авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 38 |

«Федеральное агентство по образованию Ставропольский государственный университет Дорогие друзья! ...»

-- [ Страница 30 ] --

Он глядел на лежащих людей и с горестью высказывался: «Эх ты, масса, масса. Трудно органи зовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила… Мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс, чтобы пролетариат и батрачье сословие осиротели от врагов! — А с кем останетесь? — С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий» (36, с. 56). Как видим, речевое поведение героев регулируется не в соответствии с действительностью и здравым смыслом, а «согласно плену ма», то есть опосредованно по отношению к идеологической речевой реальности, которая создавалась в течение всего периода «строительства коммунизма», и представляла (да и до сих пор представляет) собой некий феномен, когда посредством языка в сфере, замкнутой в языке, последовательно творился миф и некий воображаемый утопический мир, который был смещен по отношению к реальной действительности.

Основные события этого мира протекали в системе речевой деятельности, которая опре деленным образом детерминировала мироощущение «массы»;

на нее и была направлена жесткая языковая интенция: система миропонимания героя, поступки замыкаются в сфере речевой деятельности: он «рубит» связи с жизнью, оставаясь с некими иллюзорными абстрак циями — «задачами», с «твердой линией дальнейших мероприятий». Изначально конкретная языковая ситуация влечет за собой конфликт общественный, поведенческий: 1) поведение ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ героя детерминируется не системой объективных фактов, а словесной массой, которая до конца им не осознается;

2) словесная масса предполагает реализацию в определенных дей ствиях, которые действиями не являются («задачи», «твердая линия», «дальнейшие мероприя тия»);

семантическая структура данных слов характеризуется абстрактным, «разжиженным»

значением — фактически мы имеем здесь дело с заумью в духе зауми футуристов, находив шихся в одной эпистемологической реальности со строителями коммунизма и участвовав ших прямо или косвенно в этом строительстве.

Одной из первых эту корреляцию отметила З.Н. Гиппиус, опубликовавшая в 1917 году (16 декабря, № 10) под рубрикой «Литературный фельетон» материал за подписью Антон Крайний. Приведем его фрагменты:

«Дыр бул щур Все кругом — лучше нельзя. Дыр, щур, бул. Когда логика звенит передо мной своей цепью, я, хоть это и цепь, торжествую. С нее не сорвешься. Иные хвастают, что и с этой цепи сорва лись. Как бы не так! Они вкованы в нее крепче прежнего — разве только вверх ногами.

...мы живем при «за-умном» строе. Жизнь, несясь с быстротой ленинского автомобиля, перескочила все строи;

что там древне-буржуазный или ветхо-демократический, когда сам социализм чуть мелькает сразу! Ясно, что мы летим по полю «за-умности»! Отметим, однако:

до сих пор наша заумная власть пользовалась старым, до-революционным языком, слова ми русскими, — или иностранными, обломав их для отечественного употребления. Правда, иной раз мы язык властителей плохо понимали, думали: странно как-то! Точно безграмотно!

Но вот — объяснилось: зачем грамота, когда и весь-то обыкновенный русский язык — отста лость? На нем, как ни бейся, ничего теперь не скажешь;

в нем и слов не имеется для обозначе ния вещей, вторгшихся изобильно в совершенно новую, заумную жизнь....

Но вот теперь, дождавшись терпеливо своих времен, они (то есть футуристы. — К.Ш., Д.П.) предлагают Смольному ввести наконец, как официальный — «заумный» язык.

Московское общество футуристов, словесных за-умников, пользуется в своем заявлении еще лохмотьями старого, контр-революционного, языка.... А новый, заумный язык будет:

«выявлением духовного устремления к новым граням, отражая бунтарский дух пролетариа та». В конце можно прибавить: дырл. бурл. щур. ма.

Разве вы не чувствуете, как это звучит за-социалистично? И при этом очень «декретно».

Я только боюсь, что Луначарский, при его слабо-революционном характере затянет осу ществление этого проекта....

Дерзайте же, московские, рязанские, воронежские и все великоросские футуристы! Несите ваш язык, через Луначарские головы, прямо к высочайшим стопам. Там вас поймут — должны понять. Долой язык каледино-керенско-кадетстко-буржуазно-пушкинско-контр-революци онно-русский — «умный», — да здравствует наш — «за-умный»!

Дрп. срчо. мрча. влы. взял. пще.

Ну разве не декретно!» (10, с. 55) Следует подчеркнуть, что слово «взял» — намек на заглавие альманаха «Взял. Барабан фу туристов» (Пг., 1915). З.Н. Гиппиус, несмотря на язвительный тон, в этом метапоэтическом фельетоне «схватывает» главное — связь заумного языка с за-умной жизнью. Такой язык был непонятен, но «именно этим и авторитетен у необразованных в целом масс». Непонятная жизнь и разговор о ней на непонятном, но громогласном языке с отдельными вспышками элементов смысла, рисующих «светлое будущее» (это прекрасно продемонстрировано по этикой обэриутов, А.П. Платонова). Происходило то же, что и в мифе — «отрешение» от ре альной действительности.

Согласно А.Ф. Лосеву, которому принадлежит термин «отрешение», миф — это не мета физическое построение, а реально, вещественно и чувственно творимая действительность, являющаяся в то же время отрешенной от обычного хода явлений и содержащая в себе сте пень иерархийности, разную степень отрешенности (27, с. 71). Отрешенность от реальной действительности определяет существо и характер конфликта слова и действительности.

Т. Манн в одной из работ 1947 года, посвященных Ницше, говорит о «могучих иллюзиях», которые конфликтуют с объективным научным знанием и в итоге с реальностью: наука стре мится устранить все, что ограничивает кругозор, стремится сделать его беспредельным;

ил люзии, и особенно «могучие иллюзии», дают возможность забыть то, о чем свидетельству ет реальный исторический процесс, ограничить кругозор. Манн вспоминает книгу Сореля «О насилии», в которой пролетарский синдикализм сближается с фашизмом и «которая объ являет неотъемлемой движущей силой истории любой миф, получивший массовое распро 5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 475 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ странение, безотносительно к тому, отражает ли он истину или нет»: «Мы задаем себе также вопрос, — пишет Манн, — не лучше было бы воспитывать в массах уважение к истине и раз уму и самим научиться уважать их требования справедливости, чем заниматься распростра нением массовых мифов и вооружать против человечества орды, одержимые «могучими ил люзиями» (28, с. 364). Несомненно, идеологический язык советской эпохи обслуживал один из массовых мифов — миф о коммунизме, принадлежащий к могучим иллюзиям, и обслужи вался он на «заумном» языке призывов и заклинаний, соответствующем этой отрешенности.

А.Ф. Лосев сближает миф с поэзией, считая, что он совмещает в себе черты как поэтической, так и реально-вещественной действительности: «От первой он берет все наиболее фантасти ческое, выдуманное, нереальное. От второй он берет все наиболее жизненное, конкретное, ощутимое, реальное, берет всю осуществленность и напряженность бытия, всю стихийную фактичность и телесность, всю его неметафизичность» (27, с. 62). Метафизическая отрешен ность — это отрешенность посредством слова от смысла и идей повседневных фактов ради нового смысла и идей, но не их фактичности. Вещи в мифе, оставаясь теми же, приобретают совершенно особый смысл, подчиняясь особой идее, которая делает их отрешенной. Ми фическая отрешенность, по Лосеву, — та специальная сфера, «в которую погружаются от влеченные понятия, чтобы превратиться в живые вещи живого восприятия» (там же, с. 70).

Не случайно идейной базой коммунистов служило материалистическое мировоззрение.

На сопряжении утопического (вымышленного) и реального строится коммунистическая идеология, которая находит выражение прежде всего в слове и замыкается на слове, а миф «не есть историческое событие как таковое, он всегда есть слово... Миф есть в словах данная личностная история» (там же, с. 151). Таким образом, идеологическая речь внутренне кон фликтна: с одной стороны, весь ее строй, призывный характер направлен на «внедрение»

идеи в сознание «масс» и побуждение к регламентированным действиям, с другой стороны, она является «отрешенной», «сдвинутой» относительно референциальных связей и, таким образом, изначально обречена на «коммуникативную неудачу». Большое количество приме ров «коммуникативных неудач» содержится в анекдотах. Вот один из них, бытовавший в пе риод руководства компартией Хрущевым: «К Хрущеву подходит нищий и спрашивает: «Что такое коммунизм?» Хрущев охотно объясняет: «Смотри, у тебя есть сумка. А коммунизм — это такое время, когда все будут с сумками ходить». Языковой конфликт носит предметный ха рактер — слово, указывающее на вещь, которая должна получить в качестве примера мифо логическое отрешение (все равны, всем по потребностям), выбрано неудачно, так что в ходе отрешения обобщение получает прямо противоположное значение.

Миф, по Лосеву, есть слово. Это значит, что оно должно высказать, «в чем именно заклю чается его отрешенность» (там же, с. 15). Она и «высказана» в данном случае посредством местоимения «все», которое в коммунистическом сознании является концептом, имеет ког нитивное значение «равенство, братство, единение» (сравните лозунг коммунистов «Проле тарии всех стран, соединяйтесь!»). Д. Слобин и Дж. Грин в работе «Психолингвистика» отме чают, что влияние изначальной языковой структуры на деятельность меньше всего проявля ется в практических видах деятельности и больше всего — в «чисто речевых», таких, как рас сказывание историй, в религии или философствовании, поэтому некоторые литературные произведения практически непереводимы, невозможно добиться, чтобы они производили то же впечатление (41, с. 211). Поэтический язык обладает особого рода интенцией, он яв ляется непрозрачным «относительно действительности и интегрирует» воображаемый мир.

