авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

«ПРЕДИСЛОВИЕ В последнее десятилетие научная мысль обращена не только на изучение места языка как управляющей системы в речевом поведении человека, а сосредоточена на комплексе ...»

-- [ Страница 2 ] --

Проблема принадлежности форманта «mme» к конкретной части речи напрямую связана с вопросом о его семантической структуре, поэтому мы считаем необходимым рассмотреть семанти ческие особенности форманта «mme» в современном французском языке. Прежде всего, необходимо раскрыть ряд особенностей ана лизируемой языковой единицы: является ли этот звуковой комплекс одним и тем же словом или же в разных случаях выступает в каче стве омонимов. Следовательно, если формант «mme» является носителем некото рого постоянно-инвариантного значения, проявляющего ся в любых конкретных условиях его реализации, то данный звуковой комплекс можно понять как одну и ту же единицу языка;

если же упомянутый звуковой комплекс в отдель ных случаях речевого использования семантики расхо дится и не обнаруживает общего семантического компо нента, то можно исходить из того, что за ним стоят раз ные слова языка.

Таким образом, наша задача состоит в том, чтобы установить, имеется ли семантическая связь между разными значениями фор манта «mme» и, если таковая имеется, то определить инвариант для различных употреблений форманта «mme».

2.1.2.1. Семантико-синтаксические особенности форманта «mme». Формант «mme» обладает впечатляющим количеством значений и функций. Сложность его семантических значений (между которыми не всегда видна явная связь), по нашему мнению, связана с функциональными особенностями. Формант «mme» способен выполнять функции прилагательного, наречия, местоимения, части цы, а также междометия, кроме этого, он помогает создавать много численные выражения, как, например, mme si, tout de mme, quand mme, de mme que и другие. Ввиду неспособности грамматик, сло варей и существующих лингвистических учений дать полное описа ние употребления форманта «mme», наша первая задача состоит в том, чтобы установить все различные значения и функции, одни по отношению к другим. С другой стороны, мы попытаемся опреде лить своеобразие семантики форманта «mme». Своеобразие, за висимое от синтаксических и функциональных особенностей (поче му формант «mme» обладает значениями и употреблениями, кото рые ему свойственны и по сей день), и своеобразие, отличающее формант «mme» от слов, с которыми его обычно сравнивают и ко торые служат перифразами для него.

Изучение форманта «mme» только лишь на уровне его при надлежности к определенной части речи не является достаточным для описания его значения. В силу своего сложного семантического значения формант «mme» не поддается объяснению только лишь с помощью одной или двух теорий. Это значение, взаимодействуя с окружающим контекстом, имплицирует в разных ситуациях разные семантические компоненты, поэтому уловить сущность семантики форманта «mme» представляется достаточно сложным. Таким об разом, такая, на первый взгляд, незамысловатая единица как «mme» оказалась сосредоточием ряда общих проблем синтаксиса, семантики, логики и прагматики.

В романистике до настоящего времени не существует единого мнения относительно семантики форманта «mme», диапазон опи сания семантики данного форманта носит разбросанный характер и находится на уровне постановки вопроса. Это объясняется, на наш взгляд, способностью форманта «mme» выполнять роль разных частей речи, а именно: местоимения, наречия, прилагательного, частицы и междометия. Поэтому нам представляется логичным от дельно рассмотреть мнения исследователей относительно семан тического значения различных употреблений форманта «mme»:

«mme»-прилагательного, «mme»-наречия и «mme» местоимения.

Семантическим значением форманта «mme» в роли прилага тельного является выражение тождественности/сходства объекта с самим собой/с другим объектом. При этом семантическое описание адъективного «mme» требует уточнений относительно механизма процесса идентификации. Возьмем, к примеру, предложение:

(13) Jean lit le mme livre que Perre.

Это предложение обозначает идентичность книги, которую читает Жан и той, которую читает Петр: отношения идентичности установ лены между двумя книгами, но в предложении упоминается лишь одна. В этом примере, типичном для французского языка, понятно лишь, что Петр и Жан «неидентичны», т.е. это два разных человека.

Другими словами, речь идет об эллипсисе, который имплицирует прилагательное «mme» в сравнительных конструкциях. Наличие эллипсиса в предложениях с прилагательным «mme» отмечают многие исследователи (Bidois 1971: 263;

Van Peteghem 1997: 71;

Wilmet 1997 и др.).

M. ван Петегем (Van Peteghem 1997: 71) отмечает, что среди проанализированных ею примеров сравнительных конструкций, включающих «mme», встретилось лишь одно предложение – контрпример:

(14) La mme lenteur que celle qui a gagn ma mre nous a gagnes aussi.

В этом предложении имеется местоимение, которое повторяет на чало предложения La mme lenteur, и, следовательно, понятно, что в действительности речь не идет об одной и той же лености, а о двух: нашей и матери.

Таким образом, вследствие употребления эллиптических кон струкций возникают проблемы, связанные с двусмысленностью, выражаемой прилагательным «mme». Например:

(15) Marie et Jeanne portent la mme robe.

Данное предложение может обозначать две разные вещи:

либо Мария и Жанна носят попеременно одно и то же платье, следовательно, речь идет об одном платье, идентичном самому се бе, т.е. речь идет об одном референте;

либо у Марии и Жанны есть одинаковые платья, одинакового цвета и фасона, т.е. речь идет в данном случае о двух разных ре ферентах.

Подобная двусмысленность, связанная с употреблением при лагательного «mme», обнаруживается в некоторых контекстах и, особенно, при употреблении «mme» с другими детерминативами (Ducrot 1973;

Pottier 1992;

Van Peteghem 1997: 72;

Wimet 1997).

Снять подобную двусмысленность помогает контекст, специфици рующий объекты, о которых идет речь. Как, например, в (16):

(16) La famille c’est quand on a le mme sang (Elle 1998, №1648: 157).

В данном случае очевидно, что речь идет о двух близких, но, тем не менее, разных объектах, тождественность между которыми полно стью исключается: кровь одинаковая, но не та же самая.

Прономинальное употребление форманта «mme» обладает схожей семантикой, что и при адъективном употреблении.

Формант «mme» обладает одной и той же формой для упот ребления с существительным и для его замены, у этой языковой единицы нет специальной формы, обозначающей род – это за него выполняет артикль. Однако, у «mme» есть одна нейтральная фор ма: la mme chose. Эта аналитическая форма заменила в совре менном французском языке средний род, совпадающий с мужским, который можно встретить в некоторых выражениях, типа «Cela revi ent au mme»:

(17) - Tu t’es bien amuse ce bal? demanda-t-il.

- Oh! Non, tu sais, toujours la mme chose, rpondit elle (Реферовская 1973: 174).

Зачастую выражение la mme chose употребляется в эллипти ческих конструкциях, как, например:

(18) S’il est votre amant, mme chose, mais en plus indcis, bien sr (Elle 1998, №1648: 190).

В данном случае также можно сделать вывод о том, что ме стоимение «mme» всегда употребляется в идентифицирующих контекстах.

Исследуя адвербиальное употребление форманта «mme», лингвисты чаще всего отмечают весьма важную роль данного фор манта в структуре речи: выделить в ней нечто, привлечь к нему осо бое внимание, акцентировать его и т.д, основываясь при этом на способности данного форманта подчёркивать исключительный, не ожиданный и выходящий за рамки привычного характер сопровож даемого слова (O.Ducrot, M. Wilmet, Е.А. Реферовская и др.). То есть семантика форманта определяется чаще всего как выделительно усилительная.

В работах французских лингвистов присутствуют попытки вы вести семантику данной единицы через шкалу ценностей объектов или признаков относительно нормы, т.е. исследователи прибегают к созданию шкалы, на которой формант «mme» производит нечто вроде градуирования. При этом подчеркивается, что все соотноси мые формантом «mme» элементы составляют определенное мно жество объектов или признаков, которые упорядоченно располага ются на заданной шкале. Маркируемая формантом «mme» оценка ситуации располагается на крайней точке этой шкалы, т.е.

фиксирует некий предел шкалы и составляет особую смысловую оппозицию другим частям высказывания (Njgaard 1993: 59). С понятием нормы связано понимание форманта «mme» как наречия-интенсификатора, встречающееся во многих грамматиках французского языка.

Говоря об отношении форманта «mme» к определенному множеству, часто указывается на его связь с маркированием отно шений между общим и частным, когда снова прибегают к термину «выделение». А именно, речь идет о выделении формантом «mme» некоторого частного понятия на фоне общего. Вероятно, здесь имеется в виду соотнесение одного из компонентов множества с остальными представителями этого множества.

В грамматике Ле Бидуа отмечается наличие в семантике дан ного форманта в адвербиальном употреблении противительного значения. По мнению авторов, формант «mme» показывает проти воречие между ожидаемым высказыванием и действительным (Bidois 1971: 521). Данная мысль поддерживается рядом исследова телей, в чьих работах объективируется факт наличия противитель ного значения в его различных разновидностях (уступительности, ограничения, противоположности, контраста, несоответствия и т.д.) (см., например, Реферовская 1973;

Ducrot 1973, 1980 a,b;

Гак 2000).

