авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«Вопросы войны и мира, дипломатии, отношений между государствами рассматривались еще в древнем Китае, древней Индии и античной Греции. Однако, традиционно считается, что изучение мировой политики ...»

-- [ Страница 2 ] --

По словам Карра, книга “Двадцатилетний кризис” создавалась с целью “противостоять всеобщей и чрезвычайно опасной тенденции оценки международной политики” 88. Данная тенденция – полное игнорирование фактора могущества в международной политике – распространилась, по мнению Карра, в англо-говорящих странах, причем как в академических кругах, так и среди широкой публики. При переиздании книги в 1946 году подобные заблуждения, как выразился сам Карр, “хотя иногда и возрождаются при обсуждении элементов будущего мироустройства, но в основном преодолены”. Именно поэтому некоторые утверждения книги, как считает сам Карр, стали в 1946 году “чрезмерно односторонними и категоричными”, хотя в 1939 году они были уместными и необходимыми.

Критика Карра, направленная против политического идеализма, не была сведена в стройную теорию, однако его работа считается одним из первых трудов, легших в основу теории политического реализма.

Идеализм, по мнению Карра, характерен для любой зарождающейся научной дисциплины. Когда человеческий разум открывает новое поле, то сначала фокусируется на желаемом, на собственных целях и чаяниях. Только когда первоначальные прожекты оказываются несостоятельными, исследователи переходят на более реалистические позиции, умеряют свои утопические пожелания и идеалы, сопоставляя их с результатами эмпирического описания реальности.

Как полагает Карр, противостояние утопии и реальности может быть сопоставлено с противостоянием свободы воли и детерминизма. Утопист верит в возможность более или менее радикального отвержения существующей реальности и насильственной замены ее своей утопией. Реалист анализирует предопределенный ход развития, изменить который он не в силах. Утопист обращается к будущему, мыслит терминами спонтанного творчества;

реалист обращен к прошлому, мыслит в терминах причинно-следственных связей.

Признавая, что тезис “справедливость – это право сильнейшего” был известен еще в античной Греции, Карр все же первым значимым политическим реалистом считает Никколо Макиавелли. Начало XV главы “Государя” Карр считает осуждением утопизма в политическом мышлении. В отрывке, на который ссылается Карр, Макиавелли пишет:

“несравненно удобнее при описании какого-нибудь предмета рассматривать его реальную сущность, а не отдаваться мечтательным увлечениям. Многие писатели изображали государства и республики такими, какими им никогда не удавалось видеть их в действительности. К чему же служили такие изображения? Между тем, как живут люди, и тем, как должны они жить, – расстояние необъятное;

кто для изучения того, что должно бы быть, пренебрежет изучением того, что есть в действительности, тем самым вместо сохранения приведет себя к погибели”89.

По мнению Карра, именно Макиавелли впервые выдвинул три следующих основных принципа, которые легли в основу политического реализма: 1) история – последовательность 88 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939: An Introduction to the Study of International Relations. L.:

Macmillan, 1946. Р. vii-viii.

89 Макиавелли Н. Государь;

Рассуждения о первой декаде Тита Ливия;

О военном искусстве: Сборник/Н.

Макиавелли//Пер. с ит. – 2-е изд. Мн.: ООО “Попурри”, 2005. С. 76.

причин и следствий, ее ход можно анализировать и понимать, но не направлять с помощью своего воображения (как полагают утописты) 2) не теория создает практику (как полагают утописты), а практика – теорию;

3) не политика является производной от морали (как заявляют утописты), а мораль насаждается политически доминирующей группой.

Фактически, мораль – продукт власти90.

Таким же образом дело обстоит и на международной арене. Теории международной морали являются продуктом доминирующей группы, которая ассоциирует себя со всем сообществом в целом и обладает возможностью навязать свою точку зрения всему сообществу. И в двадцать первом веке вполне актуальным остается следующее суждение Карра: “На протяжении последнего столетия, и особенно после 1918 года, англо-говорящие народы сформировали доминирующую группу в мире. Современные теории международной морали созданы с тем, чтобы увековечить их превосходство, а также сформулированы свойственным только этим народам языком”91. Карр разъясняет данное положение на примере якобы всеобщего стремления к миру. На самом же деле стремление к миру означает, что одни страны хотели бы сохранить статус-кво, причем им не пришлось бы за это сражаться, другие же страны стремятся изменить статус-кво, но, опять же, чтобы им не пришлось за это сражаться.

Сложившийся якобы консенсус относительно всеобщей ценности мира используется доминирующей страной или группой стран, продолжает свои рассуждения Карр. Так же как правящий класс в обществе выступает за поддержание мира и спокойствия внутри страны, что должно обеспечить его собственные безопасность и ведущее положение, так же и мир во всем мире соответствует интересам ведущих держав. В прошлом, под личиной Pax Romana и Pax Britannica миру навязывались римский и британский империализм. Когда же нет одной державы, способной доминировать в мире, и главенствующая роль принадлежит группе стран, появляются лозунги “коллективной безопасности”, “мира во всем мире”. Данные лозунги призваны продемонстрировать совпадение интересов доминирующей группы стран, выражающихся в сохранении мира (peace), с интересами всего мира (world) как сообщества в целом. Интересно, что Карр признает, что данные интересы в некоторых случаях действительно могут совпадать. Тем не менее, слишком часто привилегированные группы стараются дискредитировать своих оппонентов, обвиняя их в нарушении мира. Эта тактика постоянно используется как внутри стран, так и на международной арене. Работодатели, поддерживаемые всеми капиталистическими средствами массовой информации, всегда стремились изобразить любое профсоюзное движение в защиту прав трудящихся как антисоциальное, ведущее к развязыванию насилия.

Далее Карр применяет ту же логику к современным ему международным событиям. января 1930 года, выступая в рейхстаге, Гитлер заявил, что не может поверить, будто Бог разрешил некоторым государствам сначала захватить мир с помощью силы, а затем защищать награбленное с помощью морализаторских теорий. По мнению Карра, в данном случае Гитлер просто применил в другом контексте марксистские тезисы о несовпадении интересов эксплуататоров и эксплуатируемых, о буржуазной морали, защищающей интересы правящего класса.

Как во внутренней политике призывы к сплочению нации, ее единению, всегда озвучиваются доминирующей группой, которая использует их для того, чтобы укрепить свой контроль над страной, так и призывы к международной солидарности и единению идут от тех доминирующих стран, которые надеются контролировать объединенный мир.

Последовательно используя диалектический метод, Карр приходит к следующему логическому выводу: действительно, в определенном смысле, все государства и индивиды заинтересованы в мире, порядке и сотрудничестве, несмотря на наличие противоречивых интересов. Тем не менее, попытки воплотить, казалось бы, общие для всех идеалы мира и порядка в конкретной политической ситуации превращаются в более или менее 90 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939. Р. 63.

91 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939. Р. 79-80.

замаскированное преследование своих эгоистических интересов.

Несмотря на то, что Карр считается одним из основателей современного политического реализма, немало места в своей работе он отводит критической его оценке, утверждая, что “Один из наиболее очевидных и наиболее любопытных уроков политической науки состоит в невозможности последовательного реализма”92. Последовательный реализм, по мнению Карра, исключает следующие 4 момента, абсолютно необходимые для успешного политика:

достижимая конечная цель, апеллирование к эмоциям, право вынесения морального суждения, основание для действия.

Идея непрерывного политического процесса не может быть эффективно использована в реальной политике, где требуется конкретная достижимая цель. Например, для Макиавелли такой целью было освобождение Италии, для Маркса – уничтожение капитализма. Однако подобные цели невозможно вывести из самого реализма как такового, они являются элементами утопизма. Как выражается сам Карр, “Так утопизм проникает в цитадель реализма”93.

Достижение конечной цели требует от политика обращения к эмоциям, к иррациональному, что реализм сам по себе не может ни объяснить, ни оправдать.

Последовательный реализм подразумевает принятие исторического процесса в целом и отвергает вынесение какого-либо морального суждения. Тем не менее, очевидно, что люди, как правило, склонны судить события прошлого, осуждая неудачи и восхваляя успехи.

И, самое главное, Карр считает, что последовательный реализм не дает какой-либо основы для целенаправленных действий. Если последовательность причин и следствий достаточно очевидна, чтобы выработать “научные предсказания” относительно будущего, если наши мысли и действия однозначно определяются нашим положением и интересами, то последовательному политическому реалисту остается только пассивно наблюдать за фактически предопределенным процессом.

В конечном итоге, политическое мышление должно сочетать элементы утопии и реальности. Реализм оказывает неоценимую услугу, развенчивая утопизм, когда последний становится ширмой, прикрывающей преследование интересов доминирующей группой.

Однако сам реализм в чистом виде ничего не может предложить, кроме неприкрытой борьбы за власть, что делает невозможным существование какого-либо международного общества.

