авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 21 |

«3 II Международный симпозиум «Русская словесность в мировом культурном контексте» ИЗБРАННЫЕ ДОКЛАДЫ И ТЕЗИСЫ Москва, ...»

-- [ Страница 16 ] --

Но он не согласен с евразийской антипарадигмой в качестве ключа к российской истории. Льюис предлагает свою версию географической истории региона: значи тельная его часть может быть осмыслена как «черноморский мир», а другая часть вписывается в «тюрко-персидскую зону»22. Д. Макдональд из Висконсинского университета признает, что географическое положение России всегда влияло на ее историю, но ему импонирует расширенное понятие Европы. В составе Европы могут быть выделены зоны, границы которых зависят от характера сравнения. При одном подходе Пруссию, Австрию и Россию можно рассматривать как восточную зону Европы, при другом – в ту же зону может быть включена и Османская им перия23.

Упоминание Османской империи невольно заставляет вспомнить настроения европейской общественности конца XIX в. по отношению к туркам. Эти настрое ния описал их современник Жан-Жак Элизе Реклю, автор классических трудов по географии и истории человечества:

С давнего времени крик «Вон из Европы!» раздавался не только против османских правителей, но также против массы турецкой нации, и известно, что это жестокосердное желание в большей части уже осуществилось: сотнями тысяч ушли в Малую Азию эмиг ранты из греческой Фессалии, из Македонии, из Фракии, из Болгарии... Этот исход осман лисов продолжается… Но вот и в самой Азии туркам угрожает та же участь. Поднимается новый зловещий крик: «В степи!» – и с ужасом спрашиваешь себя: неужели и это слово должно исполниться? Эта страница из прошлого странным образом перекликается с настроениями многих американских (и европейских) историков, видящих в наступлении Европы на Евразию (то есть Россию) торжество прогресса, культуры и демократии.

Новый взгляд на русских классиков: русская литература и колониализм Книга Эвы Маевски Томпсон (Ewa Majewska Thompson), профессора слависти ки университета Райса «Имперские знания: Русская литература и колониализм»

(2000)25 заслужила лестные отзывы видных американских русистов. Выход книги поддержали Доналд Фангер из Гарварда, Ричард Стаар из Стэнфорда и Харольд Сигел из Колумбийского университета. Последний ученый в отзыве на издание пишет:

В этой будящей мысль, хорошо написанной и непредвзятой книге Эва Томпсон об ращается к соучастию русской литературы... содействию русскому колониализму и им периализму… «Имперские знания» – своевременный вызов привычному подходу к чте нию и обучению русской литературе26.

Разговор о непредвзятости Томпсон особый, но можно согласиться, что выход ее книги знаменует начало нового подхода американской русистики к оценке рус ской литературы и русских писателей, в первую очередь классиков XIX в. Тради ционно о русских классиках XIX в. американские литературоведы писали в восхи щенно-почтительных тонах. Даже Достоевский с его монархизмом и неприязнью к полякам и евреям вызывал лишь мягкую критику. Великого писателя стремились понять и объяснить. Подобное отношение к Золотому веку русской литературы связано с влиянием русских эмигрантов первой волны, заложивших основы аме риканской русистики.

Водораздел «добра» и «зла» проходил по времени крушения Российской импе рии и прихода к власти большевиков. Далее хорошие русские писатели либо эмиг рировали, либо стали жертвами режима, пусть и в косвенной форме, как Булгаков.

Такая схема, при всех натяжках, устраивает американских литературоведов, сохра няя за ними неограниченные возможности толкования нюансов в жизни и творени ях любимых писателей. Книга Томпсон явилась своего рода ушатом холодной воды для почитателей русской словесности, но она оказалась востребованной в свете нарастающего противоборства США и России – противоборства, основанного не на борьбе идеологий, а на разных геополитических интересах и различиях нацио нальных менталитетов, то есть принадлежности к разным цивилизациям.

Книга «Имперские знания: Русская литература и колониализм» содержит вве дение и семь глав. Во введении Томпсон не без удовлетворения отмечает тенденции дезинтеграции РФ, в частности, явления сепаратизма в Сибири, на Северном Кавка зе и Дальнем Востоке. Эти тенденции и определили задачу написания книги:

По таким показателям, как территория и население, Сибирь и Кавказ представляют отдельные целостности, сравнимые с «белыми колониями» Британии, такими как Кана да или Австралия. Передача центральными властями своих полномочий в Сибири и на Дальнем Востоке не обязательно должна включать полное отделение от Москвы, и книга не дает рекомендаций, как процесс децентрализации должен развиваться. Она показы вает, как русские писатели поддерживали власть центра, чтобы помешать периферии говорить своим голосом и выражать свой опыт как субъект истории, а не простое прило жение к центру27.

Томпсон понимает, что ее трактовка русских писателей не вызовет немедлен ных изменений в литературоведческих кругах США, но рассчитывает, что ее ра бота со временем существенно расширит сложившиеся представления американ ских русистов и приблизит изучение русской литературы к проблемам реальной жизни:

Я понимаю, что одна работа не может вызвать радикальных изменений в структуре восприятия России и отзывах о России. Описание явления, называемого «Россия», есть интеллектуальная реальность, и ее трансформация, естественно, будет медленной. Анг лоязычное прочтение русской литературы, которое закрывает глаза на проблемы рус ского колониализма и агрессивного национализма, не исчезнет в один день28.

В первой главе книги Томпсон даются общие сведения о русских, происхож дении русского государства и описываются основные признаки русского колониа лизма и его отличия от колониализма западных стран. Русофобская позиция автора отчетливо выражена, особенно в актуальном в наши дни противопоставлении Ки евской Руси и Московии. Первая, по мнению автора, есть прямой предшественник украинцев и белорусов, но не русских – порождения Московии:

Важно также помнить… что в Московии не существовало осознания собственного бытия как продолжения Киевского государства... Таким образом, понятие воссоедине ния трех восточнославянских народов, выдвинутое российскими идеологами в XVIII в., было изобретением конца XVII столетия, а не неотъемлемой частью восприятия моско витов в XV и XVI столетиях29.