То же самое происходит с идеологическим языком: картины, виды, сцены, проносившиеся перед умственным взором, рисовали светлые перспективы, далекое, но счастливое будущее;

«за-умным» же языком конструировался образ врага, который мешал воплощению этого рая.

Отсюда негативная фразеология идеологического дискурса: «буржуазные наймиты», «под жигатели войны», «черные силы империалистической реакции», «враги народа» и так далее.

«Мы не дипломатничали, — писал Ленин, — а ругали всех во имя ясно и открыто выставлен ных принципов революционной борьбы пролетариата» (26, с. 369).

Одним из фактов, углубляющих глобальный речевой конфликт и в это же время удержи вающих от повседневного конфликта, была мифологическая же установка «находиться в предании», то есть постоянно соответствовать инициальным установкам идеологиче ского дискурса (работы В.И. Ленина, классиков марксизма-ленинизма), так как сдвиги в зна чениях, связанных с мифологической отрешенностью, привели бы к речевому несогласию в структуре закрытого тоталитарного государства. Так, даже последний Генеральный секре тарь ЦК КПСС М.С. Горбачев непременно начинал свои речи с такого рода слов (середина ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ восьмидесятых годов): «Вся жизнь, весь ход истории убедительно подтверждают великую правоту ленинского учения. Оно было и остается для нас руководством к действию, источ ником вдохновения, верным компасом в определении стратегии и тактики движения впе ред. Ленин учил коммунистов во всем исходить из интересов трудящихся, глубоко вникать в жизнь, реалистически, с классовых позиций оценивать общественные явления, быть в по стоянном творческом поиске наилучших путей осуществления идеалов коммунизма. С Ле ниным, с его великими идеями мы сверяем сегодня наши дела и планы, по ленинским заве там живем и работаем» (11, с. 7).

В основу стиля «предания» было положено авторитарное слово В.И. Ленина. Приведем за ключительную часть речи В.И. Ленина «Задачи Союзов молодежи» (1920): «И вот, поколение, которому теперь 15 лет и которое через 10 — 20 лет будет жить в коммунистическом обще стве, должно все задачи своего учения ставить так, чтобы каждый день в любой деревне, в лю бом городе молодежь решала ту или иную задачу общего труда, пускай самую маленькую, пускай самую простую. По мере того, как это будет происходить в каждой деревне, по ме ре того, как молодежь будет доказывать, что она умеет объединить свой труд, по мере это го успех коммунистического строительства будет обеспечен. Только смотря на каждый шаг свой с точки зрения успеха этого строительства, только спрашивая себя, все ли мы сделали, чтобы быть объединенными сознательными трудящимися, Коммунистический союз моло дежи делает то, что он полмиллиона своих членов объединяет в одну армию труда и возбудит общее уважение к себе» (21, с. 25).

Авторитарное слово, как верно заметил М.М. Бахтин, не изображается, оно только пере дается. По мнению Бахтина, авторитарная речь основана на том, что высказывания и их значения, вступая в контакт с новыми голосами, остаются фиксированными, неизменны ми: «Авторитарное слово требует от нас признания и усвоения, оно навязывается нам не зависимо от степени его внутренней убедительности для нас;

оно уже преднаходится нами соединенным с авторитарностью» (4, с. 155). «Неподвижная и мертвая» структура значения авторитарной речи не допускает «взаимоосветления» другими голосами. Авторитарный текст действует не как «генератор значения» или «инструмент мышления», он требует «без условного признания» и не допускает «ни игры с его границами, ни постепенных и гибких переходов, ни свободно-творческих стилизирующих вариаций» (там же, с. 156).

«Задающая» единый и единственный ход мышления речь В.И. Ленина внутренне конфлик тна, она построена в расчете на опосредованное действие — решение конкретных задач, но основу его составляет лексика с обобщенным значением, обороты, имеющие характер «общих мест» и в итоге зауми — все это сплошной речевой акт призыва к объединению, со знательности для решения «задач общего труда». Последнее — оксюморон — в публицисти ческой речи внутренне конфликтен, так как задача — ’то, что требует исполнения, разреше ния’, — общий труд — ’общая целесообразная деятельность’ — не требует никакого разреше ния;

непонятно и то, каков должен быть характер этой деятельности. Такого рода призывы могут оставаться только в сфере предания — говориться на собраниях, митингах, необяза тельно поддерживаться какой-либо деятельностью. Но художники, которые поддерживали эти лозунги в поэзии и в метапоэтике, а также в других областях искусства, также соответ ствовали принципу «находиться в предании». Произведения, написанные даже в восьмиде сятые годы XX века, сохраняли те же идеологемы.

По наблюдению О. Розенштока-Хюсси, во времена революций и язык, и традиции про шлого обесцениваются, как вышедшая из употребления валюта. Нормы прежнего языка и другие ценности подвергаются осмеянию, создается новый язык (40, с. 17). Обратим вни мание на единство терминов художника (З.Н. Гиппиус) и ученого (О. Розеншток-Хюсси).

Вот пародийный образец — заумь в квадрате — рассуждения героя В.В. Ерофеева («Мо сква — Петушки»): «Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше се годня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет лучше нашего позавчера» (14, с. 26).

Концептуализация лексики, в частности лексемы «будущее», доводится до абсурда, в резуль тате идеологизированная «непрозрачная» лексема «завтра» соединяется с обыденными «по слезавтра» и «позавчера», не утратившими референциальных связей в сознании говорящего и утрачивающих их в данном контексте.

Необеспеченность авторитарной речи соответствующими фактами действительности и системой реальных действий, обмен речевыми актами призывов вместо конкретной дея тельности приводят к некой реальности в системе мифотворческой деятельности, которая закрепляется только в слове. Оказывается, что смещения сознания в сторону лозунга, агита 5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 477 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ ционной речи таковы, что они становятся некими самоценными по себе сущностями — за менителями предметов, явлений. Мы помним, какое значение придавалось отчетам, бумагам, справкам, которые практически не имели отношения к какой-либо созидательной деятель ности: «Человеческий язык неполон без демократии всеобщего участия, посредством кото рой неумирающая речь утверждается в веках», — отмечал Розеншток-Хюсси (40, с. 126) У В.В. Ерофеева читаем: «И до времени все шло превосходно: мы им туда раз в месяц посы лали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении. А какой там травматизм и заведения, если мы за сикой (игра. — К.Ш., Д.П.) белого света не видим, и нас всего пятеро!» (14, с. 19). Ситуация, конечно, доведена до аб сурда, но абсурд, аномалия стали нормой, норма — аномалией: слово умирало, само стано вясь предметом обмена, купли, продажи. Такова была цена внедренному догматическому мировоззрению.

Вот близкий пример из метапоэтического дискурса. Статья С.С. Наровчатова «Поэзия — нерв культуры и жизни» (1965), несмотря на свое название, демонстрирует, скорее, «вялую»

метапоэтику, набор общих фраз. Эта статья, как думается, выполняла функцию тех же десе мантизированных писательских соцобязательств, что и у героев В.В. Ерофеева, которые, со гласно соцобязательствам, а не реальной работе, получали жалованье. Такого рода статьи, как статья С.С. Наровчатова, в какой-то мере тоже обеспечивали безбедное существование. Вот ее фрагмент: «У меня возникла идея, горячо поддержанная издательством «Молодая гвардия»

и ЦК комсомола: составить «Антологию комсомольской поэзии». Сейчас эта работа началась.

Я перелистываю комсомольские журналы и газеты первых лет революции, гражданской вой ны, двадцатых годов. Удивительно интересно, необычайно увлекательно! Воскрешаются де сятки забытых имен, сотни ярких строк. Свежий ветер тех тревожных времен ударил мне в лицо с этих страниц. И вот, встав навстречу этому ветру, я увидел музу поэзии тех лет. В крас ной косынке и синей сатиновой блузке, краснощекая и ясноглазая, она весело и уверенно открыла дверь большой жизни. Она вбежала в нее, не оглядываясь на переступленный порог:

вся — порыв, вся — ожидание «эры светлых годов». Она была наивна и прямолинейна, эта комсомольская муза, но как она была искренна, как ей хотелось сделать людей счастливы ми, причем сразу, не откладывая дела в долгий ящик, так сказать, решением комсомольского собрания! Все это отпечаталось в стихах. И разве мы можем забыть эту страницу нашей по эзии? А ведь находятся люди, которые пытаются ее вырвать!» (33, с. 410).

Расхождение между словом и делом, как видим, преодолевалось наличием идеологиче ских стереотипов, неких укоренившихся структур сознания, которые как бы «подменяли»

саму действительность. Установлено, что масштабные мировоззренческие идеи не кон структивны, а регулятивны. Даже когда они опираются на достигнутые знания, на суммар ный человеческий опыт, сами они лишь указывают на путь в тех «горизонтах» мироуяс нения, где действуют иные, не строго познавательные ориентиры. Регулятивная природа мировоззренческих идей предполагает осторожность, сомнение, творческую мысль. На против, догматическая приверженность тем или иным установкам ведет к наличию идео логических стереотипов, которые смещают веру и знание, подменяют одно другим, дефор мируют сознание и личность.