Поэтому, полагает Карр, разрушив существующую утопию с помощью реализма, необходимо строить новую утопию, которая, в свою очередь, также впоследствии будет разрушена с помощью реализма. Человечество будет постоянно искать выход из тупика, в который его логически ведет реализм, пытаясь создать определенный миропорядок. Однако, как только такой порядок кристаллизуется в конкретной политической форме, он начинает использоваться для прикрытия частных эгоистических интересов. Данное положение вещей вновь необходимо подвергнуть критике, используя реализм.

Признавая значимость фактора силы в международных отношениях (однако, постоянно оговариваясь, что данные отношения бессмысленно сводить только к силовому противостоянию), Карр настаивает на значимости различных взаимосвязанных составляющих могущества. Кроме военной мощи, по его мнению, в международной политике чрезвычайно важны экономическое могущество, а также сила идей, власть над общественным мнением. Карр настаивает на невозможности разделения политической и экономической сфер. По его словам, “экономические силы фактически являются политическими силами”, при изучении политики все большее внимание необходимо уделять экономическим факторам, а экономику, в свою очередь, невозможно изучать, абстрагируясь от политики.

Карр также рассматривает отношение реализма и идеализма к вопросу морали в международных отношениях. По его мнению, реалисты считают, что государство не связано какими-либо моральными обязательствами по отношению к другим государствам, утописты 92 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939. Р. 89.

93 Ibidem. P. 90.

– что государства должны следовать тем же моральным нормам, что и индивиды94.

Интересно замечание Карра по поводу того, существует ли международное сообщество. По его словам, международное сообщество существует лишь постольку, поскольку люди рассуждают, а в определенных пределах и действуют, таким образом, как если бы подобное сообщество существовало95.

В конечном итоге, Карр предполагает в каждой конкретной политической ситуации поиск диалектического единства реализма и утопизма. По его словам, утопично игнорировать фактор силы, однако нереалистичен реализм, игнорирующий роль морали в международных отношениях. Невозможно полагаться только на силу, поскольку против грубой неприкрытой силы люди всегда будут восставать96.

Итак, в своей работе Карр выступил с последовательной критикой идеализма, полностью отвергавшего элемент силового принуждения в политике и концентрировавшегося на создании утопических организаций, призванных управлять международными отношениями с точки некоей универсальной морали. Несмотря на свою критику идеализма, Карр четко обозначил ограниченность политического реализма, подчеркивал необходимость сочетания обоих подходов в принятии политических решений.

94 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939. Р. 154.

95 Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis 1919-1939. P. 162.

96 Ibidem. P. 235.

Шварценбергер Описывая появление политического реализма, отечественные исследователи редко упоминают Георга Шварценбергера (1908-1991). Кроме того, к сожалению, иногда приводятся и неверные данные. Так, в своем учебнике профессор Иркутского университета Г. Н. Новиков ссылается на работу “английского международника Д. Шварценбергера”97. П.

А. Цыганков также считает, что одним из наиболее известных представителей политического реализма был “Джордж Шварценбергер”98. Представитель Свободного университета Берлина в МГИМО (У) МИД РФ Катя Мильке утверждает: “В 1930-е годы из Германии эмигрировали такие известные ученые как А. Вольферс, Р. Нибур, Г. Й. Моргентау, Г. Г. Херц, К. Кнор и Г.

Шварценбергер. Обосновавшись в США, они выступили с критикой идеалистических взглядов на политику, противопоставив им реалистическую парадигму и упорно продвигая ее в научной среде”99. На самом деле, Георг Шварценбергер эмигрировал из Германии в 1934 г. и “обосновался” в Великобритании (Кроме того, Рейнхольд Нибур из Германии не эмигрировал, он родился 21 июня 1892 года в Райт-Сити, штат Миссури).

Подобное игнорирование Георга Шварценбергера отечественными исследователями теории международных отношений, возможно, объясняется тем, что практически все его крупные труды были посвящены вопросам международного права, публиковал свои статьи он также, в основном, в юридических журналах, и преподавал (с 1938 г. до ухода на пенсию в 1975 г.) на факультете права Лондонского Университета. Тем не менее, именно работа Георга Шварценбергера “Политика с позиции силы”100 (вышла в свет в 1941 г., последнее, третье, издание было опубликовано в 1964 г.) оказала значительное влияние не только на развитие современного политического реализма, но и на формирование английской школы международных отношений.

П. А. Цыганков считает, что для английской школы международных отношений центральной является концепция “международного общества”101. Именно эта концепция рассматривается в статье Шварценбергера “Власть закона и дезинтеграция международного общества”, опубликованной в январе 1939 г.102 В данной статье Шварценбергер рассматривает два наиболее важных типа групп, участвующих в общественных отношениях – сообщество (community) и общество (society). Критерий, по которому эти два типа групп отличаются друг от друга – солидарность. Основная функция сообщества – сохранение своих традиций, того, что и определяет идентичность данной группы. Сообщество тесно связано чувством солидарности. Если же данное чувство отсутствует, или недостаточно сильно выражено, чтобы сплачивать индивидов, то основной функцией группы становится урегулирование противоречивых интересов входящих в группу индивидов.

Различную роль в обществе и в сообществе играет право. Закон в сообществе обычно формализует традиционно принятые нормы поведения, которые соблюдаются и в отсутствие зафиксированных правовых норм. Право в сообществе определяет отношения, которые большинство считает приемлемыми;

его применение оказывается оправданным только в аномальных ситуациях. В целом, закон для сообщества – проявление общих ценностей и отношений, которые являются реальностью для большинства и связывают их в группу.

Роль закона в обществе иная – предотвратить состояние “войны всех против всех” и сделать возможным ограниченное сотрудничество между индивидами. Индивиды видят 97 Новиков Г. Н. Теории международных отношений. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа:

http://olddesign.isu.ru/hist/mimo/textbook/teorii.doc 98 Цыганков П. А. Теория международных отношений: Учеб. пособие. М.: Гардарики, 2004. С. 109.

99 Мильке К. Исследования в области международных отношений и мировой политики в Германии: история и современное состояние //Полис. 2005. № 4. С. 118.

100 Schwarzenberger G. Power Politics: An Introduction to the Study of International Relations and Post-War Planning. London: Jonathan Cape, 1941. 488 p.

101 Теория международных отношений: Хрестоматия/Сост., науч. ред. и коммент. П. А. Цыганкова. М.:

Гардарики, 2002. С. 362.

102 Schwarzenberger G. The Rule of Law and the Disintegration of the International Society // The American Journal of International Law. Vol. 33, No. 1 (Jan., 1939), P. 56-77. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа:

http://links.jstor.org/sici?sici=0002-9300%28193901%2933%3A1%3C56%3ATROLAT%3E2.0.CO%3B2-G свою цель в том, чтобы обеспечить или улучшить свои позиции, стремятся преследовать исключительно собственные интересы и, в лучшем случае, готовы применять в отношениях друг с другом принципы взаимности в соответствии со своим могуществом.

Интересен предлагаемый Шварценбергером анализ международной политики по состоянию на январь 1939 г. По его мнению, представляется весьма сомнительной перспектива выработать в ближайшем будущем какие-либо общие нормы поведения, необходимые для функционирования международного общества. С другой стороны, дезинтеграция международного общества сопровождается, как полагает Шварценбергер, и некими объединительными тенденциями. Среди последних приводится пример блока держав Оси, объединенных не столько близостью идеологии и страхом – реальным или притворным – перед коммунизмом, сколько наличием общих интересов. Отмечается также определенная тенденция к сближению малых государств Европы друг с другом, в чем Шварценбергер усматривает зачатки федерализма. В качестве примеров проявления данной тенденции приводятся союз прибалтийских государств, сближение балканских стран и Болгарии, сотрудничество между собой скандинавских стран, к которым по некоторым вопросам присоединяются также Бельгия и Голландия, попытки Польши создать “санитарный кордон” от Балтики до Черного моря. Данные региональные проявления федерализма, а также возможность осознания крупными западными демократиями общности тех ценностей, которых они придерживаются как во внутренней, так и во внешней политике, Шварценбергер считает наиболее конструктивными тенденциями, которые “прослеживаются среди руин классической межгосударственной системы”103.

Таким образом, уже в январе 1939 г. Георг Шварценбергер высказывается в духе, типичном для английской школы международных отношений, сочетая постулаты политического реализма с анализом международной системы “как относительно целостного “общества”, где господствуют единые нормы поведения его членов-государств”104.