Подобная позиция является калькой трудов польских историков – русофобов;

с ними Эва Маевска Томпсон, урожденная Маевска, поддерживает самые тесные рабочие и дружеские контакты.

Для нас, несомненно, наиболее интересна вторая глава книги. Глава эта на писана с целью разоблачить Пушкина и Лермонтова как бардов российского ко лониализма. Особенно любопытны комментарии Томпсон к запискам Пушкина о его путешествии по Кавказу и Восточной Турции во время русско-турецкой вой ны 1828–1829 гг., известных как «Путешествие в Арзрум»30. Томпсон не жалеет красок, живописуя Пушкина как великодержавного националиста, сторонника не ограниченных захватов Россией чужих территорий:

Путешествие Пушкина переполнено имперскими поучениями, утверждающими, что великодушная Россия дарит порядок и единообразие первобытному хаосу. По ходу по вествования подразделение солдат отправляется «чистить» лес. Метафора чистки по вторяется в литературе о Востоке, имеющей дело с колониями;

можно упомянуть поэму Редьярда Киплинга «Песня белого человека» (1899), где сказано, что мужчины «прихо дят очищать землю»31.

Томпсон всячески стремится подчеркнуть высокомерное отношение Пушки на к азиатским народам – объектам цивилизаторской миссии российских солдат.

Поэт черств к страданиям и смерти кавказских горцев и турок, причем последние вызывают у него расистское пренебрежение:

Пять сотен «турецких» пленников ждали поблизости без признаков страха, хотя на их глазах казаки приканчивали раненых: однако предполагается, что это не столько му жество, сколько молчаливое равнодушие. Черкесские тела лежат везде. Бравый русский полковник курит «их» трубки «дружелюбно». Низшая природа турок подразумевается по упоминанию о «гермафродите» среди них: нам говорят, что такие чудовища часто встречаются среди кочевников. Перед возвращением в Россию поэт посещает базар и там сталкивается с «ужасным нищим»... Поэт «оттолкнул нищего с чувством омерзе ния, которое невозможно описать»32.

Надо сказать, что «непредвзятый» автор допускает тут литературную (и чело веческую) нечистоплотность. Отношения русских с горцами Кавказа Пушкин опи сывает как видит, то есть отдает должное разбойничьей храбрости горцев и далеко не всегда восхищается делами русских:

Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ;

аулы их разоре ны, целые племена уничтожены… В крепости видел я черкесских аманатов, резвых и кра сивых мальчиков. Они поминутно проказят и бегают из крепости. Их держат в жалком положении. Они ходят в лохмотьях, полунагие и в отвратительной нечистоте. На иных видел я деревянные колодки 33.

Никакого презрения нет у Пушкина и по отношению к туркам. О молодом тур ке, убитом в бою, он пишет с явным сожалением:

Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала;

я насилу мог ее сдержать. Она оста новилась перед трупом молодого турка, лежащего поперек дороги. Ему, казалось, было лет 18;

бледное девическое лицо его не было обезображено. Чалма его валялась в пыли;

обритый затылок прострелен был пулею. Я поехал шагом… Подлогом со стороны Томпсон можно назвать и цитированный выше издева тельский пересказ описанной Пушкиным сцены после боя, где турецкие пленни ки с восточным равнодушием ожидают своей участи и бравый русский полковник «дружелюбно» курит их трубки. В пересказе этой сценки Томпсон опускает такую малость, как спасение Пушкиным раненого турецкого солдата:

Из лесу вышел турок, зажимая свою рану окровавленной тряпкою. Солдаты подо шли к нему с намерением приколоть, может быть, из человеколюбия. Но это слишком меня возмутило;

я заступился за бедного турка и насилу привел его изнеможенного и ис текающего кровию к кучке его товарищей. При них был полковник Анреп. Он курил дру желюбно из их трубок, несмотря на то, что были слухи о чуме, будто бы открывшейся в турецком лагере35.

В том же ключе автор разбирает и творчество Лермонтова, посвященное за воеванию Кавказа. Особое внимание уделяется роману «Герой нашего времени», где наряду с лишенным корней эгоистом Печориным выведен Максим Макси мыч – облагороженный образ солдата-колонизатора. Черкесы даны Лермонтовым как неорганизованная сила – необузданные, мстительные, не умеющие управлять страстями. Томпсон считает, что кавказские произведения Пушкина и Лермонтова заслонили перед читателем реальный Кавказ тех времен:

В русской и иностранной памяти Кавказ 1820–1830-х виден глазами Пушкина и Лер монтова, а не чеченцев, лезгин, балкарцев или ногайцев36.

Если вторая глава книги Томпсон посвящена развенчанию Пушкина и Лермон това как бардов российского колониализма, то в третьей главе автор берется уже за Толстого и его роман «Война и мир», сыгравший, по мнению Томпсон, решающую роль в формировании образа Российской империи в русском самосознании37.

Четвертая глава книги рассказывает о русской колонизации Средней Азии.

Глава малоинформативна в плане литературоведения, но содержит подборку фактов о разграблении русскими художественных сокровищ Туркестана и коло ниальной эксплуатации его народов в царские и советские времена. Подборку, разумеется, крайне одностороннюю, исключающую упоминания об огромном вкладе русского народа в развитие экономики, культуры и государственности Средней Азии.

