авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«содержание Евразийская идея и перспективы СНГ Автор: МИХАИЛ КРОТОВ........................................1 Реиндустриализация Автор: АРКАДИЙ АНДРЕЕВ ...»

-- [ Страница 7 ] --

Чтобы подняться над сферой смешного и стать реальной силой, не вызывающей улыбки, любая идея должна войти в плоть и кровь людей. Так думал Белинский, освободившись от страха перед положением Чацкого, на исходе своей литературной деятельности, когда "натура" в старом смысле слова, то есть простая традиция, уже не была окружена для него священным сиянием.

Тема "горе уму", то есть простая встреча антиподов - ума и глупости, также не может быть столь плодотворна, как истинная фабула комедии Грибоедова. Всякое подлинное художественное произведение - не только защита прогресса от Фамусовых и Скалозубов своего времени - это само собой разумеется, но и упрек самому прогрессу с его собственной точки зрения. Плоски, а потому и не художественны те произведения литературы, особенно драматической, в которых заданная идея прогресса излагается какими-нибудь "отстраненными", рационально выбранными образами-знаками. Такие произведения плоски не потому, что они слишком идейны, а потому, что в них нет той высшей идейности, которая вытекает из самой объективной жизни, а есть только абстрактно взятая программа передовых идей, придающая этому содержанию утомительно-скучный характер и тем угнетающая его. В таком понимании цели творчества много общего с тем, что Ленин назвал "комчванством". Чванство своей прогрессивной позицией вообще противно, ибо подлинно глубокому, не обезьяньему прогрессу чуждо всякое, в том числе и самое прогрессивное, убеждение в собственной святости. Ум отвечает не только за самого себя, он отвечает и за глупость, если она присутствует в этом мире, и отвечает даже в том случае, если он не в силах ее устранить.

"Нет в мире виноватых!" - сказал король Лир. К сожалению, это не так, и хотя бы в историческом смысле они есть. Но нет в мире и совершенно правых, поэтому более всего правы те, кто это понимает. В комедии Грибоедова "Горе от ума" такое понимание жизни открыто каждому, умышленно или "безумышленно" - все равно.

Фабула комедии "Горе от ума", несущая в себе этот совсем не дидактический урок, имела свое сильное время. Пушкин и Белинский ошибались в оценке роли Чацкого, но они хорошо понимали проблему, о которой идет речь в комедии Грибоедова. Ибо жили они в такое время, когда умному и честному человеку не только трудно было что-нибудь сделать - трудно было даже узнать, что он должен делать в окружающей среде и чем можно стр. заполнить пропасть, отделявшую эту среду от более широкой жизни страны, жизни народа. Впоследствии это стало яснее, и делать - уже было что или по крайней мере казалось, что сделать что-нибудь можно. Меняющаяся историческая обстановка привела к новой оценке роли Чацкого. Переоценка ценностей началась уже у Белинского сороковых годов. Однако новое понимание принесло с собой и новое непонимание, сложившееся в устойчивую схему, которая господствует с тех пор mutatis matandis уже целое столетие.

По мере развития возможностей для практического дела формула "горе от ума" теряет свое реальное значение и превращается в "горе уму" - то есть абстрактную схему противоположности между умом и глупостью, интеллигенцией и мещанством, прогрессом и отсталостью. Разумеется, эту иллюзию также нельзя считать простой иллюзией заносчивого ума, как думал Достоевский, а нужно видеть в ней своего рода объективное идеологическое представление, в котором отражается эволюция самой исторической фабулы.

Апология Чацкого началась в шестидесятых - семидесятых годах прошлого века. Сначала Огарев, потом Герцен в Лондоне связали Чацкого с поколением революционеров декабристов, не сомневаясь в том, что он протянул бы им руку через головы торжествующих Фамусовых и скалозубов двух императорских царствований. В легальной печати связь Чацкого с декабристами была прозрачно намечена в статье Аполлона Григорьева (1862 год). Статья эта написана с христианско-народнической точки зрения, но ее объединяет с выступлениями корифеев лондонской эмиграции высокая оценка деятельного начала, представленного Чацким в отличие от Онегина. По словам Н. П.

Огарева, в Онегине преобладает "сломленность". Что касается Ап. Григорьева, то он вообще относит Онегина и Печорина к светским "львам и фишионаблям". Чацкий, напротив, является, с его точки зрения, единственным героическим лицом в русской литературе.

Хотя статья Аполлона Григорьева была напечатана в журнале "Время", сам издатель журнала Ф. М. Достоевский занял другую позицию. Конечно, эта позиция была ретроградной, но удивительным образом критики Чацкого всегда смотрели на дело более глубоко, чем его поклонники. Достоевского интересует не благородный порыв, не беспредметная активность Чацкого как представителя деятельного начала вообще, а содержание его возможной деятельности. Он не отвергает связи Чацкого с декабристами, но берет октавой ниже, сомневаясь в серьезности всякого дворянского протеста против господствующих нравов. Устами своего "коренника" Шапошникова (позднее превратившегося в Шатова) Достоевский читает будущему Степану Тимофеевичу Верховенскому настоящую лекцию о борьбе классов. Подобно нашим вульгарным социологам двадцатых годов, Шатов, самое симпатичное автору действующее лицо романа "Бесы", подчеркивает ограниченность дворянской критики общества. Кто такой был Чацкий?

стр. "Он был барин и помещик, и для него, кроме своего кружка, ничего и не существовало".

Вот почему он так кричит: "Карету мне, карету!" Но к народу он не поедет, туда в карете не ездят, а поедет, вероятно, за границу, чтобы оттуда тянуть оброк, жить в Париже, слушать Кузена и кончить чаадаевским или Гагаринским католицизмом (здесь Шатов, без сомнения, следует за Герценом, который допускал, что Чацкий ударится в какую-нибудь крайность, подобно Чаадаеву).

"Точно так, - продолжает свою историческую лекцию Шатов, - думали и декабристы, и поэты, и профессора, и либералы, и все реформаторы до царя-освободителя". Интересы дворян и крепостных были настолько противоположны, что освобождение крестьян могло прийти только "сверху". "Эта мысль у царей родилась, а декабристу Чацкому в голову не приходила. Господи, а ведь они и не понимали, что цари не только их либеральнее и передовее, потому что цари всегда вместе с народом шли, даже при Бироне". Недаром цари брали дворян под опеку за жестокое обращение с крестьянами. Декабристы совсем не знали народа, и их московское общество было для них вся Россия, да и Россию вообще они ненавидели. "Бьюсь об заклад, что декабристы непременно бы освободили тотчас русский народ, но непременно без земли - за что им непременно сейчас же народ свернул бы головы и тем бы доказал, что не одно их московское общество составляет Россию, - к величайшему их удивлению. Но что? Они и без голов ничего бы не поняли, несмотря на то, что головы их всего больше и мешали им понимать".

Вот оригинальная версия темы "горя от ума"! Именно головы лучших людей дворянской эпохи мешали им понимать народную жизнь. Поэтому все их критические выпады ничего не стоят, с точки зрения Шатова. "Чацкий и не понимал, как ограниченный дурак, до какой степени он сам глуп, говоря это", то есть осуждая свой круг. Правда, доказав, что Чацкий был не только помещик, но и дурак, Шатов вспоминает, может быть, другого "коренника" - Ап. Григорьева, с его высокой оценкой героической активности грибоедовского героя. "Но пусть он глуп - зато у него сердце доброе. Пусть он недалекий зато мысль его все-таки оригинальна. Тогда все эти тирады против Москвы все-таки были оригинальны". Но теперь взгляды Чацкого уже безнадежно устарели. "Кто въезжает в казенные формы либерализма - тот отстал". Либерализм требует для каждого поколения чего-нибудь оригинального.

Нетрудно, конечно, доказать, что мнение Шатова и, по крайней мере отчасти, самого Достоевского несправедливо. Дети помещиков были способны на самую большую самоотверженность, и они доказали это. Не было у них и никакой ненависти к России, которую пытается приписать им Шатов, а была именно горячая преданность ее национальным интересам. Но что касается содержания дела, классовых противоречий и безвыходности положения декабристов, то нужно признать, что в лекции Шатова много стр. верного. Верно то, что умный Чацкий был в глупом положении, может быть, даже не понимая этого в такой степени, как понимал сам автор комедии.

Более всего заблуждался Достоевский, или его анти-Чацкий Шатов, в своей теории единства интересов монархии и народа. Впрочем, такие мысли встречаюсь даже у самых серьезных людей декабристской эпохи. Так, в известной записке Н. И. Тургенева ( год) власть самодержавия рассматривается как якорь спасения. "От нее - и от нее одной мы может надеяться на освобождение наших братий от рабства, столь же несправедливого, сколь и бесполезного. Грешно помышлять о политической свободе там, где миллионы не знают даже свободы естественной". С этой точки зрения Тургенев возражал против расширения политических прав своего собственного класса - дворянства.

Быть может, именно это внутреннее противоречие стало моральным оправданием для Грибоедова и Пушкина после 1825 года в их вынужденном примирении с "разумной действительностью" империи Николая. Ведь сравнивал Пушкин однажды династию Романовых с якобинцами. Единовластие - самая отвратительная вещь на свете, кроме аристократии, которая еще хуже. Вот почему великие умы, начиная с гуманистов эпохи Возрождения, часто видели в централизованном единовластии единственный, хотя и скверный, якорь спасения. Конечно, в эпоху Достоевского мысль о единстве интересов монархии и народа уже превратилась в реакционный парадокс, отражавший предрассудки темной народной массы и связанный у великого писателя с его яростной ненавистью к либерализму. С этой точки зрения интересно, что в своем скептическом анализе отношения Чацкого к народу Достоевский сходится с Добролюбовым, стоявшим на прямо противоположном фланге общественной жизни. Сходится его насмешка и с иронией Щедрина.