То же сочетание ярко проявляется и в его книге “Политика с позиции силы”. В предисловии к данной работе Шварценбергер отмечает, что определение международных отношений исключительно как политики с позиции силы вряд ли можно считать соответствующим действительности “даже во время мировой войны с тоталитарными государствами”105. Все же подобные принципы достаточно широко применяются, в первую очередь, диктаторами. Лидеры прочих государств, как считает Шварценбергер, просто вынуждены следовать их примеру, “хотя бы потому, что они не могут избежать контакта с теми, кто полностью одержим идеями права силы”106. Силовая борьба за обладание могуществом и властью по-прежнему остается главным фактором международной политики, и скрывать это, считает Шварценбергер, нет смысла. Игнорирование данной реальности только играет на руку диктаторам. Гитлер, например, прямо заявил в 1939 году, что его главное политическое преимущество – сознательное использование силовых методов, тогда как политики других стран все еще находятся под влиянием иллюзий относительно истинных движущих сил истории. Диктаторы, подобные Гитлеру, указывает Шварценбергер, сводят политику только к силовой борьбе и отвергают “даже тот минимальный набор правил приличия, христианских традиций и юридических договоров, которые в прошлом ограничивали использование обмана и насилия в борьбе Левиафанов”107.

Шварценбергер признает, что приверженцы политики с позиции силы не ошибаются ни в своем понимании исторических событий прошлого, ни в оценке настоящего. Однако, по его мнению, главное заблуждение Гитлера – это извращенное предположение, что международные отношения просто обязаны регулироваться только правом силы и не могут быть организованы в духе сообщества, управляемого властью закона.

Констатируя господство политического реализма в современной ему практике 103 Schwarzenberger G. The Rule of Law and the Disintegration of the International Society. Р. 77.

104 Теория международных отношений: Хрестоматия/Сост., науч. ред. и коммент. П. А. Цыганкова. С. 105 Schwarzenberger G. Power Politics. Р. 11.

106 Ibidem.

107 Schwarzenberger G. Power Politics.

международных отношений, Шварценбергер (так же как и Эдвард Карр) считает невозможным ограничиваться исключительно рамками реализма. Более того, он резко выступает против самой идеи объективного отражения реальности, как единственной задачи исследователя международных отношений. По его мнению, при рассмотрении международной политики было бы слишком просто – всего лишь отстраненно взвешивать “за” и “против”. Однако, считает Шварценбергер, это постепенно приведет к позиции циника, который называет себя реалистом и анализирует международные отношения с точки зрения постороннего наблюдателя. В демократическом обществе отношение к изучению международных отношений в духе “искусство ради искусства” несовместимо с функциями теории международных отношений как науки и является бегством от действительности. Все те, кто считает демократию реальностью, кто полагает, что люди – нечто большее, чем пешки в силовой политике, должны не только наблюдать и анализировать международные отношения, но также должны заниматься вопросами конструктивного их планирования108.

Шварценбергер указывает, что ни в международном, ни любом другом обществе невозможно обнаружить какой-либо социальный фактор, который был бы изолирован от взаимодействия с другими факторами. Именно поэтому международные отношения столь сложны и динамичны. Тем не менее, существует определенная иерархия значимости различных факторов международной политики. Причем, по мнению Шварценбергера, главную роль в международном обществе все же играет национальное государство109.

Притом, что одним из основных принципов международного права является признание равенства всех государств, фактически они обладают далеко не равным статусом.

Шварценбергер подчеркивает, что иерархия существует де-факто даже в тех сообществах, где главенствует власть закона, поскольку обладать правами по закону – еще не означает возможности пользоваться ими на практике. Что же касается сложившейся иерархии государств в международном обществе, она является проявлением фактически существующих различий в их могуществе110.

Иллюстрируя зависимость статуса государства от его могущества, Шварценбергер утверждает: “Положение Германии было серьезно подорвано ее односторонним разоружением в соответствии с условиями мирного договора, а вооружение, проведенное Третьим Рейхом, … сделало гораздо больше для восстановления ее международного статуса, чем все благородные слова и жесты представителей Веймарской республики”111.

Предупреждая возможные упреки в циничности, Шварценбергер оговаривается, что он никоим образом не восхваляет Гитлера, сравнивая его, например, со Штреземанном, но просто демонстрирует принципы, на которых основана иерархия государств.

Итак, главный фактор, определяющий положение государства в мировой иерархии – военное могущество. В сочетании с этим фактором, но не сами по себе, определенной значимостью обладают экономика, финансы, размер территории, наличие колоний, количество населения. Интересно, что, помимо материальных составляющих, Шварценбергер подчеркивает необходимость наличия “воли к власти”. По его мнению, на самом верху мировой иерархической пирамиды находятся державы, не только обладающие более чем средним могуществом (военным, политическим, экономическим и финансовым), но и готовые использовать этот свой потенциал для сохранения или улучшения своего положения в международном обществе.

Склонность великих держав к экспансии (причем к экспансии стремятся все великие державы;

отсутствие подобной “воли к власти” переводит державу в ранг второразрядных) обуславливается рядом причин. Во-первых, капиталистическая система сама по себе нуждается в неограниченной экспансии. Желание капиталистов получить доступ к источникам сырья и монополизировать рынки совпадает с политическим стремлением 108 Ibidem.Р. 19.

109 Schwarzenberger G. Power Politics. P. 52-53.

110 Ibidem. P. 75-76.

111 Ibidem. Р. 78.

любой державы (power), находящейся в системе силовой политики (power politics), достичь максимума самодостаточности по отношению к запасам стратегических ресурсов, необходимых для ведения войны, а также приобрести контроль над стратегически важными территориями. Кроме того, правила игры силовой политики и система баланса сил требуют, чтобы государства получили соответствующие компенсации, если их оппоненты что-либо приобретают. Самой же главной, основной причиной склонности к экспансии Шварценбергер считает естественное стремление к увеличению собственного могущества112.

Конечно же, признает Шварценбергер, поступки людей невозможно объяснить с помощью какого-либо единственного фактора, необходимо учитывать взаимодействие самых различных мотивов и причин. “Однако, в конечном итоге, ответ афинского посла представителям Спарты в 432 г. до н. э. по-прежнему является самым глубоким и мудрым объяснением причин поведения людей в анархическом обществе”113. В речи, на которую ссылается Шварценбергер, афиняне заявляли: “…в нашем поведении нет ничего странного или противоестественного, коль скоро предложенную нам власть мы приняли и не выпускаем ее из рук под влиянием трех могущественнейших стимулов: чести, страха и выгоды”114.

Утверждая, что высший “закон” международного общества – сила115, Шварценбергер указывает, что все же существую сферы, где международное право действует более эффективно, чем сила. К ним могут относиться, например, транспорт, связь, экономическое и финансовое сотрудничество. Выгоды от следования международному праву в данных сферах могут побудить даже самое могущественное государство “играть по правилам”116.

Кроме международного права, можно говорить о существовании в международной политике неких общих норм морали, хотя их и нельзя отождествлять с моралью в отношениях между индивидами117. Мораль в международном обществе, считает Шварценбергер, – не инструмент сдерживания и ограничения собственного поведения, а мощное оружие, позволяющее подвергнуть критике действия соперников, как нынешних, так и потенциальных. Все же правительствам приходится прилагать некоторые усилия, чтобы уж совсем очевидно не нарушать общепринятые нормы морали118.

Несмотря на свое согласие с выводами Фукидида, Макиавелли и Гоббса, Шварценбергер все же не считает, что сущность международной политики остается неизменной. Структура международной системы построена на концепции суверенного государства. Поскольку государства состоят из людей, международные (international) отношения можно считать отношениями между людьми (interhuman). Люди же не всегда считали необходимым хранить верность именно государству. В конечном итоге, полагает Шварценбергер, от воли людей, от принятых ими решений зависит, останется ли мир ареной борьбы вооруженных до зубов эгоцентричных единиц, или же государства смогут преобразоваться сами и превратить международную анархию в сообщество, объединенной верховенством закона и приверженностью новым, более широким ценностям119.

Достижимо ли построение международного общества, где достигается гармония интересов, или мир является полем игры с нулевой суммой – вопрос, скорее, веры, поскольку научные обоснования обеих доктрин одинаково неубедительны, утверждает Шварценбергер.

Какая из доктрин победит – зависит от воли человечества, сможет ли оно разорвать порочный круг взаимосвязи существующего общества и ментальности, которую оно порождает. Если людей устраивает международное общество, в котором человек человеку – волк, это отношение и определяет характер межгосударственной системы. Если же люди 112 Schwarzenberger G. Power Politics. Р. 79-83.

113 Ibidem. Р. 98.

114 Фукидид. История. СПб.: Наука, 1999. С. 61.

115 Schwarzenberger G. Power Politics. Р. 138.

116 Ibidem. 147.

117 Ibidem. 154.

118 Schwarzenberger G. Power Politics. 165-168.

119 Ibidem. 103.

решат основывать свои отношения на принципах взаимности и самоотречения, то произойдет трансформация международной анархии в наднациональное сообщество120.