Пятая глава посвящена Сибири советского периода. В ней рассматривается творчество В. Распутина, который, согласно Томпсон, воспевает колонизацию Си бири, замалчивает проблемы ее коренных народов и не способен прийти к един ственно правильному выводу – потребовать от Москвы широкой автономии для Сибири. В шестой главе рассмотрена советская идеология в литературоведении, в частности в трудах В. Шкловского и Д. Лихачева. Томпсон грустно заключает, что обоих авторов не интересовало положение угнетенных народов СССР. Нако нец, в седьмой главе появляется свет в конце туннеля – в лице Л. Петрушевской и В. Новодворской, мужественно призывающих Россию покончить с колониаль ным прошлым и освободить свои народы. Томпсон заключает главу (и книгу) сле дующим пассажем:

Писатели, подобные Петрушевской и… Новодворской, считают, что практика за воевания и удержания чужих земель в пользу Москвы должна быть оставлена. Русский народ не может больше ее поддерживать. На самом деле он сам должен разделиться на собственно Россию и ее «белые колонии» – Сибирь и Дальний Восток… Никто из русских писателей-мужчин не осмелился когда-либо сказать, что «Российская» феде рация слишком обширна и разнообразна, чтобы управляться одним правительством, расположенным в Москве… Показывая, как империя распалась, женщины – Людмила Петрушевская в частности – заслуживают право называться первыми русскими пост колониальными писателями38.

В заключение рассмотрения книги Томпсон следует объяснить, почему этой работе уделено столь много внимания. Казалось бы, зачем вообще подвергать раз бору книгу, опубликованную в самый тяжелый период существования постсовет ской России? Ведь работа писалась в конце 1990-х и вышла из печати в 2000 г., во времена, когда новому президенту В. Путину от бессилия «выть хотелось». Сей час кризис миновал, слухи о смерти России оказались несколько преувеличены, а сепаратизм окраин хотя не исчез, но существенно уменьшился. Соответствен но, резко ослабли тенденции распада России, побудившие автора написать свой труд. Но задача книги масштабнее причин, ее породивших. Томпсон замахнулась на главное, что есть в России и что скрепляет ее как государство, – на русскую культуру, в частности на ее главный компонент – литературу.

Дискредитировать великих русских писателей (политически, как апологетов российского империализма, и морально, как националистов, презиравших инород цев и творивших историю лжи) – это значит ударить в самое сердце положитель ного образа России и русских. Поддержка, которую получила книга не очень из вестного американского русиста, свидетельствует, что этот посыл оценили те, кто считает, что рано или поздно, но «Карфаген должен быть разрушен».

Заключение Настоящий обзор может создать впечатление о тотальной политизированно сти американских русистов, что, разумеется, никоим образом не соответствует реальности. Согласно проведенному нами исследованию, в 2005 г. в США насчи тывалось 116 кафедр и научных центров, где преподавали и изучали русский язык и литературу, историю и общественную жизнь России. Исходя из средней оценки 10 сотрудников на кафедре, общее число специалистов-русистов составляет около 1160 человек. Вероятно, их существенно больше, поскольку крупные научные цен тры насчитывают десятки сотрудников. Вместе с аспирантами научный потенциал американских русистов можно оценить в 2–3 тыс. человек. Это внушительно, если учесть, что речь идет об образованных людях с собственными взглядами на окру жающий мир. Неудивительно, что среди них можно встретить самое различное отношение к России.

Многие американские русисты искренне привязаны к русской культуре и сим патизируют россиянам. Кафедры русского языка и литературы нередко имеют клу бы, где за самоваром проходят семинары по русской культуре, где студенты вместе с преподавателями ставят русские пьесы и разучивают народные песни и танцы.

К сожалению, не эти доброжелательные люди делают погоду в формировании от ношения американского истеблишмента к России. Поэтому остается надеяться, что происходящие глобальные перемены (в том числе усиление России) посте пенно приведут к изменениям в американском обществе. Лишь отбросив желание властвовать над миром, Америка может обрести с ним гармонию. Здесь важную роль могут играть те специалисты по России, кто с уважением и доброжелательно к нам относится и своими трудами прокладывает путь к сотрудничеству, а не тро пу «холодной войны».

Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 06-04-00600а «Образ России в на циональном самосознании: исторический и современный контекст».

Здесь и далее цит. по: Бербанк Дж. Новые течения в американской историографии о России: власть и культура // Доклад, прочитанный в июне 1997 г. на Летней школе, орга низованной Московским общественным научным фондом в рамках программы «Россий ские общественные науки: новая перспектива». М., 1997.

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s Sons, 1974;

Friedrich C. J., Brzezinski Z. K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge (Mass.):

Harvard Univ. Press, 1965.

Yanov A. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian history. Berkeley: University of California Press, 1981;

Янов А. Россия против России. 1825–1921: Очерки истории русско го национализма. Новосибирск, 1999.

Malia M. E. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999.

Малиа М. Non possumus // Отечественные записки. 2004. № 5 (20). http://www.strana oz.ru/authors/?author= Brzezinski Z. The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives.

New York: Basic Books, 1997.

Pipes R. Russian Conservatism and Its Critics: A Study in Political Culture. New Haven, Connecticut: Yale University Press, 2006.

Beissinger M. R. The Persisting Ambiguity of Empire // Post-Soviet Affairs. 1995. Vol. XI.

№ 2. P. 155.

Suny R. G. The Empire Strikes Out: Imperial Russia, «National» Identity, and Theories of Empire. Chapter for «A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin». New York: Oxford University Press, 2001. P. 23–66;

rst delivered as a paper for the University of Chicago Conference, Empire and Nations: The Soviet Union and the Non-Russian Peoples. October 24–26, 1997.

Armstrong J.A. Nations Before Nationalism. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1982.

Doyle M. W. Empires. Ithaca: Cornell University Press, 1986.

Резников К. Ю. Украинцы и русские: идеология противостояния // Москва. 1996.

№ 4. С. 128–154.