Немаловажным обстоятельством является и то, что лингвисты, занимающиеся изучением эквивалентов форманта «mme» в других языках, также отмечают наличие у них противительной семантики. Так, Н.А. Торопова, относящая немецкое sogar (= mme) к логическим частицам, обнаружила в данном слове усилительное и противительно-присоединительное значения (Торопова 1980: 104). Л.С.Лев и Т.Г.Егорова, рассматривая функционирование английской выделительной частицы even в тексте, пришли к выводу о наличии в ней противительно присоединительного значения, которое понимается ими как инвариантное (Лев, Егорова 1987). А В.Е. Шевякова относит even к словам с выделительно-ограничительным (то есть тоже противительным) значением (Шевякова 1980).

Квалификация значения форманта «mme» как семантики неожиданного, необычного, исключительного представлена в работах большинства учёных, занимающихся изучением различных аспектов данного форманта. Отмечается, что «mme»-наречие функционирует в ситуациях, осуществляющихся вопреки ожиданию (Njgaard, Bidois, Culioli и др.).

Концепция значения форманта «mme» как семантики некото рой исключительности, крайности, на первый взгляд, может пока заться совершенно самостоятельной и особой. Однако, по нашему мнению, она внутренне связана с концепцией данного слова как но сителя противительной семантики. В самом деле, всякая крайность, необычность, неожиданность, исключительность могут пониматься только в противопоставлении обычному, ординарному и т.д. Отсюда концепция крайностей вольно или невольно исходит из наличия в «mme» семантики, отражающей противительный характер отноше ний между необычным и обычным. То и другое понимание значения форманта «mme» внутренне едины и не исключают, а поддержи вают друг друга. Больше того, они, по существу, смыкаются в одном мнении. В одном случае обнаруживается значение форманта «mme» как семантика крайностей, а в другом – как семантика про тивоположностей. Но и неожиданность, и необычность, и высшая степень чего-либо представляют собой своеобразные противопо ложности других крайностей: обычности факта, его ординарности, невыделенности из других явлений. Так что обе концепции опира ются на одно и то же: крайности – это противоположности, а проти воположности – это крайности.

Неоспоримым фактом является наличие в семантике данного наречия аргументативной силы, исследованию которой посвящено значительное количество работ. О. Дюкро называет адвербиальное «mme» аргументативным оператором. Высказывание, включающее наречие «mme», ориентирует дальнейшее направление разговора (Ducrot 1980b: 130). Мысль о том, что формант «mme» привносит в высказывание аргументативную направленность, поддерживается и другими лингвистами (см., напр., J.-G.Anscombre, М.Njgaard, J.Garrido)6.

Как уже оговаривалось выше, термин «частица» в традицион ных французских грамматиках и исследованиях обычно не опреде ляется, а морфологический класс частиц во французском языке вы деляется под влиянием русской классификации частей речи, по скольку в классификациях, предлагаемых французскими исследова телями, слова, относимые к частицам, не выделяются в отдельную часть речи, а включаются в класс наречий. Тем не менее, ряд лин гвистов усматривают у форманта «mme» способность выполнять функции частицы в высказывании (Roulet et al. 1991;

Реферовская 1973).

При рассмотрении функционирования форманта «mme» в ка честве частицы, прежде всего, встает общеязыковая проблема о наличии семантического значения у частиц. По вопросу значения частиц в современном языкознаниии присутствует много неясного и противоречивого. Многие исследователи придерживаются мнения, что асемантических элементов в языке нет, поэтому считают, что частицы также обладают определенным значением. Значения име ют все слова, но семантика служебных слов, в том числе и частиц, имеет свою специфику по сравнению со знаменательными словами.

Часто значение частиц описывается расплывчато, с помощью понятий «усиление, выделение, ограничение» и т.д. (Болотова 1995). К сожалению, такие определения не дают достаточно ясной О роли «mme» в аргументации см. 1.2.1.2.

картины о семантической сущности частиц, поскольку нет разъясне ния о том, что именно усиливают, выделяют, ограничивают частицы.

Существует мнение, что семантика частиц заключается в их способности приписывать к сказанному некоторую дополнительную информацию, не всегда эксплицитно выраженную (Филиппова 1996:

76). При такой формулировке налицо сходство между функциониро ванием «mme»-частицы и остальными употреблениями данного форманта: выделение дополнительной информации, не выражен ной эксплицитно.

Также исследуется способность форманта «mme» выступать как средство соединения членов предложения или даже несколь ких предложений. Значение форманта «mme» при этом определя ется как значение уточнения, добавления, конкретизации и т.д. В этом случае слова, которые сопровождает «mme», выражают что то необычное, неожиданное (Реферовская 1973: 368 - 371). Однако при этом оговаривается, что «mme» в качестве союза соединяет лишь предложения, содержащие общую идею, имеющие общий смысл (Ducrot 1972, 1973).

Данная концепция смыкается с пониманием форманта «mme» как выделительно-усилительного слова, так как присоеди нение тоже связано с выделением, подчеркиванием, акцентирова нием и т.д. тех или иных компонентов речи.

К сожалению, и в таких случаях индивидуальная семантиче ская специфика форманта «mme» теряется в неопределенности понятия присоединения как значения добавления, уточнения, кон кретизации, как идеи о том, что вводимое формантом «mme» про должение речи является результатом вербализации мысли, воз никшей неожиданно, после того, как была высказана основная мысль (последнее – это понимание присоединительной связи Л.В.

Щербой (Щерба 1974: 96)).

Интересно отметить, что частица даже в русском языке также понимается как «частица в значении присоединительного союза», определяясь как средство присоединения предложений или их чле нов со значением уточнения, добавления, конкретизации и т.д. (см., напр., Ожегов 1990;

БТСРЯ 1998 и др.). В этой связи уместно упо мянуть тонкое замечание А.М. Пешковского о связи усилительной частицы даже с союзами. По его мнению, сама «усилительность»

данной частицы сближает ее с союзом: «всякое усиление выступает всегда на фоне чего-то неусиленного, а этот фон дается (или пред полагается) в предыдущей речи» (Пешковский 2001: 297).

Согласно коммуникативной теории, получившей широкое рас пространение в современных лингвистических исследованиях, формант «mme» актуализирует некоторые «теневые» (пресуппози тивные) смыслы, не выраженные в высказывании вербально, но воспринимаемые участниками общения.

Вышеизложенное свидетельствует о том, что значением фор манта «mme», проявляющемся во всех употреблениях, является манифестация двух «теневых» смыслов:

1) выделяемый предмет, свойство или действие относятся в ряд однородных ему элементов, которые обладают или могли бы обладать тем же свойством;

2) выделяемый элемент маркируется как самый неожиданный в данной ситуации.

Специфическая идея исследуемого нами форманта заключа ется в том, что для всех рассмотренных позиций функционирования форманта «mme» характерен определенный способ выделения усиления, который создается за счет неординарного столкновения отрицающих друг друга отношений, то есть отношений тождества и различия. Не случайно исследователи обращают внимание на ком понент необычности, неожиданности, связанный с использованием форманта «mme». Всякое же неожиданное, необычное, неорди нарное и т.д. само по себе регулярно вычленяется на фоне повсе дневного и обычного и тем самым привлекает к себе особое внима ние, и, следовательно, выделяется.

В позициях же использования данного слова между имплицит ными и эксплицитными семантическими компонентами на охаракте ризованный выше механизм выделительного действия форманта «mme» накладываются другие, а именно:

формант «mme» порождает в речи некоторую за текстовую семантику и предполагает ее наличие;

известный семантический компонент, будучи пред ставленным в точечно-сжатом, невербализованно абстрактном виде, не задерживает на себе не только слухового, но и особого мыслительного восприятия и анализа;

тем самым все внимание сосредоточивается, фокусируется на се мантическом компоненте, специально представленном и таким об разом специально актуализированном акустически (или графически) особым знаком (то есть словом, сопровождаемым формантом «mme»). Благодаря этому и создается эффект выделения усиления известного семантического компонента и обозначающего его слова. Таким образом, формант «mme» выделяет вербализо ванный семантический компонент на фоне невербализованного.

При этом формант «mme» в таких случаях, актуализируя тождест во, в то же время накладывает на семантику и имплицитного, и экс плицитного компонентов момент противительного различия, порож дающего нюанс «вопреки», «несмотря на это».

Итак, при любом употреблении форманта «mme» присутству ет идея усиления-выделения, которое создается за счет установле ния тождества или различия (иными словами, противопоставления).

А так как отношения тождества и различия есть не что иное, как ре зультат сравнения, логичным будет сделать вывод о том, что в ос нове вариативного употребления данного форманта лежит опера ция сравнения – объект сравнивается с другим или с самим собой, либо же ожидаемое высказывание сравнивается с реальным.

Следовательно, формант «mme» представляет собой много значное слово, значения которого связаны между собой и имеют общий семантический компонент, проявляющийся в любых услови ях реализации данной лексической единицы. В данном случае мы имеем дело с полисемией в узком смысле термина, т.е. многознач ностью формы, которая является следствием диахронической эво люции изучаемого нами форманта.

2.1.2.2. Грамматические особенности форманта «mme».

