государственная состоятельность, государственная статусность и политическое структурирование (с. 18). В связи с этим нельзя не отметить, что ни один из этих параметров не включает такой категории, как государственный суверенитет в формальном понимании этого термина, однако в совокупности они позволяют сделать вывод о реальной состоятельности, а значит суверенности того или иного государства.

Тема государственного суверенитета в современных условиях - одна из наиболее сложных. Все более очевидной становится фактическая разница между формально равными в своем суверенитете государствами. Например, О. Ч. Реут пишет о "размывании" суверенитета и "эрозии" вестфальской картографии, что объективно расширяет набор правил, регулирующих современную систему международных отношений [Реут 2007:121]. При изучении этой проблемы как раз необходимы сравнительные исследования, позволяющие выявить реальные характеристики суверенности, а значит государственной состоятельности той или иной политий. Ведь не случайно М. В. Илъин указывает на то, что результаты компаративных исследований позволяют представить ранжирование разновесных суверенитетов политических акторов, исполняющих роль государств в мировой политической системе [Ильин 2008: 197,209].

Сказанное не означает утрату актуальности категории "суверенитет" в современной политической науке. Ведь несмотря на наличие государств, реальный суверенитет которых может быть поставлен под сомнение, на современной политической карте присутствуют политий, в полной мере реализующие собственные властные прерогативы.

В исследовании Е. Ю. Мелешкиной они обозначены в качестве "внешних центров влияния" (с. 69 - 70, 89 - 90). Скорее, необходим пересмотр содержания этого понятия с учетом современных реалий, когда государство больше чем когда-либо ранее оказывается на перекрестке воздействия внешних и внутренних факторов, вызванных глобали стр. зацией. Данное обстоятельство находит отражение в книге при исследовании государственности рассматриваемых стран. Автор, выявляя особенности профиля каждой из них, вводит параметры "внутренняя целостность и слабость внутреннего суверенитета", "инфраструктурная способность" и "слабость внешнего суверенитета" (с. 195 и Приложение), что позволило объединить их в типологические группы. При этом были учтены такие факторы, как конкуренция между различными внутренними и внешними центрами, традиции государственности, характер институциональных реформ, степень консолидации политического режима, наличие ресурсов (с. 197 - 203).

Типологические группы, в которые автор объединил постсоветские государства, отражают три траектории становления государства и нации (с. 205). Первая группа, в которую входят страны Балтии, демонстрирует успешное государственное строительство, обусловленное консолидированностью демократического режима, радикальностью институциональных реформ, опытом собственной государственности, а также членством в ЕС. Вторая группа (Молдавия и Украина) имеет проблемный характер вследствие неконсолидированности политических режимов, непоследовательности институциональных реформ и практического отсутствия опыта государственного строительства. Наконец, третья группа, к которой отнесена Белоруссия, характеризуется консолидированным авторитарным режимом и полным отсутствием опыта собственной государственности, она показывает потенциально нестабильные результаты политической состоятельности (с. 218).

Выявление факторов, определяющих стратегии государственного и национального строительства, исследование, анализ и систематизация эмпирических данных, выявление траекторий политического развития государств постсоветского пространства и объединение их в типологические кластеры составляют основное содержание книги. При этом результаты теоретических изысканий автора позволили представить убедительную картину политического развития западных соседей России.

Нелишне отметить, что, по всей видимости, авторский подход к концептуализации сравнения процессов государственного и национального строительства на постсоветском пространстве сформировался во многом благодаря длительному опыту участия в глобальном сравнительном исследовании под руководством А. Ю. Мельвиля. Результаты исследования представлены в 2007 г. в труде "Политический атлас современности: Опыт многомерного статистического анализа политических систем современных государств (также см. "Полис" N 5 - 2006, N 3 - 2009). Книга Е. Ю. Мелешкиной представляет результаты многолетней научной работы по сравнительным политическим исследованиям, обращенной к специфическому случаю "постимперского транзита" восточноевропейских государств, обогащая политическую компаративистику нетривиальными выводами.

Прежде чем перейти к рассмотрению выводов, сделанных автором, необходимо сказать несколько слов о специфике исследованных в книге государств.

И здесь начать хотелось бы с того, что Восточная Европа появилась на карте политической и исторической науки сравнительно недавно. Л. Вульф стр. пишет о том, как этот регион был "изобретен" европейскими просветителями. С тех пор Восточная Европа вызывает "появление таких концепций, как отсталость и развитие, призванных сформулировать взаимоотношения между полюсами цивилизации и варварства" [Вульф 2003:42], фиксируя переходное пространство между Западом и Востоком. Речь идет о Великом Лимитрофе [см. Цымбурский 1999], или, как обозначается это пространство в книге - "двойной периферии" (с. 8, 22).

Восточная Европа исторически была регионом, в котором доминировали империи:

Российская, Австро-Венгерская, Германская. Кроме того, на этом пространстве разворачивались драматические события, связанные с имперскими предприятиями Блистательной Порты, Швеции. Длительное время существовало большое составное государство - Речь Посполитая. История восточноевропейского пространства - это во многом история имперской политики, экспансии и соперничества.

Имперское господство всегда связано с определенной степенью подавления периферий, зависящей от степени проявления сепаратистских настроений, давности вхождения в имперскую систему, наличия традиций собственной государственности и доступности ресурсов для имперского центра. Имперская политика в отношении периферий антидемократична и направлена на сдерживание национализма [см. напр.

Герасимов и др. 2004]. Можно констатировать, что имперское господство оставляет отпечаток на постимперском государственном и национальном строительстве. В этой связи естественно, что автор постоянно обращается к вопросам "постимперского транзита". Все рассматриваемые государства входили в состав "Советской империи", совмещающей черты "современного государства и имперской организации" (с. 140, 153).

Здесь хотелось бы сказать, что модернизация и наличие институтов современного государства вовсе не препятствуют формированию имперскости, примером чему служат все европейские империи, образовавшиеся в Новое время, и, конечно, Российская империя, история которой включает как минимум два этапа модернизационных преобразований.

Возвращаясь к главной теме рецензии, нельзя не отметить, что вхождение рассматриваемых государств в состав сложносоставной политии размыло границы и идентичности, поставило их перед необходимостью заново создавать государственные институты или приспосабливать учреждения, оставшиеся в наследство от "империи", выбирать стратегию национального развития. Факторы, позволившие автору показать траекторию развития постсоветских политий, во многом связаны с тем, насколько успешно этим государствам удается преодолеть имперское наследие.

В этом, как представляется, состоит основной вывод автора. Также необходимо сказать о том, что показывает исследование применительно к осмыслению современной политики России на постсоветском пространстве. Хотя Е. Ю. Мелешкина исключила Россию из сравнительного анализа, надлежащим образом это обосновав (с. 225), тем не менее тема российской политики затронута на страницах книги. Россия представлена в качестве одного из конкурирующих внешних центров влияния на внутриполитическое развитие (Белоруссия, Молдавия, Украина) и, поскольку у этих государств выявлены проблемы государственного и национального развития, невольно хочет стр. ся задаться вопросом: насколько позитивно такое влияние и для постсоветских государств, и для России?