Suny R. G. The Empire Strikes Out: Imperial Russia, «National» Identity, and Theories of Empire. Chapter for «A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin». New York: Oxford University Press, 2001. P. 5.

Бербанк Дж. Указ. соч.;

Kivelson V. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // Modern Asian Studies. 1997. Vol. XXXI. № 3. P. 637–638;

Rudolph R. L. and Good D. F. (eds.). Nationalism and Empire: The Habsburg Empire and the Soviet Union. New York: St. Martin’s Press, 1992.

Barkey K. and von Hagen M. (eds.) After Empire. Multiethnic Societies and Nation Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman and Habsburg Empire. Westview Press, 1997;

Burbank J., von Hagen M. and Remnev A. (eds.) Geographies of Empire: Ruling Russia, 1700–1991. Indiana, in print.

Von Hagen M. Empires, Borderlands and Diasporas: Eurasia as Anti-Paradigm for the Post Soviet Era // The American Historical Review. 2004. Vol. 109. № 2. P. 445–468.

Ibid. P. 445–446.

Christian D. A History of Russia, Central Asia and Mongolia. Vol. 1. Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire. Oxford, 1998. См. также его программные статьи: The Case for «Big History» // Journal of World History. 1991. Vol. 2. №. 2. P. 223–238;

Inner Eurasia as a Unit of World History // Journal of World History. 1994. Vol. 5. № 2. P. 173–211.

Rieber A. J. Persistent Factors in Russian Foreign Policy: An Interpretive Essay // In Hugh Ragsdale, ed., Imperial Russian Foreign Policy. Cambridge, 1993. См. также: The Comparative Ecology of Complex Frontiers // Moscow conference: «History of Empires: Comparative Approaches to Research and Teaching», Moscow, June 7–9, 2003.

По списку авторов см. ссылку № 76 в работе: Suny R. G. The Empire Strikes Out: Imperial Russia, «National» Identity, and Theories of Empire. Chapter for «A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin». New York: Oxford University Press, 2001.

Lewis M. W. Comments. Mark von Hagen: Empires, Borderlands, and Diasporas: Eurasia as Anti-Paradigm for the Post-Soviet Era // Ab Imperio. 2004. V. 1. http://abimperio.net/scgi-bin/ aishow.pl?idlang=1&state=portal/toc/a McDonald D. Comments // Ibid.

Реклю Э. Ж.-Ж. Земля и люди. Всеобщая география. Т. 9. СПб.: Издание тов. «Обще ственная польза», 1899. C. 530–531.

Thompson E. M. Imperial Knowledge: Russian Literature and Colonialism. Westport, CT:

Greenwood Press, 2000.

Ibid.

Ibid. P. 1.

Ibid. P. 2–3.

Ibid. P. 16–17.

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 9 томах. Т. VII. C. 707–781.

Thompson E. M. Imperial Knowledge… P. 62.

Ibid. Р. 63.

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум. C. 717, 720.

Там же. С. 758.

Там же. С. 761.

Thompson E. M. Imperial Knowledge… P. 74.

Подробнее об этом см. на с. 585 настоящего издания. – Ред.

Ibid. P. 221.

И. Степанищев (Москва) Гендерная позиция России в структуре современной цивилизации Преамбула Сегодня в мире существуют две конкурирующие геополитические тенденции:

мондиалистская глобализация Америки (США) и сопротивляющийся этому про цессу антиглобализм (в разных формах – от «мягкого» самоопределения наций до «жесткого» терроризма).

Для того чтобы увидеть место России в этой всемирной борьбе идеологий, эко номик и политических амбиций, недостаточно учитывать только лишь понятное желание страны и ее народа быть достойным игроком на геополитическом поле.

Главное здесь – это правильно оценить естественные факторы, которые неяв но, но тем не менее вполне директивно расставляют всех и вся по своим местам.

Эти факторы в основном имеют вовсе не экономический, политический, духовно нравственный или некий провиденциальный характер, как многие привыкли ду мать. Главную роль здесь играют глубинные психологические мотивы, уходящие корнями в коллективное бессознательное этносов.

Научная проблема, на решение которой направлено настоящее исследова ние, – это вялость и неустойчивость развития России, ее проигрышная позиция на фоне успешного развития Юго-Восточной Азии и глобализации США, что го ворит об определенной ошибочности российской (и не только российской) гео политической позиции. Наша главная задача – определить и обосновать есте ственную, природную, если можно так выразиться, позицию России в структуре современной цивилизации, что позволило бы стране эффективно и устойчиво раз виваться, заняв собственную «экологическую нишу».

Новизна данного исследования – в оценке тотального влияния гендерного (психологического) фактора на историю, социологию и геополитику. Ведь пробле ма «неправильного гендера» затрагивает сегодня не только и не столько мужчин и женщин, принадлежащих к разным этносам и суперэтносам, сколько сами эти этносы, имеющие определенную гендерную ориентацию своего коллективного бессознательного.

Тема эта крайне неоднозначная, особенно с точки зрения позитивистской науки.

Ведь научное доказательство в полной мере здесь пока вряд ли возможно – слаба научная база, не разработан понятийный аппарат, не говоря уже о методологии.

Да и сама гендерная картина мира для многих является тайной за семью печатями.

Точнее сказать, большинство даже не подозревает о существовании такой тайны.

А ведь гендерная структура мироздания была хорошо известна древним цивили зациям Земли, и фрагментарная информация об этом сохранилась в различных са кральных традициях народов мира – в основном в метафорической форме. Зада ча современной науки, на наш взгляд, заключается в том, чтобы из этих осколков древних знаний попытаться вновь сложить целостную картину мира.

Гендерный принцип развития Все законы жизни в целом и общественного развития в частности являются следствиями единого закона развития, существующего в нашем мире как данность.