Способность форманта «mme» выполнять различные функции оп ределяет его синтаксические особенности: у него нет фиксирован ного положения в предложении, положение его зависит от того, в качестве какой части речи он употребляется. Современное упот ребление форманта «mme» в зависимости от занимаемого места относительно определяемого слова можно представить следующим образом:

а) «mme» в препозиции:

местоимение наречие прилагательное C’est bien le mme de mme le mme homme C’est bien la mme la mme femme la mme chose «тот же, та же» «то же самое» «также»

б) «mme» в постпозиции уточняет природу того, о чем говорится:

прилагательное M.X…lui-mme l'homme mme MmeX…elle-mme la femme mme cela mme «тот самый, именно тот» «сам»

(Brunot 1956, DDGL: 430-431).

Кроме вышеперечисленных употреблений, формант «mme»

может появляться в рефлексивных конструкциях. В этом случае формант «mme» выполняет роль рефлексивного маркера. Реф лексивный маркер (reflexive marker) – это продуктивное грамматиче ское средство, использующееся для маркирования кореферентно сти в рефлексивном контексте (Kemmer 1993: 25):

(19) Etre soi-mme? rptai-je, mais nous ne sommes que dans la mesure o nous nous crons (Mauriac: 126).

В данном примере формант «mme» является показателем коре ферентности между компонентами высказывания, которые обозна чают один и тот же внеязыковой объект - «moi-mme», т.е. «я дол жен быть самим собой». Также и в следующем примере формант «mme» обозначает один и тот же референт: «les meilleurs d'entre nous» кореферентно «eux-mmes» - «лучшие из нас обречены на борьбу с самими собой»:

(20) S'accepter, cela oblige les meilleurs d'entre nous s'affronter eux-mmes, mais visage dcouvert et dans un combat sans ruse (Mauriac: 126).

Во многих языках отмечается подобное явление, представ ляющее собой до настоящего времени нерешенную лингвистиче скую проблему: например, в английском, также как и во француз ском, одно и то же местоимение употребляется и как эмфатическое, и как рефлексив:

(21) I saw myself in the mirror – я увидел себя в зеркале;

(22) I don’t like him myself – мне самому он не нравится.

В примере (21) myself представляет собой рефлексив, употребление которого соответствует французскому soi-mme (см., например, пример (20)). Тогда как в примере (22) мы имеем дело с эмфатиче ским употреблением местоимения myself – «мне самому не нравит ся».

Согласно классификации С.Кеммер, рефлексивные маркеры делятся на тяжелые и легкие (Kemmer 1993: 25):

Тяжелые Легкие Слово Морфема в составе слова Большое число фонем Малое число морфем Фонетическое слово Клитика Во французском языке составной рефлексив, в отличие от простого, обычно находится в рематической позиции, так же как и в русском языке. Так, в примере (23) простой рефлексив «s’adressait», будучи более легким, входит в состав темы, тогда как составной рефлексив «s’adressait lui-mme» в (24) является частью ремы:

(23) Il s’adressait tous les reproches qu’on puisse s’imaginer;

тема рема (24) Tous ces reproches il s’adressait lui-mme.

тема рема Е.А.Лютикова приходит к выводу, что использование более тяжелых рефлексивных маркеров отвечает обычно одной и той же задаче говорящего: обратить внимание слушающего на неожидан ность ситуации, описываемой высказыванием (Лютикова 1998: 67).

Связь между рефлексивизацией и интенсификацией. Дж. Эд мондсон и Ф. Планк (Edmondson, Plank 1978: 374), анализируя анг лийский материал, замечают: «Судя по словоизменительной пара дигме, английские интенсификаторы7... совпадают с обычными воз вратными местоимениями. Это совпадение вызывает несколько во просов. Является ли отношение между рефлексивизацией и интен сификацией случайной омонимией, и, если нет, в чем состоит инва риант?». Для объяснения связи между рефлексивизацией и интенсифи кацией исследователи обычно шли по следующему пути. Беря за основу употребление английского -self-местоимения в контексте рефлексивизации, они пытались выводить из известных синтакси ческих правил построения рефлексивных конструкций (в основном это подлежащный контроль) некие «семантические характеристики»

местоимений, встречающихся в рефлексивных конструкциях. Затем полученная таким образом семантика приписывалась соответст вующему местоимению, употребленному эмфатически, или, по крайней мере, неким образом коррелировала с его функцией интен сификатора. К примеру, Дж. Эдмондсон и Ф. Планк замечают, что для возвратного местоимения важным оказывается такое синтакси ческое свойство, как контроль со стороны подлежащего. Понятие универсального подлежащего (Кинэн 1982) используется для извле чения семантических характеристик наиболее агентивной именной В данном случае под интенсификаторами понимаются -self местоимения, эк виваленты французского «soi-mme».

«On the basis of their inflectional paradigms, intensifiers in English... appear to co incide with ordinary reflexive pronouns. This... identity raises several questions. Is the relationship between reflexivization and intensification merely a case of accidental homophony? And, if not, what is the common denominator?» (Edmondson, Plank 1978: 374).

группы - например, способности контролировать действие. После этого оказывается, что данные семантические характеристики кор релируют с выявленными реальными языковыми значениями ин тенсификаторов (Edmondson, Plank 1978: 410-411): «В ходе нашего анализа мы постоянно обращались к понятию подлежащего. Как из вестно, подлежащее является важнейшим концептом, определяю щим рефлексивизацию: антецедентом возвратного местоимения обычно является именно подлежащее. Понятие подлежащего с не обходимостью используют и приименные интенсификаторы. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что интенсификаторы проявляют в точности те свойства, которые мы описываем в данной статье, и никакие другие. Все интенсификаторы ориентированы на подлежащее, и отсюда проистекает совпадение свойств интенсифи каторов и подлежащих»9.

Значительным шагом в решении поставленного вопроса яви лась статья С. Кеммер (Kemmer 1995). С. Кеммер отказывается в своем описании от объяснения эмфатического употребления -self местоимений через рефлексивное и представляет их как бы парал лельно, на разных уровнях. Она пишет: «Рассмотрим теперь отно шение между эмфатическим и рефлексивным использованием -self местоимений. Основная функция маркеров рефлексивной семанти ки состоит в том, чтобы сигнализировать о (неожидаемой) корефе рентности между двумя аргументами предиката. С другой стороны, эмфатическое -self имеет совершенно отличную функцию иденти фикации референта, более выделенного в дискурсе по сравнению с другими возможными референтами, которые были упомянуты толь ко что или же могут быть упомянуты. Таким образом, эмфатическое -self действует на более высоком уровне текстовой структуры, чем простая предикация, в то время как рефлексивное -self несет ин формацию о кореферентности аргументов предиката...»10 (Kemmer 1995: 63).

«In our considerations one notion has continuously recurred, the notion of subject.

As is well-known, subject is a crucial category in reflexivization. The antecedent of a reflexive pronoun is typically a subject. Head-bound intensifiers need to make use of the category of subject... So if one wonders why it is that the various intensifier con structions have exactly these properties that we have taken great pains to assemble in this paper and no other properties or combinations of properties, here is an an swer. All intensifiers are subject-oriented, hence this neat coincidence of the proper ties of subject and intensifiers» (Edmondson, Plank 1978: 410-411).

«Now let us consider the relationship between the emphatic and the reflexive use of -self. The principal function of markers of reflexive semantics is to signal (unex pected) coreference between two clausal participants. Emphatic -self, on the other Исследуя синхронные и исторические данные, проливающие свет на истоки указанного выше совпадения между интенсификато рами и рефлексивами, Е.А. Лютикова исходит не из семантики син таксической (возвратной) конструкции и ее лексикализации в интен сификаторе, а, напротив, исходит из эмфатической семантики и ус матривает ее грамматикализацию в случае возвратного местоиме ния. На примере трех групп родственных языков - романских, гер манских и аваро-андийских – автор показывает, что конструкции с интенсификаторами представляют собой постоянный источник грамматикализации рефлексивов.

Е.А.Лютикова в результате проведенного типологического ис следования индоевропейских языков пришла к выводу, что несин таксические употребления рефлексивов в большинстве языков, в том числе во французском, являются следствием происхождения рефлексивов от интенсификаторов (Лютикова 1998: 115).

В латинском языке возвратное местоимение se имело все па дежи, кроме именительного, не различалось по числам и употреб лялось только в третьем лице. При этом местоимение se демонст рировало довольно широкую сферу употреблений. В частности, в локальной позиции, в неаргументной позиции, в составе глагола предиката (Brunot 1956;

Подосинов 1994). Во французском языке происходит процесс функциональной экспансии: местоимение se получает новые грамматические функции. Неизбежным следствием такой экспансии является «размывание» грамматического значения:

поскольку возвратное местоимение выступает не только в дискур сивно-маркированных локальных контекстах, но и в качестве пока зателя синтаксической непереходности, его употребление в локаль ном контексте больше не может выполнять задачу маркирования неожиданной ситуации кореферентности центральных участников ситуации (Лютикова 1998;

Скрелина 2001).

Кроме того, во французском языке на базе латинских интен сифицирующих конструкций создается новый интенсификатор. Этот процесс основан на постоянном усилении старого интенсификатора:

так, французское mme представляет собой продукт фузии выраже ния met-ipsimum, зафиксированного в народной латыни, и состояще го, в свою очередь, из эмфатической частицы met и эмфатической hand, has the very different function of identifying a referent that is salient in the dis course in contrast to other potential referents that were just mentioned or could be mentioned. Thus, the emphatic serves largely at a level of organization higher than the individual clause, while the reflexive -self gives information about the referential relation of clausal participants...»

