авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Содержание

ДИВЕРСИФИКАЦИЯ СОЦИОГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ: СМЫСЛЫ СОЦИАЛЬНОГО И АНАЛОГИЯ

СУПЕРСОЦИАЛЬНОГО Автор: Е. А. ПОПОВ................................................................................................ 2

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМАТИКА В ТЕОРИЯХ ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ТИПА Автор:

Н. Н. ЗАРУБИНА..........................................................................................................................................10 КУДА ИДЕТ ТЕОРИЯ ПРАКТИК: ПОВОРОТ К МАТЕРИАЛЬНОСТИ Автор: О. В. ХАРХОРДИН.................23 СОЦИОЛОГИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ (STS): СЕТЕВОЙ УЗЕЛ И ТРАНСФОРМАЦИЯ ЛАБОРАТОРНОЙ ЖИЗНИ Автор: АРТЮШИНА А. В...............................................................................................................42 К БИОГРАФИИ ОДНОЙ ВЕЩИ: МОСТОВАЯ КАК ТОВАР Автор: Д. В. ДИМКЕ, Т. Ю. ГРЕБЕНЩИКОВА..65 НОВГОРОДСКАЯ РЕСПУБЛИКА: ЦЕРКОВНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО КАК ИНДИКАТОР ПОЛИТИЧЕСКОЙ И СОЦИАЛЬНОЙ БОРЬБЫ Автор: Л. А. ШИЛОВ........................................................................................... АВТОМАТИЗАЦИЯ ПРОЦЕДУРЫ ОБРАЩЕНИЙ ГРАЖДАН В ГОСУЧРЕЖДЕНИЯ И ЭЛЕКТРОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО Автор: П. Ш. ГЕЙДАРОВ............................................................................................... ПРАКТИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ТЕРРИТОРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВЕННОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ В РЕГИОНЕ Автор: Р. И. ГАЙДУКОВ, Е. В. РЕУТОВ..................................................................................................... МАСКУЛИННОСТИ, ТЕЛА И ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ Автор: В. Е. ЗАЙДЛЕР................................... "ВОВЛЕЧЕННОЕ ОТЦОВСТВО" В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: СТРАТЕГИИ УЧАСТИЯ В УХОДЕ ЗА ДЕТЬМИ Автор: А. В. АВДЕЕВА............................................................................................................................... ПРОБАЦИЯ КАК СОЦИАЛЬНО-ПРАВОВОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ЛИЧНОСТЬ С ПРОТИВОПРАВНЫМ ПОВЕДЕНИЕМ Автор: Я. С. ТЕЙВАН-ТРЕЙНОВСКИЙ, В. Т. ВОЛОВ........................................................ ПРОБЛЕМЫ НАРКОТИЗАЦИИ И АЛКОГОЛИЗАЦИИ В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ ПЕТЕРБУРЖЦЕВ Автор: Ю. В. ВЕРМИНЕНКО..................................................................................................................... РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПОЛЬЗЕ ИНТЕГРАЦИИ СОЦИОЛОГИИ И ИСТОРИИ Автор: Г. ДЖИЛАРДОНИ..... КРЕСТЬЯНСТВО О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ: АНАЛИЗ ЭЛЕКТОРАЛЬНОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ НАЧАЛА XX в. Автор: О. А. КАЖАНОВ.................................................................................................................... АНАЛИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ РАБОТЫ ПРОФЕССОРСКО-ПРЕПОДАВАТЕЛЬСКОГО СОСТАВА Автор: К. В.

РОЧЕВ........................................................................................................................................................ К ВОПРОСУ О ФОРМИРОВАНИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ ОБЩЕКУЛЬТУРНЫХ КОМПЕТЕНЦИЙ СОЦИОЛОГОВ Автор: С. Н. МАЙОРОВА-ЩЕГЛОВА........................................................................................................ СТУДЕНТЫ ГУМАНИТАРНОГО ВУЗА НА РЫНКЕ ТРУДА: ОПЫТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СЛУЖБЫ СОДЕЙСТВИЯ ЗАНЯТОСТИ Автор: Д. А. ШЕВЧЕНКО, Д. А. КАПЛАН............................................................................. Книжное обозрение................................................................................................................................ ДИВЕРСИФИКАЦИЯ СОЦИОГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ:

Заглавие статьи СМЫСЛЫ СОЦИАЛЬНОГО И АНАЛОГИЯ СУПЕРСОЦИАЛЬНОГО Автор(ы) Е. А. ПОПОВ Источник Социологические исследования, № 11, Ноябрь 2012, C. 3- Теория методология Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 26.6 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи ДИВЕРСИФИКАЦИЯ СОЦИОГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ:

СМЫСЛЫ СОЦИАЛЬНОГО И АНАЛОГИЯ СУПЕРСОЦИАЛЬНОГО Автор: Е. А. ПОПОВ ПОПОВ Евгений Александрович -доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой общей социологии Алтайского государственного университета (E-mail:

popov.eug@yandex.ru).

Аннотация. Вектором развития современного знания является феномен социальности. Он определяет бытование различных явлений окружающей реальности и формирует особый научный взгляд на мир. Особая позиция смыслов социальности в современном знании влияет и на выбор методологических аспектов в нем. Первенство имеет междисциплинарный подход, который придает вес социальному началу над личностным.

Ключевые слова: социология • социальное • наука • знание • диверсификация.

Основания. Многое вокруг человека меняется чрезвычайно стремительно. 1) Наука в целом. Заметный крен в сторону естественнонаучного знания создает предпосылки и для трансформации социогуманитарной области наук. Но если для естественных наук вектором развития становится вертикальное расширение эпистем - от далекого космоса до глубочайших пластов земли, то исследователю социально-гуманитарного направления по прежнему приходится оперировать "горизонтальными", сопрягаемыми друг с другом значениями - общество, человек, культура. Обнаружить, что еще скрыто за этим триединством, какие онтологические и гносеологические ипостаси им соответствуют, все сложнее и сложнее. Науки должны отстаивать свою объектно-предметную и методологическую самодостаточность, но неизбежно наталкиваются на постулат современной науки - т.н. междисциплинарность.

2) Объект и предмет науки;

его границы для социогуманитарного знания расширяются только внешне - например, человек и природа, человек и социум, общество и государство и т.д. Однако неизменно корреспондируют общество, человек и культура. Эти генеральные направляющие любого исследования, возможно, меняют лишь свои приоритеты в том или ином случае, но всегда подчеркивают неизбежность и необходимость взаимодействия общества, культуры и человека. Между тем это обстоятельство позволяет вести речь и о таких обязательных атрибутах любого научного знания, как объект и предмет. Применительно к различным отраслям социологической науки, например, их предметное поле связывается с уже обозначенной формулой общество+культура+человек, при этом особое значение имеет распределение приоритетов в этом триединстве: скажем, если иметь в виду предмет культурологии, то он выглядит следующим образом: культура+человек+общество, в случае с социаль стр. ной культурологией меняются местами общество и человек, но по-прежнему первое место сохраняется за культурой и т.д. Это значит, что культуроориентированные (или же культуроцентричные) области знания неизменно в качестве доминирующего эвристического направления актуализируют исследование культуры и ее многомерных смыслов, кодов и значений. С другой стороны, очевидно, что в социогуманитарной сфере невозможен разрыв между началами человека и общества - индивидуальным и коллективным. По этой причине не совсем, на наш взгляд, оправданным является закрепление за социологией исключительного статуса науки об обществе. Горизонты ее интересов простираются, конечно, и в другие области, однако именно общественные отношения остаются в зоне повышенного внимания социологической науки, что, разумеется, вполне закономерно.

3) Исследователь. Его позиция сегодня уязвима как никогда. Множественность теорий, с одной стороны, односторонность подходов с ориентацией на междисциплинарность, с другой, - вынуждают исследователей идти по пути пересмотра "реестра" научных категорий и понятий. Так в социологии появляются "геоспациализм" (онтологическая динамика пространственных образов) [См.: Замятин, 2010] или, к примеру, "латентная глокализационная модель" в динамике развития человека [см.: Давыдов, 2011] и т.д. В борьбу за категории и понятия вступают все гуманитарии, однако не всегда она увенчивается успехом, поскольку все сложнее исследователю маневрировать между социальными смыслами бытия, а социальные коннотации репрезентированы всюду.

Смыслы социального. Со стремительным развитием мира смыслы социальности охватывают все новые и новые сферы человеческого индивидуального и коллективного бытия, совершенно новые горизонты жизни соединяются с известными теориями и взглядами на окружающую реальность. Сегодня, пожалуй, эвристическую ценность в границах конкретного знания приобретают именно такие положения, которые утверждают приоритеты и доминанты социальных значений. К слову сказать, современная социогуманитарная наука и не может представлять мир иначе: во главу угла ставится идея социальности - всеохватывающей, узурпирующей, самодостаточной. Можно, по видимому, вести речь о тоталитарности социальности (или "редукционистско тотализирующем фундаментализме" [Ищенко, 2005: 12]), о ее подавляющем воздействии на всех мыслящих субъектов реальности. Как водится, ни одна научная область, ни одна гуманитарная теория не могут преодолеть этот крен в сторону социальной детерминации, возвеличивая и без того очевидную господствующую роль социальных значений в повседневности. Целый комплекс самостоятельных наук из года в год транслируют апологетику социальных эпистем и образов, - любое новое знание не способно отвечать современным требованиям, если оно не гиперболизирует и не воздает должное социальности. Кто-то использует максиму "многомерной социальности" [см.: Кемеров, 2005: 27], кто-то предпочитает категорию "социального измерения" [см., напр.: Делитц, 2008;

Попов, 2011], а возможно, перефразируя высказывание В. А. Кутырева о знаках:

"Кругом знаки, знаки, знаки... Хотя знаки, кроме себя, ничего не означают, они коммуницируют, и внутри текста кипит "жизнь"..." [Кутырев, 2005: 29], подобным образом представить мир социального: кругом только социальное, только социальное. Л.