Но преобладающее влияние на общественную психологию второй половины прошлого века приобрели не эти крайние точки зрения, а более умеренный взгляд, согласно которому основная идея комедии "Горе от ума" - столкновение благородно мыслящего бунтаря-новатора с отсталой средой. Много всего сделал для укрепления этого взгляда И.

А. Гончаров, развивая мысли Герцена и Аполлона Григорьева в более слабом их разведении. Для Гончарова Чацкий - также лицо героическое. Сравнивая его с Онегиным, автор статьи "Мильон терзаний" находит, что Пушкин польстил своему герою, а в сущности Онегин, так же как и Печорин, только паразит, "болезненное порождение отжившего века". Герои Пушкина и Лермонтова заканчивают свое время, тогда как Чацкий начинает новый век. Потерпев поражение вследствие несметного "количества старой силы", он в свою очередь наносит ей смертельный удар "качеством силы свежей".

Прогрессивное направление статьи Гончарова и энтузиазм, с которым она была написана, очевидны, но проблема ума, занимавшая самого Гри стр. боедова и его авторитетных критиков - Пушкина и Белинского, сменяется здесь проблемой силы или, точнее, столкновения сил - старого и нового, отсталого и передового. Ум Чацкого рассматривается, так сказать, функционально и оправдывается социологически.

Если взять очень общий разрез, писал И. А. Гончаров, то в толпе всегда встречаются такие типы, которые смело идут навстречу всякому уродству и вступают в борьбу с ним, часто неравную, вредя себе и даже без видимой пользы делу. "Кто не знал или не знает, каждый в своем кругу, таких умных, горячих, благородных сумасбродов, которые производят своего рода кутерьму в тех кругах, куда их занесет судьба, за правду, за честные убеждения?!" Мотивы их могут быть разные: у одних, как у грибоедовского Чацкого, - это мотив любви, у других - это самолюбие или славолюбие, но все эти типы создают вокруг себя "кутерьму" и переживают свой "мильон терзаний". Таким образом, Чацкие - это, так сказать, необходимые нарушители спокойствия. Общественная ценность их заключается в том, что они производят некую кутерьму, погибая в борьбе за новое. "Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чацких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу".

Отсюда видно, что мысль о встрече антиподов становится у Гончарова слишком общей, формально-социологической;

эпоха либерального и народнического позитивизма вступает в свои права. Конечно, речь идет о борьбе правды, справедливости, свободы за свое утверждение в мире. Но не все то новое, что воцаряется в этом мире, есть правда, справедливость, свобода, не все это прогрессивно даже с какой-нибудь более общей исторической точки зрения. Неясным при такой постановке вопроса остается многое.

Безразлично ли, например, содержание смены одного века другим, и важно ли, в каких целях управляют крупные государственные и политические личности судьбами масс, или имеет значение только то, что они создают беспорядок в пользу чего-то нового, делая это хотя бы во имя "самолюбия или славолюбия".

При такой постановке вопроса образ Чацкого приобретает необычайную широту, но ровно столько же теряет в своей глубине и демократическом содержании. В самом деле, подойдут ли под эту схему герои крестьянских войн, защищавшие старые народные права от новаторства жадных "верхов", подойдет ли под эту схему Сократ, выступавший за сохранение строгого порядка старины в борьбе против порчи общественных нравов потоком денежных отношений и разложением традиционной военно-политической демократии греков? Как видно, все же "благородное сумасбродство" само по себе не может служить критерием истины. Каков ум этого сумасбродства, во имя чего он нарушает спокойствие, имеет ли стр. смысл поднявшаяся кутерьма, словом, те вопросы, которые интересовали Пушкина и Белинского, Добролюбова и Достоевского в их оценках главной фигуры грибоедовской комедии, остаются в силе и не снимаются широким обобщением, сделанным в статье "Мильон терзаний". Только там, где спокойствие обеспечено слишком массивными средствами, формальный принцип нарушения установленных норм как искупительный жест, отдушина, символ приобретает особую привлекательность. Во второй половине XIX века, когда возможности влияния отдельного индивида на общественную жизнь при всей их растущей вместе с буржуазной цивилизацией формальной широте становились на деле все более тесными, эта новая историческая фабула, менее значительная по содержанию, но более доступная, уже подчиняла умы людей.

Возвращаясь к статье И. А. Гончарова, нужно сказать, что формальное обобщение фигуры новатора как сверхличности, стоящей по ту сторону ума и глупости, добра и зла, смягчалось в царской России неотразимой ясностью общественного конфликта. Каждый понимал, что речь идет о борьбе против устаревшего общественного строя, и этот элемент конкретности был еще яснее оттого, что в качестве примеров "благородного сумасбродства" Гончаров упоминает Белинского и более осторожно - Герцена.

Разумеется, вопрос в том, каким должно быть мышление и поведение настоящего революционера или по крайней мере героя культуры, остался открытым, и само понятие революционности было ослаблено чрезмерной широтой противоположности нового и старого. Более того, осталась двусмысленной постановка вопроса, согласно которой в свете ситуации Чацкого можно было бы рассматривать и деятельность Бисмарка, и деятельность Александра П.

Миф Чацкого, выросшего под пером Гончарова в мировую борьбу света и тьмы, сливается в наши дни с ходячей схемой культурного обывателя, давно превратившейся в товар широкого потребления и всегда одинаковой - идет ли речь о Модильяни или Гойе, Байроне или Сократе. "Благородные сумасброды" образуют как бы элиту мирового духа, они оживляют этот скучный мир, а их мученический венец искупает грехи обывателя, любящего подобные истории. Но если эта схема даже в сочетании с доказательством возможной причастности Чацкого к декабризму верна, то "Горе от ума" - самая нескладная комедия в мире.

Критика прошлого века уже заметила, что если Чацкий новатор и прогрессист, зачем он требует отказа от европейских нравов, введенных Петром, и возвращения к старине? Разве Фамусов не проповедует его же словами против заезжих воспитателей - "побродяг" иностранного происхождения, не возмущается засилием французов?

Когда избавит нас творец От шляпок их! Чепцов! И шпилек! И булавок!

И книжных и бисквитных лавок.

стр. Допустим, что среди декабристов многие также обращали свои взоры к русской старине, это верно, но совсем не решает вопрос, а только расширяет его. Взяв за исходный пункт общую схему борьбы новаторов с консерваторами, нужно признать, что такой поворот умов представляет собой загадку. Что же стоит на первом плане у Чацкого - критика старины или восстановление ее? И какое новаторство заставило этого "благородного сумасброда" оставить горячо любимую им Софью и три года даже писем не писать? В то же время что за странное существо эта Софья, в которую он, кажется, по уши влюблен?

Кто она - девица легкого поведения или московская кузина (как спрашивал Пушкин), то есть дура набитая с претензией на мечтательность? А если она умна, то как она могла остановить свой выбор на Молчалине, у которого даже на лице написаны подлость и лицемерие? Почему эта незаурядная девушка предпочла умному и передовому человеку такое ничтожество? Словом, в качестве героя-новатора, сражающегося с гидрой антиподов, Чацкий создает вокруг себя множество несообразностей, которые нельзя исчерпать даже словом "кутерьма".

Если же эти несообразности - только промахи сочинителя, то мы должны были бы смеяться над ними, однако мы смеемся над тем, что достойно осмеяния и что представлено автором с его смешной стороны. Отчего же это так? Должно быть, оттого, что несообразности, сложившиеся вокруг Чацкого, являются внешними признаками более глубоко лежащих противоречий его положения, естественность которых мы непосредственно чувствуем и потому смеемся не над слабостями автора, а над этими противоречиями, относящимися к природе комического. Одно из двух: либо образ Чацкого нельзя исчерпать химической формулой героя-новатора в битве с темными силами веков, либо "Горе от ума" - плохая комедия, и Грибоедов не свел концов с концами, что ему часто ставили на вид в те времена, когда его произведение еще не приобрело статус классического. Действительно, судьба героя-новатора - совсем не предмет для смеха, между тем мы смеемся над Чацким, хотя и сочувствуем ему. Задача верного сценического воплощения комедии "Горе от ума" состоит именно в справедливом распределении серьезного и смешного вокруг центральной фигуры этой пьесы. Гоголь, считавший, как большинство его современников, что с точки зрения сценических условий ничтожная французская пьеса превосходит "Горе от ума" и что содержание, взятое Грибоедовым в качестве интриги, "ни завязано плотно, ни мастерски развязано", как и в другой великой русской комедии - "Недоросле" Фонвизина, сказал все же, и сказал превосходно, что сквозь условные приемы комического жанра, вовсе не беспокоившие Фонвизина и Грибоедова, они "видели другое, высшее содержание и соображали с ним выходы и уходы лиц своих".

Это высшее содержание - диалектика смешного и серьезного. В "Горе от ума" мы видим всю панораму дураков и мракобесов, защитников крепостного стр. быта глазами Чацкого. Но есть в комедии Грибоедова еще более важное действующее лицо, лицо главнейшее. Это оно командует входом и выходом персонажей, сталкивает их друг с другом, поворачивает то одной стороной к зрителю, то другой, снимает все кажущиеся нескладности пьесы и сообщает ей цельность, единство внутреннего смысла.