Под идеологическим сценарием понимается система концептуальных структур, которые объединяются при категоризации действий, институтов, объектов и имеют специфическое лексико-грамматическое обеспечение, предполагают определенную систему действий субъ екта. Сценарий-стереотип может не иметь вербализации, но осуществляться в системе поступ ков субъекта. Лексическое обеспечение рассматриваемых стереотипов связано с идеологиче ским пластом лексики, а также терминами, характеризующими массовое сознание, наиболее подверженное стереотипу. Это находит выражение в литературе. Идеологический сценарий в прозе обычно стилистически, структурно, семантически выделяется, как правило, лежит в основе обыденной речи героев, причудливо вплетаясь в схемы, модели, фреймы, связанные с обыденным, религиозным, культурным опытом. Некоторые рассказы В.М. Шукшина можно было бы назвать рассказами о внедренных стереотипах: «Верую», «Срезал», «Обида», «Сапож ки», «Раскас» и другие. Среди них особую роль играет рассказ «Верую», герой которого — поп — в своем сознании объединяет множество структур: религиозный догмат — веру в Христа как «воплощенное добро, призванное победить зло», структуры, обусловленные реальным жиз ненным (чувственным) опытом («вера в жизнь»), и идеологические структуры марксовского ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ материализма («вера в коммунизм»). Все эти структуры имеют многоголосое языковое вопло щение, но среди них доминирует та, которую поп определяет категорическим: «Верь в жизнь».

Этот императив не подкреплен знанием, сила его в незнании («Чем это кончится, не знаю»).

Препятствие, «зло», преодолевается однозначно: «Дам в рыло и баста», — то есть злом, возве денным в степень. Вера в какую-то «жизнь» стремится быть подкрепленной «объективными данными», которые нанизываются по определенному идеологическому шаблону: «в самолет верую», «в авиацию», «в механизацию сельского хозяйства», «в научную революцию», «в космос, невесомость». Ибо это «объективно» (48, с. 248). Термины этой структуры — «заумное» бормо тание, наподобие шаманского, осколки мышления советского человека. Рассказ заканчивается причудливым диким танцем попа. Страшен танец, страшна поступь этого «свободного» чело века, лишенного главной идеи — идеи «своего», так как, в отличие от авторитарного, внутренне убедительное слово — «полусвое, получужое» (4, с. 158). Документы постановления партии не случайно строились на основе модальности долженствования: «именно такая работа должна стать главным критерием», «страна должна располагать необходимыми ресурсами», «масшта бы этой работы предстоит наращивать», «необходимо кардинально повысить эффективность своей работы», «следует полнее учитывать рекомендации науки».

В докладе «Идеи Ленина — источник вдохновения» (выступление на объединенном Пленуме правлений творческих союзов СССР. Декабрь 1969 года) С.В. Михалков демонстрирует такого рода назидательную долженствовательность: «Чтобы увидеть и открыть для себя и для народа че ловека наших дней, необходимо зрелое осмысление многообразных явлений наших дней.

Сегодня приобретает особое значение все, что появляется в печати, на экране и на сце нах театров. Я хочу напомнить о главных направлениях в нашей современной русской ли тературе, о тех произведениях, которые создаются писателями Москвы. В них преобладает начало героическое. Эту задачу выполняют прежде всего произведения художественно-до кументальные, основанные на историческом материале, произведения, в которых использо ваны архивные данные, эпистолярные и мемуарные документы.

В этой группе произведений главная роль принадлежит книгам о Ленине и о его сорат никах. Перечислять все то хорошее, что написано на эту тему, здесь вряд ли нужно. Важно, что эти книги есть и они хорошо известны читателю.

Задача состоит сегодня в том, чтобы оградить ленинскую и историко-революционную тему от того, что мы можем назвать профанацией темы. … Мы должны прийти к юбилею Ленина с новыми книгами, фильмами, спектаклями. … Нам не к лицу бояться портить отноше ния с теми, кто норовит уйти в кусты при решении острых, принципиальных вопросов.

Талант, несомненно, обязывает художника. … Нельзя допускать, чтобы верные марксистские мысли и положения были обле чены в антихудожественные формы. Мы часто говорим о партийности и народности на шего искусства. Но надо понимать, что и партийность, и народность только тогда способны воздействовать на умы и сердца читателей и зрителей, когда эти высокие понятия выражены мастерски, на том высоком уровне художественности и идейности, который отличает лучшие образцы советской литературы и искусства. Только на высоком уровне мастерства можно и должно нести в массы идеи коммунизма! (выделено нами. — К.Ш., Д.П.)» (31, с. 450—452).

Об идеологической принадлежности говорят и жанры метапоэтик: манифесты, речи, вы ступления, доклады и т.д.

Как отмечает Н.Д. Арутюнова, «уменьшение сущностей (категорий хорошего и плохого) до стигается за счет умножения модальности. Хорошее в этом случае определяется не как то, что человек желает (к чему стремится, от чего получает удовольствие), а как то, к чему он должен стремиться, что он должен желать, от чего ему следует получать удовольствие.... А между тем эти модальности редко совмещаются, ибо бесполезно требовать «Наслаждайся невкусной пи щей!» или «Получай удовольствие от нравственных и физических лишений!»... Итак, усложне ние модальности становится платой за унификацию ценностных категорий.... определение значения оценочных предикатов через апелляцию к психологическому корреляту с неизбеж ностью вели к произвольным модификациям значений и соответствующих слов, с одной сто роны, и к отступлениям от правил сочетаемости, с другой. Существующий и приспособленный к действительному миру язык использовался в применении к долженствующему быть. Из «дома бытия» (как определил язык М. Хайдеггер) он становился «домом идеала» (1, с. 15—16).

В науке происходило то же самое. Идеологический язык и идеологическая догма были в ней полновластными хозяевами, так как марксизм-ленинизм был объявлен единственно правильной теорией. «Углубляя и развивая философский материализм, Маркс довел его до 5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 479 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ конца, распространил его познание природы на познание человеческого общества....

Успехи материалистического мировоззрения и борьба его против идеализма составляют основное содержание марксистско-ленинской истории философии», — писал в 1950 году В.А. Соколов во вступительной статье к избранным произведениям Р. Декарта (42, с. 56). Там же читаем: «Марксизм-ленинизм дает единственно правильный критерий для оценки фило софских систем прошлого. Этот критерий связан прежде всего с тем неопровержимо уста новленным фактом, что возникновение марксизма — идеологии рабочего класса — стало переломным событием всей идейной жизни человечества, революцией в философии».

Понятно, что «культовый язык» с особой силой действовал в языкознании, особенно в пе риод внедрения теории Н.Я. Марра, которой был свойственен тот же глобализм, что и всем теориям, строившимся на марксистско-ленинской основе. В недрах марровского языкоз нания выкристаллизовывалась идея языковой относительности, которая использовалась в языковой политике в прикладном плане: язык откровенно определился как орудие власти, формировавшееся на основе языка «творцов политической жизни». «Как орудие не только общения, но и организующий фактор, язык явился орудием власти, и в этом смысле без исто рии творцов политической жизни также нельзя понять взаимоотношения многочисленных языков, живых и мертвых, и произвести их классификацию, как без увязки историей матери альной культуры и форм общественного строя» (30, с. 27). «Мировой пожар в крови», миро вая революция, догмы ее реализации находили идеальное воплощение в утопической тео рии Марра, которая была столь же «заумна», сколь и ее идеологические источники: «Вначале...

многоязычие и источник оформления и обогащения языка, залог его развития, в самом ходе и развитии жизни и ее творческих сил, в развитии хозяйства, общественного строя и миро воззрения, и как человечество от кустарных, разобщенных хозяйств и форм общественно сти идет к одному общему мировому хозяйству и одной общей мировой общественности в линии творческих усилий трудовых масс, так язык от первичного многообразия гигант скими шагами продвигается к единому мировому языку...» (там же).

Интересно отметить, что абстрагирование, безглагольность (номинализация), присущие идеологическому дискурсу, имели место во всех видах текстов, где господствовала идеологи ческая догма марксизма-ленинизма. Поэтому идеологический шаблон как некая константа и инвариант существовал в любом виде текста при наличии переменных — терминов разных видов наук, областей знания, даже быта, — присутствовал как некий метатекст, эксплициро ванный или имплицированный, который не только задавал правила речевого поведения, но и детерминировал мышление. Метакатегории идеологического модуса нейтрализовали дик тумное содержание высказывания, превращая его в набор «заумных» заклинаний. Дойти до смысла в таких текстах так же невозможно, как и в некоторых заумных текстах авангарда.

Следует заметить, что реляционные связи и отношения на самом деле, как и утверждал Р. Барт, оказываются вторичными и, как и в авангардном «заумном» тексте, на первый план выступают отдельные слова с их «излучающей силой смыслов» (3, с. 329—330). Не случайно В.И. Ленин так любил использовать повторы, орнаментируя их каскадом оборотов, нагружен ных абстрагированной лексикой, они должны носить характер аргументов, но не являются таковыми в силу их нереференциальности. Так, в статье «Партийная организация и партийная литература» (1905) трижды повторяется тезис: «Это будет свободная литература...», а доказа тельство базируется на основе абстрактной лексики, формирующей общее позитивное мне ние в противовес негативному — по отношению к буржуазной литературе. Являясь нерефе ренциальным, такое слово подменяет факт, внедряется в сознание автоматически: «не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды»;

«она будет служить... миллионам и десяткам миллионов трудящихся».

«...свободная литература, оплодотворяющая последнее слово революционной мысли чело вечества опытом и живой работой социалистического пролетариата» (25, с. 80).

Поэзия в условиях жесткого диктата власти или оставалась под этим диктатом, или поэты уходили в оппозицию, за что, как правило, расплачивались жизнью. Судьбы О.Э. Мандельшта ма, Б.П. Корнилова, П.Н. Васильева, поэтов-обэриутов Д.И. Хармса, Н.М. Олейникова об этом более чем красноречиво свидетельствуют. Те, кто не принимал идеологических заветов и тем не менее остался жить, — А.А. Ахматова, Б.Л. Пастернак — подвергались всяческим издева тельствам, по поводу узаконивания их выносились соответствующие постановления, — на пример, Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946).