А. Гуцаленко задает в этой связи вполне резонный вопрос: а нужна ли вообще тогда живая личность науке? Если человек - элемент социального мира, то вполне логично формализовать "типизированные формы мышления и поведения индивидов" "в знаках, символах, нормах, ценностях и от имени не конкретных личностей, а социальных институтов..." [Гуцаленко, 2003: 7 - 8]. В действительности, как нетрудно себе представить, феномен социального по масштабам превосходит другие "первостепенные" явления бытия, такие как культура и духовная жизнь человека, тяготеющие в большей степени к выражению или проявлениям индивидуализма. В то же время он заставляет исследователей в начале двадцать первого столетия довольно критично оценивать столь заметное проникающее воздействие социального на события, индивидов и их жизненные стратегии. В сфере высшего образования, например, как нельзя более красноречиво ситуацию с растерянностью "вокруг социального" подчеркивает разделение наук на гуманитарные и социальные, стр. при этом к последним отнесены экономика, социология, политология, психология, а к гуманитарным - история, филология, искусствоведение и т.д. Как в этом случае объяснима грань между социальным и гуманитарным? Она зыбка и неосновательна. Конечно, в последнее время более употребительной и не вызывающей особых возражений, с точки зрения методологической определенности стала категория социогуманитарной области знания, но, как нам кажется, она на самом деле еще более запутывает ситуацию с "продвижением" смыслов социального в различные сферы бытия.

Социогуманитарное знание находится на распутье: личность нивелируется в угоду строю социальных тенденций и изменений. В различных общественных процессах и явлениях нередко "на всякий случай" подчеркиваются человекоцентричные характеристики.

Рефреном амбивалентного состояния может служить следующий тезис, высказанный В. Е.

Кемеровым: "В XX столетии обществознание шло... к утверждению "Люди знают, что делают, когда создают свой социальный мир здесь и сейчас"" [Кемеров, 2005: 31].

Создание своего социального мира становится идеей фикс и своеобразным энергетическим зарядом и для социогуманитарного знания. Оно с трудом пробирается сквозь тернии социальности, для подтверждения правильности выбранного пути изобретая сложные научные построения, которые позволяют исследователям настаивать на эвристичности получаемых ими данных.

Одним из таких конструктов служит так называемый междисциплинарный подход в качестве методологической базы исследования. Он мог бы стать передовым звеном научного поиска, но на деле лишь затрудняет, делает невыразительной позицию ученого, а рассматриваемый им предмет исследования теряется в реальности. К примеру, в одном из диссертационных советов по искусствоведению на протяжении нескольких лет кряду принимаются к защите работы, в которых все объясняется исключительно через призму междисциплинарного подхода. В нем буквально растворяется специфика интересного и самобытного искусствоведческого анализа, акцент переносится на междисциплинарность, способную легко превратить любой объект реальности в политический, социальный, биологический или любой иной концепт. Апофеоз междисциплинарности уводит исследователя в дебри, делает его выводы декларативными, малоубедительными, "выхваченными" из какой-то научной области. Но, с другой стороны, подчеркивает его пристрастие к исследовательской моде. П. Штомпка, напротив, объясняет возможность междисциплинарного бытования наук в связи с их ограниченностью собственными узкими рамками, не позволяющими им видеть далеко вперед: "Дисциплинарный эклектизм позволяет пересекать межтеоретические, а также междисциплинарные границы, возвращаясь к "социальной теории", как ее практиковали классики, -в противоположность узко заданной "социологической теории"" [Штомпка, 2005: 71].

Разрастание социальных смыслов, таким образом, объективно вызвано стремлением методологического совершенствования конкретной научной отрасли знания.

Категории социального. Называются и другие обстоятельства, снижающие потенциал социогуманитарной области знания как системы, способной без каких-либо затруднений перераспределять исследовательские ресурсы с одной позиции на другую, выделяя при этом то социальный аспект, то гуманитарный, то смешивая их. По мысли Г. А.

Аванесовой, "одна из причин, затрудняющая освоение отечественной методологии общества, культуры и человека, состоит в том, что российское пространство социогуманитарного анализа поражено вирусом парадигмальной и мировоззренческой дезориентации" [Аванесова, 2005: 94 - 95]. Это, конечно, давно стало мерилом диверсификации современного знания - о парадигмальной "проблеме" не перестают говорить до сих пор, поскольку она способна как интегрировать науки, так и воздвигнуть барьеры между ними.

Но даже эта непростая ситуация играет на руку тиражированию многочисленных социальных смыслов. Г. И. Козырев, например, в интериоризации социального мира ставку делает на ключевые социологические категории: "социальное действие, взаимодействие, поведение и социальный контроль" [Козырев, 2005]. Анализируя их употребление в русле классической традиции социологии, автор лишний раз показывает степень "социальной узурпации" в структуре мышления, но, видимо, почувствовав это состояние, все же попытался сместить акцент "в сторону" человеческого индивидуа стр. лизированного начала: "социальные ценности и нормы становятся своими внутренними нормами, а социальный контроль превращается в самоконтроль. Основными элементами самоконтроля являются сознание, совесть и воля" [Козырев, 2005: 128]. Другой исследователь отмечает, что в границах взаимодействия социологической теории и социальной политики и практики "большое значение приобретают... социальное предвидение, планирование и прогнозирование" [Горшков, 2011: 14]. Понятно, что терминологический континуум предполагает сопоставление различных научных позиций и выяснение отношений касательно ключевых категорий (уместно вспомнить, что сегодня насчитывается более полутора тысяч определений культуры - получается, что каждый автор видит собственную культуру и не всегда обращается к уже обозначенным свойствам и рубежам данного феномена). Однако из-за недостатка конвенциональности эта ситуация провоцирует возникновение методологической травмы. Об этом применительно к социологической науке размышляет Г. Г. Татарова. Выделяя пять принципов интеграции знания, исследователь среди прочих называет такие принципы, как рефлексия по поводу методов исследования, взаимозаменяемость понятий и определенность "языка исследования" [Татарова, 2006]. К этому остается добавить, что все эти и другие принципы существенны в условиях именно "социального взаимодействия", при котором на первый план выдвигаются не собственно участники процесса, а скорее механизмы его осуществления. Поэтому-то взаимозаменяемость понятий достигается социально выраженным согласием или соглашением на принятие подобных замен. В этой связи ни у кого не вызывает противодействия, к примеру, понятие социальной культуры, которое оказывается еще более универсальным, чем явление культуры духовной. Первая характерна для всего социума и всего общества, вторая - для избранного круга тех, кто еще не лишен сознания, совести и воли.

Люди и социальное. Сочетание социального и гуманитарного в современной науке тем не менее складывается не в пользу последнего. Выглядит это взаимодействие как небольшая уступка социального начала гуманитарному - в масштабах социогуманитарного любое явление мирового порядка и повседневной жизни видится более отчетливо и совершеннее. Но в то же время, полагает В. Е. Кемеров, "в социальных науках люди, по сути, не рассматриваются в их особенном бытии, а их силы и способности учитываются лишь в абстрактных формах и измерениях" [Кемеров, 2011:15].

Такое положение дел, в частности, характерно для социологии последнего времени, становящейся все более ангажированной и политизированной, ставящей своей задачей необходимость "уметь работать с властью, не ошарашивая ее на каждом шагу своими оценками и выводами..." [см., напр.: Горшков, 2011]. Это утверждение приводит и Л. Н.

Москвичев:"... социология теперь должна обрести новые формы взаимосвязей с властными и управленческими структурами, с системой образования, хозяйственными и коммерческими структурами, политическими партиями и т.д." [Москвичев, 2006: 9].

Кроме того, сегодня социологический взгляд на мир - это для начала констатация человеческих пороков, кризисного мироощущения, обесценивания духовных начал, а следом - закрепление socis totalis в качестве отправной точки восприятия окружающей реальности. По этому поводу некоторые исследователи высказывают мысль о "социографическом" описании реальности в современной науке, при котором укрупняются отдельно взятые стороны бытия, а другим не уделяется достаточного внимания: "отраслевая социология...способна всего лишь к статистическому, в лучшем случае, социографическому описанию отдельных сторон общественной жизни, что неизбежно приводит к искаженному пониманию исследуемой социальной реальности" [Горшков, Мариносян, 2011: 8].