Это главное действующее лицо комедии Грибоедова есть смех - стихия человеческого ума, но прежде всего объективной силы вещей, которая не щадит и самого ума, не оставляет без своего контроля и благородный порыв любви, и борьбу новаторства с ветхой стариной.

В ответ на рассказ Фамусова о придворных подвигах покойного дяди Максима Петровича, смешившего государыню троекратным падением, Чацкий утешается тем, что век нынешний не знает такого раболепства, как век минувший, и никто не захочет больше Хоти в раболепстве самом пылком, Теперь, чтобы смешить народ.

Отважно жертвовать затылком...

Но почему же, какая сила его удерживает?

Хоть есть охотники поподличать везде, Да нынче смех страшит И держит стыд в узде.

Смеха боятся. Этот страх возник еще на исходе средних веков и заслуживает особой истории. Время наибольшей силы смеха - XVIII столетие. Но едва окончилась эпоха Вольтера, как началось время Байрона, время демонического сарказма. Смех торжества, провожающий в прошлое старые формы жизни, сменяется другим видом смеха, в котором слышится нота отчаяния, сознания того, что каждый шаг вперед и выше открывает под ногами человека новую бездну. Смех во всех его оттенках и разновидностях приходит не из литературы в жизнь, а из жизни в литературу. Живыми носителями этой стихии являются те, кто "из смешливых", как определяет старуха Хлестова Чацкого. Это хотя и не главный, но все же признак человека - Homo ridens.

Сам Грибоедов тоже был из "смешливых". Уже в пятнадцатилетнем возрасте он сочинил пародию на знаменитое в те времена произведение Озерова "Дмитрий Донской" (пародия, по рассказам П. А. Каратыгина, была вообще в духе времени). Молодым человеком Грибоедов принимал участие в кружке знаменитого театрального деятеля князя Шаховского и немало времени посвятил коллективному сочинению водевилей, хотя впоследствии уступил это занятие Репетилову как вздорное.

Тем не менее одной из главных черт его героя - Чацкого является "веселость". По сообщению Лизы, он и "чувствителен, и весел, и остер", превосходя в сих качествах любого соперника, будь он из военных или статских. "Веселость ваша нескромна", упрекает его Софья. Эта веселость, видимо, была чертой самого автора знаменитой комедии, если не целого поколения. После 1825 года она исчезла, как пишет сам Грибоедов, а с ней и всякая склонность к смешному жанру.

стр. Но смех Грибоедова и до этого исторического перелома имел свою серьезную, даже мрачную сторону. По словам Герцена, это был смех как "отрицание, не знающее ни страха, ни границ", - отличительная особенность новой русской литературы, у начала которой стоял Грибоедов со своей комедией.

Гоголь видел в этой особенности нечто большее - черту народную. "У нас у всех много иронии. Она видна в наших пословицах и песнях и, что всего изумительней, часто там, где видимо страждет душа и не расположена вовсе к веселости. Глубина этой самобытной иронии еще перед нами не разоблачилась, потому что, воспитываясь всеми европейскими воспитаниями, мы тут отдалились от родного края. Наклонность к иронии, однако ж, удержалась, хотя и не в той форме. Трудно найти русского человека, в котором бы не соединились вместе с умением перед чем-нибудь истинно возблагоговеть свойство - над чем-нибудь истинно посмеяться. Все наши поэты заключали в себе это свойство".

Способность смеяться даже там, "где страждет душа", - черта исторически сложившаяся, вошедшая в привычку, естественная у народа, который веками страдал от азиатского деспотизма, не теряя, однако, живого воспоминания о временах первобытной свободы и удали. Русский "мальчик без штанов" терпелив до последней степени, но любит отвести душу над своим собственным положением. Смех для него - освобождение, по крайней мере духовное.

Вот почему "горький смех", звучащий в комедии Грибоедова, народен при всем своем светском происхождении. В "Горе от ума" смех является трижды, диалектически: это смех Чацкого над толпой дураков, смех этой толпы над Чацким, поскольку она в своем праве и ему некуда от нее уйти, наконец, смех автора - ирония самого положения вещей, пришедшая к своему самопознанию.

Вообще говоря, в комедии Грибоедова смеются все, и это, видимо, черта времени: "Ведь нынче кто не шутит!". Отколоть какую-нибудь шутку может даже Скалозуб, "трех сажень удалец". Есть свой особый, казенный и барский юмор у Фамусова, хотя не всегда можно отличить, смешит ли он или только смешон. Графиня-внучка и та находит, что гости Фамусова "какие-то уроды с того света". Репетилов с товарищами пишет водевили.

Смеется Лиза, позволяя себе шутить даже над своей романтически настроенной барышней. Один только Молчалин умеет не смеяться, он серьезен, как скот, и много от этого выиграет, чтобы "весело пожить", когда выйдет в большие чины, как Фома Фомич.

Впрочем, и сам Молчалин, оправдываясь перед Софьей, говорит: "Шутил, и не сказал я ничего, окроме..."

Что касается Софьи, то она сама из смешливых, как Чацкий, и еще три года назад "делила с ним смех". В иронии она страшная соперница своему бывшему возлюбленному. Острые слова так и сыплются из ее прелестных уст стр. в ответ на сарказмы Чацкого. Ее ирония даже беспощаднее, чем остроумие Чацкого, который скован любовью. Память общих "движений сердца" разлука в нем не охладила, а Софья все эти воспоминанья "обратила в смех".

В конце концов Чацкому не до смеха. "Мне в петлю лезть, а ей смешно". За что борется Софья в своем споре с Чацким - это другой вопрос, но, несмотря на свою женственную прелесть и чувствительность, скорее вычитанную и внушенную себе, чем действительную, борец она не слабый. Невероятность ее любви к Молчалину которую ставили в вину комедии, вовсе не была случайным промахом ее автора. Она поразила и самого Чацкого, и поразила настолько, что он подозревает Софью в желании его "дурачить". В ее восторженном гимне Молчалину он склонен видеть сатиру. "Она не ставит в грош его", "шалит, она его не любит". И, убедившись в полной духовной безнадежности Молчалина, которого Софья решила возвысить до себя, он восклицает:

С такими чувствами, с такой душою Любим!.. Обманщица смеялась надо мною!

Стихия смеха имеет два полюса. С одной стороны, "полк шутов", с другой - "люди смешливые", склонные к "отрицанию, не знающему ни страха, ни границ". Чацкий принадлежит к последним. Но смех имеет обратную силу, и в самом деле - он может быть обращен против того, кто смеется. Здесь происходит как бы дуэль двух сознаний: кто кого дурачит, кто остается в роли шута? Быть осмеянным, остаться в дураках - это участь слепого сознания, которое насквозь просматривается другим, более высоким. Но та же дуэль происходит в душе самого человека - что бы он ни подумал, его всегда подстерегает рефлексия: не достойна ли смеха моя собственная мысль, не попал ли я в положение шута для другого сознания? Дуэль между Чацким и Софьей в том, собственно, и состоит.

А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить.

Угодно ль на себя примерить?

Чацкий не боится обвинения в том, что он карбонарий, якобинец, его не останавливает предостережение Фамусова, грозящего ему тюрьмой и умоляющего быть осторожным, по крайней мере в присутствии Скалозуба. А между тем стоило бы поостеречься: ведь если армейский полковник - настолько дубовая голова, что его могут подкупить презрительные речи Чацкого о гвардии, то присутствие Загорецкого - во всяком случае, живое напоминание о том, что и в стенах барского дома есть чего бояться. (Фамусов сам боится:

"Уж втянет он меня в беду".) Но Чацкого не пугает опасность попасть "под суд", и он продолжает сеять свои "завиральные идеи". То, чего он боится, - это смех. Еще не зная, что Софья сама причастна к распространению выдумки о его сумасшествии, он смущен тем, что, услышав эту весть, она "потешилась" над ним. Вот чем его победило в конце концов общество Фамусова. Слух о том, что он сошел с ума (клевета, известная и самому Грибоедову), унижает Чацкого. Особенно унизительно лицемерное сожаление:

стр. Не смех, а явно злость. Какими чудесами?

Через какое колдовство Нелепость обо мне все в голос повторяют!

И для иных как словно торжество, Другие будто сострадают...

Действительно, какое унижение: сам Репетилов, посаженный только на булавку в коллекции насекомых Чацкого, смотрит теперь на него сверху вниз.

Ах! Чацкий! Бедный! Вот!

Что наш высокий ум! и тысяча забот!

Скажите, из чего на свете мы хлопочем!

Чацкий смеется над всеми, все смеются над Чацким, и плохо то, что он понимает смешную сторону своего положения. Вот источник "безумной тревоги", в которую, по словам Александра Блока, переходит художественное волнение автора комедии. Смех глупый, смех низшего существа - только гадость, но даже этот смех вызывает тревогу. У Чацкого же в течение всей пьесы назревает именно тревога, а мы разделяем ее вместе с автором и его героем. Чацкий постепенно сознает свое двусмысленное положение и начинает оправдываться. Софья упрекает его в нескромных насмешках над странностями других. "А сами вы...", но Чацкий не дает ей окончить свою обличительную речь: "Я сам?

Не правда ли, смешон?" Начиная с грозного взгляда и резкого тона у него "особенностей бездна". Чацкий не отрицает странность этих "особенностей", выделяющих его из толпы.

Он только защищается:

Я странен, а не странен кто ж?

Тот, кто на всех глупцов похож.