Соцреализм как большой стиль, характерный именно для социалистической государ ственности, призванный изображать жизнь в ее революционном развитии, не представ ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ лял собой какого-то однородного явления. Поэты, работавшие в этом стиле, — Д. Бедный, В.В. Маяковский, А.А. Сурков и др. — подчас демонстрировали интересные и в художествен ном, и в метапоэтическом плане создания. Но те, кто схватил «идеологические лозунги», старались угодить власти, внедрять через литературу сильнодействующий миф, создавали произведения, практически ничем не отличавшиеся от политических речей, публицистики.

Это и было особенно симптоматично, так как и поэзия, и метапоэтика расставались со своей природой — искусством. Вот фрагмент стихотворения Д. Бедного:

О писательском труде Склонясь к бумажному листу, Я — на посту.

У самой вражье-идейной границы, Где высятся грозно бойницы И неприступные пролетарские стены, Я — часовой, ожидающий смены.

Дослуживая мой срок боевой, Я — часовой.

И только.

Я никогда не был чванным нисколько, Заявляю прямо и раз навсегда Без ломания И без брюзжания:

Весь я — производное труда И прилежания.

Возьмем пример более поздний — из доклада Л.И. Брежнева на XXVI съезде КПСС (1981):

«Это не значит, конечно, что мы уже решили все вопросы, связанные с формированием ново го человека. Задач здесь стоит перед нами немало. И успех воспитания обеспечивается лишь тогда, когда оно опирается на прочный фундамент социально-экономической политики.

Мы располагаем большими материальными и духовными возможностями для все более полного развития личности и будем наращивать их впредь. Но важно вместе с тем, чтобы каждый человек умел ими разумно пользоваться. А это, в конечном счете, зависит от того, каковы интересы, потребности личности. Вот почему в их активном, целенаправленном формировании наша партия видит одну из важных задач социальной политики» (6, с. 63).

Отдельные вспышки слов и оборотов позволяют выкристаллизовать общий смысл:

формирование нового человека;

социально-экономическая политика;

потребности личности;

активное формирование.

Формирование нового человека, связанное с реализацией потребностей личности, идет через активное формирование партией потребностей тех же личностей. Не только язык челове ка, но и потребности личности, оказывается, партия с помощью догм держит в своих руках.

Этот фрагмент представляет собой в полном смысле слова «заумный» текст, ведь если авангард отказывался от художественного жизнеподобия, то идеология коммунизма отка зывалась от следования факту жизнеподобия во имя призрачных высот будущего. В этом смысле идеологический дискурс коммунистов нефигуративен, он очерчивает общие конту ры, рисует пустые геометрические фигуры связей и отношений, в которых только отдельные слова наполнены смыслом, и то абстрагированным. Эти структуры подобны абстрактной живописи или плакату. В то же время стремление к жизнеподобию в литературе диктовало явную фигуративность текста, выписывание реалистических подробностей, но они также оказывались в системе той мифологии, которая господствовала при социализме.

Но заумь зауми рознь. Заумь, которая вырастает на основе семантически и структурно усложненного текста (М.Ю. Лермонтов, О.Э. Мандельштам), несет сверхлогический смысл, дающий возможность поэту выразить «несказанное». Заумь идеологического языка — это даже и не «доумный» язык заклинаний и заговоров, он, скорее, сродни детскому языку в его устремленности сказать умное и высокое, не располагая для этого соответствующими сред ствами. Если авангард отталкивался от изжитых цивилизованных традиций и обращался 5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 481 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ к доцивилизованным истокам или утопической постцивилизации, то же в определенной степени совершали идеологи коммунизма, мечтая о светлом «завтра» и зачеркивая историю до 1917 года;

имела место та же инверсия звукового замыкания слова, обращение его к до историческому хаосу. «На исторической грани авангардной культуры созданы два тотали тарных режима, — пишет Дубравка Ораич-Толич, — которые в категориально различных об ластях осуществили некоторые принципы заумного языка. Заканчивая свои воспоминания о дада, Ханс Рихтер сказал, что «сюрреализм сожрал дада...». Заканчивая работу о зауми, мы могли бы сказать, что авангардная политика, воплощенная в фашизме и сталинизме, сожрала весь художественный авангард, а вместе с ними и заумь, и дада. В перспективе зауми аван гардная культура прошла путь от поэтики зауми к заумной политике. В этом трагизм зауми, дада и всего европейского авангарда...» (34, с. 77).

Сопротивление «материалу» ощущалось с первых десятилетий существования советской власти. Герои А.П. Платонова овеществляют абстракцию, антропологизируют обществен но-политическую лексику, оживляя ее, приспосабливая к реалиям жизни. Противоположная тенденция родилась также в условиях тоталитарного режима — литература постмодерна, концептуальная поэзия. Десемантизированная фраза обращается в низовой язык, приравни ваясь к блатному жаргону.

Герои рассказа В.О. Пелевина «День бульдозериста» состязаются в искусстве пустозвонства:

«— А у вас как трудовая вахта? Какие новые почины к майским праздникам?

— Думаем пока, — ответил химик. — Хотим у вас в трудовом коллективе побывать, с пере довиками посоветоваться. Главное ведь — мирное небо над головой, верно?

— Верно, — ответил Валерка. — Приходите, посоветуйтесь. Хотя ведь у вас своих ветера нов немало, вон доска почета-то какая — в пять Стахановых твоего обмена опытом в отдель но взятой стране...

— Точно, есть у нас ветеран, — не сдавался химик, — да ведь у вас традиция соревнования глубже укоренилась, вот вымпелов-то сколько насобирали, ударники майские, в Рот-фронт вам слабое звено и надстройку в базис!

— Хорошо, — отметил Иван, — а то уж больно он от нервов по-газетному начал...

— Лучше бы о материальных стимулах думали, пять признаков твоей матери, чем чужие вымпела считать, в горы вам десять галстуков и количеством в качество, — дробной скоро говоркой ответил Валерка, — тогда и хвалились бы встречным планом, чтоб вам каждому по труду через совет дружины и гипсового Павлика» (35, с. 397).

Практически мертвый пласт идеологического языка, как видим, был реанимирован ху дожниками постмодернизма. Воскрешая его в художественном тексте, придавая «образную силу» стереотипам, поэты и писатели строили свои произведения на «скрещении интона ционных пластов лозунговой призывности и фамильярного окликания», которые были типичны для советской жизни. Это замечание принадлежит Д.А. Пригову. Свой стиль он определяет как феномен, «возникший на пересечении жесткого верхнего идеологическо го излучения... и нижнего, поглощающего, пластифицирующего все это в реальную жизнь, слоя жизни природной» (38, с. 89).

Концептуализм обличал официальное сознание за «неподлинность», показывал, что благородный путь большинства серьезных литераторов был связан с императивом «не реагировать», «не отступаться от лица», что означало сопротивление «жесткому излуче нию» идеологического языка. Одна из основных задач концептуализма — деконструиро вание официальной словесности. Речь идет о произведениях, написанных в духе соцре ализма, в которых «идейная схема» выпирает, «как голый костяк из чучела» (2, с. 62). Для идейного «мировоззрения» писателей соцреализма характерен разрыв между идеей (концептом) и вещью, между знаком и реальностью. «Питательной почвой становится для него окостенение языка, порождающего некоторые идеологические химеры, кон цептуализм — это мастерская по изготовлению чучел, идейно-фигуративных схем.

Поэт-концептуалист... вытаскивает эту схему из всей суммы эстетических запечатлений и видоизменений, выставляет как самостоятельный факт перед читательским восприя тием. Концептуализм как бы составляет азбуку стереотипов, снимая с них оре олы творческого парения, высокого воодушевления, обнажая их в вульгарной знаковости, призванной стимулировать простейшие реакции любви и не нависти, «за» и «против». При этом используются минимальные языковые средства, демонстрирующие оскудение и омертвение языка, вырожденного до формулировки кодовых понятий. Косноязычие оказывается инобытием велеречивости, обнажением ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ ее сущностной пустоты. Концептуализм, безусловно, отражает реальности той среды, в которой возник и распространился», — пишет М.Н. Эпштейн (49, с. 153—154).

Концептуалисты подметили парадоксальное отсутствие субъекта, создававшего тексты, отсутствие в них «Я» автора — присутствие его в отсутствии, показали конфликтность слова и предмета, «поглощение языком предмета», опредмечивание беспредметного и беспредмет ности. Пока человек живет в параметрах мифа, он не может дать реальной оценки действи тельности, хотя действительность «говорит» о себе, постоянно заставляет конфликтовать с языком мифа, этой застывшей догматической массой.

Концептуализм, который так явно вытащил идеологические стереотипы, обыграл их, продемонстрировал их пустоту, будучи также агрессивно настроенным против диктата коммунистической идеологии, стал в результате по-своему «партийным». Подчас замыка ясь на перевертышах, пародиях, обнажая идеологическую заумь, концептуализм сам ста новился репрессивным. Еще А.А. Блок предупреждал о губительном яде пародийности, вы смеивания. В системе искривленных зеркал поэты и художники постмодерна часто теря ют над собой контроль. В мире высмеивания, кривляния все позволено. В качестве такого примера приведем произведение В.Г. Сорокина, которое называется «Памятник».

«— Им не воздвигли мраморной плиты, — проговорил бортмеханик, вытирая промаслен ные руки куском ветоши. — На бугорке, где гроб землей накрыли, как ощущенье вечной вы соты, пропеллер неисправный положили.