Ведь российская государственность также пребывает в состоянии "постимперского транзита". И хотя "возврат нашей страны на общедемократическую или, образно говоря, столбовую дорогу развития человечества состоялся" в конце XX в. [Пляйс 2009: 30], в свете рассматриваемого исследования следует сделать вывод о том, что имперское наследие в наибольшей степени принадлежит России. Его проявления можно найти в чертах неопатримониальности высшей политической власти, в особенностях отечественного федерализма, в той роли, которую Россия играет на постсоветском пространстве и которую автор показал сквозь призму анализа внутриполитического развития государств - бывших западных окраин.

В завершение отмечу, что в краткой рецензии сложно охватить все аспекты содержания книги и наблюдения автора, основанные на богатом эмпирическом материале.

Но все же полагаю, что рассмотренные положения позволяют рекомендовать книгу читателю, который найдет в ней серьезное исследование в жанре политической компаративистики, опыт и результаты которого могут быть использованы при осмыслении политических процессов в других постсоветских и постимперских государствах и, конечно, в России.

Вульф Л. 2003. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрение.

Герасимов И. В., Глебов СВ., Каплуновский А. П. и др. (ред.). 2004. Новая имперская история постсоветского пространства. Казань: Центр исследований национализма и империи.

Ильин М. В. 2008. Суверенная государственность: многовековой путь в уходящее. Россия в глобальных процессах: поиски перспективы. М.: Институт социологии РАН.

Пляйс Я. А. 2009. Глобальные волны демократизации и их воздействие на Россию.

-Демократия в современном мире: сборник статей. М.: РОССПЭН.

Реут О. Ч. 2007. Прилагательные суверенитета. Суверенитет как прилагательное. Полис, N 2.

Цымбурский В. Л. 1999. Геополитика для "евразийской Атлантиды". - Pro et Contra, т. 4, N 4.

ПРИНЦИПЫ ГЛОБАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ НА ОСНОВЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ФИНАНСОВЫХ ИНСТИТУТОВ Автор:

А. Л. Бардин Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 4, 2013, C. 168- Ключевые слова: мировая экономика, международные организации, ЕС, МВФ, ВТО, США, глобальное управление, финансовые кризисы.

Все чаще происходящие в мировой экономике кризисы различного масштаба и характера напоминают о необходимости совершенствования международных структур, от которых ожидают предотвращения кризисных явлений и урегулирования их последствий.

Несмотря на высокую степень взаимозависимости стран в мировой политике и многочисленные свидетельства проистекающих из нее опасностей, большинство стран не предпринимают существенных усилий по реформированию глобальной архитектуры, в целом довольствуясь status quo. Как следствие, международные финансовые институты, и прежде всего Международный валютный фонд, испытывают кризис легитимности и эффективности.

В чем причина данного тренда и как она связана с общими принципами функционирования международных организаций? Свое мнение на этот счет Рандалл Стоун, профессор Рочестерского университета (США), специалист по международным организациям, излагает в книге "Управление институтами: международные организации и глобальная экономика" *. Признавая значимость транснациональных акторов, автор подчеркивает ведущую роль государств в глобальном управлении, осуществляемом преимущественно посредством международных организаций.

Проработав длительное время в МВФ в качестве приглашенного эксперта, Р. Стоун пришел к выводу, что его институциональный дизайн (как и большинства других международных организаций) главным образом нацелен не на снижение транзакционных издержек и повышение эффективности деятельности, как считают сторонники неолиберализма, а на поддержание баланса власти и интересов США и остальных стран членов. Стоун выделяет следующие типы влияния государств: структурная власть, формальный контроль, неформальное влияние1. Соединенные Штаты обладают значительной структурной властью: их ресурсы позволяют реализовывать свою политику на мировой арене единолично (т.е. имеют привлекательные "внешние БАРДИН Андрей Леонидович, аспирант кафедры мировых политических процессов МГИМО (У) МИД России. Для связи с автором: andreybardin@gmail.com * Stone R. W. Controlling Institutions: International Organizations and the Global Economy. Cambridge University Press, 2011. - 274 p.

1 Безусловно, данные типы удобны в рамках теории Р. Стоуна при изучении процессов принятия решений в международных организациях, но в рамках комплексного анализа они должны быть дополнены показателями, более подробно отражающими вес страны на международной арене (в том числе ее военную, экономическую и технологическую мощь).

стр. альтернативы"2);

при этом их участие в деятельности организации создает положительные экстерналии для остальных ее участников (р. 39). Таким странам необходим механизм, поддерживающий интерес к членству.

По Р. Стоуну, принципы функционирования международных организаций воплощают равновесные ожидания всех участников и состоят как из формальных, так и из неформальных элементов. Благодаря им "слабые" государства получают значительное влияние в формальной структуре (формальный контроль) и гарантию того, что в среднем будут получать выгоду от участия. "Сильные" готовы делиться своим влиянием, поскольку им необходима легитимность организации и добровольное участие остальных членов. "Сильнейшие" участвуют, если имеют возможность полного контроля над ситуацией в принципиально важных для себя случаях (платя за это определенную цену) (р. 47). Если они начнут злоупотреблять этим правом, прочие страны могут использовать формальный контроль для пересмотра организационных механизмов, чтобы повысить данную цену. Однако если при этом резко снизить ценность организации для ее лидера, равновесие будет нарушено, что может привести к ее маргинализации.

Свою теорию неформального управления Р. Стоун выражает в виде набора систем уравнений, описывающих семь этапов - от создания организации до принятия лидером решения о вмешательстве в конкретном случае. Он справедливо отмечает, что в организациях, членами которых являются сразу несколько стран, обладающих значительной структурной властью, возрастает уровень издержек при оказании каждой из них неформального влияния. Как следствие, с одной стороны, большее значение в них приобретает формальное управление;

с другой, снижается вклад каждой из стран в организацию3. Наиболее ярко выражено неформальное управление в организациях со значительными полномочиями.

Таким образом, благодаря своему неформальному влиянию в МВФ США (чья квота в Фонде составляет лишь 17%) получают возможность оказывать решающее влияние на принятие решений о предоставлении кредитов. Как отмечает автор, многие исследователи придерживаются мнения, что подобным влиянием обладают все страны " G- 7", однако его анализ свидетельствует о том, что главенствующая роль здесь принадлежит именно США, за некоторыми исключениями. Так, Франция и Великобритания пользуются значительным 2 По мнению Р. Стоуна, в пользу таких альтернатив сделали свой выбор ключевые члены ВТО после Дохийского раунда переговоров. В ходе этого раунда группа развивающихся стран во главе с Бразилией, Индией и Китаем воспротивилась попыткам развитых стран по дальнейшему форсированию либерализации внешней торговли и выступила с ответной инициативой по реформированию регулирования в сельскохозяйственной сфере, в чем встретила активное противодействие. С тех пор "центр тяжести" международной торговли сместился в поле быстрорастущей сети двусторонних и региональных торговых соглашений (р. 6). С другой стороны, еще до создания ВТО в рамках ГАТТ действовала весьма эффективная "Процедура разрешения споров", которая может служить примером успешного функционирования формальных правил (р. 12).