формы интенсификатора ipse. Далее, форма mme расширяется путем прибавления анафорического местоимения (lui-mme) и в та ком виде начинает использоваться в функции интенсификатора. Та ким образом, в языке происходит расширение интенсификатора за счет возвратных/анафорических местоимений, которое связано с параллельно происходящим процессом создания новых анафори ческих средств, форма которых по аналогии переносится на интен сификатор в его обычном, приименном употреблении. Стандартным путем грамматикализации локальных рефлексивных маркеров, со держащих в своем составе интенсификатор, является расширение его области употребления от эмфатического рефлексивного контек ста до любого, в том числе неэмфатического, рефлексивного кон текста (Лютикова 1998: 140).

Вследствие этих процессов происходят преобразования в анафорической системе романских языков. В эмфатических реф лексивных контекстах местоимение se усиливается путем добавле ния эмфатической формы возвратного местоимения в сопровожде нии нового интенсификатора mme:

(25) Il se voit lui-mme.

Ударная (tonique) форма soi возвратного местоимения se с те чением времени стала употребляться только в ограниченных, глав ным образом неопределенно-личных и обобщенно-личных контек стах;

ее антецедентом обычно выступает неопределенно-личное местоимение on:

(26) On a aussi des devoirs envers soi (Stendhal: 54).

В результате сужения области употреблений формы soi во французском языке используется сочетание ударной формы ана форического местоимения и форманта «mme» - lui-mme. Таким образом, в позиции прямого и косвенного дополнения французский язык различает простые (se) и составные (se... () lui-mme) реф лексивы. Последние употребляются обычно в рематической пози ции и при противопоставлении. В других коаргументных позициях (обычно в составе управляемой именной группы) иногда встречают ся простые анафорические местоимения, потенциально неодно значные между локальной и нелокальной трактовкой. Однако на много более частым средством маркирования кореферентности в пределах предикации в данной позиции, чем простые местоимения, являются локальные прономиналы lui-mme. В неактантной позиции и далее в иерархии позиций рефлексива используется анафориче ское местоимение, конструкция lui-mme допустима лишь при эмфа тическом выделении. Сравним нижеследующие пары примеров, в первых из которых отсутствует эмфатическое выделение, и, следо вательно, используется анафорическое местоимение, тогда как во вторых употребляется местоимение с формантом «mme».

Прямое дополнение:

(27) II faut que je me perde et m'humilie;

прямое дополнение, эмфатический контекст:

(26а) II faut que je me perde et m'humilie moi-mme: peut-tre ce sacrifice apaisera le Seigneur (Stendhal: 86).

Косвенное дополнение:

(28) «Je suis vieux et aim ici, se dit-il enfin a mi-voix, ils n'oseraient!» (Stendhal: 93);

косвенное дополнение, эмфатический контекст:

(27а) «Ils ont faim peut-tre en се moment», se dit-il lui-mme;

sa gorge se serra, il lui ft impossible de manger et presque de parler (Stendhal: 32).

Таким образом, конструкция типа местоимение + формант «mme» во французском языке представляет собой эмфатический вариант обычного анафорического средства, маркирующего коре ферентность в данном контексте. Представляется, что можно гово рить о французской конструкции lui-mme в составе управляемой предложной группы как о грамматикализованном средстве маркиро вания кореферентности.

Следовательно, современное состояние французской анафо рической системы представляет собой разделение сфер действий простых и сложных рефлексивов: сложные формы (включающие формант «mme») ограничены эмфатическими контекстами;

в слу чае отсутствия противопоставления, в нерематических контекстах допустим простой рефлексив. Таким образом, формант «mme» в рефлексивных конструкциях обладает схожей семантикой, что и при адъективном, адвербиальном и прономинальном употреблении. По явление форманта «mme» в эмфатических контекстах также поро ждает идею усиления-выделения и противопоставления (ожидае мому и действительному положению дел), что является результа том сравнения. Тем самым подтверждается вывод о том, что в ос нове употребления форманта «mme» лежит операция сравнения.

2.1.2.3. Дифференциация понятий «тождество/сходство», выражаемых формантом «mme». Многие лингвисты высказывают мнение о том, что необходимо различать два понятия, которые вы ражает формант «mme» в современном французском языке: тож дество/идентичность (l’identit), унаследованное от латинского ме стоимения ipse, и сходство (la ressemblance/la similitude), идущее от латинской формы idem (см, напр., Brunot 1956;

Bidois 1971).

Понятие тождества относится к числу фундаментальных кон цептов мысли и языка. Именно тождество и различие определяет саму «картину мира», делит ее на «сущности» (Шатуновский 1994).

Понятие тождества постоянно сопутствует сущностям, как сказал Х.

Кастанеда: «No entity without identity» - «Нет сущности вне понятия тождества» (цит. по Арутюнова 1983: 4). Наиболее близким и есте ственным «партнером» для концепта тождества является понятие сходства или подобия.

Сколь бы разнообразны ни были языковые ресурсы и их смы словое варьирование, понятия тождества и подобия, рассматри ваемые в их речевом преломлении, всегда выражают отношения между объектами (предметами, явлениями, признаками, понятиями) (Воркачев 1999: 68).

Отношения тождества и сходства близки и в то же время глу боко различны. Сходство предполагает существование, по крайней мере, двух объектов;

понятие же тождества в классическом случае приложимо к тому, что «по числу одно» (Аристотель).

Объекты признаются сходными при наличии между ними сход ных (одинаковых, общих, тех же самых, аналогичных, похожих, тож дественных, одних и тех же) признаков. «Общее» значит «по числу одно», но принадлежащее разным владельцам. Общее не становит ся одним по числу: «одинаковый» не значит «один», а один может не быть одинаковым, «одно и то же» не сводимо к одному и тому же (Арутюнова 1983, 1990).

Сходство – это отношение между разными объектами;

тожде ство – это отношение объекта к самому себе, точнее, между разны ми «явлениями» одного объекта. Тождество устанавливается в акте идентификации, сходство – в акте уподобления. Оба эти акта пред полагают сравнение. Психологически при уподоблении сравнивают ся либо два разных объекта, либо объект и образ, либо два образа.

При отождествлении, осуществляемом в контексте жизни, сравни вается объект и его образ, извлеченный из памяти.

Сходство, будучи отношением между разными объектами, не обходимо сопровождается различием. Тождество, будучи отноше нием объекта к самому себе, стирает различия.

Н.Д. Арутюнова выделяет следующие формальные различия между тождеством и подобием. Отношения тождества рефлексив ны, константны, сопрягают кореферентные имена, симметричны, не могут соединять имена объектов, входящих в разные классы.

Сходство градуировано, тождество нет. Можно говорить о сте пени сходства (очень похож, мало похож), но не о степени тождест ва. Понятие тождества не разделено на градусы. Оно конституиро вано антонимической парой (тождественное – разное). Сходство может быть не только установлено, но и измерено. Тождество же допускает только констатацию. Сходство может нарастать и умень шаться, тождество неподвижно.

Тождество не образует шкалы: между тождественностью и не тождественностью нет переходных ступеней. Оно соотносится толь ко с двумя ситуациями действительности: тождественностью объек та самому себе и отсутствием тождества, то есть существованием одного или двух объектов, соотнесенным с двумя ситуациями дей ствительности (Арутюнова 1983: 3-4, Арутюнова 1990).

Отношения сходства не рефлексивны, допускают интенсифи кацию, могут быть как константными, так и преходящими, могут со единять имена с разнотипной референцией, а также имена объек тов, входящих в разные классы (при метафоре), поэтому они асим метричны.

Сходство предполагает нетождественность, тождество часто устанавливается вопреки несхожести. Вместе с тем вывод о сходст ве выносится на основе впечатлений, и потому сходство может быть обманчивым, а тождество входит в сферу точных (фактических) знаний. Первое субъективно, о нем можно спорить, второе объек тивно;

оно не подлежит обсуждению и не нуждается в обосновании.

Даже сходство между собой одних и тех же объектов колеб лется: иногда они могут быть почти неразличимы, в другие же вре мена казаться очень разными. Между тем тождество не зависит от течения времени.

Все перечисленные различия вытекают из одного «идеологи ческого» источника: тождество независимо от человека, сходство же зависит от субъективного восприятия. Также в качестве причины смешения понятий тождества и подобия Н.Д.Арутюнова называет то, что оба они функционируют в принципиально разных сферах – денотативной (экстенсиональной) и сигнификативной (интенсио нальной), материальной и идеальной (Арутюнова 1990).

Для иллюстрации различия понятий «сходство» и «тождест во», выражаемых формантом «mme», можно привести следующие примеры:

(29) Un tudiant peut conserver le mme stylo des annes.

Студент может хранить ту же самую ручку (одну и ту же) годами тождество;

(30) Il peut rencontrer un camarade qui a le mme stylo que lui.

Он может встретить товарища с такой же ручкой – сходство.

Однако стоит отметить, что М. Вилме не говорит о противопос тавлении понятий «тождество» и «сходство», а различает тождест во полное и частичное, которое передает формант «mme»:

(31) Marie a remis la mme robe = robe X=robe Y (identit totale);

(32) Marie et Anne avaient hier la /une mme robe (identit partielle) (Wilmet 1997: 221).

В данной связи интересно рассмотреть мнение Б. Потье, кото рый различает два типа сравнения, в которых участвует формант «mme»: качественное сравнение (comparaison qualitative) и мода лизирующее сравнение (comparaison modalisante).