Сидящий на крыле стрелок-радист махнул рукой, перекусил измочаленную зубами травинку:

— Да и надписи огранивать им рано, Паш. Ведь каждый, небо видевший, читал, когда слова высокого чекана пропеллер их на небе высекал.

Бортмеханик сунул ветошь в карман, закрыл капот:

— И хоть рекорд достигнут ими не был, хотя мотор и сдал на полпути, — остановись, взгля ни прямее в небо и надпись ту, как мужество, прочти.

Стрелок-радист поднял голову и снова в который раз прочел на розоватом июльском не босклоне:

ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ТОВАРИЩИ, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ!

И. Сталин Бортмеханик вздохнул:

— Вот если б все с такою жаждой жили, чтобы на могилу им взамен плиты их инструмент разбитый положили и лишь потом поставили цветы» (43, с. 231).

Текст, написанный причудливой смесью стиха и прозы, абсурдистски и пародийно пред ставляет функционирование внедренных стереотипов в обыденной речи «героев». Эта речь — следствие языковой относительности двойной степени — детерминирование мыш ления идеологическими стереотипами партийных документов, партийной публицистики и гипертрофированного — поглотившего их слоя языка литературы соцреализма. Основной прием — углубление языкового конфликта между стилем описания и предметом описания, «растаскивание до предела их парадоксальной наложенности друг на друга» (Д.А. Пригов).

Плохо, что в основе концептуалистского пародирования лежит стихотворение Н.П. Майорова, написанное им в девятнадцать лет, в период романтического увлечения идеями революции.

Памятник Им не воздвигли мраморной плиты.

На бугорке, где гроб землей накрыли, Как ощущенье вечной высоты, Пропеллер неисправный положили.

И надписи отгранивать им рано — Ведь каждый, небо видевший, читал, Когда слова высокого чекана Пропеллер их на небе высекал.

И хоть рекорд достигнут ими не был, Хотя мотор и сдал на полпути, — Остановись, взгляни прямее в небо И надпись ту, как мужество, прочти.

5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 483 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ О, если б все с такою жаждой жили, Чтоб на могилу им взамен плиты, Как память ими взятой высоты, Их инструмент разбитый положили И лишь потом поставили цветы!

В период социалистической государственности, даже в самые страшные репрессивные годы — такие, как 1937, 1938 и далее, люди жили, трудились, рожали детей, воспитывали их.

Известно, что миф о коммунизме имел множество составляющих. Одна из них — романтика неизведанного, нового: строительство нового мира, невиданные по своим масштабам строй ки, освоение огромных пространств Сибири, Дальнего Востока.

Комсомол — организация, созданная на I Всероссийском съезде союзов рабочей и крес тьянской молодежи 29 октября 1918 года. На III Всероссийском съезде Российского комму нистического союза молодежи 2 октября 1920 года В.И. Ленин определил основные задачи союзов молодежи: «Вы должны построить коммунистическое общество. Первая половина работы во многих отношениях сделана. Старое разрушено, как его и следовало разрушить, оно представляет из себя груду развалин. Расчищена почва, и на этой почве молодое ком мунистическое поколение должно строить коммунистическое общество. Перед вами зада ча строительства, и вы ее можете решить, только овладев всем современным знанием, умея превратить коммунизм из готовых заученных формул, советов, рецептов, предписаний, про грамм в то живое, что объединяет вашу непосредственную работу, превратить коммунизм в руководство для вашей практической работы. Вот задача ваша, которой вы должны руко водствоваться в деле образования, воспитания, подъема всего молодого поколения. Вы долж ны быть первыми строителями коммунистического общества среди миллионов строителей, которыми должны быть всякий молодой человек, всякая молодая девушка» (21, с. 13).

В этих условиях рождался культ подвига, самопожертвования, отрешения от частной жиз ни во имя коллективного успеха, так как коммунизм — это строй, основанный на коллекти визме. С.М. Киров, выступая на заседании, посвященном пятнадцатилетию ВЛКСМ, призывает:

«…всей своей борьбой, всем своим существованием комсомол действительно вписал в исто рию высокие, героические, подымающие, возвышающие человечество страницы» (19, с. 98).

С.М. Киров говорил о молодежном движении, об огромном «великом ленинском отряде», ко торому «история открыла одну-единственную дорогу — дорогу вперед» (там же, с. 106).

Понятно, что многие молодые люди воспринимали романтику первопроходцев искрен не, и стиль таких комсомольских поэтов, как М.А. Светлов, С.И. Чекмарев, И.П. Уткин, никак нельзя причислить к официозному, идеологически ангажированному, хотя революцион ная романтика им присуща. В «Комсомольской песне» И.П. Уткина реализуется идеологи ческий сценарий — отречься от жизни, от родной матери, умереть не просто за Родину, а «обнявши землю». Такая смерть культивировалась, считалась прекрасной, а жизнь не на прасно прожитой, яркой.

Комсомольская песня Мальчишку шлепнули в Иркутске.

Ему семнадцать лет всего.

Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него.

Над ним неделю измывался Японский офицер в тюрьме, А он все время улыбался:

Мол, ничего «не понимэ».

К нему водили мать из дому.

Водили раз, Водили пять.

А он: «Мы вовсе незнакому!..»

И улыбается опять.

ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ...

И он погиб, судьбу приемля, Как подобает молодым:

Лицом вперед, Обнявши землю, Которой мы не отдадим!

Понятно, что концептуальная картина мира, которая складывалась в первой полови не XX века, была определенным образом детерминирована со стороны идеологии. И есте ственно, что люди, которые приобретали «веру» в справедливость нового строя, станови лись в ряды борцов за идеи коммунизма (искренне), использовали, хотели они этого или нет, определенный набор штампов, постулатов, которым руководствовались в жизни. Текст И.П. Уткина демонстрирует идею жертвенности во имя победы коммунизма. «Обнявши зем лю, // Которой мы не отдадим!» — это типичный лозунг коммунистов, наполняющийся в сти хотворении духовным содержанием.

Что касается «Памятника» Н.П. Майорова — поэта, представителя юношей военного по коления с присущим им пафосом гражданственности (погиб на фронте в 1942 году), — то в этом стихотворении поэт искренне воспевает мужество, жертвенность во имя большого дела. Этот пафос он подтвердил собственной жизнью. Конечно же, обвинять писателя-пост модерниста в кощунстве над памятью молодого поэта, которому еще не очень хорошо дава лись «кристаллы форм», антиэстетизме и прочем неприличии — это все равно, что обвинять навозного червя в том, что он живет в навозе. Но все-таки есть нравственные пределы, ко торые этически должны отличать разоблачителя от разоблачаемых (коммунистов), идеоло гию которых, по мысли В.Г. Сорокина, проповедует Н.П. Майоров. По большому счету, это проявление той же идеологической нетерпимости, которая была присуща и авангарду ху дожественному, и авангарду пролетариата, наследниками которых постмодернисты, несо мненно, являются, ища в литературе бесконечной новизны, острых ощущений.

«Материал» для концептуалистов всегда был «на потоке»: так, в докладе на пленуме ЦК КПСС 1985 года М.С. Горбачев отмечает: «Глубокие изменения произошли в социальной жизни. Впервые в истории человек стал хозяином страны, творцом своей судьбы. Гарантиро ванное право на труд и его вознаграждение, забота общества о человеке от его рождения до глубокой старости, широкий доступ к духовной культуре, уважение к достоинствам и правам личности, неуклонное расширение и участие трудящихся в управлении — все это непрехо дящие ценности, неотъемлемые черты социалистического образа жизни» (11, с. 9). Велико лепный материал для концептуалиста! Налицо возможности выявления художником взаи моотношения предмета и языка описания — драматургия их взаимоотношения, поглоще ние языком предмета, его смерть, так как уровень предмета занимает номинация, называние.

На достаточно большом пространстве текста всего два глагола: «произошли» и «стал», пустые в плане семантики. Гипертрофированно возвышенные эпитеты: «глубокий», «широкие», «не преходящие», «неотъемлемые» — квазиконцептуальные, так как выполняют охранительную для идеологического предания функцию пропаганды социалистического оптимизма. Номи нативный строй: «изменение», «жизнь», «история», «человек», «труд», «хозяин», «вознагражде ние», «достоинство» — опредмечивает данные идеологические концепты, способствует «вы ключенности» времени, пространственной дезориентации.

Приведенная речь неконтинуальна, практически не обращена ни к какому адресату. Это псевдоречь, а псевдоречь — «это речь, в которой вроде бы говорится то же, что и в подлин ной речи. Только сказано это не тем человеком, не в том месте, не в то время, она обычно приносит скорее вред, чем пользу, в лучшем случае она просто бесполезна. Мир полон речей, произносимых не там и не тогда, мир жив немногим числом речей, которые произнесены в нужное время в нужном месте», — писал О. Розеншток-Хюсси (40, с. 190).

Концептуалисты, выявляя подобные идеологические «вершины», удачно помещают их в контекст обыденной речи самих идеологов: абсурдность претензий выявляется в конфлик тующих языковых пластах. Отсюда нейтрализация утилитаристских тенденций в текстах и метапоэтических текстах идеологов соцреализма.