3 Пример - Европейский союз с крупной формальной структурой, обладающий лишь небольшой степенью автономии в области внешней политики и политики безопасности. Это наиболее слабое измерение активности ЕС: здесь расхождения между странами-членами слишком велики и действует неформальное управление. Второй пример - ВТО, где в целом лидируют США и ЕС. Когда ВТО делегируются важные функции, они реализуются путем строгих процедур, минимизирующих возможность оказания неформального влияния.

стр. влиянием при определении размера и условий выдачи кредитов своим бывшим африканским колониям (р. 51). С другой стороны, Р. Стоун обращает внимание на растущую роль "Большой двадцатки" в определении повестки дня МВФ (под эгидой США). Именно под эгидой " G-20" мировое сообщество вступило в борьбу с финансовым кризисом 2008 г. и приняло решение об увеличении ресурсов Фонда на апрельском саммите 2009 г. Следует отметить, что значительный вес, который в мировой экономике приобрели Китай, Индия, Бразилия и Южная Корея, будет находить отражение как в формальных, так и в неформальных механизмах различных международных организаций.

Благодаря Фонду, пишет Р. Стоун, США способны в экстренных случаях оперативно мобилизовывать значительно большие средства, чем по линии USAID, и предоставлять их в виде кредитов дружественным странам (для поддержания стабильности их режимов) без необходимости согласования с Конгрессом, что является важным внешнеполитическим ресурсом влияния (р. 30)." G- 1", как обозначают США во многих международных финансовых институтах, имеет наилучший доступ к информации МВФ - в том числе благодаря расположению штаб-квартиры в Вашингтоне и регулярным консультациям с представителями американских ведомств4. В то же время, как справедливо отмечает автор, было бы неверно утверждать, что МВФ - лишь проводник американских интересов (в таком случае исчез бы стимул для прочих стран участвовать в нем).

Интерес для дальнейших исследований представляет проведенный Р. Стоуном анализ применения США механизмов неформального управления в зависимости от пяти переменных: предоставление США помощи другим странам, интересы американских банков, интересы американского экспорта, близость к позиции США при голосовании в ООН, альянсы США (р. 160), учитывая наличие широкого спектра мнений о влиянии этих переменных на паттерны и специфику международного кредитования по линии МВФ и Всемирного банка в научной литературе.

Организационная структура МВФ также отражает описанный выше баланс сил и дает Фонду существенную автономию от большинства его членов. Р. Стоун подчеркивает, что такой автономией отличаются лишь те международные организации, члены которых достигли согласия по ключевым принципам, лежащим в их основе. В случае МВФ - это финансовая стабилизация, открытость рынков и проведение либеральных экономических реформ5. Благодаря этому консенсусу у большинства членов Фонда не возникает потребности вести мониторинг активности США в организации (р. 52).

В то же время, процессуальная структура и практики Фонда позволяют минимизировать публичность вмешательства США на неформальной основе - и снижать его издержки. Р. Стоун справедливо делает акцент на трех из них. Во-первых, избежание голосования: члены Исполнительного совета 4 В ряде наиболее важных случаев представители Минфина США принимали непосредственное участие в переговорах с представителями потенциальных стран заемщиков, например Мексики, Индонезии, Кореи, России, Аргентины (р. 25).

5 Эти же принципы традиционно являются объектом критики антиглобалистов и влекут череду обвинений в эксплуатации развивающихся стран развитыми. Тем не менее, объективная потребность последних в антикризисном и структурном финансировании ограничивает соответствующий дискурс.

стр. МВФ с 1953 г. крайне редко просят вынести вопросы повестки дня на голосование.

Фактически, сложилась традиция единогласно одобрять предложения менеджмента ("решение согласно духу встречи") (р. 56).

Во-вторых, доминирующая роль менеджмента (директора-распорядителя и его заместителей). Ни один кредитный проект не выносится на рассмотрение Совета без одобрения директора-распорядителя МВФ, который определяет повестку собрания и заранее высказывает свое мнение о ней. Совет не имеет права вносить изменения в кредитный проект (р. 57). В реальности Совет неспособен как-либо контролировать деятельность Фонда.

В-третьих, централизация информации: существенная информационная асимметрия среди стейкхолдеров и между стейкхолдерами и менеджментом. Члены Совета не участвуют в миссиях Фонда и в переговорах по кредитному проекту (за исключением представителя заемщика) и не имеют дела с конфиденциальными документами о ходе этих переговоров, что исключает их возможность повлиять на кредитные условия6. В то же время член Совета от США регулярно проводит встречи с главами миссий до и после их работы.

Итак, принципы работы МВФ обеспечивают США возможность оказывать существенное влияние на его решения. Требование политических уступок в обмен на выделение средств и облегчение условий кредитов со стороны США, а также неспособность корректно прогнозировать финансовые кризисы - главные причины низкой легитимности Фонда в развивающихся странах. Однако любые принципиальные изменения в механизме функционирования МВФ неизбежно затронут баланс формальных и неформальных аспектов управления, что не приветствуется большинством членов организации. В этом и заключается ответ, который дает монография Р. Стоуна на вопрос о неспешности реформ в МВФ.

Формат настоящей рецензии, к сожалению, не позволяет рассказать читателю о всех наблюдениях Р. Стоуна. Отметим только, что изложив свое видение теории международных организаций (ch. 1 - 2) и неформального управления (ch. 3), автор прослеживает реализацию последней на примере МВФ (ch. 4), ВТО (ch. 5) и ЕС (ch. 6), затем переходит к исследованию кейсов по условиям доступа к ресурсам МВФ с применением методов количественного и качественного анализа (ch. 7), изучению обусловленности кредитов Фонда (ch. 8) и принуждения к выполнению условий по кредитам (ch. 9). Основной фактологической базой исследования выступают финансовые кризисы в Мексике (1995 г.), Южной Корее (1997 г.), Индонезии (1997 г.), России (1998 г.) и Аргентине (2001 г.). Исследователь отмечает, что неформальное участие США в соответствующих программах МВФ отражало интересы этой страны в каждом из случаев.

В заключении монографии (несомненно, заслуживающей ознакомления) Р. Стоун обращает внимание читателя на то, что и после кризиса 2008 г. в МВФ пока не произошло изменений, отразивших реальную расстановку сил на меж 6 Хотя они имеют право запросить эти документы и организовать встречу с членами миссий. Как объяснил автору книги член Совета от одной из небольших европейских стран, если он подаст подобную заявку, она будет встречена вежливо, но по сути удовлетворена не будет. Если он будет настаивать на проведении специальных брифингов, вскоре все члены Совета получат письмо с просьбой "не перегружать персонал".

стр. дународном финансовом поле. Также не было предпринято действий, способных существенно повысить легитимность Фонда. Тем не менее, подобные реформы неизбежны;

но станет ли их результат положительным или отрицательным для эффективности Фонда в целом, будет зависеть от динамики структурной власти США и их способности взвешенно и разумно использовать свое неформальное влияние.