Подкрепляет такой вектор развития современной социологии методологический релятивизм, возникший как реакция на извечный спор - что первично: теория или эмпирическая технология в добывании нового знания или новой информации.

Систематические попытки исследователей пересмотреть "методологический идеал" социологии, склоняя его то в одну сторону (в сторону теоретизирования или придания особого веса теоретическому началу, а "социологическое теоретизирование всегда содержит в себе интуицию социального" [Филиппов, 2005: 63]), то в другую - в сторону эмпирики, позволяющей мгновенно получить срез общественного мнения и убедительно обосно стр. вать мысль о хирении социальных связей и сокрушении многовековых устоев человеческого бытия. Для современной науки это непростительный апломб, ведущий ее не просто к пересмотру традиций в угоду часто непродуманным инновациям, а склоняющий ее к травестии всего научного опыта. По словам С. А. Лебедева, "особенностью современной науки по сравнению с наукой прошлого является перенесение главного акцента научной деятельности с процесса получения и обоснования научного знания на его практическое применение в сфере экономики для производства новых товаров и удовлетворения самых разнообразных и постоянно растущих потребностей людей" [Лебедев, 2011: 36]. Действительно, успех развития любой научной отрасли в последнее время ставится в зависимость от практического использования т.н.

"научного продукта". В этой связи гуманитарии оказываются перед сложным выбором:

по-прежнему ли им писать о художественном языке прозы того или иного писателя XX в.

или же пойти на поводу у научной конъюнктуры и приладить свою идею к приоритетным национальным проектам. В более выгодной ситуации, по-видимому, оказываются те, кто о происходящих вокруг человека изменениях пишут не языком поэзии, а с использованием богатейшего арсенала социальных приемов. "Итак, - как отмечает В. А. Кутырев, - сначала боролись с "тяжестью бытия", потом жаловались на его "невыносимую легкость", теперь часть человечества "лелеет" мечту об абсолютной свободе..." [Кутырев, 2005: 14].

Тотальная социальность. Современная наука, увы, не свободна в своем выборе. Она, если еще не стала борьбой за академическое престолонаследие с распрями внутри научных сообществ и коллективов, то вновь и вновь возвращается к тому, чтобы доказывать свое право на пребывание в сонме тех или иных научных сфер или иерархий.

Различные отрасли науки выбирают разные пути для этого. Одним требуется создание неких образов или моделей, как, к примеру, социологии, - о чем В. Д. Плахов замечает, полагая, что социология "представляет собой специфический эпистемический образ (курсив наш. - ЕЛ.), в котором воплощается с присущей ей динамикой организация научных знаний о человеческом обществе, его структуре и закономерностях развития" [Плахов, 2007: 6]. Но социологии, собственно, и не нужен иной эпистемический образ.

Она вполне осознанно стоит на рубежах "большой" социальности, проникшей в каждую частицу мира. Вместе с тем очевидно, что такая позиция социологии выхолащивает ее онтологический статус, определяющий бытие человека как доминирующий смысл миропостижения. Какая же здесь свобода? Впереди общество и его меркантильные интересы, а личность с локальными пристрастиями - на второстепенных ролях. Как будто, ею более предметно должны заниматься другие области знания.

Феномен социальности прочно закрепился в сфере научной деятельности, как нам кажется, не только по той причине, что любое явление окружающей реальности крепко накрепко привязано к общественным идеалам либо установкам, а еще и потому, что сфера социального многократно превосходит индивидуализированную сферу бытия в части порождения конвенциональных смыслов и значений. Для интерпретации личностных устремлений человека необходимо привлекать дополнительные социокультурные ресурсы религиозности, ментальности, политичности и т.д. Для утверждения кодов социальности ничего существенно в мире менять не требуется - все движется по заданному когда-то кругу. Отказ от метафизической идеи человека- дело вполне обычное, кажется, ничем не примечательное. С точки зрения Б. В. Маркова, "сегодня философия вошла в новую постантропологическую эпоху, для которой характерен отказ от метафизической идеи человека. Он связан, так или иначе, с...открытиями социологии, которая эффективно объясняет мораль и мировоззрение как надстройки над базисными социальными и экономическими институтами" [Марков, 2011: 28]. Нередко мы видим: социологический взгляд на многие вещи или реалии бытия сегодня тесно связан с экономическими оценками их эффективного либо малоубедительного воздействия на человека и общество.

Однако, как известно, такая слитность в общем-то во многом различных исследовательских систем - социологической и экономической - уподобляется социологизаторству, заметно искажающему образы реальности.

стр. Феномен тотальной социальности заметно прибавляет в весе благодаря важной институциональной поддержке со стороны государства. Здесь уместно вспомнить седьмую статью российской Конституции 1993 г., утверждающей конституционные характеристики социального государства: "Российская Федерация - социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека". Несмотря на то, что в такой формулировке отчетливо усматривается именно "социографический" взгляд на мир (как мы знаем, и достойная жизнь, и свободное развитие человека - категории идеального порядка, а следовательно, вряд ли могут быть рационализированы), тем не менее принцип социальности прочно закрепился в качестве генеральной линии развития государства.

Остается при этом лишь сожалеть о частом несовпадении линий свободного развития человека, как это постулирует Конституция, и развития государства. Между тем государственная поддержка "всего социального", как ни парадоксально, вызывает к жизни явление социального отчуждения. Феномену тотальной социальности всегда сопутствует социальное отчуждение;

меняются только ипостаси отчуждения, степень его разящего воздействия на мир и человека, а в остальном оно с неизменностью парализует волю человека, заставляет его искать сложные решения социальных проблем.

Некоторые исследователи по-прежнему настойчиво связывают социальное отчуждение с проникающим воздействием на человека и общество информационных технологий или новейших социокультурных систем, среди которых особое место занимает постмодернизм. Так, Ф. И. Минюшев, предлагая опыт нового прочтения социального отчуждения, утверждает, что "постмодернизм через целый понятийный аппарат пытается объяснить процесс "чтения"" реальности людьми - природу мышления - через языковые (знаковые) формы" [Минюшев, 2011: 7]. В классике постмодерна, как известно, языковой игре всегда уделялось повышенное внимание [см., к примеру, об этом: Лиотар, 1998], однако к началу XXI века постмодерн явно сдает свои позиции, уступая место трансконцепциям, которые оперируют вновь ключевыми социоцентричными дефинициями, в т.ч. и категорией социального отчуждения. При этом языковая игра никуда не уходит, однако трансформируется в еще более сложные социальные загадки, требующие расшифровки и разгадывания индивидами. Именно этот процесс, сопряженный с определенными трудностями, собственно и способствует социальному отчуждению: в случае, если человек не может раскодировать зашифрованную информацию, он утрачивает связь с важными социальными значениями. Эта утрата не всегда восполнима. Современный человек, к примеру, культуру низводит к тому, что сооружено руками человека, а духовную жизнь замещает еще более суррогатными смыслами: работа - дом - работа и т.п.

Как видим, феномен тотальной социальности репрезентирован сложными, иногда противоречивыми явлениями, окружающими общество и человека в обществе. На наш взгляд, это может угрожать все более усугубляющимся пересмотром роли индивидуализированного начала в повседневной жизни и бытии. Человек оказывается либо выброшенным за пределы социальной жизни, либо, напротив, символами социальности нивелируется.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Аванесова Г. А. Методология анализа культуры, общества и человека в отечественном гуманитарном познании XIX-XX вв. // Социально-гуманитарные знания. 2005. N 5.

Горшков М. К. Диалог российской социологии с обществом и властью (опыт прошлого, перспективы будущего) // Философские науки. 2011. N 4.

Горшков М. К., Мариносян Х. Э. Социология в осмыслении российской действительности // Философские науки. 2011. N 4.

Гуцаленко Л. А. Нужна ли социологии жизни живая личность // Социол. исслед. 2003. N 10.

Давыдов А. А. Динамика развития человека: латентная глокализационная модель // Социол., исслед. 2011. N 10.

Делитц Х. Архитектура в социальном измерении // Социол. исслед. 2008. N 10.

стр. Замятин Д. Н. Геоспациализм: онтологическая динамика пространственных образов // Социол. исслед. 2012. N2.

Ищенко Е. Н. Проблема реальности в философском и гуманитарном дискурсе // Вестник Моск. ун-та. Сер. 7: Философия. 2005. N 2.

Кемеров В. Е. Гуманитарное и социальное: от оппозиции к синтезу // Человек. 2011. N 1.

Кемеров В. Е. Меняющаяся роль социальной философии и цивилизационные проекты // Вестник Рос. филос. общества. 2005. N 3.

Козырев Г. И. Социальное действие, взаимодействие, поведение и социальный контроль // Социол. исслед. 2005. N 8.

Кутырев В. А. От какого наследства мы не отказываемся // Человек. 2005. N 2.

Кутырев В. А. Философия иного, или Небытийный смысл трансмодернизма // Вопросы философии. 2005. N 7.

Лебедев С. А. Современная наука: социальность и инновационность // Вестник Моск. ун та. Серия 7: Философия. 2011. N 1.

Лиотар Ж. -Ф. Состояние постмодерна / Пер. с фр. М., 1998.

Марков Б. В. Образ человека в постантропологическую эпоху // Вопросы философии.