В конечном итоге, Г. Шварценбергер полностью разделяет следующие положения политического реализма:

1) главным актором международных отношений является суверенное государство;

2) положение государства в существующей де-факто иерархии зависит от его могущества, в первую очередь военного;

3) все ведущие державы стремятся к экспансии;

4) причины поведения людей в анархическом обществе остаются неизменными со времен Фукидида;

5) типичное поведение в подобном обществе – гонка вооружений, создание альянсов, система баланса сил, война;

6) мораль и право действуют в отдельных, менее значимых сферах международной жизни, либо сознательно используются ради прикрытия истинных целей.

С другой стороны, Шварценбергер отстаивает следующие постулаты, характерные скорее для идеализма:

1) люди могут сознательно изменять свое поведение кардинальным образом;

2) построение международного сообщества возможно при наличии у людей соответствующей воли;

3) задача исследователя международных отношений состоит не только в том, чтобы описывать существующую реальность, но и в том, чтобы конструировать будущее.

В заключении Шварценбергер приходит к выводу, который трудно вписать в “макиавеллианскую” традицию политического реализма. По его мнению, единственная надежда человечества – вернуться к истокам западной цивилизации, христианство – единственное, что все еще может связать западный мир и что включает все ценности, на основе которых может быть создано истинное сообщество. Последние строки его работы вообще звучат скорее как призыв проповедника, нежели чем как строгий анализ теоретика:

“Чем больше западные страны осознают, что христианство является самой важной основой их существования, и будут применять христианские принципы в регулировании своих внутренних и, особенно, своих социальных отношений, тем больше они обратятся к истокам западной цивилизации и тем скорее смогут интегрироваться в истинные сообщества.

Никакие лозунги или программы не смогут заменить подобного примера. Христианские сообщества, в которых демократия и социальная справедливость стали реальностью, держат в своих руках ключ к победе и успешной послевоенной реконструкции”121.

120 Ibidem. Р. 104.

121 Schwarzenberger G. Power Politics. Р. 433-434.

Герц Эмигрировавший из нацистской Германии Джон Герц (1908-2005) преподавал сначала в Принстоне, затем в Университете Говарда в Вашингтоне, Сити-колледже в Нью Йорке, впоследствии стал одним из наиболее известных политических реалистов. В декабре 1942 года Герц пишет статью, посвященную вопросам построения послевоенного миропорядка122. По его мнению, текущая дискуссия о будущем миропорядке делает очевидным тот факт, что проблема организации международных отношений после войны по своей значительности превосходит даже задачу выиграть войну. Неверные концепции, на которых основывается истолкование сил, действующих в современных международных отношениях, слишком часто приводят к планам построения мирного послевоенного порядка, в котором не было бы места войне. Однако, как выразился сам Герц, “Утлый челн мирных планов неминуемо разобьется о скалы реальности”123. Разочарование, вызванное крушением подобных планов, основанных на неверных представлениях, приведет, в свою очередь, к возникновению “реализма”, высмеивающего любую попытку рассматривать международные отношения с точки зрения возможной эволюции в сторону большей интеграции.

Данное противопоставление суровой реальности, которую, якобы, объективно описывают реалисты, и утопических мечтаний их оппонентов характерно для работ всех сторонников американского политического реализма.

Уделяя особое внимание одному из ключевых постулатов политического реализма, Герц подчеркивает, что в современных международных отношениях сила была и остается окончательным средством решения вопросов и улаживания спорных проблем. Государства считают себя “суверенными” единицами, не подчиняющимися какой-либо верховной власти.

В своих политических (то есть, основанных на силе, власти) действиях они не руководствуются какими-либо аполитическими, то есть, чуждыми силе, власти соображениями.

Иногда, впрочем, происходят отступления от данного принципа, когда такие элементы как, например, экономические интересы определенной группы, либо соображения религиозного, морального, или даже личного плана уводят политику государства от чисто силовых, механических, линейных отношений. В таком случае, например, католическая страна может вступить в союз, вопреки своим собственным интересам, с другой католической страной, либо государство примет решение вмешаться в дела другого государства не из соображений Realpolitik, а только потому, что в этом другом государстве ущемляются интересы и права класса или меньшинства, которые первое государство стремится защитить.

Тем не менее, несмотря на редкие отклонения подобного рода, на международной арене доминирующей является именно Realpolitik. Точно так, как экономическая конкуренция внутри государства привела к появлению “человека экономического” и к доминированию экономической мотивации, конкуренция за власть, силу, могущество (power) привела к появлению держав (powers) и к доминированию в отношениях между государствами факторов силы, могущества. Как только сила появилась в международных отношениях, все другие соображения вытесняются. Попытки строить свою политику на каких-либо иных принципах приведут к ослаблению и, в конечном итоге, гибели государства.

Примечателен вывод, к которому приходит Герц. По его словам, любое предложение о реформировании системы международных отношений должно исходить из понимания того давления, которое система оказывает на каждого своего члена, а также из понимания факта невозможности вырваться из рамок этой системы при определении политики каждого отдельного входящего в нее государства124. Интересно отметить совпадение данного 122 Herz J. H. Power Politics and World Organization//The American Political Science Review. Vol. 36, No. 6 (Dec., 1942). Р. 1039-1052. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/ sici?

sici=0003-0554%28194212%2936%3A6%3C103%3APPAWO%3E2.0.CO%3B2-X 123 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. 1039.

124 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. положения с основополагающим постулатом сформировавшегося, по мнению отечественных исследователей125, только в конце 1970-х годов структурного реализма, родоначальником которого считается Кеннет Уолц, профессор Калифорнийского университета в Беркли, а затем Колумбийского университета.

Продолжая рассматривать систему международных отношений, Герц приходит к выводу о том, что конкуренция за обретение большего могущества между несколькими единицами системы в конечном итоге приведет либо к доминированию одной единицы, либо установлению системы баланса сил, позволяющей государствам сосуществовать, балансируя друг против друга.

Именно второй вариант – поддержание равновесия (пусть шаткого, ненадежного и изменчивого) – на протяжении последних столетий определял международные отношения в рамках системы современных государств. И снова Герц предвосхищает структурный реализм Уолца, которому впоследствии пришлось добавить к перечисленным системам международных отношений (моно- и многополярной) еще и биполярную.

Система баланса сил, по мнению Герца, выполняла две основные функции: во первых, обеспечивала возможность сосуществования различных автономных политических единиц;

во-вторых, позволяла этим единицам развивать внутри себя собственную “национальную” культуру, основанную на ценностях индивидуальной и групповой автономии в рамках государства. На сегодняшний день, резюмирует Герц, данная система не способна более выполнять указанные функции и приводит к результатам, противоположным тем, что достигались в “классический” период.

Указанный крах системы баланса сил был вызван, как считает Герц, растущей взаимосвязанностью экономических и других интересов государств, проявившейся в индустриальную эпоху, что привело к небывалому росту взаимозависимости. Под давлением силовой конкуренции каждая крупная держава, стремится доминировать над все более крупными регионами с тем, чтобы избежать роста зависимости от других держав, стать самодостаточной и, тем самым, обеспечить свою безопасность.

Подобные стремления оказались провальными, мир стремительно “съеживается”, ни одна держава не может более обеспечивать собственную безопасность, не ущемляя интересы безопасности другой державы. Мир уже не может вместить несколько изолированных держав. Растущая взаимозависимость мира привела к результатам прямо противоположным тому, чего ожидали “интернационалисты”. Вместо построения мира и порядка нарастает борьба держав за доминирование в мире с тем, чтобы обеспечить свою безопасность от этого мира. Тенденция к мировому доминированию или гегемонии единственной державы является логическим следствием существования системы силовых отношений в интегрирующемся по другим параметрам мире126.

Герц заключает, что столь ожесточенное соперничество приводит к тому, что государства становятся тоталитарными, теряет смысл само понятие мира – мира нет, есть только постоянная подготовка к войне. Не только политика, но и все остальные аспекты жизни будут полностью подчинены тотальной войне, поскольку, если этого не делать, потенциальный противник получит преимущество. Поддержание определенного уровня жизни будет принесено в жертву подготовке к войне, всякие моральные ограничения, мешающие этому, будут отвергнуты. Нормы и ценности цивилизации и культуры будут отвергаться, будет происходить “фашизация человека и разума”. Место либерализма и индивидуализма во внутриполитической жизни государств займут режимы, консолидирующие население в “стальные блоки”, управляемые посредством централизованной манипуляции массами. Экономика, культурная и религиозная жизнь будут поставлены на службу войне. Конкуренция в сфере могущества заставит оставшиеся не-тоталитарные государства принять те же правила игры. Человек, обладая самой 125 Лебедева М. М. Мировая политика. С. 30, Цыганков П. А. Теория международных отношений. С. 126, Мировая политика и международные отношения /Под ред. С. А. Ланцова, В. А. Ачкасова. С. 70.

126 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. 1040-1042.