Однако другого общества, кроме этих глупцов, у Чацкого нет, и он сначала пугает их странностью своих суждений, потом надоедает им, и слушать его никто не хочет, толпа вальсирует, играет в карты, чтобы под конец снова вернуть ему свое внимание;

всякому любопытно взглянуть на умного, который сошел со своего ума. Теперь, может быть, Чацкому приходит в голову то, что писал Пушкин А. Бестужеву, или то верное, что, несмотря на реакционный поворот, содержится в речах Шапошникова-Шатова. Конечно, сказанное - сказано, но вечно быть Чацким, то есть стоять "воплощенной укоризной" среди презираемых глупцов, - это значит превратиться в какой-то странный гибрид из колючего ерша и карася-идеалиста.

На этой странности его и поймала темная сила, охраняющая "прошедшего житья подлейшие черты". Уверенность в себе постепенно оставляет нашего героя, тревога его растет. Он испытывает "мильон терзаний" от самой обычной светской суеты. Есть строки у Грибоедова, которые были бы уместны в каком-нибудь современном социологическом сочинении об одиночестве человека в толпе:

Душа здесь у меня каким-то горем сжата, И в многолюдстве я потерян сам не свой.

стр. Услышав из швейцарской весь хор гостей, исполняющих на разные голоса арию Дона Базилио, арию клеветы, он, может быть, впервые в жизни растерян и при виде Софьи со свечкой в руках готов принять ее за видение. "Не впрямь ли я сошел с ума?" Эта растерянность переходит в гнев, непримиримый и беспощадный, но в предпоследних тактах финала, после первого прилива бешенства, вызванного открытием, которое ему представляется смертью разума, она еще сильнее.

Не образумлюсь... Виноват, и слушаю, не понимаю, Как будто вс еще мне объяснить хотят.

Растерян мыслями... чего-то ожидаю.

И в заключительном монологе, где самая ядовитая насмешка смешана с жалобой на толпу мучителей, он не отвергает свое безумие, а только объясняет его:

Безумным вы меня прославили всем хором, Вы правы: из огня тот выйдет невредим, Кто с вами день пробыть успеет.

Подышит воздухом одним, И в нем рассудок уцелеет.

Клевета, повторяемая толпой, хоть кого может загнать в "полк шутов". Горе от ума есть кризис смеха, переходящего в стон "страждущей души".

Но в сущности этот кризис смеха и даже сама тема безумия возникают уже в начале пьесы. История Чацкого построена аналитически - другими словами, завязка дана еще до начала действия, а то, что мы видим на сцене, есть только спутывание какого-то хитрого узла. О том, что было до начала комедии, мы узнаем из отдельных реплик ее действующих лиц, и узнаем немало. Так, например, мы узнаем, что Чацкий воспитывался в доме Фамусова, что его связывала с Софьей детская дружба, которая развивалась неровно, но в конце концов перешла в любовь, по крайней мере со стороны Чацкого. Мы узнаем также, что Чацкий и прежде отличался критическим настроением ума, и это, видимо, не нравилось Софье, как односторонность. В ранней редакции она вспоминает:

Всех прихоть жертвует уму, Что встреча с ним у нас, то ссора.

Отголосок того, что в юношеской любви Чацкого не вс были розы, слышен и в речи Чацкого при первом его появлении. Он удивлен холодностью приема:

Как будто бы вчера вдвоем Мы мочи нет друг другу надоели.

Ему, очевидно, кажется, что разлука должна была стереть следы былых недоразумений и освежить взаимную привязанность.

Чацкий судит по своему примеру. Но из беседы Софьи с ее крепостной наперсницей видно, что она не простила Чацкому его отъезда. Да и сам Чацкий, уезжая, "слезами обливался" и на совет Лизы жить весело, смеясь, отвечал:

стр. Кому известно, что найду я воротясь?

И сколько, может быть, утрачу!

Должно быть, какая-то большая сила заставила его оставить московскую идиллию, которая была не совсем гладкой, но все же достойной сожаления. Может быть, эта сила неистребимое желание найти на свете какое-то "умное место", фаустовское стремление изведать мир, поиски абсолюта? Ясного ответа на этот вопрос мы не имеем, но приблизительно это так плюс еще кое-что, о чем речь впереди.

Но возвращается Чацкий с другим настроением. Он помнит, правда, те времена, когда Софья "делила с ним смех", и ожидает найти в ней прежнее сочувствие, но было бы полным непониманием произведения Грибоедова видеть в Чацком, каким он выступает перед нами в пьесе, носителя европейского просвещения, возмущенного московским захолустьем, и вообще человека абстрактных идеалов, отвлеченного ума, уверенного в себе и отвергающего действительность. Быть может, таким Чацкий был три года назад, до своего отъезда. Но все, что он испытал за время разлуки с Софьей, не приковало его к себе, не удержало вдали от Москвы, несмотря на разнообразие впечатлений.

А нужно признать, что свои страннические годы Чацкий провел очень бурно. Трудно даже представить себе, что в течение трех лет ему довелось побывать в столь различных положениях, так широко увидеть свет, пытаясь найти свое место в нем.

Прежде всего путешествие Чацкого нужно разделить на две главы: возвращается он, по всей очевидности, прямо из заграничного путешествия, и, для того чтобы попасть с корабля на бал, ему пришлось еще больше семисот верст катить на почтовых сквозь ветер и бурю. Но до заграничного путешествия была, видимо, попытка служить отечеству в Петербурге и на Кавказе. По сообщению Татьяны Юрьевны, московского Талейрана в юбке, Чацкий был связан с министрами, но затем последовал разрыв. Здесь, видимо, намек на участие его в реформаторских проектах александровского царствования. Как видно, Чацкий быстро убедился в том, что ничего серьезного в этой деятельности достигнуть нельзя. С точки зрения Молчалина, это крах служебной карьеры, "по службе неуспех", достойный и удивления, и жалости.

После этого Чацкий, видимо, искал смысл жизни на военной службе. Ведь только в конце прошлого года, по его собственным словам, он знавал в полку Платона Горича. И славное то было житье! "Шум лагерный, товарищи и братья". Чацкий и теперь советует своему полковому товарищу вернуться на службу, командовать эскадроном или по крайней мере отправиться в украинскую деревню и там почаще ездить верхом. Но кавалерия, видимо, также не принесла Чацкому удовлетворения. В беседе с Фамусовым и Скалозубом он смеется над общей склонностью к расшитому мундиру, особен стр. но гвардейскому. "Я сам давно ль к нему от нежности отрекся?" Но одно дело, видимо, свобода и размах лагерной жизни, другое - мундир. В любви к нему Чацкий видит теперь пустое ребячество, незрелость общественных интересов да признак власти ничтожных "отцов отечества", покрывающий слабодушие и нищету рассудка. "Мундир! Один мундир!" Гвардейские забавы недолго тешили Чацкого, и он по своей воле или по несчастью оказался на Кавказе. В ранней редакции комедии тема Кавказа проступает более отчетливо:

Я был в краях, Где с гор верхов ком снега ветер скатит, Вдруг глыба этот снег, в паденьи все охватит, С собой влечет, дробит, стирает камни в прах.

Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.

Должно быть, Чацкий хотел оправдать свое уже достаточно бесцельное существование опасностью, участием в битвах с чеченцами, как это делали многие его современники, люди самых передовых убеждений. По крайней мере Загорецкому ничего не стоит выдумать причину его мнимого сумасшествия: "В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны". И наконец, из сообщения Лизы мы узнаем, что Чацкий, раньше чем Онегин, лечился "на кислых водах", и лечился "не от болезни, чай, от скуки". Жадное стремление изведать все возможности жизни перешло в свою противоположность - скуку, этот бич человеческого рода, особенно умных людей, если они не находят себе серьезного дела, одна из главных категорий философской литературы XVIII века. Как рассказывает Гете в "Поэзии и правде", один англичанин покончил с собой только потому, что ему наскучило каждое утро бриться и умываться.

Понятие "скука" в те времена имело и политическое значение, она считалась признаком более глубокой болезни - демонизма.

Чацкий, по выражению Лизы, искал, где "повольнее", и, не найдя такого места в своем отечестве, отправился за границу. Об этом заграничном периоде его путешествий мы можем судить только по его лаконичному ответу на вопросы Фамусова: "Хотел объехать целый свет и не объехал сотой доли". Путешествие Чацкого, конечно, несравнимо с путешествиями Микромегаса с одной планеты на другую, но итог все равно скептический.

В количественном отношении мир неисчерпаем, само стремление исчерпать его рождает чувство скучной бесконечности. Но если не в количественном, то, может быть, в качественном отношении Чацкий нашел где-нибудь Эльдорадо - заветное местечко, способное успокоить сжигавшую его жажду идеала? Нет, этого он не нашел. И Чацкий возвращается разочарованным, разочарованным прежде всего в своем собственном разочаровании. "Гоненье на Москву, - восклицает Софья. - Что значит видеть свет! Где ж лучше?" - "Где нас нет", - меланхолически отвечает Чацкий. И этот ответ отчасти в духе вольтеровского скептицизма, отчасти в духе немецкой стр. философской поэзии, в духе Шиллера с его неосуществимостью идеала, свидетельствует о том, что Чацкий вернулся домой не с воинственным разочарованием в отечественных порядках, которые ему, впрочем, хорошо известны, а с волей, к вере.

"Блажен, кто верует, тепло ему на свете!" - эти слова слишком значительны, чтобы они относились только к уверениям Софьи в том, что она не забыла друга юности. В них чувствуется зависть к утраченной наивности. Прямая атака на идеал не удалась - это общее ощущение, общее горе ума после заката Великой французской революции, после всех разочарований в общественном разуме, среди которых погасла надежда и на реформы русской империи после 1812 года. "Да, был нам черный год, не послужило впрок" (ранняя редакция комедии).