2011. N 2.

Минюшев Ф. И. Социальное отчуждение. Опыт нового прочтения // Социол. исслед. 2011.

N 4.

Москвичев Л. Н. Этапы институционализации российской социологии // Социол. исслед.

2006. N7.

Плахов В. Д. Социология: эпистемы и эпистемология // Социол. исслед. 2007. N11.

Попов Е. А. Духовная жизнь человека и общества в социальном измерении // Философия и культура. 2011. N4.

Татарова Г. Г. Методологическая травма социолога. К вопросу интеграции знания // Социол. исслед. 2006. N 9.

Филиппов А. К теории социальных событий // Логос. 2005. N 5 (50).

Штомпка П. Формирование социологического воображения. Значение теории // Социол.

исслед. 2005. N10.

стр. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМАТИКА В ТЕОРИЯХ Заглавие статьи ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ТИПА Автор(ы) Н. Н. ЗАРУБИНА Источник Социологические исследования, № 11, Ноябрь 2012, C. 9- Теория методология Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 43.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМАТИКА В ТЕОРИЯХ ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ТИПА Автор: Н. Н. ЗАРУБИНА ЗАРУБИНА Наталья Николаевна -доктор философских наук, профессор кафедры социологии МГИМО (У) МИД России (E-mail: n-zarubina@yandex.ru).

Аннотация. Анализируется место социально-экономической проблематики в социологическом постмодернизме. Рассматриваются постмодернистские подходы к проблемам эпистемологии, детерминизма и репрезентации, их влияние на осмысление социально-экономических реалий в работах современных социологов.

Ключевые слова: социологический постмодернизм • социально-экономическая проблематика • репрезентация • детерминизм На протяжении последних десятилетий в социальном знании формируются теории и подходы к рассмотрению социально-экономической проблематики, которые можно охарактеризовать как знание постмодернистского типа. Для них социально-экономическая проблематика не является самостоятельным предметом изучения, но отде Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, проекты N 10 - 06 - 00424-а и N 12 - 06 - 00112-а.

стр. льные процессы и явления хозяйственной жизни, а также положения экономической теории постоянно попадают в поле исследований. Общеизвестно, что важнейшим интеллектуальным истоком постмодернизма послужило осмысление новых тенденций в искусстве, в особенности в архитектуре (Ф. Джеймисон, позднее М. Кастельс) и в естественных науках (Ж. -Ф. Лиотар). В то же время, практически у всех относимых к социологическому постмодернизму исследователей современные тенденции развития капиталистической экономики хотя и не становятся основным предметом анализа, но выступают в качестве важнейшей предпосылки формирования особой парадигмы теоретизирования. В работах одного из самых ярких и радикальных представителей социологического постмодернизма, Ж. Бодрийяра, отмечает его исследователь А. Дьяков, "вс есть экономика", она охватывает прочие сферы жизни [Дьяков, 2008: 50].

Знание постмодернистского типа не рассматривается мной как значимая теоретическая альтернатива научному социологическому и, тем более, экономическому знанию. Однако сформулированные в его контексте подходы к рассмотрению социально-экономических проблем достойны пристального анализа, потому что обладают эвристическим потенциалом, позволяющим выявлять качественно новые аспекты социально экономических процессов в современном обществе. Классическая и неклассическая социология и экономическая теория оказались не способны дать адекватные ответы на целый ряд вызовов современного развития. Ни экономическая наука, ни социология не смогли своевременно и точно прогнозировать глобальный финансово-экономический кризис и предложить действенные меры для его предотвращения, не раскрыли его глубинные причины и предпосылки. Социальные последствия кризиса пока также не получили адекватного осмысления.

Все это свидетельствует о том, что социальное знание нуждается в серьезном обновлении.

И в связи с этим одной из его важнейших задач, на мой взгляд, является формирование новых теоретико-методологических подходов, адекватных вызовам современности.

Анализ специфических подходов к социально-экономической проблематике в рамках социологических теорий постмодернистского типа может дать новые импульсы социологическому воображению ученых.

Место социально-экономической проблематики в науках постмодернистского типа.

Для представителей социального знания постмодернистского типа динамика экономической жизни и экономической мысли - важнейший источник осмысления качественных изменений в обществе и в характере социально-гуманитарного знания. При этом постмодернистский подход обладает рядом принципиальных отличий от классических научных парадигм, которые сказываются и на исследовании социально экономических явлений. Следует подчеркнуть, что постмодернизм - это особое мировосприятие, сформировавшееся в современном обществе, это способ рассуждения, теоретизирования о быстро трансформирующейся и усложняющейся социальной реальности, а не сама реальность (постмодерн). Постмодернизм не отменяет и не отрицает реальность, как это иногда представляется на основании характерной риторики и терминологии представителей этой парадигмы, он предлагает иной взгляд на реальность, иную оптику ее рассмотрения, постановку принципиально новых вопросов о реальности и иные способы анализа.

Особенности постмодернистской метапарадигмы как реакции научного знания на трансформации социальных реалий показаны в работах С. Кравченко [Кравченко, 2010а, 2010b]. Центральная проблема теоретизирования постмодернистов- поиск нового способа осмысления реальности, в том числе социально-экономической. Эпистемологические основания социологического знания переосмысливаются в науках постмодернистского типа в контексте противоречия между, с одной стороны, недостаточностью рационалистической парадигмы познания общества и невозможностью установления однозначных детерминистских связей экономики и других сфер общественной жизни, и, с другой стороны, тотальностью рынка как универсальной объяснительной основы практически всех социальных процессов в современном обществе. Вопрос в том, насколько социологические подходы постмодернистского типа стр. к исследованию социально-экономической жизни адекватны задачам социологического знания, что они дают в эвристическом плане для понимания современности.

Эта проблема в общетеоретическом плане ставилась отечественными исследователями.

Примечательны работы Ж. Тощенко и И. Бутенко, в которых дана оценка проникновения постмодернистского способа мышления в социологическое знание. Авторы выделяют такие особенности постмодернистского социологического теоретизирования, как сдвиг исследовательского интереса в направлении субъективности, методологический эклектизм и распространение междисциплинарных подходов, отсутствие строгой исследовательской логики и единого категориального и понятийного аппарата, отсутствие четко сформулированных критериев истины, отказ от авторитетов и классических образцов, релятивизм познавательных установок, ориентация на уникальное и неповторимое, а не на типичное [Тощенко, 1999;

Тощенко 2002;

Бутенко, 2000].

Данные трансформации научного знания отражают две основные познавательные установки постмодернизма: во-первых, отказ от построения "больших нарративов" ("гранд-теорий"), обладающих универсальной объяснительной способностью;

во-вторых, отказ от классического детерминизма, от однозначных причинных связей, объясняющих социальные процессы. В социологии это все приводит, как отмечает Ж. Тощенко, к деформации и дезинтеграции научного знания, проявлением чего становится кризис понятийного аппарата [Тощенко, 2002: 3].

В то же время С. Кравченко справедливо отмечает, что "многообразие и неопределенность социума способствуют теоретической егитимации, по существу, разных типов мышления и разных подходов к самим трактовкам социологического воображения" [Кравченко, 2010b: 200]. Т.е. само развитие общества, которое становится все более сложным, нелинейным, отмеченным спонтанными трансформациями и временными разрывами, востребует новую форму своего социологического осмысления. Научное познание как способ поиска истины, опирающийся на определенные интеллектуальные процедуры, в его позитивистской форме, сложившейся в эпоху модерна в контексте западной цивилизации, в современных условиях может претерпевать некоторые изменения.

Представляется, что анализ эпистемологических оснований экономического знания и современной специфики социально-экономической жизни дал больше для становления социологического знания постмодернистского типа, чем оно само на сегодняшний день дало экономической социологии в плане обоснования исследовательских методов и подходов, а также раскрытия устойчивых связей в социально-экономической жизни.

Однако для теоретического социологического осмысления экономических процессов постмодернизм все же дает эвристически значимые новации. Прежде всего, социологическое знание постмодернистского типа выявляет такие специфические тенденции современной социально-экономической жизни, как краткосрочность взаимодействий, трансформации социально-экономических пространств под влиянием информационных потоков, автономия виртуальных денег от реальной экономики, отсутствие конвертации экономического роста в улучшение качества жизни в глобальном масштабе и др.

Далее, постмодернистский подход к анализу социально-экономических реалий отвечает такому важному признаку социологического знания, как проблематизация наблюдаемых обыденных явлений и процессов, в противоположность, например, экономической теории, которая ориентирована на редукцию к обыденному [Радаев, 2002: 5]. Постмодернисты постоянно увеличивают количество анализируемых связей и отношений объектов исследования, находят в них новые аспекты и грани, например, такие как ориентация на производство и потребление знаков, приоритет производства информации перед производством товаров и т.д. При этом они, в отличие от классических подходов, не расставляют приоритеты, не акцентируют детерминистские и функциональные связи, не выстраивают целостной, логически связной картины реальности, а, напротив, раскрывают ее множественность, нелинейность, спонтан стр. ные разрывы и парадоксальность. Характерен семиотический подход Ж. Бодрийяра к анализу роли денег в современном обществе, которые он описывает как знаки, свободные от "архаической обязанности" что-либо обозначать [Бодрийяр, 2000: 52]. Из этого делается вывод, что деньги приобрели способность быть означающим для самых разных смыслов в зависимости от контекста.