совершенной и могущественной техникой для защиты жизни и собственности, будет испытывать жесточайший голод, как духовный, так и физический.

В пессимистическом духе, который является характерной отличительной чертой политического реализма, Герц утверждает, что история до сих пор не означала прогресса к миру и гармонии, наоборот, в конфликты и войны вовлекались все большие социальные группы. Если не выйти из порочного круга взаимного страха, существование человека как вида может оказаться под угрозой. Если удастся предотвратить доминирование в мире тоталитарных государств, то послевоенный миропорядок – и это надо осознать – будет строиться великими державами. Более того, это будет мир “тотальной подозрительности”.

Методы ведения внешней политики, характерные для тоталитарных держав, которые полностью игнорировали традиционные нормы и стандарты и не гнушались никакими методами достижения цели, ложь и предательство, “пятая колонна”, идеологическая война – все это оставит свой отпечаток. Вследствие всего этого, указывает Герц, в послевоенный период между людьми и государствами будет, возможно меньше доверия, чем когда-либо за всю историю человечества.

Анализируя работы ученых-международников, Герц подытоживает: различные предложения по построению послевоенного миропорядка можно разделить на три группы.

Первая группа вариантов предполагает, что “суверенитет” государств остается, в основном, неизменным, государства берут на себя “негативные обязательства”. Иными словами, государства обязуются воздерживаться от определенных видов поведения с тем, чтобы снять или, по крайней мере, снизить угрозу войны.

Вторая группа считает необходимым уничтожить государства как суверенные и независимые единицы и заменить их надгосударственной властью или правительством.

Третья группа полагает возможным сохранить сосуществующие государства, но предлагает объединить их в систему с “позитивным обязательством” принимать коллективные меры по обеспечению безопасности, то есть, создать систему коллективной безопасности.

Герц подчеркивает, что в эти три группы он сознательно не включает теории, которые зачастую “носят высокопарные названия, такие как “геополитика”, а на самом деле являются вариациями на тему существующей в данное время ничем не ограниченной политики с позиции силы”. Весьма показательно особое подчеркивание Герцем того факта, что геополитика была идеологическим обоснованием внешней политики нацистов. По его мнению, если победители в этой войне возьмут данную систему взглядов на вооружение, она ничем не будет отличаться от тех, выкладок, которые Хаусхофер предложил Гитлеру.

Необходимо, однако, признать, указывает Герц, что данная система является единственной реалистической альтернативой предлагаемой им интегрированной мировой системе.

Будущие войны за превосходство, мировое или региональное, будут вестись несколькими сверх-державами, организованными в Grossrдumen.

Осознавая неадекватность классической европейской Realpolitik, (на которую указывает и А. Д. Богатуров), Герц настаивает на том, что больше не может быть возврата к прежней системе, состоявшей из шестидесяти независимых государств.

Первый вариант построения новой международной системы основан на посылке, принятой в данный период большинством американских ученых: войны можно избежать, или значительно снизить опасность ее возникновения, если государства сумеют достичь определенных договоренностей. В военной сфере подобные договоренности должны ограничивать вооружения или зафиксировать отказ стран от определенных видов вооружений. В экономической сфере необходимо отказаться от таких инструментов экономической войны как протекционистские тарифы, монополия на сырье, иными словами – установить открытые свободные международные торговые отношения. В политической и дипломатической сфере необходимо отказаться от войны как средства решения споров и создать систему арбитража и мирного урегулирования конфликтов.

Подобные меры, резюмирует Герц, предлагают “интернационалисты” на протяжении последних ста лет, однако они никогда не увенчивались успехом. Причем подобный исход, по его мнению, является вполне закономерным, так как данный подход подразумевает, по крайней мере, частичный отказ от применения силы, но сохраняет в неприкосновенности систему политики, основанной на силе, с ее конкуренцией на силовом поле и, следовательно, отсутствием гарантий как индивидуальной, так и коллективной безопасности. Таким образом, “сторонники данного предложения ставят телегу впереди лошади”127. Даже при одновременном и совершенно равноправном отказе от определенных силовых методов или инструментов, постоянное следование договоренностям может опираться только на добрую волю и честность каждой из держав. Чрезмерное же упование на подобные добродетели способно привести к тому, что держава не сможет выполнить свои обязательства перед собственными гражданами, чьи жизни и имущество она должна защищать от иностранного агрессора.

Герц подчеркивает, что в системе международных отношений, основанной на силе, любые значительные уступки могут объясняться только временным игнорированием требований системы, что приведет к выигрышу тех, кто не участвует в договоренностях или нарушает их.

Вновь Герц использует понятие давления системы, которое впоследствии легло в основу структурного реализма Уолца. Это же понятие давления системы объясняет тот факт, что Герц (и, впоследствии, Уолц), в отличие от Ганса Моргентау, не использует постулат о неизменности человеческой природы, для которой характерно всепоглощающее стремление к власти, могуществу, доминированию. Это опровергает распространенную точку зрения, согласно которой классический политический реализм “…исходит из эгоистичной природы человека, которая, согласно представлениям работающих в этой парадигме авторов, остается неизменной”128. Данное заблуждение стало настолько распространенным, что, как указывает профессор Денверского университета Джек Донелли, структурный реализм называют неореализмом именно ради того, чтобы подчеркнуть, что он, в отличие от якобы более раннего классического реализма объясняет поведение за счет структурных, а не биологических причин129.

Впрочем, как уже указывалось, Тим Данн и Брайан Шмидт, принимая природу человека в качестве детерминирующей структуры, считают структурными реалистами и Г.

Моргентау, и Фукидида, и К. Уолца. Кроме того, то, что Герц не использует постулат греховности человеческой природы, не позволяет однозначно утверждать, что его политический реализм основан на теологии Нибура.

Далее, рассматривая систему международных отношений, Герц приходит к выводу, что разоружение, которое зачастую называют главной предпосылкой повышения уровня безопасности, на самом деле может быть достигнуто в реальности только после того, как будет воплощена в жизнь надежная система безопасности, поскольку только при снижении ощущения опасности может быть проведено сокращение инструментов проведения силовой политики.

Интересно совпадение данного заявления с положением конструктивизма (структура, в рамках которой действуют акторы, не является объективной реальностью, но восприятие реальности акторами в определенной степени “конструирует” эту реальность), который его основатель Александр Вендт прямо противопоставлял структурному реализму Уолца130.

Более того, продолжает Герц, поскольку основой готовности к войне сегодня является военно-промышленный потенциал, простое сокращение вооружений не устранит ни возможности возникновения войны, ни ее первопричину – конкуренцию государств на силовом поле. Подобным же образом, экономический интернационализм не может привести 127 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. 1044.

128 Лебедева М. М. Мировая политика. С. 25.

129 Donnelly J. Realism and International Relations. Р. 11.

130 Wendt A. Constructing International Politics//International Security. Vol. 20, No. 1 (Summer, 1995). Р. 71-81.

[Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/sici?sici=0162-2889%28199522%2920%3A1%3C71%3ACIP %3E2.0.CO%3B2-I к снижению политической напряженности, но может быть следствием такого снижения.

Требования силовой политики подчиняют себе экономические выгоды от свободной и неограниченной торговли. Международный арбитраж может быть успешен в отношении малозначительных вопросов и второстепенных государств.

Данный вывод Герца подтверждается историей Лиги Наций, которая сумела успешно урегулировать, например, финско-шведский спор по Аландским островам в 1920 году, немецко-польский спор о Верхней Силезии в 1921, греко-болгарский и турецко-иракский конфликты. Норман Лоу отмечает также существенную роль Лиги Наций в урегулировании перуанско-колумбийского (“война за Летицию” 1932-1933 гг.) и боливийско-парагвайского (“война Чако” 1932-1935 гг.) конфликтов131.

В конечном итоге, подчеркивает Герц, в рамках существующей системы силовой политики попытки деполитизированного решения определенных вопросов – международный контроль над отсталыми регионами, придание нейтрального статуса стратегически важным районам, проливам и каналам, управление миграцией, защита меньшинств – обречены на провал. Система силовой политики распространилась на весь мир – если раньше можно было в некоторых регионах игнорировать ее требования, сейчас это стало невозможным.

Второй вариант построения послевоенного миропорядка напоминает идеи, которые высказывал еще Томас Гоббс: необходимо установление мирового федерального правительства, которое управляло бы существующими государствами. Данная мера не устраняет понятие силы, но передает монополию на ее легитимное применение от суверенных государств единственному надгосударственному органу.

Герц считает, что данная схема не столь уж утопична. В истории человечества было много переходов власти от одной формы социальной организации к другой – от племен к полису, от феодальных групп к государству. Для такого перехода, однако, требуется смена идеологии и смена лояльности. Герц приходит к выводу, что в эпоху идеологизации широких масс, лояльность которых почти исключительно принадлежит национальному государству, переход от системы национальных государств к всемирной федерации не представляется возможным. Для перехода от национализма к “мировому патриотизму” потребуется настоящая идеологическая и духовная революция. Вряд ли подобное возможно в мире, где державы относятся друг к другу с подозрительностью.