Этот закон гласит, что все в природе или развивается, или деградирует в отказе от развития. При этом любая активность носит характер ресурсо-развивающего взаи модействия. Существует также фундаментальный принцип деления на целое и час ти, позволяющий реализоваться процессу развития. Все в мироздании проявляет свойства относительной целостности или относительной частичности – ведь все в мире относительно, все является частью чего-то большего и внешнего и одно временно с этим является целым для чего-то меньшего и внутреннего. Например, относительно человека общество, в котором он живет, является внешним и целым, а части человеческого организма – внутренними и частичными.

Схема развития целого и части Часть Целое (развивающее начало) (ресурсное начало) Центростремительность (в развитии целого) Центробежность (в развитии части) Как видно из рисунка, часть (части), используя ресурс целого, развивается, соз давая продукты развития. Но и целое, отдавая ресурсы своим частям, также раз вивается, обогащаясь продуктами их развития. Таким образом, продукты развития частей, ассимилируясь целым, входят в состав его ресурсов и затем используются для следующего цикла развития. Это общий принцип, наблюдаемый в любом раз витии, в том числе социально-экономическом.

Частичности, или локальности, свойственна центробежность – в поисках ресурсов для развития. А целостности или тотальности (целое тотально относи тельно входящих в него частей) свойственна центростремительность – в целях ассимилирования продуктов развития, сохранения ресурсов и собственной цело стности, а также в целях обеспечения (инвестирования) ресурсами своих разви вающихся частей.

С антропологической точки зрения принцип центробежности и локальности считается мужским принципом развития, а принцип центростремительности и тотальности – женским принципом ресурсности. Все это хорошо прослежива ется в известных особенностях физиологии и поведения мужчин и женщин.

Женщина, желая развития, по идее должна свои ресурсы инвестировать в муж чину, тем самым (через его извечный ресурсный голод) притягивая мужчину к себе.

Так в гендерной паре создается определенная «гравитационная» ситуация, когда «большая масса» избыточной ресурсности женщины притягивает к себе «мень шую массу» недостаточной ресурсности мужчины. В союзе двух людей таким психологическим ресурсом является любовь, излучаемая женщиной, – энергия, которая объединяет пару и преобразуется мужчиной в материальные плоды разви тия семьи. Постоянно получая от женщины эту энергию, которую та резонансно черпает из бездонного кладезя мирового женского начала, мужчина чувствует себя частью целого, частью семьи. И тогда в нем, как в части, автоматически включает ся заложенная от природы программа развития2. Он начинает управлять развитием имеющихся ресурсов, в том числе и материальных: строить, производить, разви вая и себя, и женщину, и свою с ней общность. И он делает это тем эффективнее, чем плотнее внедрен как часть в какую-либо целостность с женскими свойствами, чем больше получает от нее необходимых для развития ресурсов, в том числе ре сурсов любви.

В деструктивной форме женский психотип представлен хаотичностью. Хаос, согласно древним грекам, является формой некой высшей (или просто неизвест ной) упорядоченности, разрушающей неустойчивые (неэффективные) структуры и создающей основу для возникновения порядков иного уровня. В конструктивной форме женский психотип представлен полифоничностью.

Гендерный (психологический) союз мужчины и женщины – это отнюдь не союз двух равноправных душ, двух независимых психосфер. Его образование весьма напоминает известную сцену из учебного фильма по биологии – сцену внедрения сперматозоида в яйцеклетку. Так же и мужская душа (подсознание) пси хологически присваивается женской душой, в результате чего образуется единая, то есть женская по природе, душа семьи, контролируемая, естественно, женщи ной – через дозирование чувства любви. На физическом плане мужчина – до бытчик, а женщина – рачительный растратчик добытого. Но этим планом все не ограничивается. В гендерных (то есть в первую очередь психологических) отно шениях женщина – добытчик любви, а мужчина – рачительный растратчик это го энергетического ресурса. Можно сказать, что любовь женщины – это то семей ное душевное «топливо», на котором летает мужская «ракета».

Вспомним китайский знак Дао, который иллюстрирует взаимодействие муж ского (Ян) и женского (Инь) мировых начал. Понимая, что означает этот знак, легко понять, что деление на мужское и женское, или локальное и тотальное (гендерный принцип), – это естественный алгоритм построения и развития мира.

Тема любви и семейных отношений неисчерпаема, но в данном контексте она носит частный характер и является лишь иллюстрацией (по принципу подобия) гендерных отношений более общего характера.

Гендерные свойства общественных отношений Как утверждает западная идеология евроцентризма, существует единая для всех человеческих сообществ поступательность социально-исторического раз вития, единая «лестница эволюции», которую должно пройти все человечество.

Однако можно предположить – из рассмотренных нами закономерностей следу ет, что таких «лестниц» существует как минимум две. Одна – соответствующая мужскому принципу частичности и развития, а другая – женскому принципу це лостности и ресурсности.

Преимущественная ориентация социальной системы на ресурсность либо на развитие обусловлена ландшафтом, социально-историческими и прочими ус ловиями развития территории. Но главное, что эти особенности фиксируются в коллективном бессознательном этноса;

за его многовековую историю вырабаты ваются устойчивые архетипы бессознательного поведения, которые затем форми руют характер и ментальность большинства людей. В одном случае это вызывает у общества предпочтения ресурсности и сохранности, в том числе и социального характера. В другом случае – предпочтения эффективности развития с той или иной степенью забвения социальной сферы.

Замечено, что любые территории рано или поздно проявляют признаки со циально-психологического деления на относительно ресурсные и относительно развивающие части. Так случилось и на территории Евразии, где традиционная социальная ориентация начиная с XVI в. была постепенно вытеснена на западе Ев ропы ориентацией на интенсивное развитие. Этому способствовали, в том числе, и особенности ландшафта Западной Европы, который имеет заметные локальные характеристики.