Благодаря ориентации на проблематизацию новейших социально-экономических реалий на стыке постмодернизма и рациональной социологии складываются оригинальные социально-экономические теории, подобные теории "информационального капитализма" М. Кастельса, "дезорганизованного капитализма" и "хозяйства знаков и пространств" Дж.

Урри и С. Лэша, "текучей современности" 3. Баумана, и др.

Становление постмодернистской парадигмы и трансформации эпистемологических оснований социально-экономического знания. Фундаментальная проблема, решаемая в процессе становления постмодернизма, - проблема структурного соотношения знания, в том числе социально-экономического, и реальности. Одним из предшественников социологических подходов постмодернистского типа является французский структуралист М. Фуко. В своей "археологии гуманитарного знания" он рассматривал эволюцию экономического знания в контексте изменения эпистем -внеличностных логических структур, обусловливающих возможность и характер как абстрактных научных, так и вненаучных, обыденных знаний. Эпистема является общей для разных сфер теоретических научных знаний и практик, ее можно обнаружить во всех формах теоретической и практической активности определенной исторической эпохи: "если предполагается, что в системе потребностей обмен соответствует подобию в системе познания, то очевидно, что в эпоху Возрождения одна и та же конфигурация эпистемы контролировала знание о природе и рассуждения и практику, относящиеся к деньгам" [Фуко, 1997: 199]. М. Фуко интересует не содержание научных, в том числе экономических теорий и их эволюция, а структуры знания, определяемые соотношением "слов и вещей". В ренессансном мышлении слова и вещи находились в отношении естественного тождества, образовывали единый текст, понятия экономических концепций имели непосредственную референцию в самих отношениях обмена и накопления богатства, в их основе лежало непосредственное тождество денег как знака, их ценности как металла и, с другой стороны, цен на обмениваемые людьми товары.

Классическая эпистема научного знания Нового времени соизмеряет слова и вещи уже не на основе их естественного единства, а исходя из искусственного тождества и различия в системе мышления, ориентированного на упорядочение представлений о мире: "Основная проблема классического мышления касалась отношений между именем и порядком:

открыть номенклатуру, которая была бы таксономией, или же установить систему знаков, которая была бы прозрачной для непрерывности бытия" [Фуко, 1997: 235]. Деньги представляются знаком реального богатства, возможным в силу универсальных отношений обмена.

Современная эпистема, которая сформировалась в конце XVIII - начале XIX вв. и сохраняет актуальность по сей день, ориентирована на области бытия, ранее выходившие за рамки метафизического познания: жизнь в естественной истории, труд и производство в экономике, язык в философии. Здесь прозрачные классические отношения репрезентации утрачивают однозначность, становятся подвижными. В рамках современной эпистемы познанием движет уже не рациональное упорядочение, а поиски ответов на вопрос о соотношении человека в его конечном бытии и историко-культурной и познавательной ограниченности с развертывающейся во времени историей [Автономова, 1997: 13 - 16].

В современном экономическом знании противоположные парадигмы соотношения человека и истории создают, с точки зрения М. Фуко, Д. Рикардо и К. Маркс. Для Рикардо это линейное развитие на основе постепенного установления равновесия между потребностями людей и производством средств их удовлетворения. Для К. Маркса - росту производства соответствует динамика интересов непосредственно стр. занятых в нем людей, потребности которых не удовлетворяются вследствие порочности общественного порядка, и его изменение постепенно становится их исторической целью.

Однако, с точки зрения "археологии знания" М. Фуко, важно не столько содержательное различие между пониманием исторических перспектив социально-экономических процессов у Д. Рикардо и К. Маркса, сколько то, что "эта альтернатива лишь свидетельствует о двух возможных подходах к рассмотрению отношений антропологии и истории, устанавливаемых экономией через посредство понятий редкости благ и труда...

Но и то и другое суть лишь производные различия... На глубинном уровне западного знания марксизм не вызывает никакого реального разрыва... марксизм внутри мышления XIX в. - все равно что рыба в воде" [Фуко, 1997: 286]. Главное в современной эпистеме такая структура знания, где совпадают историчность экономики, конечность человеческого бытия и приближение конца Истории в той или иной форме.

Таким образом, экономическая теория в контексте современной системы знаний, независимо от ее содержания, основывается на структурном соответствии между, с одной стороны, реальностью социального бытия человека, его разнообразными потребностями, экономики как сферы общественной жизни, ориентированной на удовлетворение этих потребностей, и, с другой стороны, познания механизмов ее функционирования, которым приписывается универсальный характер.

Дальнейшее развитие научного знания приводит к возникновению новых структурных соотношений знания и познаваемой реальности. Поиску ответа на вопрос о возможности научного, в том числе и социального, знания в современном информационном обществе Ж. -Ф. Лиотар посвятил работу "Состояние постмодерна" (опубликована в Париже в г.). По его мнению, в сфере осмысления экономики проявляются те же процессы и те же проблемы, которые приводят к изменению характера научного знания в современном обществе.

Сущность знания в современном обществе можно определить, только узнав само общество. Однако, согласно Лиотару, для определения природы современного информационного общества не годятся выработанные классической социологией определения социальности, во-первых, через функциональное единство, как предложил Т.

Парсонс, во-вторых, через диалектические противоположности и борьбу классов, как это делал К. Маркс. Обе логики приводят, в конечном счете, к тому, что знание становится средством управления, повышения эффективности, производительности, или борьбы со старой системой и программирования новой.

Согласно Ж. -Ф. Лиотару, в основе постмодернистской науки лежит кризис науки модернистской, обусловленный двумя причинами. Во-первых, она не выдерживает соотнесения ее достижений с критериями морали, эффективности, "блага человека" и т.д.

и в современном информационном обществе превращается в средство обогащения и господства узких элитарных групп над обществом. Так, экономическая наука не только не смогла решить проблемы периодически возникающих кризисов и не дала рецептов достижения всеобщего благосостояния, но и оказывается инструментом в руках бизнес элит и транснациональных компаний, осуществляющих свою деятельность вопреки интересам реального хозяйства и удовлетворения потребностей народов в стабильном экономическом росте.

Во-вторых, классическая наука эпохи модерна ориентировалась на "метанарративы" "большие рассказы", определявшие ее общие цели, методы и институциональные средства. Под модернистскими "метанарративами" понимаются идеи Прогресса, "эмансипации человечества" и т.д., упорядочивающие и легитимирующие знания в обществах Нового времени [Лиотар, 2005: 154 - 155]. В основе возникновения "метанарративов" лежит потребность науки общества модерна в собственной легитимации, в определении оснований для присвоения высказываниям статуса научных и истинных. Для этого служит философское знание, которое, собственно, и порождает "большие рассказы", "метанарративы" как эпистемологические конструкции, привносимые в науку и обусловливающие возникновение представлений об универсальности, стр. объективности (верифицируемости и фальсифицируемости) знания, а также его эффективности. Соответственно, для экономической науки это были "метанарративы" обеспечения устойчивого баланса между потребностями общества и его производственными возможностями, который бы создал основу для роста благосостояния и свободы экономической самореализации членов общества.

По мнению Лиотара, постмодернистская наука в современном информационном обществе больше интересуется не стабильностью и универсальностью, а "неопределенностями, ограничениями точности контроля, квантами, конфликтами с неполной информацией, "fracta", катастрофами, прагматическими парадоксами". Поэтому она "строит теорию собственной эволюции как прерывного, катастрофического, несгладимого, парадоксального развития. Она меняет смысл слова "знание" и говорит, каким образом это изменение может происходить. Она производит не известное, а неизвестное. И она внушает модель легитимации, не имеющую ничего общего с моделью наибольшей результативности, но представляющую собой модель различия, понимаемого как паралогия" [Лиотар, 1998: 143].

Лиотар утверждает, что "сегодня как никогда ранее узнать что-либо об обществе означает, прежде всего, выбрать способ постановки вопроса, который также является способом получения ответа" [Лиотар, 1998: 40]. В перспективе постмодернизма характер социальной связи определяется через дискурсивную разнородность, в основе которой лежат "языковые игры" как "необходимый для существования общества минимум связи" [Лиотар, 1998: 46]. Существует несводимое множество языковых игр, каждой из которых соответствуют собственные правила и критерии компетенции. На этой основе и следует определить сущность знания, в том числе социального и экономического.

Поэтому на место поиска легитимирующих "больших рассказов" приходит большое количество "малых нарративов", не претендующих на универсальность, легитимных только в локальных сообществах и для узкой постановки вопроса. Исчезает потребность в универсальном метаязыке и критериях научности и истинности, а также эффективности, справедливости, красоты и т.д. Так рождаются локальные теории, которые бесконечно умножают предмет социального знания постмодернистского типа, но не создают ни единой методологии и категориального аппарата, ни целостной картины мира как системы координат, которая бы позволила однозначно ориентироваться в обществе или в экономике, опираясь на критерии научности, истинности и эффективности. Поэтому знание постмодернистского типа, как никакое другое научное направление, связано с социокультурным контекстом деятельности ученых, с пониманием научной истины как "социально заданной перспективы" [Судас, 2004: 15]. Анализ постмодернистской проблематизации социально-экономического развития позволяет понять характер социального запроса на научное знание и тенденции становления общественной мысли.