Рассматривая осуществимость данного варианта, Герц указывает, что лояльность мировому правительству не может быть арифметически добавлена к существующим лояльностям. Невозможно существование непререкаемого авторитета верховной власти при существовании разделенных лояльностей. Поскольку главной задачей мирового федерального правительства на протяжении долгого времени должно будет оставаться предотвращение применения силы находящимися в его ведении единицами, то есть, будет поставлено вне закона ведение войны между государствами и легитимное применение насилия внутри государств, отсутствие единой лояльности сделает невозможным реальное функционирование наднационального органа власти. Федеральное правительство будет либо рассматриваться как фиктивный орган, контролируемый в реальности одной или несколькими державами, либо не будет иметь какой-либо реальной власти, а в критический момент просто распадется.

Таким образом, данный план, по мнению Герца, является неосуществимым на практике не из-за политических или организационных трудностей, но из-за отсутствия соответствующих идеологических и психологических предпосылок. Примечательно, что данное положение является весьма характерным для конструктивизма, но противоречит традиционным постулатам последовательного политического реализма. С другой стороны, продолжает Герц, если проблема безопасности и конкуренции на силовом поле будет решена, то может постепенно развиться федерализм, или иная форма мирового правительства. В данный момент, однако, возможность перехода от системы силовой политики национальных государств к системе единого правительства представляется весьма 131 Lowe N. Mastering Modern World History. L.: Palgrave, 1997. Р. 50.

маловероятной132.

Третий вариант, за принятие которого выступает сам Герц, – система коллективной безопасности, коллективные санкции против применения силы. Использование силовых методов одним из государств повлечет в данном случае коллективные действия всех остальных государств. На первый взгляд, такая система увеличит, а не уменьшит опасность возникновения войны, поскольку заменяет “право” каждого государства вести войну “обязанностью” этого государства вести войну против любого агрессора в мире. Основная идея – предотвращение тотальной войны за счет угрозы войны еще более тотальной. (Идея, которую впоследствии широко использовал К. Уолц, а также последующие “поколения” неореалистов, говоря о сдерживающей роли ядерного оружия).

На данный момент, подчеркивает Герц, нет достаточно независимой и могущественной державы, которая могла бы играть ту же роль по отношению ко всему миру, что играла Великобритания по отношению к континентальной Европе, добавляя свой “вес” на одну из чаш весов с тем, чтобы восстановить нарушенный баланс сил в европейской политике. Поэтому необходима действительно глобальная система безопасности, сдерживающая любого потенциального индивидуального агрессора. В противном случае, снова появится очередная система альянсов и блоков.

Интересно отметить, что Герц даже не рассматривает США в качестве державы, способной регулировать баланс сил в мире. Возможно, это объясняется тем, что он воспринял традиционное отвращение американцев к европейской Realpolitik, которая, по их мнению, не просто была аморальной сама по себе, но и либо приводила к войнам на территории северо-американского континента, либо вовлекала США в европейские войны.

Основными препятствиями осуществлению на практике принципа коллективной безопасности Герц считает не военные или технические, но политические и психологические. Кроме организационных, институциональных, юридических требований, необходимым условием успешной работы подобной системы является наличие главного политико-психологического фактора: политическое руководство и общественность стран должны осознать, что каждая страна в мире, независимо от того насколько близко или далеко она находится от места возникновения конфликта, крайне заинтересована в его скорейшем прекращении.

Отмечая глубину процессов, получивших впоследствии название “глобализация”, Герц указывает, что любой рациональный анализ современной политики с полной очевидностью показывает, что само существование каждого государства, его жизненно важные интересы, находятся под угрозой, в какой бы точке земного шара ни начался конфликт. Этот вывод следует из реалистичной оценки таких фактов как изменившийся характер войны и всемирное распространение модели силовой политики. Нет больше ни островов, ни, тем более, полушарий, где, по выражению Герца, можно было бы отсидеться.

Любая попытка “умиротворения” агрессора или ухода в изоляцию приведет к гибели государства, либо отложит возвращение его к участию в международных проблемах до того момента, когда ситуация станет уже слишком опасной.

Система коллективной безопасности в понимании Герца основывается на осознании того, что совместные действия против любого агрессора отвечают общим интересам всех государств и являются более рациональной схемой, чем следование принципам Realpolitik.

Главное препятствие на пути установления системы коллективной безопасности – люди во всем мире должны осознать новые мировые реалии и быть готовы действовать соответственно. Именно отсутствие данных политико-психологических предпосылок, по мнению Герца, и привело к краху Лиги Наций. Если же после окончания Второй мировой войны люди так и не осознают новые реалии, если возобладают провинциализм и изоляционизм, то мир опять вернется к Realpolitik с неизбежным возникновением мировых войн, когда великие державы будут стремиться обеспечить свою безопасность, став единственной мировой державой.

132 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. 1045-1046.

Возможно, признает Герц, такая мировая империя и будет когда-нибудь создана, но это будет означать конец мира разнообразных культур. Необходимо осознавать, что система коллективной безопасности будет фактически означать замораживание статус-кво, сложившегося по окончании и по результатам войны. Статус-кво будет определен победившими державами и, поэтому будет проявлением их произвола власти, даже принимая во внимание тот факт, что победу одержат менее тоталитарные государства над более тоталитарными агрессорами. Если не будет создана эффективная процедура международного арбитража и ревизии, определенное международное законодательство, то никакие санкции не смогут предотвратить раскол мира на “имущих” и тех, кто – справедливо или необоснованно – причисляет себя к “неимущим”133.

Джон Герц в июне 1950 г. продолжает ту критику либерализма, в рамках которой и появился политический реализм, формулируя впоследствии широко распространившееся понятие дилеммы безопасности. Необходимо, кстати, отметить, что авторство самого термина “дилемма безопасности” принадлежит именно Дж. Герцу. Итак, по мнению Герца, реализм и идеализм отличаются тем, что по-разному подходят к фундаментальному факту, лежащему в основе политических феноменов – наличию дилеммы безопасности и силы, с которой сталкиваются индивиды и группы в обществе.

В рамках политического реализма считается, что политически активные группы и индивиды обеспокоены проблемой обеспечения своей безопасности и защиты от нападения, захвата, покорения, уничтожения или доминирования со стороны других групп и индивидов.

Поскольку они стремятся к обеспечению собственной безопасности и, в то же время никогда не смогут почувствовать себя в полной безопасности в мире конкурирующих единиц, каждая из которых стремится к наращиванию своей мощи с тем, чтобы противостоять силе других.

Эта конкуренция за наращивание силы и обеспечение безопасности в борьбе за существование является исходной ситуацией, в которой находятся индивиды и группы.

Существует ли вдобавок какой-либо властный инстинкт или стремление к власти – неважно, поскольку теория международных отношений проводит анализ не психологический, а социо политический.

Примечательно, что в 1942 г. Герц прямо говорил о давлении системы, тогда как в г. стремился просто обойти посылку о греховности человеческой природы, на которой основывался реализм Нибура и Моргентау.

Избегая употреблять положение о неизменной природе человека, Герц утверждает, что люди зачастую отказываются признать, что они действуют в исключительно эгоистичной и расчетливой манере, стараясь обеспечить наивысшую степень своей защищенности и добиться максимума власти, силы. Лидеры и руководимые ими общества могут попытаться избежать последствий борьбы за власть, поскольку осознают, что стремление к власти приводит к страданиям, эксплуатации, войнам и насилию, порабощению и угнетению. Руководители государств стараются найти “рациональные” решения данной проблемы и сконструировать такие системы, в которых сила будет направляться в более мирные и гармоничные формы социальных и политических отношений. Однако хотят они этого или нет, конкурирующие политические единицы, чтобы выжить, вынуждены принять правила силовой игры. Герц указывает, что в рамках ограниченной группы борьба за власть может подавляться ради внутренней консолидации этой группы. Семьи и племена могут забыть о внутренних распрях при столкновении с другими семьями и племенами. Нации могут консолидироваться при столкновении с другими нациями. Однако, в конечном итоге, существование дилеммы безопасности неизбежно приведет к возникновению конфликтов между политическими единицами.

Таким образом, если ранее (в 1942 г.) Герц говорил о давлении международной системы, то сейчас уточняет это положение и вводит понятие “дилемма безопасности”, описывающее ситуацию, когда меры по обеспечению своей безопасности, принимаемые одним государством, приводят к уменьшению безопасности других государств.