Так или иначе, совершенно очевидно, что Чацкий уехал из Москвы "ума искать", а вернулся с ясно выраженным желанием найти что-то доброе в том, что он оставил. Уже в своем первом монологе, после того как он довел до сведения Софьи открытую им истину:

"Везде хорошо, где нас нет", Чацкий подводит итог своим колким замечаниям, своей критике московских "отцов отечества", содержателей крепостных театров и ревнителей мракобесия старой овидиевской мудростью в изложении Державина:

Жить с ними надоест, и в ком не сыщешь пятен?

Когда ж постранствуешь, воротишься домой, И дым Отечества нам сладок и приятен.

Что же это - "примирение с действительностью" задолго до Белинского? Совершенно очевидно, что в течение трех страннических лет, предшествовавших поднятию занавеса, в Чацком произошел большой перелом. Как и Фонвизина в конце XVIII века, его, видимо, оттолкнули чем-то западная цивилизация и некоторые черты главных национальностей Европы, как это, может быть, видно из его замечаний о немцах и французах, внушенных автором комедии. Вернулся Чацкий потому, что почувствовал ностальгию, почувствовал себя любящим родное и готовым покориться до некоторой степени его недостаткам, не закрывая глаза на все смешные, отвратительные ему черты русского барства. Он вернулся в отчий дом и хочет найти уголок своему оскорбленному сердцу именно в Москве. Таков Чацкий, каким он вступает на театральные подмостки. Как видно, ошибся Федор Михайлович Достоевский, и вышло, что своя своих не познаша.

Зачем же вопреки очевидности считать его воплощением какого-то "рационального" ума, как это делают с двух разных сторон и апологеты его, видящие в нем только борца за просвещение против невежества, и критики, возрождающие традицию Достоевского или даже Василия Розанова?* * К последним, кажется, следует отнести С. И. Данелия, который в своей любопытной, но далекой от истины книжке "О философии Грибоедова" (вышедшей двумя изданиями в 1931 и 1940 годах) считает ум Чацкого порождением "интеллектуалистического воззрения просветителей XVIII века".

стр. Если мысль Чацкого имеет отношение к наследию просвещения, то совсем не потому, что она носит абстрактный, судящий или рассудочный характер, а потому, что главной чертой просветительной философии был вовсе не "рационализм", как часто думает обыватель, а глубокое понимание роли чувства, страсти, человеческого сердца. В стремлении примирить ум с сердцем, чувствительность, sensibilite и рациональное мышление не малая была забота наиболее глубоких и драматически мысливших деятелей просветительного века. Ведь это Вольтер сказал, что нужно любить свою родину, даже когда она причиняет тебе неприятности. Вот мысль, довольно близкая к тому настроению, с которым Чацкий приехал домой из-за границы. Он только не все хочет любить - это верно, но примирительный тон его первых речей очевиден... "Где сносно, там и нужно оставаться", сказал царь Эльдорадо Кандиду и его спутникам.

1967 - 1980-е годы стр. Заглавие статьи Новый опасный класс Автор(ы) ВИКТОР КРАСИЛЬЩИКОВ Источник Свободная мысль, № 10, Октябрь 2011, C. 203- Ex libris Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 20.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Новый опасный класс Автор: ВИКТОР КРАСИЛЬЩИКОВ Guy Standing. The Precariat: The New Dangerous Class.

L;

N. Y., Bloomsburry Academic, 2011. ix, 198 p.

"Арабская весна", погромы в Лондоне, акции "Захвати Уолл-стрит" в Нью-Йорке, сопровождающийся массовыми забастовками финансовый кризис в Греции, брожение в других странах Евросоюза, рост социальной напряженности в Китае - несмотря на то, что китайская экономика, кажется, отстоит от кризиса дальше, чем чья-либо еще. И на фоне всего этого - явное усиление тенденций к политическому авторитаризму, к "укреплению законности и порядка", в том числе и в некоторых странах, считающихся чуть ли не идеальными демократиями.

Что стоит за этими процессами, которые не могут не затрагивать и Россию и которые, не исключено, являются лишь преддверием куда более грозных социальных бурь?

Книга английского ученого Гая Стэндинга "Прекариат: новый опасный класс", вышедшая в августе 2011 года, как раз помогает понять многие процессы, происходящие сегодня в наиболее развитых, постиндустриальных странах и в мире в целом. Она высвечивает очень важный аспект нынешних глобальных перемен, а заодно показывает, что противопоставлять Россию так называемым цивилизованным странам не совсем корректно: многие процессы, которые наблюдаются сегодня в России, происходят и там.

Только в России они, как уже не раз бывало в истории, принимают крайне резкие, гипертрофированные формы. Речь идет, в частности, о разрастании "социального дна", внутренней периферии, в том числе о людях, занятых случайной, прекарной (precarious) работой. Отсюда и термин "прекариат" - по аналогии с пролетариатом индустриальной эпохи. При этом Стэндинг подчеркивает, что прекариат - класс, который находится еще в процессе становления ("a class-in-the-making"), a отнюдь не "класс-для-себя" в марксовом смысле (см. P. 7). Отсюда, кстати, можно сделать вывод-предположение, что прекариат будет расти и дальше - как количественно, так, следовательно, и качественно. Стало быть то, что мы наблюдаем сегодня, - это "цветочки", "ягодки" еще не поспели...

Стэндинг отмечает, что термин "прекариат" был введен в научный оборот французскими социологами в 1980-х годах для обозначения тех, кто занят на временных работах типа уборки урожая. Но сейчас его содержание существенно расширилось, чему способствовали глобализация и возросшая гибкость рынка труда, за которую ратовали неоконсерваторы с конца 1970-х. Причем автор противопоставляет прекариат саларшту тем, кто получает достойную оплату за свою работу (good salary), пользуется системой государственных и корпоративных социальных благ и даже участвует в управлении производством - хотя бы и на низовом уровне. К салариату примыкают профессионалы.

Вместе с салариатом они образуют новый средний класс, выросший в условиях позднеиндустриального, фордистско-кейнси КРАСИЛЬЩИКОВ Виктор Александрович - заведующий сектором ИМЭМО РАН, доктор экономических наук.

стр. анского капитализма 1950 - 1970-х годов и ставший главным субъектом перехода к постиндустриальной экономике. Часть его выиграла от этого перехода. Условно говоря, это наемные трудящиеся, которые заняты интеллектуальной, творческой деятельностью и высококвалифицированным трудом, в частности те, кто собирает "Боинги" и "Эрбасы", монтирует роллс-ройсовские движки для них или электротехническое оборудование для скоростных поездов. (Ведь ни одна страна из тех, которые сейчас принято относить к числу постиндустриальных, в отличие от России, не ликвидировала у себя технически сложное машиностроение. И очевидно, что в этой отрасли вряд ли будут работать случайные люди.) Над салариатом и профессионалами возвышается, по Стэндингу класс богачей, хозяев Уолл-стрита и высших управляющих, несказанно обогатившихся за последние два-три десятилетия. Под салариатом и профессионалами на социальной лестнице стоит старый рабочий класс, занятый на уцелевших еще кое-где предприятиях старых отраслей промышленности. Пока ему удается сохранять кое-что из достигнутого предыдущими поколениями в 1950 - 19б0-е годы. Однако за ним-то и следует прекариат - слой, не имеющий постоянной работы. Это не просто работающие бедные или подверженные риску остаться без работы, а люди, которые не идентифицируют себя через свою работу и не имеют никаких шансов сделать карьеру. Скажем, промышленный рабочий мог повысить свою квалификацию и получить более высокую зарплату, стать бригадиром или мастером. У прекариата такой возможности в принципе нет. На него не распространяются всевозможные социальные гарантии на случай потери работы или производственной травмы, его представителей нет в профсоюзах, и никто из политиков (по крайней мере в развитых странах) особо не интересуется его судьбой. Как правило, люди, занятые прекарной работой, получают низкую заработную плату. Правда, некоторые из них порой могут иметь вполне приличный доход. Но главной характерной чертой прекариата, как отмечает автор, является не уровень денежной заработной платы и дохода, а именно отсутствие поддержки со стороны государства или какой-нибудь профессиональной ассоциации, как и отсутствие перспектив. Часто прекарии должны соглашаться на работу, которая по содержанию стоит значительно ниже уровня их квалификации и образования (см. P. 10 - 12) (явление, как мы знаем, весьма распространенное в России). В целом же прекариат представляет собой атомизированную массу индивидов, хотя попытки к объединению время от времени и предпринимаются его отдельными группами.

Какие же категории населения попадают в ряды прекариата помимо занятых на временных работах? Это те, кто работает неполную рабочую неделю, скажем 20 - часов. Такая практика широко распространена в сфере обслуживания, на подсобных работах в промышленности, на предприятиях связи. Очень многих людей, в том числе женщин с маленькими детьми, она устраивает. К прекариату по мнению автора, относятся также многочисленные работники "колл-центров" крупных компаний, различных контор и магазинов. Наконец, особую категорию прекариата составляют те, кого по-русски называют "тыбиками" (от "ты бы сбегал(а)"), мальчики и девочки на побегушках. По английски это вежливо называется "internship", - как бы пребывание внутри солидной организации, что-то типа стажировки (см. P. 14 - 16). Таких "тыбиков" очень много между прочим в сфере науки и образования. На эту работу любят брать студентов, которые нередко выполняют ее "за харчи" или вовсе бесплатно - ради строчки в своей биографии, где будет написано, что сей имярек работал или стажировался в таком-то солидном учреждении. Учреждению это выгодно: достигается экономия на зарплате и на отчислениях в фонды социального страхования, а заодно можно посмотреть в деле на большое количество "тыбиков", чтобы потом выбрать из них наиболее подходя стр. щих. Но при этом оно, как правило, не несет никаких обязательств перед ними.