Думается, в языке социалистической государственности коммунистическими идеологами были использованы и даже сконструированы некоторые структуры, которые формировали привычные паттерны мышления, регламентировали деятельность и поведение людей. Этот 5 М Е ТА ПОЭТ И К А ОТОБРА Ж ЕН И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 485 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ язык, в его отрешенности от действительности, доказывает, что «общество живет речью и уми рает в отсутствии речи», как писал О. Розеншток-Хюсси. «Когда цивилизация изъедена гнилью, у старых людей не хватает энтузиазма, чтобы преподать молодым свою веру. И тут — отсутствие речи. Дело, строго говоря, не в том, что молодежь не желает разговаривать со стариками. Дело в том, что слова, которыми обмениваются родители и дети в эпоху упадка, достигают слуха мо лодых людей, лишенными силы убеждения. Что-то случилось с содержанием языка. Он, похоже, стал простым сотрясением воздуха, мертвой формулой, окаменелым ритуалом» (40, с. 16).

Такими же в итоге стали громогласный стиль соцреализма и его метапоэтика, особенно это заметно в поэзии, которая изначально призвана говорить о «несказанном». Даже такой интересный поэт, как М.А. Дудин, в 1949 году написавший стихотворение «Считайте меня коммунистом!», рассматривал цель своего поэтического дела не просто как «Я песней обя зан народу служить!», но в обязанности его как поэта-коммуниста входит и «Веселые песни о счастье сложить!». Утопический строй во многом держался на энтузиазме и вере в лучшее будущее, в счастье человечества — коммунизм. А поэту как человеку, владеющему словом наи более виртуозно, отводилась в деле агитации важнейшая роль.

Мне в жизни даны золотые права На самые светлые в мире слова.

Я песней обязан народу служить!

Веселые песни о счастье сложить!

Я лучшие чувства словам передам, Чтоб птицей летели слова по рядам, Чтоб в сердце входила, чиста и строга, На радость друзей, боевая строка, Чтоб честные люди на светлой земле Считали меня коммунистом!

Это не просто идеологические стереотипы, осмысляемые как постулаты поэтического творчества. Это идеологические стереотипы именно сталинского времени, так как Сталин осмыслялся на основе языческого культа солнца, светлого начала жизни. Отсюда и «светлые слова», и «веселые песни», и «светлая земля». Типичная структура идеологического фрей ма сталинских времен. О том, какую роль придавало литературе партийное руководство, и в частности Ленин, говорит множество проектов резолюций, постановлений. Так, напри мер, выступая на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда металли стов 6 марта 1922 года с докладом «О международном и внутреннем положении Советской республики», В.И. Ленин одобряет стихотворение В.В. Маяковского «Прозаседавшиеся», ко торое он называет стихотворением «на политическую тему»: «Я не принадлежу к поклонни кам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области.

Но давно я не испытывал такого удовольствия, с точки зрения политической и администра тивной. В своем стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и издевается над коммуни стами, что они все заседают и перезаседают. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно» (23, с. 215).

Такого рода замечания часто использовались Лениным в речах. Он как бы исподволь и непосредственно устанавливал стандарты, выносил одобрение и порицание по отноше нию к литературе, понимая, что внедряемый сильнодействующий миф, в первую очередь, держится на многомерном и многоплановом приведении языка в рабочее, интенциональ ное, в данном случае идеологизированное состояние, и поэзия здесь — первый помощник.

Но было бы наивным считать В.И. Ленина только тонким изощренным политиком в деле агитации поэтов «за коммунизм». Выносились резолюции и постановления, в которых абсолютно неоднозначно в качестве «безусловной обязанности» внедрялось воспевание «всемирно-исторического значения идеологии революционного пролетариата»: «Только дальнейшая работа на этой основе и в этом же направлении, одухотворяемая практиче ским опытом диктатуры пролетариата… может быть признана развитием действительно пролетарской культуры» (7, с. 210). Вот один из пунктов проекта резолюции постановле ния «О пролетарской культуре» (8 октября 1920 года), принятого на съезде Пролеткульта, ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ который подвергался в это время партийной критике: «…съезд вменяет в безусловную обя занность всех организаций Пролеткульта рассматривать себя всецело как подсобные ор ганы сети учреждений Наркомпроса и осуществлять под общим руководством Советской власти (специально Наркомпроса) и Российской коммунистической партии свои задачи, как часть задач пролетарской диктатуры» (там же, с. 211). То, как безусловно должны выпол няться директивы партии, можно продемонстрировать, взяв в качестве примера «Набро сок резолюции о пролетарской культуре» (9 октября 1920 года). Пункты резолюции пред ставляют собой не просто пункты постановления, а приказы, в которых нет ничего, кроме направленности на прямое их исполнение:

«1. Не особые идеи, а марксизм.

2. Не выдумка новой пролеткультуры, а развитие лучших образцов, традиций, результа тов существующей культуры с точки зрения миросозерцания марксизма и условий жизни и борьбы пролетариата в эпоху его диктатуры.

3. Не особо от НКПроса, а как часть его, ибо РКП + НКПрос = пролеткульта.

4. Тесная связь и соподчинение Пролеткульта НКПросу.

5. Никак… (на этом рукопись обрывается)» (там же, с. 211—212).

Сейчас этот текст может быть признан без всяких правок постмодернистским, особенно с брошенным в пустоту отрицательным наречием «никак». Это наречие как раз и концептуа лизирует весь текст. Его значение ’никоим образом, ни при каких условиях, обстоятельствах’.

Таким образом партийное руководство забирало «под свое крыло» не только пролетарских, но и вообще писателей. «Никак» — значит отклонению не подлежит, иначе… Язык наиболее ярко свидетельствует о полноценном или неполноценном отношении между говорящим и слушающим. П.А. Флоренский, с любопытством относясь к заумному языку, отмечал, что в нем «слово насилует непосредственно ощущаемое, и только развя занное до чистого звука оно достаточно гибко, чтобы быть звуко-речью глубин. Но тог да-то именно, с устранением логической формы, устраняется и самое суждение подлин ности» (45, с. 183). Автономная система идеологических знаков, претворяемых в жизнь, разрушила ее. Парадоксально, что, идя от «содержания» к форме в искусстве и в жизни, апо логеты коммунизма не терпели никакого формализма (в новой культуре победившего про летариата он оказался под запретом).

Кто-то из символистов в первые годы советской власти остроумно заметил, что матери алисты съели материю, намекая не только на пустые прилавки, но и на громогласный язык идеологов. Жесткая языковая интенция догм обратилась «черным квадратом», или «формой смерти» — жизненный «реализм» идеологов коммунизма, литературы социалистического реализма, обернулся тем, что сама действительность потеряла статус реальности, преврати лась в фантом, симулякр, особого рода текст, который трудно причислить к произведениям искусства. Но ему всегда был противопоставлен текст-жизнь, который создавали в XX веке поэты, не вовлеченные в идеологические игры. А между этими текстами — множество полу тонов и оттенков. Все это многообразие типов текстов представлено в частных метапоэти ках. И все это отображает драматизм эпохи, драматизм судеб поэтов.

В метапоэтике XX века находят выражение общие проблемы литературы, поэзии и вла сти, теории поэзии и интереснейшие частные вопросы, которые возникают в связи с раз витием поэзии и метапоэтического дискурса в XX веке: утилитаризм и антиутилитаризм, проблема понятного и непонятного в поэтическом тексте, «эстрадная» поэзия и «тихая» по эзия, проблема «физиков и лириков» и т.д.. Именно в этот период по-настоящему ощущается значимость исследования поэтами собственного творчества, то есть метапоэтики, упомина ние в поэзии о литературных событиях, писателях-современниках, оценки их творчества, дискуссий о поэзии и поэтике. Если символисты «отрабатывали» метапоэтический дискурс в рамках «школы», «понимающих», то метапоэтика XX века с подачи авангардистов стала от крыта всем ветрам. Она стала дискурсом в полном смысле этого слова, потому что приобрела диалогический характер, и в отличие от идеологического дискурса социалистической госу дарственности, который был монологичным.

Метапоэтика периода соцреализма стала реализацией полилога внутри тоталитарного государства. Трагические судьбы многих поэтов, о которых мы упоминали, а также дисси дентов были результатом показательных мер идеологов с целью остановить говорение, речь, инакомыслие, перевести их насильственно в план идеологический — монолога, который за мыкался на «утопии языка». Частные метапоэтики, которые будут рассмотрены далее, пред ставляют живые реплики в реальном метапоэтическом полилоге эпохи.

5 М Е Т А П О Э Т И К А О Т О Б РА Ж Е Н И Я РЕАЛЬНОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ 487 И «ОТРЕШЕНИЯ» ОТ НЕЕ Литература:

1. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. — М., 1988.

2. Бакштейн И. Заметки о литературном концептуализме // Русская альтернативная поэзия XX века. — М., 1989.

3. Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. — М., 1983. — С. 306—349.

4. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. — М., 1975.

5. Бердяев Н.А. Кризис искусства. — М., 1990.

6. Брежнев Л.И. Отчет ЦК КПСС ХХVI съезду // Материалы XXVI съезда КПСС. — М., 1981.

7. В.И. Ленин о литературе. — М., 1971.

8. Винокур Г.О. Культура языка. — М., 1929.


9. Сталин И.В. Вопросы ленинизма. — М., 1936.

10. Гиппиус З.Н. Дыр, бул, щур // Литературное обозрение. — 1992. — № 1.

11. Горбачев М.С. Избранные речи и статьи. — М., 1985.

12. Гройс Б. Русский авангард по обе стороны «черного квадрата» // Вопросы философии. — М., 1990. — № 11. — С. 67—73.

13. Гумбольдт Вильгельм фон. Избранные труды по языкознанию. — М., 1984.

14. Ерофеев В.В. Москва — Петушки. — Ставрополь, 1991.

15. Звегинцев В.А. Теоретико-лингвистические предпосылки гипотезы Сепира — Уорфа // Новое в лингвистике. — М., 1960. — Вып. 1.