Хотя теория, изложенная в книге, не является принципиально новой, благодаря своей комплексности она во многом восполняет пробел в теории международных отношений, связанный с преимущественно формальным подходом к анализу международных организаций, и, будучи подкреплена верифицированным эмпирическим материалом, служит достойным вкладом в развитие бихевиоризма. Книга Р. Стоуна вызвала живой интерес в научном сообществе. Некоторые ученые, согласившись с ключевыми положениями теории неформального управления, по-своему расставили акценты, исследуя различные международные организации. Наиболее интересные из этих работ опубликованы в специальном выпуске журнала " The Review of International Organisations" (июнь 2013 г.). В статьях, где акцент делается на поведенческих аспектах организаций, отмечается, что неформальное управление - сложное и многоуровневое явление, паттерны которого часто противоречат друг другу [Morrison 2013]. Для их понимания необходимо подробное изучение принципал-агентных цепочек внутри организации и глубинных целевых установок акторов, определяющих повестку дня 2013]. Попытка такого анализа предпринимается и относительно [Chwieroth взаимоотношений стран-членов СНГ [Obydenkova, Libman 2013]. При изучении организационных структур исследователями выявляется, что в ряде организаций меры по принуждению к воплощению принимаемых решений не закреплены юридически, поскольку для их реализации имеются неформальные механизмы [Koremenos 2013]. Не меньшее значение имеет и понимание принципов неформального взаимодействия международных организаций, как в случае " Большой семерки" и "Большой двадцатки", выступающих элементами механизма неформального контроля над МВФ и Всемирным банком [Vabulus, Snidal 2013].

Думается, что книга Р. Стоуна и материалы упомянутого выпуска могут быть полезны для дальнейшего изучения международных организаций, тематики глобального управления, развития теории международных отношений и понимания специфики современной мировой политики в целом.

Chwieroth J.M. 2013. "The silent revolution:" How the staff exercise informal governance over IMF lending. - The Review of International Organizations, vol. 8, N 2.

Koremenos B. What's left out and why? Informal provisions in formal international law. The Review of International Organizations, vol. 8, N 2.

Libman A., Obydenkova A. 2013. Informal governance and participation in non democratic international organizations. - The Review of International Organizations, vol. 8, N 2.

Morrison K.M. 2013. Membership no longer has its privileges: The declining informal influence of Board members on IDA lending. - The Review of International Organizations, vol.

8, N 2.

Vabulas F., Snidal D. 2013. Organization without delegation: Informal intergovernmental organizations (IIGOs) and the spectrum of intergovernmental arrangements. - The Review of International Organizations, vol. 8, N 2.

В ПОИСКАХ НОВОЙ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ. ПРИНЦИП ИДЕНТИЧНОСТИ Автор: Х. Г. Тхагапсоев Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 4, 2013, C. 173- Ключевые слова: идентичность, политическая идентичность, мера политического, системность идентичности, типология идентичности, социальная философия, социальность, эпистемология, методология, объяснительный принцип науки.

В ряду постсоветских обретений российской науки (увы, на общем фоне утраты ею масштабности и ключевых позиций) едва ли не самой значимой представляется политическая наука. Она за короткий срок сумела не только справиться с трудностями становления в непростых условиях нашей социально-культурной и политической трансформации, но и занять лидерские позиции в отечественной системе социально гуманитарных наук по целому ряду ключевых показателей, в том числе: по вовлеченности в глобальный (мировой) проблемно-тематический мейнстрим, по формам внутринаучной коммуникации и организации своего "предметно-научного" сообщества, а главное - по значимости и резонансности научной продукции. В очередной раз это нашло убедительное подтверждение в двухтомном издании по проблематике политической идентичности "Политическая идентичность и политика идентичности" [Политическая идентичность... 2011, 2012].

Структура издания выстроена так, что каждый из двух томов отмечен собственным именем и фактически являет собой вполне самостоятельный проект: "Идентичность как категория политической науки: словарь терминов и понятий" (первый том), "Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке" (второй том). В то же время, мы, несомненно, имеем дело с органично целостным результатом. При этом целостность достигается, что принципиально важно в данном случае, за счет ключевой методологической установки авторов проекта видеть и мыслить в идентичности актора ресурс развития общества (политического, культурного, цивилизационного). В итоге проект был выстроен и состоялся как "тотальный анализ" социальной идентичности по всем ее измерениям: национально-цивилизационному, национально-государственному, политическому, культурному, личностному. Он отмечен двумя доминантными сквозными идеями.

Идея первая - политическая наука ныне пребывает в ситуации "категориальной недостаточности" и "дискурсивно-методологической дисфункции". В итоге реалии современности ускользают от давно сконструированной (традиционной) макрокогнитивной оптики политической науки, в основании которой заложены такие категории, как "общество", "государство", "капитализм", "отчуждение", "архаизация", "модернизация", "глобализация", ТХАГАПСОЕВ Хажисмель Гисович, доктор философских наук, профессор кафедры философии Кабардино-Балкарского государственного университета. Для связи с автором: gapsara@rambler.ru стр. "либерализация", "демократизация". Иначе говоря, политическая наука стоит перед когнитивно-эпистемологическим вызовом, требующим ответа.

Идея вторая - концепт "идентичность", судя по эмпирическим накоплениям и разрозненным аналитическим усилиям, может быть (и уже становится) "новой мерой политического", способной выразить грани современного крайне изменчивого мира, тех социальных отношений и процессов, которые приводят мир в движение, а значит - он должен быть не только формально включен в методологическую систему политической науки, но и максимально (еще лучше - системно) операционализирован.

Впрочем, обновление и наращивание собственного когнитивно-гносеологического арсенала (спектра понятий, концептов, моделей, категорий) - явление в науке обычное, рутинное и будничное, редко привлекающее внимание "со стороны". В данном же случае речь идет об ином, что мы рискнули бы определить как "методологический поворот в политической науке" - о системной попытке переориентировать политическую науку с макрополитической парадигмы на "диверсифицированный" методологический арсенал детализируемого соотнесения актора (человека) с "политическим", его процессами, структурами, трендами. В этом смысле проект, на наш взгляд, являет собой именно тот самый "методологический поворот", который не часто случается в науке (науках), но, случившись, влечет серьезные последствия как методологического и когнитивного, так и прикладного планов.

Заметим справедливости ради, что в самом издании его авторы и редактор не используют определение "методологический поворот" - он, судя по всему, не был самоцелью. Однако системные усилия авторов:

- по достижению релевантности лексики (языка, метаязыка) политической науки реалиям времени и современной онтологии политического;

- по "достройке" логики макрополитического подхода, ее дополнению средствами конкретизации форм (а точнее - современных спектров форм) политического бытия человека и малых групп;

- и, наконец, по преодолению узости, присущей традиционному пониманию политического анализа;

привели в конечном итоге именно к методологическому повороту. Фактически случилось следующее: "методологический поворот", в который вылился проект, стал естественным результатом поставленных авторами целей и избранных путей их достижения.