Примечательно, что Стэндинг рассматривает прекариат не только с точки зрения характера выполняемой работы, но и сучетом половозрастной структуры современных западных обществ, то есть с точки зрения демографии. Главные социально демографические категории прекариата - женщины и молодежь. А одним из важнейших факторов роста молодого прекариата стала коммерциализация образования. Рука об руку с ней идет процесс сужения каналов вертикальной мобильности: сегодня молодым гораздо труднее сделать карьеру, чем в 1950 - 1960-е годы, в период бума массового потребления и "государства благосостояния". И одновременно, как отмечается в книге, сама система образования, особенно массового, устроена таким образом, что толкает молодежь в ряды прекариата, не позволяя получить необходимые для успешной карьеры знания (см. P. 72 - 73).

Стэндинг пишет и о таком явлении, как "ловушка прекарности" (precarity trap) (см. P. 48 49, 73 - 75, 144 - 145). Суть его состоит в том, что человеку приходится выбирать между возможностью получить хотя бы временную работу, в том числе не по специальности, и прозябанием на пособие по бедности, если он вообще может рассчитывать на таковое, между текущим существованием на случайные заработки и слабой надеждой найти подходящую достойную работу в будущем.


И если уж человек попал в ряды прекариата, то выбраться оттуда ему будет очень трудно. По оценкам Стэндинга, сегодня в развитых странах к прекариату относится примерно четверть всего взрослого населения, то есть тех, кому больше 15 лет, хотя сам он признает, что достоверной статистики на сей счет нет (см. P. 14, 24). Есть лишь приблизительные оценки величины "серого", неформального сектора экономики в развитых странах (около 10 - 12, а в странах Южной Европы до процентов ВВП). Но дело в том, что большая часть прекариата трудится в "белом", официально зарегистрированном секторе, но от этого она не перестает быть прекариатом.

Что же породило такое явление, как рост прекариата? Стэндинг однозначно связывает его с теми изменениями, которые начались в мировой экономике с середины 1970-х годов.

Прекариат - продукт глобализации и неолиберальной экономической политики, переноса части обрабатывающей промышленности в Азию, главным образом в Китай, и китайской экономической экспансии, сделавшей ненужным промышленный труд в США и Западной Европе (см. P. 1, 4 - 5, 26 - 31). Исследователь специально подчеркивает:

"Поднимающиеся рыночные экономики будут и далее являться первичным фактором роста прекариата" (см. P. 27). Значит, чем успешнее будут развиваться эти экономики, тем больше будет возрастать численность прекариата в развитых странах Запада и в Японии.

Вывод, который напрашивается из рассуждений автора, заставляет пересмотреть многие устоявшиеся представления о развитии мировой системы.

Как известно, заслугой теоретиков зависимого развития, "депендьентистов", 40 - 50 лет назад явилось то, что они показали, как развитие капитализма в ядре мир-системы, на родине капитала оборачивается отсталостью и воспроизводством социально экономической архаики на периферии (А. Г. Франк, С. Фуртаду Р. Пребиш, А. Агилар Монтеверде и др.). Затем часть периферии, прежде всего через механизм ассоциировано зависимого развития (Ф. Э. Кардозу и Э. Фалетто), став полупериферией, начинает конкурировать с центром. Не выдерживая конкуренции, страны центра, часто с помощью своих же транснациональных корпораций, "сбрасывают" большую часть своей обрабатывающей промышленности на полупериферию и тем самым допускают архаизацию своих социально-экономических отношений - через расширение прекариата.

Так былая зависимость периферии от центра, разумеется, благодаря модификациям этой зависимости, оборачивается для центра стр. тем явлением, которое в западной литературе называют "бразилизацией Запада". Речь идет о четком разделении, даже сегрегации, общества между развитой, передовой и отсталой, архаичной частями. (Характерно, что сама Бразилия начала отходить от этой сегрегированной, дуалистической модели общества.) Фактически, способствуя перемещению многих отраслей промышленности в Азию и Латинскую Америку, капитал стран центра мир-системы сам создает у себя дома внутреннюю периферию. Нет сомнения, что это ведет к ухудшению качества совокупной рабочей силы, размывает мотивы для инноваций и, в долгосрочном плане, снижает общую конкурентоспособность западных экономик. Объективно, таким образом, расширяется окно возможностей для Китая, Индии, Бразилии или Мексики. Но смогут ли они воспользоваться таким расширением? А это будет зависеть и от глобальных, и от внутренних факторов развития в означенных странах.

Рассматривая достижения китайской модернизации, Стэндинг отнюдь не склонен их идеализировать. Наоборот, он убедительно показывает, какова социальная цена китайских успехов. Так, доля заработной платы трудящихся в ВВП упала с 57 в 1983 году (в начале реформ) до 37 процентов в 2005-м (см. P. 28). Такого падения доли зарплаты в национальном пироге не знала ни одна высокоразвитая капиталистическая страна, хотя сама заработная плата китайских рабочих в абсолютных размерах, конечно, существенно выросла за годы модернизации в Китае. Более того, само увеличение рядов прекариата в мировом масштабе происходит в огромной степени за счет Китая. В главе, посвященнной трудовым мигрантам, "легкой пехоте глобального капитализма", как выражается Стэндинг (см. P. 113), представлена впечатляющая картина обратной стороны китайского "чуда".

Он пишет, что в Китае 200 миллионов человек, которые работают в промышленности и снабжают своими дешевыми товарами весь мир, в том числе и прекариат в развитых странах, - это "отходники", крестьяне, имеющие право лишь временно (прописка!) работать в городах, но без тех прав, которые имеют постоянно проживающие в городах рабочие. Одно лишь небольшое замедление темпов роста китайской экономики из-за мирового кризиса в 2008 году вызвало сокращение 25 миллионов таких работников. Они не регистрировались как безработные, будучи "почти нелегалами" в своей собственной стране. Часть из них вернулась в деревню, а некоторые должны были соглашаться на урезание заработной платы и тех немногих фабричных льгот, которые у них были, лишь бы не остаться без работы совсем (см. P. 106 - 109). Неудивительно, что Китай просто вынужден экспортировать свою рабочую силу, и вместе с тем - он экспортирует социально-экономический механизм роста прекариата, в первую очередь в развитые страны. Автору рассматриваемой книги удалось это показать весьма наглядно (см. P. 4 - 5, 110 - 112).

Очень важными представляются сделанные автором замечания насчет того, как финансово-экономический кризис 2008 - 2009 годов повлиял на численность прекариата.

По мнению Стэндинга, кризис способствовал ее росту, а некоторое увеличение занятости с конца 2009 года происходило в основном за счет временной работы, в том числе в неформальном секторе. Одновременно возросло число рабочих мест, предполагающих неполный рабочий день. Стала распространяться хорошо знакомая в России с 1990-х практика отправлять работников в неоплачиваемые отпуска (см. P. 49 - 50). Как следует из книги Стэндинга, кризис 2008 - 2009 годов способствовал не столько обновлению производственных технологий и методов управления, как это бывало раньше во времена кризисов, сколько деградации западных экономик - даже не с точки зрения показателей ВВП, а именно в качественном отношении. Разумеется, принимать такое утверждение на веру нельзя, но оно, как и всякая гипотеза, заслуживает самого серьезного внимания.

Стэндинг рассматривает не только социально-экономический аспект прека стр. ризации, но также социально-психологические и политические последствия этого явления. Очевидно, что в силу своего постоянно нестабильного положения прекарии испытывают нервные стрессы, им присущи чувства тревоги и враждебности к окружающему миру. У прекариата отсутствует социальная память (см. P. 23). Ему присущи колебания между различными крайностями и склонность к упрощению сложной действительности, а также стремление подменять реальность ее виртуальными, воображаемыми формами. И появление таких фигур на политической сцене - как недавно ушедший в отставку с поста премьера Сильвио Берлускони или Сара Пейлин, пытавшаяся стать вице-президентом США, - связывается Стэндингом именно с ростом прекариата, готового внимать политическим демагогам. (Ясно, что и в России вознесение известных персон на высшие посты отчасти связано с массовой прекаризацией.) Причем, как отмечается в книге, прекариат часто поддерживает правых политиков, которые на самом деле являются его главными социальными врагами. В целом же, по мнению автора, с которым трудно не согласиться, рост прекариата способствует "истончению демократии" (см. P. 147), в чем, безусловно, заинтересованы наиболее реакционные фракции глобального капитала. Это истончение состоит не только и не столько в том, что выборы все больше утрачивают смысл, а демократия все хуже справляется с решением социальных проблем. Куда важнее сужение частного пространства, l'espace de la vie privee, правом каждого человека на которое всегда гордилась западная цивилизация. Стэндинг отмечает, что вторжение в частную жизнь, контроль над индивидами приняли огромные масштабы. Согласно одному исследованию, 45 процентов работодателей проверяли социальные контакты потенциальных соискателей вакансий (см. P. 135). Но насколько эффективна такая система почти тотальной слежки? Сможет ли она обеспечить господство нынешней элиты? Недаром Стэндинг предупреждает правящие круги развитых стран: не надо думать, что существование прекариата и снижение социальной мобильности в обществе сделают жизнь верхов безопасной и удобной (см. P. 25). Ведь прекариат - опасный класс, и он вполне может качнуться к левому радикализму.