1. Качественное сравнение:

(33) - J’ai une GTX - Moi aussi - Je ne savais pas que tu avais la mme que moi (Pottier 1992: 193).

Результатом качественного сравнения может стать тождество и ра венство (galit) объектов. Равенством, по мнению, Б. Потье, явля ется отношение, которое объединяет определяемые сущности со гласно модели «le mme X», где х1 и х2 являются разными репре зентантами Х, тогда как тождество представляет собой модель, при которой х1 = х2. Как нам представляется, ученый говорит о «равен стве» в тех же случаях, в каких другие исследователи употребляют понятие «сходство», следовательно, в данном случае можно счи тать синонимами «сходство» и «равенство» в понятии Б. Потье.

Б. Потье очень четко проводит грань между понятиями равен ства (=сходства) и тождества (см. рис.1). Формант «mme» в приме ре (34) обозначает тождество («тот же самый человек»), тогда как в примерах (35) - (37) речь идет о равенстве (сходстве). При этом лег ко заметить, что равенство градуировано, в примере (35) общих черт больше, нежели в (37):

Рис. РАВЕНСТВО ТОЖДЕСТВО 66 C 3 C C Cn C1: Stendhal et Henri Beyle sont la mme personne.

C2: Ce sont les deux mmes pneus.

(34) C3: C’est le mme train que je prendrai dans huit jours.

(35) Cn: Ce sont toujours la mme chose: tu n’es jamais (36) content.

2. Модализирующее сравнение, представляет собой движение от множества вероятных и возможных в данной ситуации вариантов (I) к выбору самого неожиданного и маловероятного (II) (см. рис.2):

(37) - A la campagne, on peut trouver des coins tranquilles. En ville, surtout dans les grandes villes, c’est impossible.

- Oh, mme Paris, on peut trouver des coins tranquilles (Pottier 1992: 195).

В данном случае упоминание о Париже является одним из самых неожиданных, так как в первом высказывании утверждается, что в городах, особенно крупных, мало тихих уголков. К этому же типу сравнения относятся конструкции, типа (39) – (43):

Mme si Jean accepte, cela ne changera rien.

(38) В данном высказывании согласие Жана представляет собой выбор наименее вероятного условия из всех возможных. Данное высказы вание может иметь вид (40), где «mme si» заменяется «mme que», при этом смысл не меняется:

Mme que Jean accepte, a m’est gal.

(39) В примерах (41) – (43) часть высказывания, вводимая формантом «mme», также представляет собой самый неожиданный вариант из всех вероятных исходов ситуации. Так, в примере (41) подобным вариантом является подтверждение правоты собеседника, в (42) – отказ Жана и в (43) – отсутствие ответа.

J’irais mme jusqu’ dire qu’il a raison.

(40) Jean n’a mme pas accept.

(41) Il n’a pas mme daign rpondre.

(42) В целом, анализируя представленные выше примеры, можно сделать вывод о том, что употребление форманта «mme» ха рактеризует сложившуюся ситуацию как наименее вероятную из всех возможных.

Рис.2 I II - Jean, Charles, (43) Pierre, Franoise, d’accord.

mais Gaston!

- Mme Gaston! (Pottier 1992: 191-197).

В этом примере Жан, Шарль, Пьер и Франсуаза представляют собой группу людей, согласие которых не вызывает удивления у слушаю щего, воспринимается им как само собой разумеющееся, тогда как согласие Гастона явилось неожиданным («даже Гастон согласен»).

Таким образом, Б. Потье различает три значения, которые способен выражать при сравнении формант «mme»: равенство (=сходство), тождество и модальность (соответствует аргумента тивному значению у большинства исследователей) 11.

Итак, подводя итог вышеизложенному, можно сделать вывод, что следует различать два типа отношений, которые выражает формант «mme» при сравнении: тождество и сходство. Формант «mme» способен передавать равенство некоторых свойств не скольких предметов (следовательно, предметы являются сходными) или же выражать тождественность предмета самому себе, вербали зуя при этом принцип тождества Лейбница: предметы х и у тождест венны, если каждое свойство одного из них является одновременно свойством другого.

Рассмотрев семантические особенности форманта «mme» в современном французском языке, мы пришли к выводу, что данный формант является носителем постоянно-инвариантного значения, проявляющегося в любых конкретных условиях его реализации, т.е.

данный звуковой комплекс можно понять как одну и ту же единицу языка. Между разными значениями форманта «mme» имеется се мантическая связь, что позволило определить инвариант для рас смотренных позиций функционирования форманта «mme». Для См. об этом 1.2.1.2.

всех употреблений форманта «mme» характерно установление от ношений тождества/сходства и различия (между объектами, разны ми состояниями одного и того же объекта, ожидаемым положением дел и реальным). Следовательно, в основе вариативного употреб ления форманта «mme» лежит операция сравнения.

2.1.3. Прагматика форманта «mme»

В процессе общения человек почти никогда не задумывается над тем, почему для передачи своих мыслей он употребил именно тот или иной набор слов, выбрал те или иные виды предложения.

Этой второй стороне языка до недавнего времени уделялось мало внимания, и лишь относительно недавно лингвисты обратились к такой области науки, как прагматика. Прагматика направляет свое внимание на отношение между говорящим субъектом и его речевым произведением, делая предметом своего исследования коммуника тивное содержание высказывания (Арутюнова 1981: 356). В послед ние годы прагматический аспект привлекает все больше внимания лингвистов. Существует множество дефиниций слова «прагматика»

(Булыгина 1981: 333;

Гак 1982: 11;

Столнейкер 1985: 423;

Дейк 1989:

16). Обобщая мнения ученых, можно определить прагматику как науку, исследующую отношение между человеком и знаком.

Поворот к прагматике, охарактеризовавшийся тем, что в центр внимания был поставлен человек, который может влиять на свои отношения с объектами внешнего мира, оказал огромное воздейст вие на лингвистику. Это способствовало развитию новой отрасли науки о языке – лингвистической прагматики. Прагматический под ход к описанию языка учитывает конкретные, реальные условия общения (ситуацию), которые позволяют точно установить цель го ворящего для каждого конкретного высказывания, учитывая взаи модействия между отправителем и получателем информации.

Прагматическое направление в лингвистике занимается изу чением языка в плане его употребления. Прагматику интересует, в первую очередь, то, при каких обстоятельствах, в каких коммуника тивных ситуациях, с какими предпосылками и намерениями произ носится высказывание.

Современная прагматика как самостоятельное направление лингвистических исследований развилось в последние десятилетия 20-го века. В исходном значении, идущем от Ч. Пирса и Ч. Морриса, термин «прагматика» используется для наименования особого раз дела семиотики, изучающего отношение использующего знаковую систему к самой знаковой системе. По определению В.Н. Телии, прагматика – это отношение говорящих к средствам обозначения мира и к выбору этих средств. Ю.Д. Апресян дает широкое опреде ление лингвистической прагматики: «Под прагматикой мы будем по нимать закрепленное в языковой единице (лексеме, аффиксе, граммеме, синтаксической конструкции) отношение говорящего: 1) к действительности, 2) к содержанию сообщения, 3) к адресату» (Ап ресян 1988).

Прагматический подход опирается на положение, что речевая деятельность управляется принципами эффективности и принципа ми коммуникативного поведения. Можно представить человека, продуцирующего правильные фразы с точки зрения фонологии, морфологии, синтаксиса и семантики, но неэффективные с точки зрения коммуникативности. В этом случае речь идет об отсутствии у говорящего коммуникативной компетенции.

В качестве исходного при определении предмета прагматики чаще всего принимается положение тех исследователей, которые полагают, что «все в речи индивида и тем самым весь индивиду альный язык детерминирован социально» (Леонтьев 1968: 51). О прагматике человеческого «я» говорит и Г.Клаус, имея ввиду «пси хологический и социальный аспекты употребления языковых зна ков» (Клаус 1967: 12).

Следовательно, основным предназначением прагматики явля ется «изучение вербального управления человеческим поведением, моделирования социального и индивидуального поведения людей посредством речи» (Киселева 1978: 98). При этом прагматика не сводит высказывания к конструкциям, обладающим внутренним смыслом, а рассматривает их интерпретацию в различных ситуаци ях, в которых они могут употребляться, а также описывает эффек тивные условия их употребления.

Прагматика нацеливает на изучение многообразных элемен тов (речевых слов), или индикаторов, которые отображают позицию участников речи, степень знания предмета речи и самого языка. В качестве индикаторов могут выступать определенные разряды зна менательных и служебных слов, а также некоторые грамматические формы и интонации, которые отражают стратегию ведения разгово ра, позицию говорящего по отношению к сообщаемым фактам, ло гические отношения между ними и взаимодействие участников ре чевого акта (Ducrot 1972;

Стросон 1986).

Прагматический эффект, оказываемый этими индикаторами, может быть двух видов: 1) планируемый (намеренный, целевой, по тенциальный) и 2) непланируемый (или ненамеренный, реальный, фактический). Соотношения между ними различно: а) они могут совпадать, когда планируемый прагматический эффект достигает полной реализации, в этом случае можно говорить о положительном прагматическом эффекте;


б) между планируемым и реальным (не намеренным, фактическим) прагматическим эффектом может воз никнуть отношение несовместимости: в конкретной речевой ситуа ции возникает прагматический эффект, прямо противоположный планируемому. Такой прагматический эффект квалифицируется как «отрицательный» (Киселева 1978: 134).