Как уже подчеркивалось, подобные повороты в науке (науках) имеют массу последствий. Одно из них, лежащее, что называется, на поверхности, заключается в том, что в любой науке такие повороты, как правило, выходят за ее пределы. Так случилось и на сей раз - усилия авторов проекта по "расшивке" смыслового пространства категории "идентичность" и ее встраиванию в когнитивно-методологический арсенал политической науки (надо отметить - обстоятельные и успешные в основном) поднимают целый спектр проблем междисциплинарного и философско-методологического плана. Именно это, в первую очередь, побудило автора этих строк обратиться к данному изданию. Сложный, многогранный коллективный труд "Политическая идентичность и политика идентичности", полагаем, станет и будет долго оставаться предметом внимания профессионального сообщества (политических наук стр. и политологии). Мы же коснемся лишь тех моментов, в которых авторы издания "явно вторглись в чужое пространство" - в пространство философии.

В последние годы на фоне активного обращения дискурсивной практики социально-гуманитарных наук к дефиниции "идентичность" появился ряд монографических изданий [Крылов 2010;

Павлова 2001;

Жаде, Шадже, Куква 2006] и притязательных статейных публикаций, в которых предпринимается попытка очертить, конкретизировать круг смыслов (коннотаций) дефиниции "идентичность", придав ей таким образом операциональность. Однако, как показывает анализ, этим работам недостает системности, а главное - масштаба и уровня "методологического прорыва". В итоге в их рамках так и не достигнуто приращения значимых новых знаний в отношении идентичности, на что автору этих строк уже приходилось указывать [Тхагапсоев 2011а, б].


Ситуация меняется принципиально в связи с выходом в свет анализируемого издания: в том, что касается приращения и систематизации смыслов категории "идентичность", проект "Политическая идентичность и политика идентичности" в России, пожалуй, пока не имеет равных. Понятно, что данное издание является событием не только для политической науки, но и социальной философии, философии и методологии науки. В этом легко убедится любой, кто обратится к соответствующим разделам в наших главных "анналах философского знания" [см. Новая философская... 2001;

Энциклопедия эпистемологии... 2009].

В рамках "Новой философской энциклопедии" (НФЭ) по тематике "идентичность" представлены три статьи, по существу не увязанные друг с другом (и во многом противоречащие друг другу). Так, в одной из них идентичность подается как специфическое понятие социально-гуманитарных наук, якобы предназначенное для описания индивидов и групп в качестве "относительно устойчивых целостностей, тождественных самим себе" [Малахов 2001:78 - 79]. При этом настойчиво подчеркивается, что идентичность есть субъективное отношение, которое формируется в ходе (в процессах) взаимодействия людей, т.е. идентичность понимается как психологическое и социально-психологическое, как Я-концепция, "самость". В. Малахов полагает, что недопустимо относить понятие "идентичность" к объектам как таковым: к человеку, социуму, религии, культуре или цивилизации, а тем более - рассматривать их (объектов) взаимные отношения как "конфликт" или "конкуренцию" идентичностей, что, заметим, вопиющим образом противоречит фактам и дискурсивной практике в отношении идентичности. В НФЭ, как уже подчеркивалось, содержатся еще две статьи, в которых идентичность предстает уже не как субъективные отношения агентов социального действия, т.е. индивидов и групп, а как сумма признаков и свойств, создающих типичный облик, индивидуализирующие черты и грани некоего объекта, в данном случае цивилизации [Цымбурский 2001а: 80 - 81] и геополитической единицы [Цымбурский 20016: 79 - 80]. Что касается статьи "Идентичность" в "Энциклопедии эпистемологии и философии науки", она ограничивается формальным определением данной категории как "отношение, которое каждая вещь переносит на саму себя" [Кукарцева 2009: 265 - 266], и его трудно назвать содержательным и операциональным. Но главное в данном случае заключается в том, что ни одна из указанных статей не претендует на реше стр. ние главной и ключевой методологической задачи - обобщения и дифференциации смыслов идентичности.

Если учитывать эти обстоятельства, остается лишь констатировать "ситуацию категориальной неосмысленности идентичности в рамках социальной философии".

Подчеркнем еще раз - эта ситуация, увы, не изменилась или мало изменилась и после появления означенных выше монографических публикаций.

Совсем иная картина предстает на страницах рассматриваемого двухтомного издания, а точнее - его первого тома "Идентичность как категория политической науки".

Здесь представлено более сорока в общем взаимосвязанных, аспектных интерпретаций (аналитических срезов) смыслового мира категории "идентичность". Таким образом, категориальная идея "идентичность" (политическая - в данном случае) аналитически продифференцирована, деконструирована и преобразована в целую категориальную сеть, которая создает (порождает) принципиально новые когнитивные ресурсы познания "политического". При этом, что называется "по ходу", решена еще одна важная методологическая задача - достигнут высокий уровень операциональности категории идентичность. Таким образом, чтобы по достоинству оценить суть достижений проекта "Политическая идентичность и политика идентичности", следует взглянуть на него, оценивать его, прежде всего, с позиции философии и теории социального познания.

Дело в том, что с точки зрения эпистемологии совокупность взаимосвязанных понятий, касающихся некоего объекта познания, образует теоретическую схему объекта, которая может выполнять (и выполняет) роль и функции теории [Степин 2000]. В этом смысле первый том данного издания "Идентичность как категория политической науки" вправе рассматриваться в качестве теории (теоретической схемы) политической идентичности, а значит - и как одна из форм и направлений "теоретизации политического".

Конечно, как и в любом масштабном исследовательском проекте, здесь есть место и повод для критического взора, полемики. Отметим в этом плане два-три момента, не вдаваясь в детали (поскольку к отдельным из них мы еще вернемся).

Так, определение "идентичность - категория социального и гуманитарного знания, ориентированная на выявление и описание смысловых характеристик индивидуальных и коллективных действий в контексте (само)определения принадлежности субъектов данных действий к тем или иным группам и/или сообществам и соответствующим ценностно-нормативным регуляциям" [Политическая идентичность... 2011: 18] по существу не отличается от давно заявленного в статье [Малахов 2001: 79 - 80] - повторяет его дефекты. А утверждение (там же) "идентичность задает то поле, в котором субъекты как определенные целостности делают выбор и предпринимают те или иные действия..."

не представляется убедительным, так как поле "выбора" и "действий" социального субъекта задается множеством факторов и мотиваций. Трудно согласиться и с текстуально элегантной формой определения идентичности как суммы идентификаций [Политическая идентичность... 2011: 37]. Разумеется, идентичность сопряжена с идентификацией. Но трактовка идентичности как суммы идентификаций ведет к "подмене сущностей" - ставит на место референта метод его обнаружения (и манифестации). Вызывает возражения и пра стр. вомерность таких модусов идентичности, как "онтологическая" [Политическая идентичность... 2011:119] и "территориальная" [Политическаяидентичность... 2011: 135], поскольку идентичность, будучи мерой количественно-качественной и системно структурной определенности онтологична по определению. А что касается территории, она может быть детерминантом идентичности (социальной, культурной) или ее маркером разве что в конкретных модальных формах - гор, пустыни, степи, моря, но не территории как таковой. К тому же, "географическое" значимо не само по себе, а лишь как аспект (имплицитный) и маркер "геополитического", "цивилизационного", "регионального".