К сожалению, самая слабая сторона всего исследования Стэндинга - это попытка сформулировать положительную альтернативу процессу прекаризации. Правда, он категорически отвергает предложения вернуться в "благословенные 60-е" с их триумфом социал-реформистской политики, как это предлагают многие критики неолиберализма.

Стэндинг критикует британских лейбористов и социал-демократов континентальной Европы за то, что они выдвигают рецепты решения социальных проблем, не соответствующие сегодняшним реалиям (см. P. 145, 148). Действительно, эти рецепты фактически предусматривают возрождение массового производства предметов потребления, составлявшее технико-экономическую основу "государства благосостояния", тогда как оно переместилось в Азию. Чем, кроме прекарной работы, занять прекариат при сложившейся в западных странах структуре экономики:

интеллектуальной, творческой деятельностью, не приносящей сиюминутной выгоды? Но на сегодняшний день далеко не все способны к ней, да и для радикального расширения сферы этой деятельности нужна, по сути дела, самая настоящая социальная революция.


Стэндинг считает, что прекариат больше всего нуждается в социальной солидарности ("прекарии, соединяйтесь!") (см. P. 155 и далее). Но ведь разобщенность - одна из характерных черт прекариата. И преодоление этой разобщенности представляется весьма проблематичным. Остается непонятным, как и почему прекариат сможет стать "классом для-себя", кто и что подтолкнет его к консолидации.

Стэндинг предлагает гарантировать каждому жителю в развитых странах минимальный доход, который позволил бы ему удовлетворять основные, "базовые" стр. потребности (см. P. 171 - 173). Идея не новая, и отчасти она уже воплощена в жизнь.

Особенно далеко в этом отношении пошли просвещенные монархи малых нефтедобывающих стран Ближнего Востока, например Катара. Правда, они распространяют эту практику только на своих подданных, одновременно приглашая к себе на работу... прекариев из Индии, Бангладеш или Пакистана. Но не способствует ли это праздности - "свободе от..." вместо "свободы для..."?

Разумеется, Стэндинг поддерживает введение "налога Тобина" - налога на финансовые транзакции и ограничение власти финансового капитала. Но достаточно ли введение этого налога для решения проблемы прекариата, если не менять структуру экономики, не проводить радикальных реформ в сфере образования, не говоря уже о решении экологических проблем?

В целом книга Стэндинга обнажает не только очень важный срез современного западного общества, показывая отнюдь не идиллическую картину в постиндустриальных странах, весьма далекую от той, которую рисуют наши доморощенные "либералы" и "западники".

Она позволяет также сделать очень важный вывод о том, что сегодня в развитых странах, как и в России, сложилась потребность в глубоких социально-экономических преобразованиях, но, как и в России, нет сильных социальных субъектов, которые могли бы их возглавить и провести. А это, к сожалению, и есть один из признаков системного кризиса общества.

стр. Заглавие статьи Что несет нам постсовременность?

Автор(ы) ЛЕОНТИЙ ВЫЗОВ Источник Свободная мысль, № 10, Октябрь 2011, C. 209- Ex libris Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 14.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Что несет нам постсовременность? Автор: ЛЕОНТИЙ ВЫЗОВ Размышления о книге Энтони Гидденса Э. Гидденс. Последствия современности.

М., "Праксис", ВЦИОМ, 2011. 352 с. (серия "Образ общества").

В последнее столетие - и чем дальше, тем сильнее, - образ будущего становится все более устрашающим, грозным, непредсказуемым. Давно позади осталась эпоха торжества идеологии "просперити" с ее культом технического и социального прогресса, все меньше желающих пробовать свои силы в жанре "социальных утопий" как научных, так и фантастических, а популярные еще недавно теории о "конце цивилизации" в связи с достижением цивилизационного идеала (Ф. Фукуяма) сегодня вызывают скорее улыбку.

Люди, независимо от страны проживания, живут сегодняшним днем, гоня от себя мысли о том, что будет даже не через сотню лет, а через два-три десятилетия. А тем временем история все более ускоряет свой бег.

Книга ныне здравствующего английского классика социологии, написанная всего-то двадцать лет назад (английское издание вышло в 1990-м) и впервые переведенная на русский язык, тоже уже не то что устарела, но выглядит явно не свежей, ибо выделенные в ней черты "современности" характерны скорее для века минувшего, чем века наступившего. Та "современность", которая по Э. Гидденсу "означает способы социальной жизни или организации, которые возникли в Европе начиная примерно с XVII века и далее и влияние которых в дальнейшем более или менее охватило весь мир", уже во многом позади. Мир вступает в эпоху постсовременности;

видится все больше симптомов того, что эта фаза может стать заключительной, если и не для человечества как биологической популяции, то для нынешней цивилизации.

Те черты современности, на которые указывает Э. Гидденс как на основные, сами по себе не содержат ничего, предвещающего катастрофу, а из дня сегодняшнего кажутся даже немного банальными и слегка вторичными. Уже как общее место воспринимается констатация того факта, что "мы движемся от системы, основанной на производстве материальных благ, к системе, в большей степени ориентированной на информацию", что, впрочем, не объясняет причины того, что скорее "постматериальная" экономика США и Европы более подвержена кризисным явлениям, чем экономика "азиатских тигров", производящая материальные ценности. Согласно Гидденсу современность определяется четырьмя институциональными комплексами: это капитализм, индустриализм, "основанный на использовании неживых источников энергии и машинной технологии", национальное государство, "осуществляющее координированный контроль над территорией в рамках своих национальных границ", а также контроль над средствами насилия. Отражают ли эти институциональные комплексы суть постсовременности - уже нынешнего века?

Социально-политический строй, который мы сегодня наблюдаем в большинстве стран мира, относящихся к категории ВЫЗОВ Леонтий Георгиевич - ведущий научный сотрудник Института социологии РАН, кандидат экономических наук.

стр. "развитых", уже как-то не очень удобно называть капитализмом, настолько он не похож на то, что некогда описывал не только Маркс, но и Кейнс. По крайней мере такая характерная черта капитализма, как "отделение экономической сферы жизнедеятельности общества от политической в условиях господства рыночной конкуренции", безусловно неприменима к сегодняшним мировым реалиям, где влияние политики на собственно экономические процессы становится все более очевидным. Завершается и собственно индустриальная эпоха, при которой материальное производство составляло стержень национальных экономик. Что же касается системы национальных государств, то все более отчетливо проявляется их роль как переходной государственной формы от традиционного типа общества, основанного на автономных общинах и неформальном типе социальных отношений, к современному, в том числе постиндустриальному.

На этом этапе национальное государство позволяет избежать социального распада, выработать посттрадиционные государственные и общественные институты, нормы обязательного для всех права, то есть создать институциональную и правовую среду.

Однако, как показывает современное развитие, в дальнейшем оно начинает подвергаться эрозии, хотя этот процесс, как в Европейском Союзе в нынешнее время, происходит противоречиво, сопровождается постоянными откатами и кризисами. Сегодня становится понятным, что глобализация, иногда трактуемая как некое "политическое пугало", является процессом, противостоящим формированию системы национальных государств.

Наконец, в отличие от той еще совсем не столь удаленной по времени эпохи, когда писались "Последствия современности", сегодня все с большей натяжкой можно говорить, что современное западное общество, сочетание факторов, его определяющих, "делает невозможным противостояние незападного мира экспансии Запада". Более того, связывать процессы глобализации именно и исключительно с экспансией западной социально политической системы.

Больше поводов для размышлений о природе глобализации дают рассуждения Э.

Гидденса о процессе "растягивания пространства и времени". Действительно, в современном глобальном мире, наверное, главное - это даже не тип социально политического строя или государственного устройства, все это важно, но не первично.

Гораздо существеннее, что она "обладает потрясающей сокрушительной силой и беспрецедентным динамизмом", она всепроникающа и не оставляет людям выбора, превращается в силу, над которой человечество не властно и вынуждено ей служить.

Всесокрушающая сила, меняющая облики народов и континентов, и одновременно невероятно хрупкая, уязвимая.

Конечно, как пишет Э. Гидденс, идея о том, что человеческая история отмечена определенного рода "разрывами" и не образует единого процесса ничем не стесненного развития, конечно же, не нова, но формы жизни, созданные современностью, оторвали нас от всех традиционных типов социального порядка и сделали это способом, не имеющим исторических прецедентов. По своему масштабу и глубине они превосходят почти все типы социальных изменений, характерные для предыдущих эпох. Малозначимые события, происходящие в отдельных точках планеты, способны вызывать "эффект домино", как это и видно на совсем уже недавних событиях - финансовых кризисах последних трех лет.

Мировые процессы в результате глобализации становятся крайне неустойчивыми, лишенными того запаса прочности, который до наступления эпохи постсовременности был заложен множественностью цивилизационных путей, где гибель одной цивилизации оставляла шансы на продолжение развития альтернативных цивилизационных систем, подобно разнообразию видов и форм в живой природе. Сегодня большой популярностью пользуется пришедшее из математики понятие "фрактальности", стр. бесконечного разнообразия в бесконечном повторении. Вероятно, именно утрата социально-культурной фрактальности, постепенно происходившая на рубеже завершения традиционной культуры, по сути, и предопределила основные черты современности или, как пишет Э. Гидденс, "последствий современности". Резкое, необратимое нарушение равновесия между социальным бытием, прогрессом, с одной стороны, и природой, в том числе биологической природой человека, с законами эволюции, которое привело и к фантастическому ускорению технического прогресса, и к неспособности человека как биологического существа, справиться с его последствиями, провело рубеж эпох, наделив современность просто апокалипсическими чертами.