Одной из проблем изучения прагматики являются прагматиче ские пресуппозиции: оценка говорящим общего фонда знаний, кон кретной информации, интересов, мнений и взглядов, психологиче ского состояния, особенностей характера к способности понимания адресата.

Нам кажется уместным в этой связи упомянуть классическое описание форманта «mme» с точки зрения пресуппозиций. Так, высказывание (44) Mme Pierre est venu имеет следующие пресуппозиции:

(45а) приход Петра оказался неожиданным для остальных;

(45б) Петр пришел.

(Ducrot 1972;

Njgaard 1993;

Wilmet 1997).

Скорее всего (45) обозначает также и (45в) другие тоже пришли.

Можно считать (45в) само собой разумеющимся, исходя из положе ния, что «если более удивительное произошло, значит, менее уди вительное также должно произойти». В то же время О. Дюкро пре суппозиция (45а) кажется не совсем адекватной, поэтому он пред почитает употреблять слово «значимый» (significatif) при описании высказываний, содержащих формант «mme». Этот способ, по мне нию ученого, позволяет описать все случаи употребления «mme», в зависимости от того, к какому члену синтагмы относится данный формант. С этой точки зрения (45) будет иметь следующую пресуп позицию:

(45г) приход Петра более значим, чем приход остальных людей (а контекст уточняет, почему приход Петра более значим).

Тогда как в примере (46) пресуппозиция будет совершенно иная, нежели в (45):

(45) Pierre est mme venu.

В данном случае пресуппозиция будет иметь вид: «приход Петра более значим, чем какое-либо иное действие с его стороны» (Ducrot 1972: 105).

Таким образом, О.Дюкро определяет общее правило интер претации высказываний, содержащих «mme»: наличие форманта «mme» означает, что появление члена синтагмы, к которому он от носится, более значимо по сравнению с остальными. При этом очень важную роль играет контекст12, без которого понятие значи мости абсурдно.

Что касается эквивалентов форманта «mme» в других языках, то в отечественной лингвистике распространено мнение, что частица «даже» функционирует в условиях пресуппозиции ожидания. Событие может ожидаться и не происходить, что отмечается в тексте с помощью частицы «даже», которую относят к числу так называемых пресуппозиционных элементов (Почепцов 1986: 17) или пресуппозитивных частиц (Торопова 1980: 70). В по строениях с данным словом признак выделяется и акцентируется как неожиданный, несколько необычный, вызывающий удивление, т.е. не такой, которого ожидают или которого следовало бы ожи дать. В германистике отмечается, что значение «даже» связано с невероятностью и неожиданностью (Шитова 2001: 34). Н.А.

Торопова указывает, что частицы со значением «даже» в немецком языке функционируют в ситуациях, осуществляющихся «вопреки ожиданию» (Торопова 1980: 88).

Схожее мнение высказывается относительно английского эквивалента even. Так, многие лингвисты отмечают наличие семантики неожиданности в высказываниях с even. Так, например, К. Уилкинсон отмечает, что вопросы, содержащие even, как, например, в (47) могут иметь следующие пресуппозиции (47а) (47б)13:

(46) Did Sue solve even Problem Two?

(47a) Кроме задачи №2 есть еще и другие задачи, которые решила Сью;

(47б) Задача №2 является наименее вероятной задачей, которую решит Сью.

«… ce qu’on appelle une occurrence hors contexte, ce n’est qu’une occurrence dans un contexte artificiellement simplifi, et il n’est nullement ncessaire que la signification constate dans ces conditions permette de comprendre celles qui sont enregistres dans les contexts naturelles» (Ducrot 1972: 107).

Ср. примеры (45) – (46) При этом вопрос (47) не имеет таких же пресуппозиций как (48), кроме той, что задача №2 не является легкой:

(47) Who solved even Problem Two?

Таким образом, присутствие even в высказывании приводит к формированию отрицательных ожиданий у говорящего (Wilkinson 1996: 209 - 210).

Так же интересно отметить, что в работах многих лингвистов, занимающихся изучением even в английском языке, часто встречается понятие шкалы (см. Karttunen&Peters 1979, Rooth 1992, Wilkinson 1996), так же как и при изучении французского, русского и немецкого эквивалентов. К. Уилкинсон считает, что в высказываниях, содержащих even, возникают две импликации экзистенциальная (existential) и скалярная (scalar). Так, высказывание типа (49) (в котором номинативная группа находится в фокусе) (48) Sara read even ULYSSES имеет две импликации: экзистенциальную (49а) и скалярную (49б):

(49а) Сара прочитала другие произведения, кроме Одиссеи;

(49б) Одиссея наименее вероятное произведение, которое Сара могла бы читать (Wilkinson 1996: 194).

Многими лингвистами (см., напр., Bidois 1971;

Njgaard 1993) высказывается мнение о наличии пресуппозиции отрицания в вы сказываниях, содержащих формант «mme». Часть высказывания, вводимая формантом «mme», ассоциируется с отрицанием ос тальной части. Следовательно, если качество А присваивается Х-у (Х est А), употребление форманта «mme» подразумевает, что это качество не должно присутствовать у Х-а (normalement X n’est pas A) и наоборот:

(49) Mme Pierre est venu.

Из этого высказывания можно сделать вывод об отрицании принад лежности Петра к группе людей, которые могли бы прийти.

В примере (50) Mme Pierre n’a pas refus un verre подразумевается, что обычно Петр отказывается выпить (Njgaard 1993: 59).

Формант «mme» образует выражения mme si, tout de mme и quand mme, которые усиливают отрицание. Стоит отметить, что само наречие «mme», изолированное из такого рода контекстов, не способно выражать противопоставления.

При исследовании русской частицы даже исследователи также постоянно констатируют наличие противительного значения у дан ной частицы. Так,Ю.Д. Апресян дает следующее толкование этого слова: «Даже А действовал = другие действовали;

А действовал;

го ворящий не ожидал, что А будет действовать» (Апресян 1974: 68).

Здесь актуальны два момента: 1) включенность акцентированного словом даже объекта в некоторое множество и 2) «говорящий не ожидал…». Эти моменты означают, что включенность А в некоторое множество оказалась неожиданной, состоявшейся вопреки, в проти воречии, в несоответствии и т.д. с представлениями говорящего, возведенной в ранг исключительности.

Идеи Ю.Д.Апресяна находят свое конкретизирующее развитие в осмыслении семантики «даже» другими специалистами по логиче скому анализу языка. Так, Г.Е.Крейдлин отмечает, что «слово даже всегда навязывает противопоставление объекта (или предиката) другим объектам (или предикатам)», совместно входящим в некото рое множество (Крейдлин 1975: 109). И.М.Богуславский при опреде лении семантики исследуемой нами единицы также подчеркивает наличие в нем момента противительности: «…главная семантиче ская задача, решаемая частицей даже…, состоит в маркировке про тиворечия между ожидаемым положением вещей и действитель ным» (Богуславский 1985: 121).

Таким образом, формант «mme» в современном французском языке функционирует в условиях пресуппозиции не ожиданности (в ситуациях, осуществляющихся «вопреки ожиданию», либо же в ситуациях, когда событие ожидается, но не происходит) и пресуппозиции отрицания (часть высказывания, вво димая «mme», ассоциируется с отрицанием остальной части).

2.1.4 Роль форманта «mme» в организации коммуникативной структуры высказывания.

В результате перелома в сознании лингвистов, произошедше го в 50-е годы ХХ в. язык стал рассматриваться как «речь, присваи ваемая говорящим» (Бенвенист 1974), речь, «принадлежащая, главным образом, личности» (Сусов 1989). Именно переосмысление сущности языка стало причиной возникновения новых понятий и концепций.

За последние полвека языковедами было проведено много ис следований, касающихся коммуникативных отношений (Кибрик 1982: 30). Работы, посвященные данной проблематике, отражают различные аспекты языка, однако высказанные в них идеи, на наш взгляд, можно объединить одним критерием, а именно степенью важности или значимости компонентов определенного высказыва ния. Ибо, какой бы языковой аспект ни рассматривался в рамках данной тематики, информационная структура предложения или свя занного текста представлена во всех исследованиях по сути дела одинаково: говорящий, излагая какое-либо событие, распределяет роли между его участниками таким образом, что один из них явля ется наиболее значимым (центральным) пунктом высказывания или, другими словами, этот участник оказывается в (коммуникативном) фокусе, в то время как другие остаются вне фокуса.

Учет семантического компонента и прагматических факторов, в частности субъекта речи, дал новые направления в изучении язы ка, что привело к возникновению таких терминов, как «фокус эмпа тии» (Kuno 1976), «фокус интереса» (Zubin 1979), «прагматический пик» (Ван Валин, Фоли 1982), «фокус внимания» (Dryer 1996). Пере численные понятия, так или иначе, используются для обозначения наиболее значимой информации в высказывании говорящего.