При этом восточнее Западной Европы сохранилось относительно социальное, ресурсно-ориентированное традиционное общество. Кстати, особенностью этой территории является то, что именно здесь сосредоточены основные материальные и демографические ресурсы Евразии. Таким образом, с социально-психологиче ской точки зрения территории, занимаемые Россией, да и всем СНГ, относятся к социально-ориентированной сфере3. И еще долго, если не вечно, будут к ней от носиться.

В предложенной выше терминологии развал СССР в конце ХХ в. был обуслов лен успешным внедрением (в результате «холодной войны» с Западом) идеологии эффективного развития на социально-ориентированной территории Советского Союза – в основном через тогдашнюю элиту (интеллигенцию и партократию).

Вследствие этого возникли центробежные силы (соответствующие принципу раз вития целого и части – см. схему на с. 458) и могучий СССР развалился, превра тившись в эфемерный СНГ.

Россия в рамках теперешней ее территории решила жить по принципу «как лучше», то есть как эффективнее, – по западному принципу доминирования раз вития над ресурсностью и сохранением. Результат – пренебрежение сохранением собственного народа и, как следствие, демографические проблемы. Россия уже не может удерживать территорию проживания своего суперэтноса и сдает ее под на тиском более жизнеспособных иммигрантов. Россия, точнее ее нынешняя элита, забыла (или никогда не знала), что жить сохранением и приумножением своих ре сурсов, в том числе человеческих, то есть жить в рамках определенных правил или обычаев, – в этом, собственно, и заключается судьба нашего суперэтноса. Быть рачительным кладезем всевозможных материальных и нематериальных ресурсов, разумно инвестировать (а не разбазаривать, как сейчас) эти ресурсы в развитие Евразии и шире – в развитие всего человечества, отбирать, ассимилируя в себе все лучшее из мирового опыта развития, – вот истинная миссия России как пси хологически целостной территории. А мы все ищем, чем же таким страна должна, по преданию, спасти род человеческий. Да вот этим самым – сохранением в себе всего самого лучшего для дальнейшего его инвестирования в развитие человечест ва. Это действительно великая миссия. Поэтому рано или поздно Россия обязатель но вернется на круги своя. Если, конечно, к тому времени сохранит стремительно вымирающий от психологически несвойственной для него жизни народ.

Отметим еще раз, что стремление к единству есть сущностное свойство кол лективного бессознательного Евразии, и особенно восточной Евразии. Именно по этому как только центр Запада и, соответственно, западной ментальности оконча тельно переместился в Америку, в Западной Европе возобладали психологические тенденции к объединению (естественно, имеющие свое материальное выражение в виде политических и социально-экономических потребностей), вылившиеся за тем в создание Евросоюза. По той же причине элиты советских республик, разва лившие СССР, сразу же захотели объединиться хотя бы в СНГ, а прозападная элита современной России стремится к объединению с Белоруссией, Казахстаном или Евросоюзом.

Гендерная геополитика Из вышеизложенного следует естественный вывод о существовании гендер ного взаимодействия этносов – взаимодействия, определяемого ориентацией национальных психотипов. Активное взаимодействие этносов с разнополыми психотипами потенциально должно вести к их взаимному плодотворному разви тию. В то же время взаимодействие психологически однополых этносов в смысле совместного развития будет, видимо, абсолютно бесплодно. При конструктивном однополом взаимодействии в лучшем случае будет наблюдаться перераспределе ние достижений индивидуального развития каждого из них (передача технологий, культурных ценностей и т.п.). Деструктивное же взаимодействие поведет либо к конкуренции и порабощению с тем или иным видом клонирования этноса-по бедителя на территории побежденного (в случае мужской ориентации психотипов обоих этносов), либо к «базарной склоке с поножовщиной» (в случае их женской ориентации).

В этом смысле интересен вопрос «смены пола» этносом, когда тот в силу вы нуждающих его обстоятельств начинает проявлять противоположные своей ес тественной гендерной ориентации психологические свойства. Тогда из мужского этноса и его государства образуется некое женственное, восприимчивое «облако в штанах» (подобно ряду стран современной Западной Европы). А из женского эт носа образуется «валютная проститутка», подобная нынешней «демократической»

России.

Стремление Запада к глобализму – это пространственная форма проявления вечного стремления локального мужского начала к тотальному женскому, или стремления частичности к целостности. Но в реальности это стремление обора чивается лишь клонированием самого себя, своего мужского принципа сущест вования во все больших масштабах. На самом деле потуги сделать кальку с Запа да на территориях Востока просто бессмысленны. Ведь территории, вследствие инертности их коллективного бессознательного, гендерную ориентацию своего основного психотипа и, соответственно, национальные идеи своих этносов меня ют крайне неохотно, если меняют вообще. То есть полной «смены пола» не про исходит, а лишь возникает противоестественная активизация гендерно противо положных психологических свойств нации. Это, безусловно, мешает проявлению свойств естественных. В результате нация начинает вести себя неадекватно – и с точки зрения психологически традиционного для нее поведения, и с точки зре ния противоположного полюса. Здесь уместно вспомнить, что практически все западные идеи неизменно приобретают в России какие-то особые и часто несу разные формы: женский национальный психотип со времен Петра I находится под искажающим влиянием мужской западной ментальности.

Гендерная география как основа гендерной геополитики Нетрудно понять, что территории не просто так разбросаны по планете. Это происходит в точном соответствии с принципом деления на локальное (здесь ско рее глобальное, как пространственный фактор) и тотальное, то есть на мужское и женское, частичное и целостное.