Как отмечает П. Андерсон, социальным аналогом постмодернистского знания "малых нарративов" становится "тенденция к использованию во всех сферах человеческого бытия (профессиональной, аффективной, сексуальной, культурной, политической) временного контракта, который является более экономичной, гибкой и творческой связью, чем обязательства эпохи модерна" [Андерсон, 2011: 39]. Однако представителям постмодернизма как социальным мыслителям не удается уйти от вопросов "большой истории" и "большой экономики". Прежде всего, это вопрос судьбы капитализма как господствующего в современном обществе способа производства и, одновременно, самого влиятельного, наряду с либеральной рыночной теорией, метанарратива рубежа XX-XXI вв. И именно сейчас стало наиболее очевидно единство мировой экономики, политики, даже культуры в контексте глобальной экономики, глобального рынка, активно продвигаемых "общечеловеческих ценностей", реально представляющих собой либеральные ценности западной цивилизации.


В поисках выхода из возникшего противоречия Ж. Бодрийяр обращается к семиологической перспективе, в то время как Ж. -Ф. Лиотар ищет объяснений в онтологии.

стр. Он перестает рассматривать капитализм как социально-экономическую систему и определяет его как "фигуру", которая "черпает силу из идеи бесконечности. Он может проявляться в человеческом существовании как желание денег, желание власти или желание новизны... эти желания -антропологическая трансляция чего-то такого, что онтологически является "конкретизацией" бесконечности воли" [цит. по: Андерсон, 2011:47].

Особенно характерной представляется точка зрения на современный капитализм как экономическую систему американского ученого Ф. Джеймисона. По мнению П.

Андерсона, благодаря его эссе "Постмодернизм - культурная логика капитализма" (1984) состояние постмодерна стало увязываться с "объективными изменениями в экономическом порядке самого капитала", а не с эстетическими или эпистемологическими разрывами [Андерсон, 2011: 74].

Обращение представителей постмодернизма к проблемам сущности капитализма в контексте его современных трансформаций свидетельствует о том, что желание уйти от "больших нарративов" остается для них пока не реализованным. В то же время не декларирующие свой радикальный постмодернизм исследователи реализуют эту программу даже более последовательно через реальный уход от создания фундаментальных теорий современного общества и сосредоточение внимания на разнообразных локальных аспектах его жизни, сводимых даже не к теориям среднего радиуса действия, а к "изучению случая". "Большие нарративы" заменяются "малыми", образующими расплывчатую совокупность локальных знаний об обществе вместо стройной системы, пронизанной причинно-следственными или функциональными связями.

Анализ социально-экономических реалий современного общества в концепциях постмодернистского типа. Отказ от "больших нарративов", их критический пересмотр в постмодернистских подходах к социально-экономическому знанию побуждает представителей этого направления обращаться к пересмотру идей К. Маркса как автора одной из последних "гранд-теорий", претендующей на универсальные объяснительные возможности.

Ж. Бодрийяр начинает многие свои теоретические построения с критики марксовой теории. Вслед за К. Марксом он называет капиталистическое общество с присущими ему институтами и отношениями исторической стадией политической экономии.

Политэкономия как наука рассматривает закономерности развития реальных рыночных процессов. При этом она исходит из определяющего, хотя и опосредованного, воздействия экономических отношений на прочие общественные отношения и институты социальную структуру, политические интересы и выражающие их отношения между классами, партиями, государствами, а также нравственность, культуру и прочие сферы. Ж.

Бодрийяр проводит аналогию между функциональным и структурным измерением языка у Ф. де Соссюра и базовым основанием политэкономии К. Маркса: "потребительная стоимость играет роль горизонта и целевой установки в системе меновой стоимости первая характеризует конкретную операцию, осуществляемую с товарами в ходе потребления (момент, аналогичный десигнации знака), вторая же отсылает к способности всех товаров обмениваться друг на друга по закону эквивалентности (момент, аналогичный структурной организации знака), и обе они диалектически соотносятся на протяжении всего Марксова анализа, определяя рациональное устройство производства, регулируемого политической экономией" [Бодрийяр, 2000: 51 - 52]. Эта аналогия позволяет обосновать отказ от утверждавшихся Марксом отношений детерминированности между экономической сферой и другими сферами жизни общества.

Далее, в условиях капиталистического производства, согласно Бодрийяру, исчезает соответствие означающего и означаемого как меновой и потребительной стоимости, что приводит к замене рыночной формы организации экономики на "структурную форму ценности", которая и регулирует современную экономическую систему [Бодрийяр, 2000:

54]. Замена детерминированности на эквивалентность позволяет Бодрийяру отвергнуть "большой нарратив" политэкономии модерна как "линейный дискурс": "Воцарение недетерминированности" в сфере экономики более не позволя стр. ет мыслить ее как "детерминирующую инстанцию" по отношению ко всем остальным сферам общественной жизни, подобно марксовым отношениям между базисом и надстройкой [8, 55].

Однако этим критика Маркса у Бодрийяра не ограничивается. Для Маркса, как и для других представителей модернистского экономического и социального знания, все хозяйственные процессы и институты подчинены удовлетворению реальных потребностей людей. Отсюда и соответствие между меновой и потребительной стоимостью, которое в постмодернистском знании утрачивают детерминирующую роль. По мнению Ж.

Бодрийяра, это происходит потому, что Маркс в основу анализа кладет "неверное", "мифологизированное" понятие стоимости: Маркс мыслил в контексте политэкономического дискурса и эпистемы своего времени, абсолютизируя при этом соответствие потребительной и меновой стоимостей. Это не позволило ему адекватно выявить структурные составляющие стоимости, что привело к смешению различных логик, которые, по мнению Ж. Бодрийяра, необходимо различать при анализе экономических процессов.

Какие же логики остались не замеченными и не учтенными Марксом, но ставшие предметом рассмотрения Бодрийяра? В своих работах этот автор выделяет четыре логики, которые являются результатом последовательного освобождения предмета потребления от "психических характеристик, определяющих его в качестве символа;

от функциональных характеристик, определяющих его в качестве предмета утвари;

от торговых характеристик, определяющих его в качестве продукта" [Дьяков, 2008: 48]. В функциональной логике потребительной стоимости, являющейся логикой практических операций и полезности, предмет предстает в качестве орудия. В экономической логике меновой стоимости как логике рынка и эквивалентного обмена, предмет выступает в качестве товара. В логике символического обмена - логике амбивалентности и дара, предмет выступает в качестве символа. В логике стоимости/ знака, представляющей собой логику различия и статуса, предмет становится знаком [Бодрийяр, 2003: 57].

Согласно Ж. Бодрийяру, политэкономия нуждается в современном переосмыслении именно в последней логике, позволяющей "демифологизировать" экономическое знание путем освобождения его от представлений о детерминированности удовлетворением практических или символических потребностей. Удовлетворение потребностей, полезность и потребительная стоимость предметов, по мнению французского социолога, является лишь внешним, обыденным аспектом, лежащим на поверхности экономической жизни. Фундаментальным по отношению к нему является латентный и неосознанный социальный дискурс демонстрации, различения и значения, который необходимо видеть за поверхностью потребления и производства: "Дело обстоит совсем не так, словно бы первичным статусом предмета была социальная знаковая стоимость, - наоборот, фундаментальным является знаковая меновая стоимость, так что потребительная стоимость подчас оказывается просто ее практическим приложением (или даже простой реализацией)" [Бодрийяр, 2003: 9].

Именно проблематизация латентного социального дискурса является характерной особенностью рассмотрения экономических процессов в контексте социального знания постмодернистского типа. При этом не стоит забывать, что исследователи вовсе не отрицают явные, очевидные цели этих процессов, их практическую сущность. Поэтому часто задаваемый в ходе дискуссий вопрос о том, "едите ли вы реальный хлеб или знак?" не корректен по отношению к познавательным установкам постмодернизма. Естественно, никто не отрицает реальность потребительских, утилитарных функций продуктов питания, орудий труда, утвари и т.д. Реальны и экономические процессы - производство, потребление, труд, обмен и т.д. Их закономерности являются предметом рассмотрения экономической науки. Но в контексте социологического знания постмодернистского типа ставится задача раскрыть их латентные социальные основания, которые интерпретируются в специфической логике, в том числе и в семиотической. Так, первичный для Маркса анализ производства прибавочной стоимости и следующий за ним анализ социальных отношений в капиталистическом стр. обществе Ж. Бодрийяр заменяет анализом "социальной грамматики" потребления и соответствующей ей кодировки производства, труда, денег и прочих аспектов экономической жизни общества.

По Бодрийяру, все известные экономические, социальные, политические институты капиталистического общества (труд, производство, фабрика, накопление, потребление, власть, профсоюзы и т.д.) в условиях постмодерна прекращают свое существование.