В плане содержания коммуникативная структура предложения состоит из фрагментов семантического представления некоторой ситуации, где каждый фрагмент предназначен для функционирова ния в определенной коммуникативной роли – роли сообщаемого, роли точки отсчета для совершения речевого акта и т.д. План выра жения коммуникативной структуры представляет собой цепочку словоформ с заданной на ней системой тональных коммуникативно релевантных акцентов и выбранных по специальным правилам сло воформами – носителями таких акцентов, а также порядком следо вания просодически оформленных линейных фрагментов предло жения (Янко 2001: 34).


При описании коммуникативной организации высказывания в литературе используются пары коррелирующих понятий «тема / ре ма», «топик / комментарий», «данное / новое», «определенное / не определенное», «известное/неизвестное», «пресуппозиция/ ассер ция» (Слюсарева 1981).

Из шести оппозиций достаточно автономными являются четы ре: тема / рема, данное / новое, определенное/неопределенное, пресуппозиция/ассерция. Понятия топика/комментария дублируют традиционные понятия темы / ремы. Аналогичным образом извест ное / неизвестное – другие названия для данного / нового.

Из названных выше понятий собственно коммуникативную структуру предложения образуют тема/рема. Каждая из остальных оппозиций - данное/новое, определенное/неопределенное, пресуп позиция/ассерция - представляет собой все более существенный сдвиг от собственно коммуникативной структуры предложения к его семантической структуре (Апресян 1998).

Главными средствами членения предложения на тему/рему признаются порядок слов и интонация, тогда как лексические сред ства обычно характеризуются как дополнительное средство акту ального членения. С чисто количественной точки зрения порядок слов и интонация действительно являются основными средствами членения предложения на тему и рему. Если же ранжировать такие средства по их относительной силе, то в этой иерархии домини рующее положение займут лексические средства, потому что имен но они являются главным содержательным средством языка.

В самом деле, если лексема закрепляется в какой-то коммуни кативной функции, то коммуникативная организация предложения, индуцируемая такой лексемой, не может быть отменена никакими другими средствами - ни порядком слов, ни даже интонацией. При мером может послужить функционирование французского форман та «mme», маркирующего рему высказывания.

То же самое можно наблюдать и в русском языке на примере усилительной частицы даже, которая также маркирует синтаксиче скую группу в качестве ремы высказывания. Рематический статус такой группы незыблем. Так, в предложениях (52) – (53) (51) Даже взрослые смеялись;

(52) Смеялись даже взрослые независимо от порядка слов и интонации рему предложения обра зует группа подлежащего. Интересно, в частности, что даже не тре бует обязательного акцентного выделения ремы предложения. Ак центное выделение может переместиться с ремы на само слово да же - коммуникативная организация предложения от этого нисколько не пострадает. Ср. следующий пример Т. М. Николаевой:

(53) Знал он всех мужиков, даже из далёких сел (с главным фразовым ударением на далеких) и (54) Знал он всех мужиков, даже из далеких сел (с главным фразовым ударением на даже).

Главной ремой в обоих случаях будет группа из далеких сел (Нико лаева 1997).

В работах лингвистов, занимающихся изучением сходных во просов на материале английского языка, обнаруживаются те же идеи: английский эквивалент форманта «mme» even можно иден тифицировать с ремой высказывания, с перемещением этого эле мента в высказывании меняется рема и меняется смысл в целом (см., например, Akmajiam 1979).

Ю.Д. Апресян обращает внимание на то, что лексические еди ницы в функции ремы обозначают, как правило, чрезмерное откло нение от нормы количества, интенсивности, размера. Это объясня ется тем, что рема - естественное место для информации о свойст ве, поражающем воображение своей грандиозностью или полнотой проявления (Апресян 1998).

В теориях коммуникативной структуры рема также именуется терминами «фокус» (focus) и «комментарий» (comment). Соответст венно, тема иначе называется топиком. Однако различия в подходе к компонентам речевого акта сообщения могут быть не только тер минологические. Не во всех традициях, связанных с описанием коммуникативных структур и средств их выражения и использующих термин «фокус», этот термин понимается как синоним ремы. Термин «фокус» может пониматься как фокус контраста при противопостав лении14, как фокус эмпатии15, как результат выбора из известного множества альтернатив, как вопросительное слово и т.д.

Говоря об одном и том же лингвистическом феномене, авторы могут использовать различные понятийные основания. Так, в опре делении ремы (фокуса) во главу угла может ставиться не функция формирования речевого акта с определенной коммуникативной це лью, а, скажем, представление новой информации или именования результата выбора из множества альтернатив.

Определение фокуса как утверждаемой части (asserted part) мы находим у Р. Ван Валина (Van Valin 1993: 23), с ним, однако, не согласен М. Драйер (Dryer 1996: 493), считающий, что понятие ут верждения определено только для пропозиций;

между тем не вся кий фокус (рема) имеет форму пропозиции.

В статье (Vallduv, Engdahl 1996: 469) дается определение фо куса, которое сочетает в себе два понятия – формировать сообще ние и передавать новую информацию: «Фокус определяется как ак туализующий потенциал предложения S (actual update potential), т.е. как то, что (по мнению говорящего) предложение S делает с со стояние сознания слушающего в момент произнесения высказыва ния».

Е. Кениг приводит различные определения фокуса (Knig 1991:

32):

фокус выражает «новую информацию» (Halliday 1966);

См. подробнее о понятии контраста в разделе 2.1.1.3.1.

О понятии эмпатии см. 2.1.1.6.1.

фокус выражает кульминацию и информативный центр (Bolinger 1985);

фокус выражает информацию, которая не имеет семантиче ского антецедента и к которой не привлекалось внимания слушаю щего (Rochemont 1986);

фокус устанавливает отношение между значением выражения, которое находится в фокусе, и некоторым множеством альтернатив ( Rooth 1996).

В статье (Gundel 1999) приводится классификация типов фоку са. Автор выделяет психологический фокус (текущий центр внима ния), семантический (новая информация, сообщаемая о топике) и контрастный (языковые средства, направленные на выражение кон траста или эмфазы) (цит. по Янко 2001: 31).

Как можно видеть, определения фокуса часто приводят не только к концептуальному уравниванию фокуса и нового, но также фокуса и контраста, так как для фокуса часто признается характер ной идея выбора из множества возможностей (Rooth 1996).

Понимание некоторыми авторами фокуса как результата вы бора из множества альтернатив сближает понятие фокуса с поняти ем контраста:

(55) Voici Mose lui-mme, muni d’une barbe imposante (Elle 1998, №1648: 134) – Моисей, и никто другой из известно го множества возможных кандидатов.

Мы будем считать термин «фокус» равносильным термину «рема», предложенному В. Матезиусом как ядру высказывания:

«ядро высказывания, то есть то, что говорящий сообщает об исход ной точке высказывания» (Матезиус 1967). Многие определения, ко торые даются реме, или фокусу, в позднейшей традиции, берут за точку отсчета новизну информации или актуализацию знания, не ак тивированного ранее в сознании слушающего. И, действительно, рема и новое, неизвестное слушающему или неактивированное16 в предшествующем дискурсе, обычно экстенсионально совпадают.

Многие авторы не делают различия между контрастом и ре мой, полагая, что идея выбора элемента из множества альтернатив составляет сущность ремы. Вопрос «рема или контраст?» принад лежит к числу дискуссионных. Однако мы придерживаемся мнения, высказанного Т.Е. Янко, что концепт выбора из множества альтер натив следует скорее связывать с контрастом, чем с фокусом (Янко 1999: 32). Мы считаем рему (фокус) и контраст различными и неза о понятии активации см., например, Dryer висимыми коммуникативными значениями, из которых с идеей вы бора из множества связан только контраст.

Относительно роли форманта «mme» в организации комму никативной структуры высказывания можно сделать вывод, что дан ный формант маркирует рему высказывания, с перемещением этого элемента в высказывании меняется рема и меняется смысл в це лом.

2.2. Семантика и прагматика форманта «mme» в текстах со временного французского языка 2.2.1. Прагматические функции форманта «mme»

Развитие интереса к «человеческому фактору в языке» (Бен венист 1974: 259-330) выразилось в распространении прагматиче ских и антропологических концепций в языкознании, среди которых особое место заняла деятельностная теория языка, основанная на философской теории речевых актов (Остин 1986;

Серль 1986 и др.), психолингвистической теории речевой деятельности (Леонтьев 1969;

Сорокин 1979 и др), динамическом, интеракциональном под ходе к изучению высказывания и текста (Бахтин 1979;

Ван Дейк 1989 и др). В последние годы исследования речи, речевого взаимо действия в различных его формах (беседа, диалог, полилог и т.д.) идут в направлении определения структуры речевого обмена (Rou let 1991, Moeschler 1985 и др.) и психо-этно-социолингвистических особенностей интеракционального дискурса (Kerbrat-Orecchioni 1990-1994)17. Особое внимание в этих и других исследованиях отво дится (см., например, Cahiers de linguistique franaise 1998, 1989) изучению роли языковых элементов, которые отражают (маркируют) различные аспекты речевого взаимодействия. Такие элементы яв ляются, с точки зрения интерпретации, индикаторами различных прагматических функций высказывания, а с точки зрения порожде ния высказывания, – «шифтерами» и операторами, позволяющими реализовать данные функции. К подобного рода элементам отно сится французский формант «mme».

При выявлении собственно прагматических функций форманта «mme» в высказывании мы исходим из определения прагматиче ской функции, данного С.Стати, который определяет ее как комму никативную интенцию, т.е. цель, с которой фраза была произнесена, например, получение сведений, предоставление вероятно новой См. Kerbrat-Orecchioni C. Les intractions verbales. Tome I-III. - Paris: Armand Colin, 1990-1994.