Действительно, в большинстве культур, предшествовавших современности, даже в больших цивилизациях, люди в основном рассматривали себя в неразрывной взаимосвязи с природой. Их жизни зависели от причуд и капризов природы - доступности естественных источников средств к существованию, процветания зерновых и изобилия пастбищных животных или их отсутствия, влияния стихийных бедствий. Современная промышленность, сформировавшаяся в результате союза науки и технологии, преобразует мир природы способами, недоступными воображению предшествующих поколений.

Замечание К. Леви-Стросса об "обратимом времени" является центральным для понимания темпоральности традиционных верований и деятельности. Обратимое время является темпоральностью повторения и управляется логикой повторения - прошлое является способом организации будущего.

С утратой темпоральности, социальной обратимости времени, время не просто растянулось, как выражается Э. Гидденс, оно стало сингулярным, возникло ощущение неминуемого предела, перейти который будет практически невозможно, гибели, заложенной в самом отходе от фрактального типа эволюции, и которая может носить характер технологической, экологической или демографической катастрофы. А современное человечество все больше начинает походить на поезд, несущийся в пропасть, но выскочить из которого не может уже ни один народ, ни одна цивилизация. Ведь уже на нашем историческом веку оказались закрытыми все цивилизационные проекты, альтернативные даже не то что капитализму (слишком мелкое и невыразительное определение современной экономической составляющей глобализма), а тому типу общества, благополучие которого держится на непрерывной гонке массового потребления.

Даже небольшой сбой в этой гонке типа замедления темпов ипотечного кредитования в некоторых американских штатах вызывает катастрофические судороги в экономиках всего мира. "Крути педалями все быстрее, даже не остановка, а небольшое замедление - и неминуемое падение" - бросая в топку этой гонки последние остатки природных и культурных ресурсов. Почему ни к чему не привели поиски "третьего пути", на которые возлагалось столько надежд во второй половине XX века? Если, обосновывая необходимость поисков "третьего пути", Э. Гидденс говорил всего лишь о преодолении традиционного деления политического поля на правый и левый фланги, об укреплении отношений социальной солидарности как на уровне классов, так и на уровне семейной и интимной жизни (что скорее отсылает нас к марксистской и постмарксистской социальной мысли), то сегодня речь идет о гораздо более фундаментальных вещах поисках новой точки равновесия между техническими, социальными и природными процессами.

Но вот минуло и первое десятилетие XXI века, а никаких прорывов не видно. Более того, происходит явное сворачивание - естественное или насильственное - всех возможных социальных альтернатив современной глобальной потребительской цивилизации и сингулярным пределам, лимитирующим этот общий "бег в никуда". Мне неизвестны серьезные работы, которые бы давали стр. попытки не описательного, а фундаментального объяснения процесса перехода от фрактального развития цивилизации к сингулярному - заложен ли этот переход в самой эволюционной программе человечества или является своего рода патологией, привнесенной в наше бытие вопреки законам эволюции.

Повторяю, сам Э. Гидденс не ставит этих "проклятых" вопросов: он как бы находится лишь на дальних подступах к ним. В своей работе, и это, вероятно, ее самый большой недостаток, он вообще старается избегать рассуждений в культурологической плоскости, которая на поверку при анализе фундаментальных противоречий современности и постсовременности, бесспорно, выходит на первое место. Современность не есть особый социально-экономический уклад, это есть состояние общества, его культуры, его ментальности, устройства основных его несущих систем.

Правда Э. Гидденс пишет, что "утрата смысла жизни оказывается важнейшей отличительной чертой психологического климата поздней современности. Происходит подавление базисных моральных и экзистенциальных компонентов человеческой жизни, которые, по сути дела, вытесняются на ее обочину". А наступление поздней современности означает "конец природы" и "конец традиции" в том смысле, что естественный мир чем дальше, тем больше утрачивает внешний по отношению к человеку и обществу характер и из "естественного" превращается в "созданный" наукой и техникой, а традиция перестает быть главным нормативным регулятором социальной жизни.

Действительно, в традиционных культурах прошлое находится в почете, и ценность символов состоит в том, что они вбирают и увековечивают опыт поколений. Разрыв с прошлым, потеря непрерывности цивилизационного развития и оборачиваются именно той самой утратой смысла жизни, что, кстати говоря, в сегодняшней России постепенно становится самой серьезной проблемой, более значимой, чем бедность или экономическая отсталость. Не случайно мы наблюдаем сегодня такую актуализацию фактора национальной идентичности, которая, реально или иллюзорно, пожалуй, и в состоянии породить какие-то общности или идентичности, выводящие потерянного и находящегося в конфликте с самим собой человека из его локального и экзистенциально бессмысленного существования.

В отдельных разделах своей книги Э. Гидденс постепенно сам "выруливает" на проблему кризиса идентичности как характерной черты наступившей современности. Как он отмечает, "радикализация современности настолько выбивает из колеи и имеет такое большое значение. Наиболее заметные ее черты - распад эволюционизма, исчезновение телеологии в истории, признание всепроникающей, имеющей определяющий характер рефлексивности - вводят нас в мир нового, выводящего из равновесия опыта". Не случайно в связи с этим Э. Гидденс изображает позднюю современность как нерелигиозную, исключительно секулярную эпоху. Для нее характерно возрастание чувства индивидуальности, которым сопровождались историческая эволюция западных обществ, разделение и обособление людей друг от друга, требующих от них во все возрастающей степени контролировать свои чувства и эмоции и держать личную дистанцию по отношению к другим людям.

Будет ли мир постсовременности включать возрождение некоторой формы религии или чего-то другого, говорить об этом сложно. Однако если у постсовременности и есть будущее, то очевидно, оно может быть связано только с обновлением устойчивости определенных аспектов жизни, напоминающим некоторые признаки традиции. Именно поиски этой "новой устойчивости", если она еще возможна, и должны стимулировать чтение таких книг, как "Последствия современности", в которой, конечно, мы не найдем никаких готовых ответов на "проклятые вопросы" XXI века.

стр. Заглавие статьи Непокорившийся Автор(ы) ОЛЕГ ДУРОВ Источник Свободная мысль, № 10, Октябрь 2011, C. 213- Ex libris Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 15.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Непокорившийся Автор: ОЛЕГ ДУРОВ "Политика против истории. Дело партизана Кононова". Сост. В. Е. Романов.

М., "Вече", 2011. 464 с. (серия "Актуальная история").

31 марта 2011 года скончался Василий Макарович Кононов (1923 - 2011) - фронтовик, ветеран партизанского движения в Латвии. Начиная с 1998 года и до самой смерти он был вынужден отстаивать свою свободу, свою честь и достоинство сначала в судах страны, в которой он родился и полноправным гражданином которой являлся (на основании факта своего рождения в довоенной Латвии), а затем - в международных судебных инстанциях.

Дело старого партизана, обвиненного в убийстве девяти "мирных жителей" (на деле шести айнсаргов, получивших оружие от оккупантов, и трех женщин, их родственниц;

эти девятеро не только призвали немцев для уничтожения остановившихся у них на отдых партизан (диверсионно-разведывательной группы майора Чугунова), но и организовали охрану территории до подхода карателей) в деревне Малые Баты Лудзенского района (уроженцем которого являлся и сам В. М. Кононов), сразу же получило международный резонанс. В попытке расправы над участником антинацистского Сопротивления сочувствующие обеим противостоящим сторонам увидели значимое звено процесса пересмотра итогов Второй мировой войны, инициированное той частью правящей элиты стран Восточной Европы, которая пришла к власти в результате краха Организации Варшавского договора и последовавшего за ним распада СССР.

Преждевременная смерть В. М. Кононова, жизнь которого сократили пребывание под арестом (1998 - 2000) и волнения, связанные с ходом процесса, не поставила точку в этом важном деле. А потому все, что связано с многолетней борьбой старого партизана за его честное имя, заслуживает самого пристального внимания не только латвийской и российской (в 2000 году В. М. Кононов получил статус гражданина РФ), но и международной общественности. Именно поэтому сборник материалов, касающихся "дела В. М. Кононова", включающий исследования и профессионально сделанное документальное приложение (в том числе и фотокопии важнейших архивных документов), выпущенный московским издательством "Вече", будет интересен самой широкой аудитории.

Книга открывается статьей Михаила Леонидовича Иоффе, адвоката В. М. Кононова, в которой дается развернутая правовая оценка событий 29 февраля 1944 года и рассматриваются все перипетии длительного судебного разбирательства (см. С. 6 - 50). В августе 1998 года ветеран был арестован по обвинению в убийстве, а в январе 2000-го его приговорили к шести годам лишения свободы с исполнением наказания в тюрьме закрытого типа. На несправедливый приговор, нарушающий основополагающие права человека, была подана кассационная жалоба, которую Верховный суд Латвии удовлетворил за недостаточной обоснованностью обвинений. В апреле того же года старый партизан был освобожден из-под стражи, а в октябре 2003 года Латгальский окружной суд полностью освободил его от ответственности в связи с истечением срока давности.

АУРОВ Олег Валентинович - кандидат исторических наук, доцент.

стр. Тем не менее в апреле 2004-го Генпрокуратура Латвии подала протест на это решение.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.