133 Herz J. H. Power Politics and World Organization. Р. 1047 -1051.

Герц также полагает, что, хотя формы правительств, структуры международных отношений, все прочие политические феномены и процессы варьируются в деталях, политический реализм утверждает, что, независимо от указанных обстоятельств, определяющими факторами являются стремление к безопасности и борьба за власть;

дилемма власти и безопасности определяет фундаментальные структуры политической реальности134.

В 1981 г. на симпозиуме, посвященном памяти Г. Моргентау, Джон Герц оценивал эволюцию классического политического реализма135. По словам Герца, Г. Моргентау никогда не отступал от принципов политического реализма. Примечательно определение реализма, которое дает Герц. По его словам, реалисты описывают реалии, а не предаются пустым мечтаниям. Самого себя Герц считает реалистом, поскольку предлагает реализуемые вещи, а не утопии.

Обращаясь к истокам реализма, Герц заявляет, что во время Второй мировой войны и сразу после нее, несколько человек, главным интеллектуальным вдохновителем которых был Ганс Моргентау, стали пропагандировать более реалистичный подход к международным отношениям, чем доминировавшие в то время взгляды. Характерно, что Герц, еще в 1942 г.

строивший свою теорию на постулате давления международной системы, а не на теологии Нибура, не говорит о предвоенных трудах последнего. Реалисты, утверждает Герц, боролись против бесплодных мечтаний, которые Джордж Кеннан осудил как “легализм” и “морализм” и которые в 1920-е и 1930-е гг., особенно в США, по выражению самого Герца, многие принимали за изучение международных отношений. Указанная группа реалистов, к которой относится и сам Герц, предлагала заменить этот утопизм принятием данностей международной реальности и выстраивать теории на понимании того, что государство является основным актором, на признании роли силы в преследовании национальных интересов, на концепциях безопасности и дилеммы безопасности. Герц утверждает, что до сих пор придерживается тех же взглядов, хотя и подвергал пересмотру и переоценке некоторые идеи и концепции.

Пересмотр и модернизация реализма Герца состоит в том, что он стал проводить различие между “реальными” фактами и ситуациями и теми взглядами, которые формируются на них у людей. В рамках своего нового реализма Герц утверждает, что именно эти взгляды и восприятия и являются факторами, непосредственно определяющими политическое поведение. Вторая отличительная черта – наличие нормативного компонента, о котором Герц говорит, что это не утопическое морализаторство, а определение достижимых целей внешней политики. Герц подчеркивает опасность циничного реализма в стиле Realpolitik, отрицающего все, кроме наращивания силы. Свои модернизированные взгляды Герц называет реалистическим либерализмом, или реалистическим идеализмом. По мнению Герца, подобный путь прошел и Г. Моргентау.

Повторяя эволюционный путь, пройденный Р. Нибуром, Герц говорит о том, что сейчас само существование человечества находится под угрозой. Наличие громадных ядерных арсеналов, рост населения, превышающий прирост запасов продовольствия и энергетических ресурсов, разрушение среды обитания человечества – все это касается всех людей и всех государств и должно влиять на внешнюю политику в не меньшей степени, чем это делают соображения безопасности или национального интереса. Более того, многие традиционные интерпретации понятий “сила” и “национальный интерес” устарели.

Герц также считает, что необходимо различать верифицируемые факты и те интерпретации, которые дают этим фактам акторы. Иными словами, надо разделять объективную реальность и ее восприятие акторами. Герц согласен считать “данностью” международных отношений такие феномены как географические факторы, население и его распределение, вооруженные силы и демонстрации ими своей силы. Однако, подчеркивает 134 Herz J. H. Political Ideas and Political Reality//The Western Political Quarterly. Vol. 3, No. 2 (Jun., 1950). Р.

161-178. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/sici?

sici=0043-4078%28195006%293%3A2%3C161%3APIAPR%3E2.0.CO%3B2-W 135 Herz J. H. Political Realism Revisited. //International Studies Quarterly. Vol. 25, No. 2, Symposium in Honor of Hans J. Morgenthau (Jun., 1981). Р. 182-197. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/sici?

sici=0020-8833%28198106%2925%3A2%3C182%3APRR%3E2.0.CO%3B2- Герц, является ошибочным принимать на веру, что государства, народы, классы, силы и их отношения, баланс сил и другие международные системы являются такими же реальными “данностями”. По мнению Герца, они являются реальностью только потому, что мы воспринимаем их как данность. Международные отношения, с их системами и акторами, группировками и конфликтами складываются из тех структур восприятия и понимания, которые наблюдатели или акторы применяют к миру. Мировосприятия, делает вывод Герц, различаются из-за различий в исторической памяти, культурных и социальных традиций, идеологии, индивидуальных отличительных особенностей характера, распространенных предрассудков.

Говоря о “международных системах”, Герц указывает, что в самом общем виде их можно понимать как распределение или концентрацию военного могущества, экономического богатства, других элементов могущества государств, однако воспринимать их как объективные факторы, определяющие взгляды руководства стран на внешнеполитические решения не является реалистичным. Раньше Герц считал, что политика баланса сил определялась требованиями современной (modern) системы государств, теперь же пришел к выводу, что на самом деле существование системы баланса сил зависит от взглядов лидеров государств, входящих в эту систему. Даже в XVIII и XIX веках, которые считаются эпохой расцвета политики баланса сил, система баланса сил, по мнению Герца, существовала только в головах британских государственных деятелей практиковавших “поддержание баланса” в международной политике. Для большинства государственных деятелей других европейских держав международная политика была скорее ареной борьбы за доминирование, в которой баланс был всего лишь мимолетным эпизодом в динамическом процессе постоянных изменений. В 1914 г. Германия считала себя окруженной превосходящими силами трех стран, тогда как эти страны считали, что Рейх рвется к гегемонии. Как показало окончание войны, а именно то, что странам Антанты пришлось обратиться за помощью к США, последняя точка зрения была более правильной, то есть, в большей степени соответствовала “данностям” международной политики. Герц считает необходимым подчеркнуть, что именно различное понимание международной системы и привело к возникновению войны.

Схожие разногласия, по его мнению, существуют и сегодня. Одни исследователи говорят о существовании биполярного баланса между двумя ядерными блоками, другие говорят о наличии трех, и даже пяти полюсов. Некоторые видят появление гегемонии СССР, тогда как сразу после окончания Второй мировой войны международная система оценивалась как американская “империя”. Другие ученые заявляют о том, что не следует рассматривать международные отношения как системы традиционных союзов держав, конкурирующих на силовом поле, они утверждают, что подобное понимание мира устарело и подчеркивают значимость таких факторов как экономическая власть групп, подобных ОПЕК, власть и влияние транснациональных акторов (таких как транснациональные и многонациональные корпорации).

Подобные расхождения, указывает Герц, существуют и относительно понятия силы, которое является фундаментальной, но и наиболее трудноопределимой концепцией реализма. Большинство реалистов не придерживается узкого, ограниченного понимания силы только в смысле военной мощи. Сила рассматривается как целый ряд факторов и условий – от экономических ресурсов до морального духа населения. Как правило, впрочем, оговаривается Герц, реалистами игнорировался субъективный фактор восприятия: элементы имиджа, статуса, престижа. Сила зависит от восприятия. То, что думают об одном государстве другие, само по себе может увеличивать или снижать силу. Герц полагает, что могущество Франции в период между двумя мировыми войнами переоценивалось, что давало ей большую свободу действий на международной арене. Сила Советского Союза, напротив, недооценивалась, что соответственно сокращало свободу действий СССР в мировой политике.

Следовательно, делает вывод Герц, необходимо изучать роль, которую играют образы и их создание, роль статуса, рейтинга, дипломатического символизма, признания и непризнания.

Восприятия формируют взгляды, из взглядов вытекают действия. Герц полагает, что силовая политика в современном мире во многом состоит из имиджмейкерства, причем роль создания имиджа все более возрастает по мере роста значимости народа во внешней политике. На текущий момент, отмечает Герц, вряд ли можно назвать аспект внешней политики, который был бы лишен пропагандистских тонов, рассчитанных на создание соответствующего образа как для союзников, врагов и нейтральных государств, так и для населения собственной страны.

Громадные бюрократические структуры заняты представительскими функциями.

Герц также считает, что традиционное понимание силы становится все более относительным. Ядерные сверхдержавы все чаще оказываются беспомощными, сталкиваясь с шантажом террористических групп и правительств, тогда как крошечные псевдо-суверенные страны, в которых, по словам Герца, нет ничего, кроме песка и нефти, могут причинить изрядные неприятности могущественнейшим в традиционном понимании государствам.

Концептуальным связующим звеном между понятием силы и другим основополагающим понятием политического реализма, национальным интересом, служит понятие безопасности. Однако безопасность, указывает Герц, еще более трудно определить, чем силу, поскольку она в еще большей степени основывается на чувствах, восприятиях.