Так, локальные территории будут связаны с островами и полуострова ми как относительно локализованными участками суши, пусть даже иногда и очень большими. Страны, расположенные на таких территориях, будут сильно ориентированы на моря, имеющие прямую связь с океанами. Таким образом, на локальных территориях будут располагаться преимущественно морские державы, свою державность подтверждающие военно-морской мощью. Влияние свое они будут распространять, переплывая (перелетая) через водные преграды (вспомним эпоху колонизации и великих географических открытий). К локальным террито риям, видимо, следует относить также и горные районы с их резким, «рубленым»

ландшафтом. Такое мнение согласуется с традиционно агрессивным (мужским) психотипом большинства горских народов.

Тотальные территории будут представлять собою участки континентальной суши, если и с морями, то морями внутренними. Страны, расположенные на то тальных территориях, будут преимущественно сухопутными державами. Такие страны свои территориальные претензии реализуют, планомерно и тотально «рас ползаясь» по своему континенту. Вспомним великую империю Чингисхана, созда ние Российской империи или нынешнее мирное заселение России китайцами.

Из этого видно, что ряд стран Западной Европы, Англия, а вслед за ними и Америка – традиционный Запад – расположены на локальных территориях и являются в той или иной степени психологически мужскими государствами.

А страны, расположенные, например, в восточной Евразии, в частности Россия и особенно традиционный Восток, будут, соответственно, государствами психоло гически женскими.

Юридическое отношение к человеку также имеет гендерную окраску. На Запа де – это главенство «прав человека» и вытекающее отсюда равенство всех людей (граждан), что основано на локально-мужском принципе западного индивидуа лизма. На Востоке – это скорее «права народов», дающие равенство наций, что основано на тотально-женском принципе восточной соборности. Особенно ярко равенство наций проявляется внутри государственных образований. Например, этот принцип входил в государственную идеологию при советской власти в Рос сии и заметнее всего проявился во время сталинского – наиболее женского за по следние 300 лет – ее периода.

Цивилизационная миссия Любое развитие может происходить лишь между двумя полюсами: частью и целым, локальным и тотальным, мужским и женским. Учитывая, что часть все гда развивается только за счет ресурсов целого, можно посмотреть на распределе ние планетарных ресурсов – как материальных (геологических, энергетических, человеческих и пр.), так и духовных (сакральных). Несложно увидеть на соответ ствующих картах, какие территории богаты ресурсами и потому являются донор скими и, соответственно, тотально-женскими, а какие ресурсами бедны (богаты лишь исследовательской и преобразующей активностью своих этносов) и потому являются локально-мужскими. Далее, рассмотрев «охотников за ресурсами» и эт носы, проживающие на богатых ресурсами территориях (особенно с точки зрения их соответствия естественным территориальным психотипам), можно многое по нять в особенностях современной геополитики. Но главное – можно понять ци вилизационные миссии территорий, расположенных на них стран, а также прожи вающих на этих территориях наций. Подробное изложение этого вопроса может занять целый том, поэтому ограничимся лишь общей оценкой.

Цивилизационная миссия локально-мужских этносов и суперэтносов заключа ется в организации развития цивилизации – как собственной, так и общеплане тарной. А тотально-женских – в ресурсном обеспечении этого развития. Хорошо известно, что мужское дело – предложить, а женское – согласиться с предложе нием или отказаться. Но развитие не может ничем ограничиваться на мужском по люсе цивилизации, иначе это может отбить у мужского начала охоту развиваться.

Поэтому предложения от мужских этносов, их стран и территорий могут и долж ны поступать самые разнообразные, вплоть до полностью несуразных (хотя и ра ционально аргументированных). И не секрет, что такие предложения постоянно поступают с мужского Запада на женский Восток. Ведь Западу для развития нуж ны ресурсы Востока как материал для творческого преобразования. Причем нужен весь спектр ресурсов – от материальных до духовных. Вот тут и требуется вся женская интуитивная мудрость Востока – для того чтобы правильно распоря диться своими ресурсами. Не разбазаривать их, отдавая «золото» за «стеклянные бусы», как это в последнее время делает Россия, а мудро инвестировать – ради совместного развития. У женской территории, как и у любой женщины, всегда есть право выбора, если, конечно, достаточно силы для защиты (в этом смысле принцип военного сдерживания и вообще вся кратополитическая часть евразий ской концепции представляются весьма разумными). И этим правом необходимо воспользоваться, определив, какие из предложений Запада полезны для будуще го развития как женской территории Востока, так и всей цивилизации в целом, и потому за них стоит поделиться ресурсами, а какие – вредны, и их необходимо отклонить, а ресурсы – придержать. Именно в этом состоит (должно состоять!) искусство восточных правителей при их контактах с Западом.

Геополитическая неопределенность Полярные гендерные начала проявляются в геополитике (и не только) двоя ко: в конструктивной и деструктивной формах. Государства женских тотальных территорий характеризуются либо конструктивным состоянием упорядоченной иерархичности (процветающие монархии, империи или тирании), либо деструк тивным состоянием хаоса, то есть состоянием неидентифицируемой (неизвест ной) упорядоченности (стагнационные и деградационные процессы в обществе, внутренние социальные конфликты). Государства мужских локальных территорий характеризуются либо развивающе-конструктивной (творческой), либо деструк тивной (разрушающей) локализацией. Причем свою разрушающую локализацию мужские государства стараются экспортировать на чуждые им территории (яркий тому пример – США).

Мужское всегда жестко воздействует на женское, особенно когда последнее на ходится в стагнации (застое), сдерживая движение (развитие) своих ресурсов. По этому активное воздействие мужского территориального начала может спровоци ровать хаос в женской «вотчине». Тогда начинается (со стадии выживания) новое строительство женской территориальной целостности. Так было в России в эпоху революций, а до этого – в Китае, когда вторжение англичан в 1840 г. нарушило устойчивость Поднебесной и породило целую серию «опиумных войн».

Ошибка традиционалистов в гендерной оценке территорий отчасти объясня ется гендерными свойствами психики самого человека. Дело в том, что по опре делению сознание и подсознание должны непрерывно контактировать, взаимно развивая друг друга. Поэтому они по природе своей гендерно противоположны.