Теперь, возможно, о самом главном в рассматриваемом проекте. Категориальная сеть почти из полсотни единиц, в которую развернута базовая категория "идентичность" в ее потенциальных политических проекциях, в словарном (первом) томе издания обобщена в табличной форме и обозначена с осмотрительной осторожностью как "ментальная карта". Разумеется, ментальная карта, т.е. ассоциативно-графическое отображение связей отношений анализируемых в проекте понятий имеет право на существование (как проектное или редакторское ноу-хау).

Однако в общем контексте постановок и задач, заявленных и решаемых в проекте, приведенная "ментальная карта" предстает как типологическая система, призванная упорядочить разработанную авторами обширную категориальную сеть. Этот момент нам представляется, подчеркнем еще раз, принципиальным и ключевым. Получается так:

большой объем новых знаний о политической идентичности, наработанных авторами проекта, с неизбежностью потребовал систематизации, и она была предпринята, хотя ее итог подается как "ментальная карта". В этом контексте уместно вновь вернуться к особенностям и функциям категории.

Едва ли не самой главной из всех ее функций является именно обобщение и систематизация знаний и опыта познания, что, разумеется, относится и к категории "идентичность". При этом категория идентичность, как и прочие категории философии, соотносима с любой областью бытия. В этом смысле за этой категорией может находиться бесконечный спектр тождеств и самотождественности сущностей, несхожих по своей природе и формам явленности, от относительно простых наблюдаемых, измеряемых и вычисляемых (как идентичность кристаллов) до сложнейших (социально-политических и ментально-психических процессов, связей, отношений). Но идентичность обретает конкретное, типизирующее содержание, лишь только будучи соотнесена с той или иной сферой бытия. Так, касаясь объектных миров (природных, социально-культурных, ментальных), идентичность выражает ту целостную совокупность признаков, черт и граней, что создает и демонстрирует меру, т.е. типическую индивидуальность данного объекта. Касаясь же сложнейших сфер внутреннего мира человека, социальных и политических отношений, идентичность отражает и репрезентирует уникально типизирующие черты внутреннего "самостояния" индивида или социума посредством их внешних символизации. К тому же идентичность выражает не только признаки, связи отношения объектов и субъектов, но и то, как (каким образом) эти отношения воспринимаются и интерпретируются субъектами познания и социального действия.

Иначе говоря, идентичность в рам стр. ках своих смысловых границ коррелирует и синтезирует означающее и означаемое, символизируемое и символизирующее, субъектное и интерсубъективное, что, разумеется, создает сложности ("неудобства") при обращении к идентичности, чревато методологическими ловушками.

Но самая главная в методологическом плане особенность идентичности состоит в том, что она являет (фиксирует, выражает) некую форму определенности и регулярности бытия, а именно - самотождественность объекта или его тождественность некоему заданному типу, модели, образу, парадигме. При этом тип регулярности, фиксируемой идентичностью, отличается от прочих (скажем - от закона или закономерности) рядом специфических черт: отсутствием жесткой детерминации, размытостью отображаемых связей-отношений и широкой подвижностью границ их существования, а также значительной мерой условности отображаемой регулярности, ее конвенциональным характером. Но поскольку речь все же идет о формах регулярности бытия (и в бытии), за отправную точку в типологических построениях резонно брать объектный мир, с которым "идентичность" соотносится. В таком контексте речь может идти о следующих "родовых типах" идентичности, включающих, в свою очередь, спектр сфер и конкретных форм идентичностей:


социальная (социетальная, политическая, культурная, профессиональная, религиозная, сетевая, клубная, корпоративная, идентичность малых групп);

- социоприродная (геополитическая, цивилизационная, гендерная, возрастная, квир-идентичность);

- природная (идентичность рода, вида, экосистемы, популяции, минерала, сверхновой звезды);

- ментальная (логико-математические конструкции и модели, мода, парадигмы науки и художественного творчества, жанровые парадигмы, брэнд и др.);

- артефактная (идентичность техники, предметов культуры, объектов социальной инфраструктуры).

Очевидно, что любая "частная" типология идентичности должна как-то соотноситься с приведенной общей типологией (которая, понятно, не претендует на исчерпывающий характер).

Вот здесь впору вернуться к методологическим ловушкам, которые могут возникать в процессах оперирования с идентичностью. Так, если отталкиваться от приведенной типологической схемы, встает вопрос о "родовой принадлежности" этнической идентичности - ведь этническое включает расово-антропологическое и примордиальное (т.е. природное, как и в случае с цивилизацией). Однако в сложившейся методологической практике обращения к идентичности не принято брать в расчет "такие детали": и цивилизационную, и этническую, и геополитическую идентичность относят к типу "социальная идентичность" (хотя речь идет о социоприродных сущностях).

И еще: идентичность, будучи формой и мерой регулярности, являет собой некое системное образование (системную целостность), т.е. мерную совокупность признаков, свойств, связей-отношений, поведенческих стратегий и паттернов. Следовательно, в типологии надо бы учитывать и тип системности идентичности, т.е. иерархичность или референциальность отношений ее составных частей. Например, социальная идентичность "мае стр. сового человека", будучи сложной и многокомпонентной системой разно векторных элементов, скорее носит референциальный характер. Но она может обрести (и обретает, как показывают факты) иерархичность при наличии явно доминирующего маркерного элемента или поведенческого паттерна, каковыми могут быть религиозная или политическая (политико-идеологическая) формы идентичности. В то же время идентичность большинства молодежных субкультур скорее иерархична по структуре, поскольку задается безальтернативным "фактором кумира" и поклонения ему же или "диктатом моды", породившей данную субкультуру. Однако трудно себе представить иерархичность культурной идентичности образованного человека светского склада открытого культурным смыслам современной цивилизации и глобализирующегося мира.

Референциальными, судя по всему, являются и такие формы социальной идентичности, как "профессиональная" и "социетальная".

Если считаться с этими обстоятельствами, не оказывается ли под вопросом правомерность использования геометрических образов, таких как "многоуровневая идентичность", "сложносоставная идентичность" и даже "ядерная идентичность" - в дискурсах идентичности?

Проблемы построения типологии идентичности, увы, и этим не исчерпываются. К числу критериев типологизации социальной идентичности и отражения ее системности следовало бы отнести и масштабный фактор. Авторы анализируемого проекта оперируют категорией "макрополитическая идентичность" [Политическая идентичность... 2011: 76].

Однако различение прочих масштабных уровней (микро-, мезо-, мега-) социальной идентичности пока "осталось за кадром". Открытым остается и принципиально важный вопрос унификации (универсализации) маркеров идентичности, без чего типологии не могут претендовать на общность, а значит - на статус объяснительной схемы. Следует отметить, что принципиальная методологическая идея о "составляющих идентичности", т.е. ее маркеров и паттернов общего характера, убедительно заявленная уже на первых страницах первого тома [Политическая идентичность... 2011:27], не получила "сквозного хода" к формированию общей типологии социальной идентичности, на которую и "накладывается" политическая идентичность (или же ею детерминируется).