информации слушающему и т.д. (Stati 1990: 16). С этой точки зрения ложь и различные языковые манипуляции не являются прагматиче скими функциями, так как говорящий не желает, чтобы слушающий заметил неискренность. Необходимо заметить, что о прагматиче ской функции слова можно говорить только тогда, когда оно рас сматривается в составе высказывания, употребленного в речи, а не как единица лексической системы.

На основании проведенного анализа примеров нами были вы делены следующие прагматические функции, которые способен вы полнять формант «mme» в высказывании:

функцию интенсификации;

функцию аргументации;

функцию контраргументации;

функцию сравнения;

функцию-реакцию на обсуждаемый факт/действие.

Рассмотрим вышеназванные функции детальнее.

2.2.1.1. Функция интенсификации и ее значение. Понятие категории интенсивности. Проблемы категории интенсивности и различных средств ее выражения в языке издавна привлекали к се бе внимание многих исследователей (Балли 1961;

Вolinger 1972;

Убин 1974;

Сепир 1985;

Туранский 1990 и др.). На сегодняшний день в лингвистике отсутствует концептуальное единство в применении термина «интенсивность». Отправным положением большинства работ по данной проблеме, опубликованных за последние десяти летия, является соотнесенность понятия интенсивности с понятием количества. Идея количественных градаций подчеркивается И.И.

Сущинским, который определяет усиление – «потенцирование» (от немецкого potenzieren) вслед за И.И.Убиным (Убин 1974) как се мантическую категорию, отражающую определенную часть объек тивно существующих количественных градаций (Сущинский 1977:

3). Как «частное проявление категории количества» рассматривает интенсивность К.М.Суворина (Суворина 1976: 3). «Под интенсивно стью», - указывает Л.Я.Герасимова, - «понимается выражение уси лительности, т.е. один из видов количественной характеристики признака, процесса …» (Герасимова 1970: 17). «Категория интен сивности», пишет Е.И. Шейгал, - «обозначая приближенную количе ственную оценку качества, является частным проявлением катего рии количества, а именно той ее стороны, которая характеризуется как недискретное (неопределенное) количество …» (Шейгал 1981:

6). У И.И. Туранского находим: « …категория интенсивности - это семантическая категория, в основе которой лежит понятие града ции количества в широком смысле этого слова. Интенсивность есть количественная мера оценки качества, мера экспликативности, есть показатель содержания коммуникации» (Туранский 1990: 7). Во всех случаях речь идет о мере количества. По-видимому, такая широкая трактовка категории интенсивности восходит к Ш.Балли, который под термином «интенсивность» понимал «все различия, сводящие ся к категориям количества, величины, ценности, силы и т.п.» и да лее обобщал: «…количественная разница, или разница в интенсив ности, является одной из тех общих категорий, в которые мы вво дим любые объекты нашего восприятия или нашей мысли» (Балли 1961: 202-203). Если у Ш.Балли только подразумевалась связь кате горий количества и интенсивности, то Э.Сепир подчеркивает во взаимодействии этих категорий первичность интенсивности как выражающей приблизительное количество: «… градуирование как психологический процесс предшествует измерению и счету» (Сепир 1985: 43). Под градуированием Э.Сепир понимал явления, которые современные лингвисты относят к области компаративности и ин тенсивности.

Разумеется, термин «интенсивность» может быть отнесен к характеристикам количества объективных признаков предметов ок ружающего мира. Можно говорить об интенсивности, например, та ких характеристик реальных объектов, как рост, вес, цвет, размер.

И.И.Туранский трактует интенсивность как меру количества экспрессивности: «Экспрессивность есть признак текста, его качест венная характеристика. Экспрессивность всегда соотносится с ней тральной формой изложения, вне этого соотнесения экспрессия не мыслима. Усиленная выразительность, с другой стороны, предпола гает акт, процесс усиления, или интенсификации. Интенсификация как показатель степени усиления есть количественная характери стика качественной (экспрессивной) стороны речи, есть количест венное отражение того, насколько экспрессивное возвышается над предметно-логическим содержанием высказывания» (Туранский 1990: 15).

Интерпретацию интенсивности в контексте экспрессивности находим во многих работах (Сергеева 1967;

Арнольд 1975;

Галкина– Федорук 1958;

Малинович 1989;

Телия 1996).

Так, под экспрессивностью Е.Н.Сергеева предлагает понимать способность передавать определенную степень интенсивности (Сергеева 1967). Сходную позицию по данному вопросу занимает В.И.Болотов, который трактует экспрессивность как способность языкового знака выражать интенсивность предметно-логической или стилистической интерпретации языкового знака (Болотов 1981).

Е.М.Галкина-Федорук считает, что «экспрессия – это усиление вы разительности, изобразительности, увеличение воздействующей силы сказанного» (Галкина-Федорук 1958: 107). И.В.Арнольд под экспрессивностью понимает: «такое свойство текста или части тек ста, которое передает смысл с увеличенной интенсивностью» (Ар нольд 1975: 15).

Соотношение экспрессивности и интенсивности, как видим, определяется через понятие «усиление». Трактовка интенсивности в качестве составляющей категории экспрессивности, по мнению И.И.Туранского, связана прежде всего с тем, что экспрессивность нашей речи в большинстве случаев сопровождается ее интенсифи кацией, экспрессивное как нечто стилистически выше нейтрального обязательно предполагает усиление (Туранский 1990). Кроме того, обе категории являются внутрилингвистическими категориями, в единстве они создают прагматический эффект выразительности и изобразительности речи, обе выполняют функцию не просто сооб щения, но усиленного воздействия на адресата. Формальный аспект экспрессивности и формальный аспект интенсивности также совпа дают. Обе категории связаны с субъективным выбором адресантом экспрессивных средств и средств интенсификации высказывания, обеим категориям, как правило, сопутствуют показатели эмоцио нальности и оценочности.

В настоящем исследовании под категорией интенсивности по нимается семантическая категория, выражающая меру совокупной иллокутивной силы дискурса, степень выраженности интенциональ ности его участников.

Для выражения интенсивности язык прибегает к разнообраз ным средствам, представляющим такие уровнеобразующие дисцип лины, как: фонетика, морфология, лексикология и синтаксис. Особое место в исследованиях, посвященных средствам выражения катего рии интенсивности, отводится изучению лексических средств интен сификации, так как именно этот уровень языка охватывает большее количество единиц.

Следует отметить разногласия лингвистов относительно тер мина, обозначающего средства выражения интенсивности: были попытки описать употребление интенсификаторов как «анафоров» с нестандартным связывающим их антецедентом, предпринятые, на пример, в (Zribi-Hertz 1989) и (Reinhart, Reuland 1993), однако они не представляются удовлетворительными, так как использование тер мина «анафора» противоречит языковой действительности.

Более удачным кажется термин «фокусный маркер», предла гаемый, в частности, в (Knig 1991, Ferro 1993): интенсификаторы, по меньшей мере, в некоторых значениях, действительно взаимо действуют с коммуникативной структурой высказывания. Тем не ме нее, следует отметить значительную перегруженность термина «фокусный маркер». Во-первых, маркировать фокус могут не только интенсификаторы, но и значительное число других языковых еди ниц. Во-вторых, само понятие фокуса допускает как минимум две интерпретации - фокус как средство описания коммуникативной структуры и фокус как синтаксическое явление (подробнее об этом см. (Казенин 1997)). В связи с этим наиболее приемлемым пред ставляется термин «интенсификатор», предложенный в (Knig 1997) и мотивированный просодически и семантически:

«...интенсификаторы часто несут на себе акцент и характеризуют референта именной составляющей как в некотором отношении вы деленного и важного» (Knig 1997: 2).

Следует отметить, что до Э. Кенига термин «интенсификатор»

уже употреблялся в лингвистике в более широком значении: соглас но определению Д. Болинджера (Bolinger 1972: 12), интенсификато ром является «... любое средство, задающее шкалу измерения при знака и указывающее на верхний или нижний конец шкалы либо на точку в промежутке между ними». Именно такое широкое понимание интенсификаторов встречаем в типологическом исследовании Э.

Моравчик (Moravcsik 1972), выделяющей среди интенсифицирую щих конструкций (intensifier constructions) (а) редупликацию, (б) дис локацию (конструкции типа Jim, he..), (в) квантификаторы, (г) аппо зицию и (д) наречие (под последние два класса подпадают также слова типа русского сам или французского lui-mme). В дальнейшем изложении, однако, термин «интенсификатор» будет использовать ся в соответствии с (Knig 1997).

Конкретно-языковые описания интенсификаторов немногочис ленны и датируются в основном двумя последними десятилетиями.

Наибольший интерес исследователей вызывали английский (Edmondson, Plank 1978;

Ferro 1993;

Kemmer 1995) и немецкий язы ки (Шитова 2001). Имеются также работы, посвященные другим ев ропейским языкам, в частности, французскому (Zribi-Hertz 1995), голландскому (Dirven 1973).

По всей видимости, причина «неуловимости» значения интен сификаторов состоит в том, что они относятся к так называемым дискурсивным лексическим элементам, интерес к которым в по следнее время неуклонно растет (см., например, (Баранов и др.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.