Неоизоляционизм, по мнению Герца, представляется весьма убедительным, поскольку в рамках традиционных подходов достаточно сложно обосновать необходимость глобального отстаивания национальных интересов США. По словам Герца, американцы чувствуют, что не могут “подвести” Израиль, Западный Берлин, Норвегию или Новую Зеландию. Причем не только потому, что связаны обязательствами (придерживаться их означает поддерживать имидж, а нарушить их означает потерять лицо), но потому что в противном случае будет потеряна “душа”, цель внешней политики.

В ядерный век, отмечает Герц, цели внешней политики и интересы государства должны определяться таким образом, чтобы признавать сохранение мира важнейшим интересом всех.

Это подразумевает необходимость сдерживания, необходимость очерчивания разграничительных линий, разделяющих сферы влияния. Разделение мира на сферы влияния снижает шансы Запада распространить либерально-демократические принципы на страны, находящиеся под контролем СССР, однако снижает также шансы распространения коммунизма на либерально-демократические страны. Предлагаемое сочетание целей внешней политики с основополагающим принципом сохранения мира, по мнению Герца, является прямой противоположностью идеологиям “крестового похода” в духе как Вудро Вильсона, так и Ленина. Подобные идеологии, подчеркивает Герц, всегда осуждались политическим реализмом.

Герц выражает свое полное согласие с утверждением Роберта Джервиса (которого традиционно относят к неоидеалистам136) о том, что объяснение поступков людей невозможно вне связи с их мировоззрением. Кроме того, это относится и к будущему. По мнению Герца, наше будущее является таким, каким мы его понимаем (Примечательно, что статья конструктивиста Александра Вендта, написанная в 1992 г. называется “Анархия это то, как государства ее понимают”). Действия, основанные на восприятии прошлого, настоящего и будущего, определяют, какое именно будущее материализуется из хаоса возможных вариантов. С другой стороны, любое претендующее на реалистичность предсказание будущего должно исходить из данностей имеющейся ситуации. Основной тезис Герца: сейчас данность – действительно взаимозависимый глобальный мир, в котором происходящее в одном месте оказывает влияние на людей и процессы во всем мире.

В конечном итоге, приходит к выводу Герц, глобалистское мировоззрение оказывается наиболее близким к реальности, а развитие глобальных коммуникационных и информационных сетей делает подобное мировоззрение своим для все более возрастающего количества людей. Информацией и образами по-прежнему можно манипулировать. Тем не менее, есть надежда, что глобальные проблемы становятся столь неотложными, что традиционные ограниченные, местнические взгляды уступят место таким взглядам, которые 136 Цыганков П. А. Теория международных отношений: Учеб. пособие. М.: Гардарики, 2004. С. 264.

признают взаимозависимость государств и народов, а также наличие общих проблем.

Можно надеяться, полагает Герц, что правительства и народы осознают наличие, кроме угрозы ядерного уничтожения, триады серьезнейших угроз: демографические проблемы, причиняемые лавинообразным ростом населения, экономические проблемы, связанные с исчерпанием ограниченных ресурсов, экологические проблемы исчезновения пригодного для жизни пространства. Другими словами, необходимо признать, что, впервые за всю историю человечества, само существование человека как биологического вида находится под угрозой.

Герц, делая характерный для политического идеализма вывод, заключает, что необходимо изменить международный порядок, обеспечить сотрудничество национальных и субнациональных акторов с международными и транснациональными организациями.

Государства должны передать часть своего суверенитета наднациональным агентствам и, тем самым, наделить их большей властью. Необходимы радикальные перемены – следует отойти от традиционного подхода к проблемам разоружения и безопасности, кардинально изменить корпоративные социальные и экономические структуры, доминирующие на данный момент в большинстве индустриальных государств, трансформировать сложившийся в развивающихся государствах союз плутократическо-милитаристских элит с многонациональными корпорациями, что ведет к эксплуатации населения этих стран, изменить международный порядок, который до сих пор определяется стремлением государств сохранить любой ценой свой суверенитет.

Таким образом, несмотря на то, что сам Дж. Герц по-прежнему относит себя к реалистам, фактически его позиция сочетает основные элементы конструктивизма в том виде, как его излагал Александр Вендт, и неолиберального институционализма. По-видимому, единственным поводом относить данные взгляды Герца к парадигме классического американского политического реализма может послужить только его собственное заявление о том, что данные взгляды отражают объективно существующую реальность.

Моргентау Традиционно считающийся основателем политического реализма Ганс Иоахим Моргентау (1904-1980) был вынужден эмигрировать в США из нацистской Германии в связи с преследованием евреев. Ганс Моргентау стал профессором Чикагского университета, о совместной работе с Моргентау вспоминал другой профессор Чикагского университета – Джордж Прэтт Шульц, ставший впоследствии госсекретарем США в администрации Р.

Рейгана.

Хотя основная работа Г. Моргентау “Политические отношения между нациями” вышла в свет в 1948 г., выдвинутые в ней реалистские постулаты разрабатывались Моргентау еще до начала Второй мировой войны. Так, в июне 1939 года, анализируя попытки малых европейских государств заявить о своем полном нейтралитете и, за счет этого, остаться в стороне от разгоравшегося конфликта, Ганс Моргентау рассматривает работу Лиги Наций, причем оперирует понятиями, ставшими основополагающими в политическом реализме137.

Например, он указывает, что существование политических конфликтов не зависит от существования политических форм организации. Система коллективной безопасности, предусмотренная Лигой Наций, фактически была основана на консенсусе победивших держав. Моргентау подчеркивает, что баланс сил снова стал основой европейской политики и основой европейского международного права. По его мнению, до мировой войны именно наличие системы баланса сил способствовало сохранению нейтралитета малых стран, однако в конце 1930-х годов, из-за политических перемен, морального распада международного сообщества, прогресса в методах и средствах ведения войны, баланс сил в значительной степени потерял свой потенциал по защите нейтралитета малых стран.

Замена системы баланса сил в Европе гегемонией какой-либо страны, указывает Моргентау, поставит под угрозу возможность сохранения нейтралитета малыми странами.

Моральная и политическая философия, служившая основой международного права, более не воспринимается в качестве императива. Примечательно, что в 1939 году Моргентау подчеркивает значение моральных норм. По его мнению, хотя государства в своих действиях на международной арене руководствуются своими интересами, соблюдают нормы и правила международного права, пока это не противоречит их интересам, все же нарушение одними государствами фундаментальных прав других государств сдерживалось моральными нормами, которые лежат в основе международного права и всей западной цивилизации в целом.

Однако, констатирует Моргентау, эти моральные принципы были отброшены тоталитарными политическими философиями и практиками периода 1930-х годов. Смогут ли малые страны сохранить свой нейтралитет, подытоживает Моргентау, будет зависеть не от самих малых стран, а от великих держав, решение которых будет основываться не на правовых формулировках или идеологических принципах, а на соблюдении собственных интересов великих держав.

Развивая далее идею о примате интереса над моралью в международной политике, в 1940 году Ганс Моргентау публикует статью “Позитивизм, функционализм и международное право”138. В данной статье Моргентау подвергает критике интернационалистов, которые, по его мнению, создают Лигу Наций, проводят конференции, ведут переговоры, а когда все эти начинания разбиваются о реальность, винят не свои теории, а саму реальность. Моргентау подчеркивает необходимость привести теорию в соответствие с уроками истории, показывающими неизменность определенных законов политического поведения. Несмотря на данную насущную необходимость, подытоживает Моргентау, теоретики международного права продолжают выстраивать свои нормативные теории, не принимая во внимание те психологические и социологические законы, которыми управляется поведение людей в 137 Morgenthau H. International Affairs: The Resurrection of Neutrality in Europe//The American Political Science Review. Vol. 33, No. 3 (Jun., 1939). P. 473-486. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/ sici?

sici=0003-0554%28193906%2933%3A3%3C473%3AIATRON%3E2.0.CO%3B2-X 138 Morgenthau H. Positivism, Functionalism, and International Law//The American Journal of International Law. Vol.

34, No. 2 (Apr., 1940). P. 260-284. [Электрон. ресурс]: Адрес доступа: http://links.jstor.org/sici?

sici=0002-9300%28194004%2934%3A2%3C260%3APFAIL%3E2.0.CO%3B2- международной политике.

В январе 1945 года Ганс Моргентау достаточно критически отзывался о конференции в Думбартон-Оксе, на которой вырабатывались положения, на которых была впоследствии создана Организация Объединенных Наций139. Моргентау высмеивает эволюцию от 14-ти пунктов Вудро Вильсона до Атлантической Хартии, и от Атлантической Хартии до Думбартон-Окских соглашений. По его мнению, 14 пунктов – героическая, но тщетная попытка трансформировать политическую арену в соответствии с постулатами либерального рационализма, тогда как Думбартон-Окс – менее героическая, но столь же тщетная попытка сформировать политическую реальность в соответствии с воззрениями Макиавелли.



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.