Между тем, как нам представляется, все известные формы социальной идентичности могли бы быть выражены (описаны) на основе следующего набора типических, унифицированных маркеров (групп маркеров), паттернов, фреймов:

- типы и формы социальности (социокоды);

- символы, паттерны социального времени-пространства;

- система культурных форм (их знаково-символический мир);

- проективные интенции социума (традиционализм - инновативность).

Впрочем, дополнительные сложности в методологию и типологию идентичности, как справедливо подчеркивают авторы проекта, привносит и изменчивость социальной идентичности - под влиянием контекстных факторов. Тем более, что сегодня против устойчивости персональной идентичности человека работают едва ли ни все формы и механизмы социального бытия: глобализация мира, высокая динамика социальной трансформации, рынок, Интернет, массовая культура, напор политических и рекламных технологий, стр. порождая и предлагая множество подаваемых в красочной форме комбинаций смыслов, ценностей, жизненных ориентиров, т.е. социальных и персональных идентичностей. В этом русле действует и медиа-арт, который являет собой не только сферу продуцирования идентичности, но и зону смыкания политических технологий с инженерными, превращая, таким образом, манипулирование сознанием человека в "конвейерное производство". В этой ситуации персональная идентичность перестает быть итогом "мучительной работы над собой", фактически став "товаром выбора" на медиарынке, а значит - специфической формой потребления. В итоге в современном обществе, судя по всему, начинает превалировать новый, пока еще не "схваченный" в дискурсах тип персональной идентичности: абберирующий, мерцательный, постоянно корректируемый действием привходящих обстоятельств, т.е. сферой и условиями общения, модой, СМИ, политическими и культурными технологиями, формами конструирования и подачи себя (в социальных сетях, прежде всего). Такой тип персональной идентичности, вероятно, может быть определен как "коммуникативно спектральный" [Тхагапсоев 2011а: 21]. Как соотносится личность подобного типа с "политическим"? Поиск ответа на этот вопрос во многом (если не целиком) определил структуру и содержание второго тома проекта "Политическая идентичность и политика идентичности".

Здесь каждая статья, как нам представляется, являет собой событие в российской политической науке (мысли), которое требует отдельного рассмотрения (хотя, возможно, масштаб "события" не во всех статьях одинаков). Но несомненной новацией является уже сам факт, что едва ли не весь спектр актуальных проблем современного политического бытия анализируется усилиями лидеров отечественной политической науки через эвристику и методологическую оптику идентичности. Речь, в частности, идет о сложнейших вопросах диалектики национальной и цивилизационной идентичности, о путях и методах формирования политической идентичности, о содержательном наполнении российской национальной идентичности, о проблемах понимания "национального" в условиях постсоветской России. При этом проблематика становления российской идентичности (гражданско-политической, цивилизационной) рассматривается в контексте консолидации ресурсного потенциала модернизации страны.

Не обойден вниманием проекта и "глобальный срез проблематики идентичности", а именно: анализ динамики идентичности в условиях глобализации, выявление основных типов и моделей идентичности, характеризующих (а по сути - задающих и формирующих) контуры социокультурной среды "бытия политического" в наше время, в начале XXI в.

И в заключение. Проект "Политическая идентичность и политика идентичности", как и любой масштабный проект, имеет целый ряд измерений - теоретических, практико прикладных, культурно-ценностных и т.д. В данном случае есть основания говорить и о философско-методологических измерениях:

1. Идентичность последовательно трактуется категориально, как слитное единство "онтологического", "гносеологического" и "методологического". В итоге идентичность в проекте предстает как ресурс "двойного назначения": социально-политического бытия (развития политических отношений, общества, цивилизации) и когнитивно методологических оснований политической науки.

стр. 2. Базовое противоречие политической науки, которая стремится, с одной стороны, быть "социальной физикой" и "наукой моделей", не подверженной субъективности и страстям, а с другой - выражать человеческие измерения политики, в данном проекте находит некое разрешение именно через когнитивные ресурсы идентичности, что задает не только новые горизонты методологии политической науки (о чем уже говорилось), но и предъявляет новые требования к философии и механизмам политической практики (это тема отдельного рассмотрения).

3. Логика системной опоры на методологическую оптику "идентичности" по своему, с новых ракурсов вывела проект на "неудобную" проблему политической науки, а именно - на вопрос о мере конструктивизма в политической теории и практике. Эта проблема обретает особую остроту на общем фоне затянувшегося финансово экономического кризиса, вновь выдвигая на повестку дня вопросы "о перспективах и судьбе капитализма", "о мере социализма в политической практике", "о хорошем обществе".

Бесспорно, что выход в свет двухтомного издания "Политическая идентичность и политика идентичности" означает некий новый рубеж в развитии отечественной политической науки. Остается лишь пожелать, чтобы смыслы и идеи проекта стали достоянием политической элиты страны, а мы - свидетелями выработки и реализации в стране такой политики (экономической, социальной, культурной), которая будет вызывать доверие и приятие россиян, в итоге - их "самосоотнесение" и идентификацию себя с этой политикой в качестве россиян. Тогда, вероятно, могли бы утратить болезненную остроту вопросы "об исторических перспективах России, ее роли и месте в глобализирующемся мире", занимающих ключевое место во втором томе анализируемого издания (и не только этого издания).

Крылов А. Н. 2010. Эволюция идентичностей. М.: Издательство "НИБ".

Павлова О. Н. 2001. Идентичность: история формирования взглядов и ее структурные особенности. М.: "Идея-Пресс".

Жаде З. А., Куква Е. С., Шадже А. Ю. 2006. Многоуровневая идентичность.

Майкоп: "Качество".

Новая философская энциклопедия. В 4-хтомах. 2001. М.: "Мысль".

Политическая идентичность и политика идентичности. Отв. редактор И. С.

Семененко. Т. 1, 2011. Т. 2, 2012. М.: РОССПЭН.

Тхагапсоев Х. Г. 2011а. Идентичность как философская категория и мера социального бытия. - Философские науки, N 1 (специальный выпуск).

Тхагапсоев Х. Г. 20116. Категория идентичность в системе гуманитарной методологии. - Вестник РГГУ, N 15 (76).

Малахов В. С. 2001. Идентичность. - Новая философская энциклопедия. Т. 3. М.:

"Мысль".

Цымбурский В. Л. 2001а. Идентичность цивилизационная. - Новая философская энциклопедия. Т. 3. М.: "Мысль".

Цымбурский В. Л. 20016. Идентичность геополитическая. - Новая философская энциклопедия. Т. 3. М.: "Мысль".

Кукарцева М. А. 2009. Идентичность. - Энциклопедия эпистемологии и философии науки. М.: "Канон+".

Степин В. С. 2000. Теоретическое знание. М.: "Прогресс-Традиция".