Однако они не разрушаются в результате революции и перехода на новый уровень социально-экономического развития, как предполагал Маркс, а заменяются в процессе саморазвития капитала подобиями-симулякрами. Это обусловлено утратой соответствия означающего и означаемого как меновой и потребительной стоимости, денег и реального богатства, заработной платы и труда и т.д. Прежние отношения референции заменяются свободной "игрой" знаков по принципу кодировки. Суть этих изменений состоит в безусловной универсализации капитала не как расширенного воспроизводства и присвоения прибавочной стоимости, опирающегося на классовое господство и силовой аппарат государства, а через всепроникающие системы кодов, освобождающие экономику от привязки к материальным и практическим процессам - промышленным, торговым, потребительским, а также классовым, идеологическим, нравственным отношениям.


И производство, и труд в постмодернистской перспективе рассматриваются вне связи с потребностями, на удовлетворение которых они ориентированы, и вне их детерминации какими-либо объективными общими законами. Они выступают в качестве "дискурса", просматривающегося через материальную очевидность машин, предприятий, изделий, технологий, рабочего времени, заработной платы, рынка, капитала [Бодрийяр, 2000: 60].

Производство-код принимает все более универсальный характер, независимо от его практической полезности или вредности, прибыльности или убыточности, оно стремится подчинить все себе и оставляет "метки" на всем.

По мнению Ж. Бодрийяра, через этот код, а не реальный процесс труда, воспроизводится принадлежность человека обществу, осуществляется социализация, более эффективная, нежели прежняя социализация через участие в реальном производстве, ибо здесь не имеет значения, чем, где, сколько времени, каким образом, с какой квалификацией, за какое вознаграждение, в какой социальной среде и т.д. занят человек - важно, что он занят, то есть несет на себе знак причастности к универсальной сети, является ее ячейкой. Важно, что люди "приставлены к делу", а значит, "учтены", поддаются тотальному контролю и управлению, обеспечиваемому не обществом, как утверждали сторонники социологического реализма, а всепроникающим кодом.

Рассмотрение экономики по принципу кода, вне ее детерминированности потребностями общества и какими-либо объективными законами позволяет Ж. Бодрийяру дать собственное объяснение парадоксу экономического роста в современном обществе: при видимом ускорении обращения капитала и росте производительности, совершенствовании технологий и становлении общества массового потребления в экономически развитых странах в масштабах всего человечества оказываются не преодоленными ни голод, ни бедность, ни отсталость. По существу, экономический рост не означает реального хозяйственного прогресса, повышения уровня и качества жизни людей, уменьшения бедности, безработицы, сокращения разрыва между доходами бедных и богатых т.д.

Так происходит, с точки зрения Бодрийяра, потому, что рост экономики "не ориентируется больше ни на потребности, ни на прибыль. Он представляет собой не ускорение производительности, а структурную инфляцию знаков производства, взаимоподмену и убегание вперед любых знаков, включая, разумеется, денежные знаки...

Задачей становится производить что угодно, по принципу реинвестирования любой ценой (вне зависимости от нормы прибавочной стоимости)" [Бодрийяр, 2000: 74]. Таким образом, "конец классической политэкономии" как науки в постмодернистской перспективе означает, что в новую эпоху уже неправомерно говорить о детерминирующем воздействии хозяйственно-экономических отношений на все остальные. Это связано с тотальной "отменой" референции в понимании не только значения, но и стр. истории, культуры, социальных связей, политических отношений, производства и потребления и т.д. В постмодернистской парадигме экономика более не оказывает детерминирующего воздействия ни на что, кроме себя самой, и сама, в свою очередь, определяется не реальными потребностями людей и общества, а собственными закономерностями: "Плавающий курс валют и знаков, зыбкость "потребностей" и целевых установок производства, зыбкость самого труда - подстановочный характер всех этих элементов, сопровождающийся безудержной спекуляцией и инфляцией (у нас теперь поистине царство полной свободы - вообще ни-к-чему-не-привязанности, никому-не обязанности, ни-во-что-не-верия;

...), - ничего подобного Соссюр или Маркс даже не предчувствовали;

они еще жили в золотом веке диалектики знака и реальности, который одновременно был "классическим" периодом капитала и стоимости. Ныне их диалектика распалась, а реальность погибла под давлением фантастической автономизации ценности.

Детерминированность умерла - теперь царица недетерминированность" [Бодрийяр, 2000:

52].

Менее радикальные представители социологического знания постмодернистского типа не ставят столь остро вопрос о тотальной утрате референции и детерминации, выявляют такие особенности социально-экономических отношений в современном обществе, как кратковременность, "текучесть" (3. Бауман), нарушение соответствия между реальной и финансовой экономикой (3. Бауман, М. Кастельс), приоритет производства и потребления знаков перед производством и потреблением продуктов (Дж. Урри, С. Лэш). Финансовые капиталы в глобальной экономике обращаются в виртуальном пространстве практически независимо не только от производства, но и от коммерческих операций, то есть от рынка.

При этом основные прибыли извлекаются именно в сфере виртуальных финансов, а реальная экономика становится, по оценке М. Кастельса, "нереальной", т.к. выступает "либо в качестве основы для получения необходимых свободных средств, которые можно было бы вложить в глобальные финансовые потоки, либо же в качестве результата уже помещенных сюда капиталовложений" [Кастельс, 1999]. А предпосылкой для освобождения виртуальных финансов от детерминированности реальными экономическими процессами выступает формирование информационного "пространства потоков", приобретающего автономию от физического, экономико-географического "пространства мест" и преобразующего его соответственно собственной логике (М.

Кастельс).

Авторы теорий "дезорганизованного капитализма" и "хозяйства знаков и пространств" С.

Лэш и Дж. Урри показывают, что качественная специфика современного хозяйства состоит в преобладании знаковых систем, гиперреальности над реальным производством и потреблением, детерминированным устойчивыми социальными структурами.

Господство знаков над жизнью людей в современном обществе обусловлено постепенным вытеснением производства материальных объектов производством знаков: это либо "информационные товары" с преобладающим когнитивным содержанием (компьютеры, программное обеспечение и т.д.), либо собственно "постмодернистские товары", в которых их знаковое содержание, например, дизайн, преобладает над утилитарным, потребительским. Современное общество производит гораздо больше информации и знаков, чем люди могут воспринять, что приводит к нарастающей утрате репрезентации:

"Людей просто атакуют различными обозначающими, и им все труднее становится соотнести с ними определенные "обозначаемые", или смыслы... В этом смысле- ввиду возрастающего изобилия и скорости обращения культурных артефактов - постмодернизм представляет собой не столько критику модернизма или радикальный отказ от него, сколько радикальное преувеличение. Он более современен, чем сама современность.

Постмодернизм гиперболизирует процессы возросшей скорости оборота и уменьшения срока службы субъектов и объектов" [Лэш, Урри, 2004: 602].

Однако что же приводит к столь радикальному повышению роли символов и знаков в социально-экономической жизни, что отношения репрезентации и детерминизма практически утрачиваются? По мнению представителей постмодернизма, это резко возрастающая скорость социально-экономических взаимодействий. Информацион стр. ные потоки, позволяющие осуществлять взаимодействия в глобальных масштабах и при этом в реальном времени, основываются на технических возможностях телекоммуникационных сетей, охвативших весь мир. Дж. Урри даже вводит особое понятие "русел", под которыми он подразумевает технологические системы коммуникаций различных видов, от транспортных до систем передачи символов, которые образуют основу формирования информационных потоков и социальных сетей [Urry, 2000]. Ж. Бодрийяр, М. Кастельс, 3. Бауман и другие социологи, ориентированные на анализ общества постмодерна, неоднократно обращаются к работам М. Маклюена, который показал, как технологическая специфика используемых средствами массовой информации сигналов, символов, кодов обусловливает особенности передаваемых сообщений и формируемых символических систем [Маклюен, 2003]. Гиперреальность как пространство знаков была бы не возможна без современных информационных технологий.

Таким образом, социологи приходят, в конечном счете, к детерминированности состояния постмодерна как особой социально-экономической реальности возможностями современных технологий. Здесь, наверное, не стоит говорить о возвращении в науку технико-технологического детерминизма У. Ростоу и Д. Белла, поскольку сами авторы эти отношения многократно усложняют и опосредуют трансформациями ментальных систем и таких базовых универсалий социального знания, как социальное время и социальное пространство.

В заключение следует подчеркнуть, что концепции постмодернистского типа, не занимаясь специально исследованием социально-экономической сферы жизни общества, проблематизировали эту сферу и обратили внимание на наличие в ней новых явлений, связей и отношений. Не создающие целостной научной картины мира и единого категориального аппарата постмодернистские концепции интересны не столько аналитическими, сколько эвристическими возможностями. Они позволили сформулировать ряд проблем современного социально-экономического развития, остававшихся вне поля зрения классического научного знания.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Автономова Н. С. Мишель Фуко и его книга "Слова и вещи" // Фуко М. Слова и вещи.

Археология гуманитарных наук. М.: Прогресс, 1997.

Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Территория будущего. 2011.

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.

Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.: Библион-Русская книга, 2003.

Бутенко И. А. Постмодернизм как реальность, данная нам в ощущениях // Социол. исслед.