16. Иконников А.В. Архитектура Москвы. XX век. — М., 1984.

17. Ильенко С.Г. К поискам ориентира в речевой конфликтологии // Аспекты речевой конфликтологии. — СПб., 1996.

18. Кедров Б. Материализм // Философская энциклопедия: В 5 т. — М., 1964. — Т. 3. — С. 343—358.

19. Киров С.М. Всегда и всюду следовать заветам Ленина // К молодежи: Статьи и речи В.И. Ленина, К.Е. Ворошило ва, А.А. Жданова, М.И. Калинина, С.М. Кирова, Н.К. Крупской, В.В. Куйбышева, Г.К. Орджоникидзе, П.П. Постышева, И.В. Сталина, М.В. Фрунзе, Н.С. Хрущева. — М., 1958. — С. 98—106.

20. Китайгородская Р.Н. Советский человек. Заметки о коммунистической морали. — Ставрополь, 1959.

21. Ленин В.И. Задачи союзов молодежи // К молодежи: Статьи и речи В.И. Ленина, К.Е. Ворошилова, А.А. Ждано ва, М.И. Калинина, С.М. Кирова, Н.К. Крупской, В.В. Куйбышева, Г.К. Орджоникидзе, П.П. Постышева, И.В. Сталина, М.В. Фрунзе, Н.С. Хрущева. — М., 1958. — С. 5—26.

22. Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Ленин В.И. Сочинения. 4 изд. — Т. 14.

23. Ленин В.И. О международном и внутреннем положении Советской республики // В.И. Ленин о литературе. —М., 1971. — С. 215—217.

24. Ленин В.И. О пролетарской культуре. — М., 1982.

25. Ленин В.И. Партийная организация и партийная литература // В.И. Ленин о литературе. —М., 1971. — С. 35—40.

26. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. — Т. 14.

27. Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. — М., 1994.

28. Манн Т. Философия Ницше в свете нашего опыта // Манн Т. Собрание сочинений: В 10 т. — М., 1961. — Т. 10.

29. Мариенгоф А.Б. Циники. — М., 1991.

30. Марр Н.Я. Язык // Язык и история. — Ленинград, 1936. — Ч. 1.

31. Михалков С.В. Идеи Ленина — источник вдохновения // Три века русской метапоэтики: Легитимация дискур са. — Антология: В 4 т. — Ставрополь, 2006. — Т. 4. — С. 450—452.

32. Мотылева Т., Ревякин А. Социалистический реализм // Словарь литературоведческих терминов. — М., 1974. — С. 365— 33. Наровчатов С.С. Поэзия — нерв культуры и жизни // Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса. — Ан тология: В 4 т. — Ставрополь, 2006. — Т. 4. — С. 407—411.

34. Ораич-Толич Дубравка. Заумь и дада // Заумный футуризм и дададизм в русской культуре. — Bern, 1991.

35. Пелевин В.О. Желтая стрела. — М., 1998.

36. Платонов А.П. Котлован. Ювенильное море. — М., 1987.

37. Пригов А.А. Что надо знать // Молодая поэзия. — М., 1989.

38. Пригов Д.А. Сборник предуведомлений к разнообразным вещам. — М., 1996.

39. Радбиль Т.Б. Мифология языка Андрея Платонова. — Нижний Новгород, 1998.

40. Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. — М., 1994.

41. Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. — М., 1986.

42. Соколов В.В. Философия Ренэ Декарта // Ренэ Декарт. Избранные произведения. —М., 1950.

43. Сорокин В.Г. Норма. — М., 1994.

44. Строчков В.Я. По ту сторону речи // Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса. — Антология: В 4 т. — Ставрополь, 2006. — Т. 4. — С. 681—691.

45. Флоренский П.А. У водоразделов мысли // Избранные произведения: В 2 т. — М., 1990. — Т. 2.

46. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. — М., 1977.

47. Штайн К.Э., Бобылев С.Ф. Камень и солнце. Традиционный уклад Ставрополя в семиотической проекции // Штайн К.Э., Бобылев С.Ф., Петренко Д.И. Язык современной исторической науки. Семиотический анализ историче ского текста. — Ставрополь, 2006. — С. 179—424.

48. Шукшин В.М. Избранные произведения: В 2 т. — М., 1976. — Т. 1.

49. Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии ХIХ—ХХ вв. — М., 1988.

50. Эренбург И.Г. Речь на Первом Всесоюзном съезде советских писателей // Эренбург И.Г. Собрание сочинений:

В 9 т. — М., 1965. — С. 517—527.

51. Словарь русского языка: В 4 т. — М., 1981—1984.

6. Метапоэтика деконструкции.

Постмодернизм Известная оппозиция классических и неклассических типов текста, выведенная Р. Бар том (см.: 3), несет указание и на их корреляцию, то есть на наличие некоторого единства. Оно обусловлено природой поэтической речи, которая изначально является «странной», на прак тике ею никто не пользуется, ее невозможно воспроизвести в обычной речи, разве только процитировать, она непереводима: когда мысль стремится к выражению в поэзии, она не от сылает к чему-то существующему в другом месте — эта речь «непрозрачна». Мысль в поэзии «оста ется у самой себя», вербализуя себя, хотя поэзия и отличается «оптическим» подходом к действи тельности, то есть наглядна, в стихотворном тексте все элементы сливаются в нерасторжимое структурно-смысловое единство, то есть достигают особой гармоничности. Даже в классиче ском типе поэтического текста мы имеем дело с «нарушением принципа соблюдения запретов»

(Ю.М. Лотман) на сочетание тех или иных элементов текста, известно также и то, что в нем «язык преодолевает» себя как лингвистическая определенность (М.М. Бахтин), то есть децентрация и деконструкция единиц языка — характерные особенности поэтической речи (см.: 13).

Эти явления выражаются: 1) в децентрированности лирического субъекта, смещенного, целиком растворенного в целостной системе поэтического текста;

2) в том, что значимость поэтической речи выступает на границах значений слов, в стилистических «отклонениях», затрудняющих привычный «обмен» знака на значение;

3) в смещении центра тяжести с соб ственно языковых единиц на сегменты, которые являются внешними приметами стихотвор ной речи: стих, рифма, стопа, строфа, графические элементы текста;

4) в «оживлении» меха нического — тех элементов языка, на которые в обыденной речи мы не обращаем внимания:

звукопись, слоги, морфемы и т.д.;

5.) в «узаконении всего произвольного» (П.А. Флоренский) — разрубленных слов, деформированных предложений, растянутых, «откушенных» слов и т.д.;

6) в обнажении «сырьевой» природы поэтического слова, собственной его жизни, связанной с архаическими, реликтовыми напластованиями, и в частности отношением внешней и внутрен ней формы;

7) в перемещении центра тяжести с ведущих текстовых категорий — последова тельности и связности — на их внутреннее и внешнее «сокрушение». Исследователи говорят о «беспорядочности» смысловых линий текста, о том, что логико-грамматические формы и син таксис уходят на задний план, а на передний план выдвигается слово с его излучающей силой смыслов: «Когда мы читаем текст, — пишет Р. Барт, — то становимся похожи на муху, соверша ющую по комнате множество резких, порывистых, суетливых перемещений» (2, с. 478). Центр тяжести в поэтических текстах перемещается с грамматических средств связи на общую коор динирующую связь посредством симметрии (различного рода повторов). Все это характеризует классический тип текста, в котором синтагматическая последовательность элементов внешне сохраняется, но такое же важное значение приобретают внутренние вертикальные упорядочен ности, связанные с формированием гармонии. Гармония в поэзии, как и в музыке, вертикальна.

И не случайно Р.О. Якобсон в статье «Поэзия грамматики и грамматика поэзии» говорит о том, что внутренние вертикальные структуры текста поражают своей красотой (см.: 16). Имеются в виду гармонически упорядоченные звуковые, словные, морфемные и другие вертикали (см.: 13).

Таким образом, потенции для возникновения аналитической практики авангардистов алгоритмически заложены уже в классическом типе текста, который на фоне различного рода неклассических текстов можно рассматривать в относительно стабильной инвариантной по зиции, «изнанка» его структуры и становится опытным «полем» для авангардистской рефлек сии. Эпистемологическая реальность постмодерна подтверждает это: коррелирующие с пост модерном постструктурализм, стратегия деконструкции также связаны с обращением к мар гинальным элементам, «изнанке» структуры в языке и тексте, к неструктурному в структуре.

Ж.-Ф. Лиотар в работе «Состояние постмодерна» показывает, что постмодерн конфлик тует с рассказами, то есть с нарративностью, синтагматикой: «Нарративная функция теряет свои функторы: великого героя, великие опасности, великие кругосветные плавания и вели кую цель. Она распыляется в облака языковых нарративных, также денотативных, прескрип тивных, дескриптивных и т.п. частиц, каждая из которых несет в себе прагматическую валент ность sui generis. Каждый из нас живет на пересечении траекторий многих этих частиц. То есть мы не формируем без необходимости стабильных языковых комбинаций, а свойства, которые им придаем, не всегда поддаются коммуникации. Таким образом грядущее общество соотно сится не столько с ньютоновской антропологией (как-то структурализм или теория систем), сколько с прагматикой языковых частиц. Существует много различных языковых игр — в силу разнородности их элементов. Они дают возможность своего учреждения только через места сбора и распределения информации — это локальная детерминация» (5, с. 10—11).

Не случаен и тот факт, что основные различия постмодернизма и авангарда рассматрива ются в системе «обозримого культурного материала, на основе способов отталкивания от собственного культурного прошлого», то есть от классических текстов: «Первый способ — разъятие прошлого и вольное оперирование его элементами в новых и новых комбинаци ях.