Энциклопедия эпистемологии и философии науки. 2009. М.: "Канон+".

"НОВЫЕ" ИЛИ "СТАРЫЕ" ВЕЛИКИЕ ДЕБАТЫ? Автор: О.

В. Сафронова Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 4, 2013, C. 182- Настоящими откликами наших коллег из двух нижегородских университетов Редакция открывает дискуссию об актуальных тенденциях в области теории международных отношений, инициированную В. Н. Конышевым и А.А. Сергуниным во второй книжке "Полиса "за этот год1.

Ключевые слова: ТМО, "великие дебаты", Конышев, Сергунин.

Авторы статьи "Теория международных отношений: канун новых 'великих дебатов'?", поставив в конце ее названия знак вопроса, очевидно, приглашают читателей к продолжению разговора, и подобная постановка вопроса стимулирует стремление определить дальнейшие пути развития теории международных отношений.

"Постпозитивистский большой спор" ("великие дебаты") имеет особое значение и как самостоятельный феномен, и как принципиально важный водораздел, определяющий перспективы дальнейшего научного поиска в рамках дисциплины, а его потенциал представляется далеко не исчерпанным.

Отнюдь не праздным представляется и вопрос о "кануне новых великих дебатов" он отражает сохраняющуюся неопределенность относительно судьбы ТМО как "научного предприятия", пусть и не такую острую, как в 1980 - 90-е годы, но, тем не менее, до сих пор актуальную. Следует отметить, что ощущение и, отчасти, "дискомфорт" от неопределенности свойственны далеко не только российским исследователям, ведь не случайно одна из секций конференции Ассоциации международных исследований в Сан Диего в 2012 г. была названа "Конец ТМО?".

Однако открытость перспективы не снимает вопроса о возможности или невозможности появления новых подходов. Вероятность появления принципиально новых парадигм в ТМО кажется нам весьма низкой. А вот развитие ситуации, сходной с периодом 1970-х годов, определяемым как "межпарадигматические дебаты", представляется весьма возможным. Чтобы пояснить последний тезис, хотелось бы сделать краткое обращение к истории предыдущих "больших споров".

Как известно, в центре первого "большого спора" был вопрос о сущности международных отношений. Он представлял собой этап становления самостоятельного поля исследований, когда классический "политический реализм" построил свою теоретическую повестку на критике и неприятии картины мира, свойственной "политическому идеализму", и занял лидерские позиции в интерпретации международных отношений на несколько десятилетий вперед. Иными словами, спор носил характер сущностного: определяющего, что мы изучаем.

В отличие от первого, второй "большой спор" - между "традиционалистами" (поборниками традиционных интуитивно-логических методов) и "модернистами" (сторонниками широкого использования в исследованиях САФРОНОВА Ольга Владимировна, кандидат исторических наук, доцент кафедры международных отношений Нижегородского государственного университета им. Н. И.

Лобачевского. Для связи с автором: osafronova2002@yahoo.com 1 Конышев В. Н., Сергунин А. А. 2013. Теория международных отношений: канун новых "великих дебатов"? - Полис, N 2.

стр. международных отношений методов точных и естественных наук, или "научных" методов), - поставил во главу повестки дня вопрос о том, как мы изучаем международные отношения.

Таким образом, в дискуссиях о параметрах исследования международных отношений в 1930 - 50-х годах были заданы две разные и в равной степени важные "плоскости": сущностная (предметно-специфическая) и методологическая.

В последующем концептуальном развитии ТМО можно усмотреть реализацию потенциала второго "большого спора". Развернувшиеся дискуссии о способах и методах изучения международных отношений, и особенно укоренение системного подхода в качестве базовой методологической основы исследований, обогатило и дискуссии вокруг того, что мы изучаем. Реализация системного подхода в рамках структурного реализма и попытки его дальнейшей критики формировали системную повестку и либеральной парадигмы: это можно проследить, в частности, по той реакции, которую вызвала публикация книги Кеннета Уолтца "Теория международной политики" в 1979 г., и по тому, каковы были ключевые направления критики его позиции.

Интересно заметить, что сформировавшийся в начале 1980-х годов "синтез нео нео", по сути, не impost factum синтезом замкнутых и оформившихся автономно друг от друга "неореализма" и "неолиберального институционализма". Скорее, неолиберальный институционализм "оформил" себя, с одной стороны, через критику - и сущностную, и методологическую - структурного реализма (неореализма), а, с другой стороны, - через принятие части его фундаментальных, прежде всего, методологических (системных) допущений.

Параллельно этому, в годы укореняется понимание того, что 1970-е парадигматическое разнообразие, de facto сложившееся в ТМО, и составляет сущность дисциплины. Именно к этому времени относится и закрепление за неомарксизмом (также наполняющим системный подход своим содержанием) статуса самостоятельной, имеющей равные права на существование, парадигмы в ТМО. Это новое состояние дисциплины, получившее название "межпарадигматических дебатов", привнесло принципиально иное наполнение в идею "дебатов": это не была уже попытка интерпретировать теорию международных отношений в узком смысле как поиск единого и единственно верного теоретического построения (и, как следствие, отказа от "неверных");

этот "парадигматический плюрализм" и составлял отныне понимание сущности ТМО.

Таким образом, развитие теоретических исследований после второго "большого спора" во многом формировалось благодаря тому методологическому импульсу, который был им задан.

С нашей точки зрения, дальнейшая реализация потенциала "постпозитивистского большого спора" возможна в сходном контексте.

Спор, сущность которого состоит в противопоставлении позитивистского "рационализма" и постпозитивистского "рефлективизма", носит характер эпистемологического (здесь мы расходимся с авторами статьи, которые обозначают его как гносеологический;

при всей близости понятий они не тождественны, и в контексте "постпозитивистского спора" эти различия принимают принципиальное значение).

"Постпозитивистская революция" заставила исследователей занять определенную эпистемологическую позицию и выбрать одну из сторон в этом споре. Однако нам представляется, что стр. период абсолютной "несовместимости", глухоты и неприятия аргументов друг друга закончился, как закончился и период, когда крайние "радикальные" проявления постмодернизма действительно составляли принципиальное ядро спора (о чем достаточно подробно говорят авторы статьи).

Современное состояние дискуссий позволяет увидеть, что методологическая (в широком смысле) "плоскость" постпозитивистского спора способна, как нам кажется, "прорасти" и обогатить содержание исследований в рамках уже сложившихся теоретических школ.

В данном смысле некоторую долю оптимизма придает развитие исследований в русле социального конструктивизма, упоминаемого авторами в своей статье. Последний "впитывает" принципиально важные позиции рефлективистской эпистемологии, но не низводит их до "субъективизма реальности";

более того, далеко не все представители конструктивизма отрицают саму возможность формирования традиционно понимаемого "научного знания". Иными словами, современное состояние конструктивистского подхода к исследованию международных отношений не замыкается на самых радикальных ответах на заданные "постпозитивистской революцией" вопросы, а взгляд конструктивизма на мир как социальную конструкцию способен расширить рамки взгляда и на то, что мы изучаем.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.