2000. N4.

Дьяков А. В. Жан Бодрийяр: стратегии "радикального мышления". СПб.: Изд-во С. Петербургского ун-та, 2008.

Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / Под ред. В. Л. Иноземцева). М., 1999.

Кравченко С. А. Социологический постмодернизм: теоретические источники, концепции, словарь терминов. М.: МГИМО-Университет, 2010.

Кравченко С. А. Динамика социологического воображения: всемирная культура инновационного мышления. М.: Анкил, 2010.

Лиотар Ж. -Ф. Состояние постмодерна. М.: И-т экспериментальной социологии, СПб.:

Алетейя, 1998.

Лэш С., Урри Дж. Хозяйства знаков и пространств // Западная экономическая социология.

Хрестоматия современной классики. М.: РОССПЭН, 2004.

Маклюен М. Понимание медиа. М.: Канон-Персс-Ц, Кучково поле, 2003.

Радаев В. Еще раз о предмете экономической социологии // Социол. исслед. 2002. N 7.

Судас Л. Г. Постмодернистская альтернатива в социологии. М.: Макс-Пресс, 2004.

Тощенко Ж. Т. Социология: пути научной реформации // Социол. исслед. 1999. N 9.

Тощенко Ж. Т. О понятийном аппарате социологии // Социол. исслед. 2002. N 9.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М.: Прогресс, 1997.

Urry J. Sociology Beyond Societies. London: Routledge, 2000.

стр. КУДА ИДЕТ ТЕОРИЯ ПРАКТИК: ПОВОРОТ К Заглавие статьи МАТЕРИАЛЬНОСТИ Автор(ы) О. В. ХАРХОРДИН Источник Социологические исследования, № 11, Ноябрь 2012, C. 20- У нас в гостях социологи Европейского университета в Санкт-Петербурге Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 66.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи КУДА ИДЕТ ТЕОРИЯ ПРАКТИК: ПОВОРОТ К МАТЕРИАЛЬНОСТИ Автор: О. В. ХАРХОРДИН ХАРХОРДИН Олег Валерьевич - Ph.D., профессор, ректор Европейского университета в С. -Петербурге.

Аннотация. Рассмотрены направления развития исследований в русле теории практик после 2008 г. Первое направление занялось анализом одной из исторических конфигураций практик - того, что римляне называли res publica. Второе исследовало конкретные res, - вещи, вплетенные в такие конфигурации или лежащие в их основе - но на примере реформы ЖКХ в современном российском городе. По результатам исследований ясно, что надо дистанцировать теорию практик от традиционного анализа взаимоотношений базиса и надстройки, сконцентрироваться на исследованиях инфраструктуры для речевых актов (особенно в правопроизводстве и правоприменении) или на исследованиях особенностей речевых актов по поводу инфраструктуры.

Ключевые слова: теория практик • социология материального • республиканская политическая теория • городская инфраструктура • теория речевых актов.

Когда мы с В. Волковым публиковали курс лекций по теории практик [Волков, Хархордин, 2008], было ясно, что многие рутинные практики, схватываемые, казалось, простыми глаголами типа "надзирать" или "наказывать", обладают не только телесным измерением, как подчеркивали бы ученики Бурдье, но и обременены громадным количеством простых повседневных материальных предметов, которые обычные описания практик, сосредоточенные на анализе значения действия, опускали как второстепенные.

Критики Бурдье - такие, как исследователи, входящие в GSPM (Groupe de Sociologie Politique et Morale) в Школе высших социальных исследований или в CSI (Centre de Sociologie de I'lnnovation) в Высшей школе горного дела в Париже - подчеркивали, что в рассмотрение размеренных и обыденных практик надо встроить либо внимание к простым предметам, через отсылку к которым решаются споры о реальности происходящего (Болтански и Тевено [Волков, Хархордин, 2008: гл. 13]), либо учесть эти предметы как активные силы в описаниях действий, на которые способны сложные организации современных высокотехнологичных науки и производства (Латур и Каллон [Волков, Хархордин, 2008: гл. 14]). Например, мою книгу "Обличать и лицемерить" [Хархордин, 2002], в заголовке которой находились тоже 2 глагола, надо было бы сейчас переписать, либо рассматривая и практики обличения и прак стр. тики лицемерия как нагруженные повседневными предметами, либо интерпретируя типовые ситуации обличения и лицемерия с учетом не только задействованных, но и действующих предметов1. Иначе описания практик, как казалось многим критикам, могут страдать болезнью "безумной легкости бытия", характерной для современного конструктивизма, где агенты действия только и занимаются, что интерпретируют или "деконструируют" значения, вписанные в социальные институты и действия других людей, или сами производят значения, ориентируясь на сиюминутно-нынешние или будущие интерпретации [Вахштайн, 2006;

Латур, 2006].

Поэтому эмпирические исследования в рамках теории практик стали включать это внимание к вещам. Например, мы исследовали дружбу не как феномен межперсональной симпатии или привязанности, а как а) проблему наложения и пересечения сетей или облаков персонализованных объектов, которые каждая личность "тянет" за собой через жизнь и б) как феномен оперирования с разными типами общих вещей, которые либо более-менее константно опосредуют дружбу, либо вместе разрушаются или вместе создаются и прирастают значениями [Гладарев, 2009]. Правда, при исследованиях дружбы внимание к особенностям речевых актов позволило выделить и такую особую общую вещь, как суб-код говорения, отличающий друзей внутри сети от акторов во внешнем мире [Федорова, 2009]. Здесь материальность заявляла о себе не так, как в работах Болтански-Тевено или Латура-Каллона, а через перформативные эффекты речевых актов, трансформирующих институциональную реальность - в традиции Витгенштейна и Остина. Пришлось учитывать и этот аспект материальности.

Нынешний номер, кроме моей статьи, презентует 3 исследования, сделанные в ЕУСПб. В них внимание к материальности стоит на переднем плане. Я остановлюсь на 2-х попытках "зацепить" вещи в теории практик, избежав как технологического детерминизма, с одной стороны, так и желания, с другой стороны, приписать им традиционные для социальной теории роли а) инструмента, б) носителя вложенного в них значения или в) арены действия. Первое исследование намеревалось анализировать феномен res publica римлян то, что мы иногда некритично называем их "государством" или "обществом" [Хархордин, 2007, Kharkhordin, 2010]. Данная форма жизни в отличии от других конфигураций практик - polis, Christianitas или society [Волков, Хархордин, 2008: 176] - интересна тем, что вещи были как бы вписаны в самое ее название. Ведь слово res можно интерпретировать как "вещи", что и делали в XVIII в., иногда переводя res publica не как "республика", а как "вещи гражданские". Почти 2000-летняя традиция мысли об этом переплетении людей и вещей, казалось бы, должна была за время существования перепробовать все виды анализа деталей типичных прагматических ситуаций, где сталкивались существующие люди и вещи, или в которых нечеткие контуры сталкивавшихся сил в конце концов оформлялись как знакомые инстанции действия - "вот здесь вещи, а вот здесь - люди".

Кормчие книги XIII в. вообще переводили выражение res publica как "людские вещи", а схожие с ним термины как "градские вещи". Поэтому второе исследование связано с тем, чтобы посмотреть на центральные вещи современного российского города, и из полевой работы по исследованию систем тепло- и водоснабжения сделать выводы об особенностях сетей и практик современного российского - если не общества, то хотя бы города [Kharkhordin, Alapuro, 2011]2.

По методам первое исследование ближе к исторической социологии знания, оно пыталось анализировать исторические практики производства истины, характерные для римской формы жизни, чтобы оценить, насколько этот прагматический фон задавал рамки возможных рассуждений о res publica. Второе исследование опиралось на метод ANT (actor-network theory, акторно-сетевой теории) Латура и Каллона, но в применении к до сих пор не анализировавшемуся объекту - российскому городу3.

Анализ res publica. Историю понятия res publica, как и каталогизацию всех типовых практических ситуаций, в которых этот феномен был задействован4, первыми сделали педантичные немцы [Res Publica..., 2010]. Так, например, Р. Штарк в диссертации 1937 г.

утверждал, что термин populus, из которого развился термин publicus, этимологически связан с индоевропейским *pl-plo, превратившимся в церковно-сла стр. вянское тълпа, русское "толпа". Потому термин res publica сначала означал вещи, принадлежащие populus как вооруженному народу, например, добычу, захваченную римской армией. Со временем он стал обозначать не только отдельную сделку по поводу этого имущества, а все дела, с этим связанные;

оттуда один шаг до персонификации res publica и представления ее по модели человека, как имеющей тело, органы, собственность, эмоции, и т.п.

Французские теоретики, такие, как Ян Тома, правда, пытались отбросить эту простую схему развития представлений о res publica, как если бы сначала термин просто обозначал объект владений, а потом появилось представление о субъекте действий. Они предположили, что Штарк и коллеги просто вчитали категории субъект-объектной диалектики в более сложный исторический материал5. Тома подчеркивал, что термин res первоначально употреблялся в латинском языке для описания судебного спора по поводу вещи, не для описания самой этой вещи [Хархордин, 2007: 102]. И только со временем внимание сместилось с судебного состязания на объект, по поводу которого оно идет.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.