Второй способ — отмена прошлого и попытки создания чего-то абсолютно нового и как можно более непохожего. Первый способ как раз и можно назвать постмодернистским, а вто рой — авангардистским» (1, с. 17). Думается, что это очень приблизительное и не совсем верное разграничение, так как аналитизм и синтетика присутствуют и в авангардистских и классиче ских типах текста, отмены, по определению, в рамках «культурного прошлого» быть не может по причине относительной непрерывности процесса: ведь разрыв классического авангарда с традицией в свое время был фикцией, видимостью: сдвигология А.Е. Крученых родилась из наблюдений над каламбурами в текстах А.С. Пушкина, а корнесловие В. Хлебникова — во многом под влиянием фольклора и фактов родства языков, находящих в нем реализацию.

Как верно отмечает Л.С. Рубинштейн, «проблематика авангарда не решается на уровне тек ста. Это заблуждение, что текст сам по себе может быть авангардным или неавангардным.

Буквально один и тот же текст может быть и одним и другим в зависимости от мотивов его созда ния, от контекста его культурного бытования и, наконец, от авторской заявки.... Авангардная проблематика реализуется в сложной системе отношений. Отношений между автором, текстом и адресатом. Текст в этих отношениях играет равнозначную, но не доминирующую роль» (9, с. 344).

Постмодернизм и авангард то противопоставляют друг другу, то рассматривают через призму терминологических синонимов. И это показательно: четкой демаркационной линии нельзя провести ни между классическим и авангардистским типами текста, ни между постмодер нистскими и авангардистскими. Дело в целой системе динамических признаков, способных нейтрализоваться в тех или иных видах текста: наиболее общие законы гармонии, как установле но, являются применимыми ко всем» типам текста (см.: 13).

Различие кроется не в текстах, а в «сознании» о текстах, если использовать термины фено менологии. Исследователями не раз отмечалась близость поэзии и феноменологии (Р. Ингар ден, Г. Башляр). Суть этой близости — в интенциональности — предметной соотнесенности сознания. В поставангардистской практике, особенно в практике постмодерна, в качестве объ екта рефлексии выступает уже не предмет («сознание о» предмете), который получает адеква цию с предметами реальной действительности (классический тип текста), а самостоятельные тексты, целые поэтические (художественные) системы, а также язык, разные его пласты (языки), предстающие в данном случае как текст (тексты) в широком (культурологическом) смысле этого слова. Дистанцированность от языка, оперирование различными художественными систе мами в структуре постмодернистского текста реализуется в возникновении «образа» языка, «образа» текста. Такую образность можно определить как эйдетическую «реальность» — языка и различного рода текстов, отрефлексированных автором и функционирующих уже в каче стве самостоятельных единиц поэтического текста.

В результате мы имеем здесь дело с феноменологической установкой особого свой ства: «явленность» предметов — вещь уже второстепенная, так как для постмодернистской ЧАСТЬ II СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОЙ МЕТАПОЭТИКИ практики характерно очищение слова от феноменальности — чувственного подобия дей ствительности. Интендируется концептуальная (когнитивная) сущность языка и различ ного рода текстов, которые, посредством сложной системы цитирования, сами приобрета ют предметный (в обобщенном смысле) характер, также концептуализируясь: конкретное содержание в них деформировано, децентрировано, подвергнуто разборке, демонтажу.

В.Г. Кулаков пишет: «Модернистские и авангардистские тенденции в принципе общие, од нородные... Грубо говоря, авангардистские формы и манеры появляются там, где анализ начинает преобладать над синтезом, где проблемы самого искусства становятся не менее, а то и более важными, чем, скажем, самовыражение или создание собственной мифологии.

Авангард — и классический «пост» — важен прежде всего как остроаналитическое искус ство, как предельное выражение художественной рефлексии по поводу языка искусства, позиции автора, фактуры материала и т.д.» (4, с. 62).

Л.С. Рубинштейн подчеркивает, что для постмодерниста текст — одновременно повод и следствие разговора, это оптимальная реализация диалогического сознания, где центр тяже сти всегда где-то между автором, текстом и читателем, при этом «нетрадиционное художественное сознание представляется как диалогическое. Традиционное — как монологическое. (Я надеюсь, понятно, что речь идет о тенденциях, а не о наличии указанных типов сознания в чистом виде)»

(9, с. 343). Отсюда противоположные тенденции в поэтической практике постмодерна. С одной стороны, компрессия текста, внешне ориентированного на классический тип (поэзия Д.А. При гова, Т. Кибирова и др.), с другой стороны, желание лишить текст строгой линейности, изменить способы его письменной фиксации — расширение визуальных возможностей текста, внешняя его дискретность, которая выражается в пространственных представлениях текста (визуализа ция) — ветвящиеся тексты, напоминающие гирлянды и коллажи одновременно, тексты на карточках (каталоги).

Целостность текстов, внешне ориентированных на классический тип — это также целост ность мнимая, отрефлексированная: текст внутренне дискретен, он полицитатен, причем в каче стве цитат могут быть представлены как произведения (текст), так и фрагменты речевой деятель ности, представляющей ту или иную картину мира, отличительные особенности языковой лич ности и даже языкового облика эпохи, например, социализма, через ее «языковой вкус». «Что же здесь чужого? — пишет Д.А. Пригов. — Здесь все свое. Читатель может обнаружить знакомые слова (а где их не обнаружишь?), очень знакомые фразы (а кто их не употребляет?) и даже це лые, где-то знакомые, отрывки (так для чего же они существуют?). Но они обитают сами по себе в своих собственных книгах. Я же имею дело с некими образами их, объемами налипшей на них жизни, вдохнутым и выдохнутым ими воздухом и временем» (8, с. 9).

В построении текстов постмодерна, как и авангарда, учитывается саморегуляция эле ментов, в данном случае она также отрефлексирована: тексты часто создаются как самооргани зующиеся языковые среды, в которых задается тот хаос, из которого рождается новый порядок.

Визуализированные ветвящиеся тексты П. Митюшева реализуют взаимодействие различных видов контекстов — контекстов слова, цикла, текста, корпуса текстов, фрагментов текста. Листы с контекстами (реальными и потенциальными) располагаются на бумажных плоскостях раз личной формы, скрепленных в причудливые (часто наподобие живописного авангардистско го полотна) конфигурации (объемное пространство).

«Конкретное значение слова, — пишет П. Митюшев, — определяется контекстом. Что бы реализовать многозначность слова, можно дать ему сразу несколько контекстов... Реакция идет непосредственно между контекстами, вступающими во взаимодействие...» (7, с. 325).

Такие тексты П. Митюшев называет «энциклопедией контекстов». Модель «ветвящегося текста»

приводит к тому, что через каждые несколько слов читатель оказывается перед развилкой, свер нув в объемном пространстве текста, он оказывается перед следующей. «Замыкание» (графиче ское) приводит к тому, что все возможные траектории оказываются сплетенными в жгут, ко нец у всех вариантов один. Модель текста «вирус» рассматривается как тип языковой эпидемии:

заложенные в текст почти невидимые изъяны приводят, при «благоприятных» для них обстоя тельствах, к полному разрушению текста-носителя и к формированию текста, не имеющего ничего общего с первоначальным. Постмодернистский текст при этом — рефлексия над изнанкой структуры классического типа текста — его визуализация, то есть в чистом виде эйдетической реальности этих текстов. В текстах А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, а особенно А.А. Блока, ча сто наблюдается взаимодействие слова одновременно с несколькими внутренними микро контекстами. Такой пример приводит Д.Н. Шмелев в работе «Проблемы семантического ана 6 МЕТАПОЭТИКА ДЕКОНСТРУКЦИИ лиза лексики»: «Ударился затылком о родную, // Весеннюю, приветливую, землю» (А.А. Блок.

О смерти). Д.Н. Шмелев указывает, что «было бы довольно трудно определить, в каком именно из выделяемых в словарях значений употребляется слово «земля» (12, с. 77). Можно уточнить не которые контексты и значения: «ударился затылком» — значение ’почва’, «о родную» — ’родина’, «весеннюю, приветливую» — ’планета’. Таким образом, налицо потенции к ветвлению текста.

Экспликация их и дала бы результаты, сходные с объемными контекстами П. Митюшева.

Наиболее радикальная визуализация рефлексии над языком и текстом представлена в «каталогах» Л.C. Рубинштейна. Рефлексия над предшествующими текстами, избыточное на громождение цитат приводит к их «нейтрализации», за нагромождением текстов начинает уга дываться жизнь, обнаруживаются «общие места», за которыми — общность судеб, обыденная ситуация, фиксирующаяся обыденным языком. Результат здесь противоположен компрессии.

Это «разжижение» стиля: «Разжижение... стиля... ведет к умалению роли канона, демонстратив ному отказу от формализованной поэтики... Итог — после долгого и утомительного обращения к текстам «жизненным» — уличным, газетным и т.д. — наступает этап тасования карточек из лишенного стержня каталожного языка культуры или поэтического немотства, в коем «Вес на, весна, весна и т.д.» Некрасова, «Хару, хару, хару (весна)» — Иссии Ютака, «My - му - му - му...»

или «шшшшшшш…» оказываются лишь разными фазами культурной афазии, ставшей на сегод ня знаком патологии не психиатрических больных, но общества....оно крайне любопытно как тип или отражение момента — момента чего? Может быть, самовозрастающего Логоса?.. И есть ли (нужен ли?) выход из черного квадрата?» (14, с. 4). Текст, расположенный на листе, все же в целом континуален, так как представляет некую художественную реальность. «Настоящая»



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 38 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.