Вследствие этого там, где подсознание локально, – сознание тотально, и наобо рот. Отсюда этносы с локально-мужскими характеристиками (традиционный За пад) во внешних своих, осознанных проявлениях будут вести себя тотально (гло бально), стараясь подчинить себе весь мир. (Правда, при этом они подсознательно, то есть как бы «не нарочно», будут воспроизводить на чужой территории эффект критической локализации (разрушения) – ведь мужское подсознание локально.) Этносы же с тотально-женскими характеристиками постараются локализоваться на своих исконных территориях (в случае отсутствия территориальных претен зий к соседям), то есть будут «сидеть дома», не желая ничего видеть вокруг себя.

Примером здесь может служить средневековый Китай, окруженный «варварами», которыми он даже не интересовался, априори считая их своими подданными.

Оценив внешние глобалистские устремления Запада, немудрено приписать ему тотальные женские характеристики, а наблюдая замкнутый в себе Восток, можно легко посчитать его локализованной мужской территорией. Но все по местам рас ставляет принцип ресурсности – женской избыточности. Замечая, как глобально клонирует себя Запад на восточных территориях, но при этом повсюду насаждает одно и то же свое унифицированное локальное мировоззрение, легко обнаружить отсутствие мировоззренческой ресурсности, а как причину этого – психологи ческую локальность коллективного бессознательного западных территорий и, соответственно, проживающих там этносов. В противовес этому представители тотального Востока всегда отстаивают свое особое мировоззрение. Оказываясь на Западе в эмиграции, они, как правило, отказываются культурно ассимилироваться и унифицироваться, сохраняя свою традиционную восточную культурную поли фоничность (тотальность), что приводит к образованию диаспор.

Прекращение естественной ассимиляции и возникновение национально-куль турных диаспор говорит о потере территорией тотально-женских психологиче ских черт и приобретении локально-мужских. Так, Россия и вся северо-западная Евразия испытывают сегодня «этнический засев», который они не в состоянии ассимилировать, что говорит об определенной активизации локально-мужской сферы их коллективного бессознательного. Этносы-иммигранты оказываются бо лее резонансными исконной тотальной ментальности Евразии, чем сами коренные североевразийские этносы, исторически подвергшиеся мужскому локализующему влиянию. Это, возможно (скорее всего!), говорит о начале полной этнической ре структуризации Евразии с неминуемым исчезновением («разбавлением») этносов, пока доминирующих на ее территории, но, увы, не выполняющих свои цивилиза ционные функции (миссии) в рамках общепланетарного развития.

Обобщая все вышесказанное, можно констатировать, что, как данность, осу ществляется путь западной атлантической глобализации. В разработке и становле нии находится евразийский (или неоевразийский) вариант, отрицающий западную глобализацию, но взамен нее, по сути, предлагающий такую же восточную. Вме сто глобализации локальности предлагается глобализация тотальности. Вместо мужского цивилизационного одиночества – одиночество женское. Здесь «евра зийцы» пребывают в опасной иллюзии однополярного развития полупридушен ной Атлантикой Евразии, пусть даже и в относительно масштабных рамках циви лизационной и культурной тотальности Востока. Оба этих пути ведут к одинако вому отрицанию общепланетарного цивилизационного развития, которое требует продуктивного взаимодействия обоих гендерных полюсов цивилизации, то есть взаимодействия Запада и Востока, Атлантики и Евразии. Возможно, именно по этому сегодня так активизировался терроризм, ведущий к хаосу, то есть к реструк туризации мировой геополитики.

Таким образом, исключительно женское цивилизационное развитие пред лагается против исключительно мужского, евразийский антитезис – против ат лантического тезиса. Очевидно, что для достижения диалектической полноты не хватает синтеза или Дао, вбирающего в себя обе гендерные противоположности.

В качестве основы для такого третьего, синтетического пути и предлагается данная концепция. Хочется надеяться, что она (в случае ее признания и принятия) будет способствовать возрождению нашей угасающей «белой» цивилизации – разви тие которой, согласно «Хронике Ура Линда», имеет шанс возобновиться в начале третьего тысячелетия, то есть в наше время. Хотя надежд на это немного. Ведь планетарному коллективному бессознательному, под управлением которого осу ществляется цивилизационный процесс, вероятно, безразлично, какого «цвета»

будет цивилизация Земли – лишь бы не останавливалось ее продуктивное разви тие во взаимодействии двух гендерных начал.

Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 06-04-00600а «Образ России в на циональном самосознании: исторический и современный контекст». Печатается в сокра щении.

Список использованной литературы Аристотель. Метафизика. М., 2005.

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1937.

Бердяев Н. Метафизика пола и любви. Новое религиозное сознание и общественность.

М., 1989.

Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2003.

Дугин А. Автономия как базовый принцип евразийской государственности. М., 2001.

Дугин А. Гиперборейская теория. М., 1990.

Дугин А. Евразийский путь как национальная идея. М., 2002.

Дугин А. Мистерии Евразии. М., 1989.

Дугин А. От сакральной географии к геополитике // Элементы. 2000. № 5.

Дугин А. Пути Абсолюта. М., 1990.

Дугин А. Русская вещь. М., 2001.

Дугин А. Философия традиционализма. М., 2002.

Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1999.

Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. М., 2006.

Кара-Мурза С. Советская цивилизация: в 2 томах. М., 2005.

Марез Т. Мужское и женское. В поисках мужественности. София, 2001.

Марез Т. Мужское и женское. Раскрытие тайны женского начала. София, 2001.

Марез Т. Учение толтеков: в 5 томах. София, 1998–2005.

Платон. Собрание сочинений: в 4 томах. М., 1994.

Розанов В. Возле русской идеи. 1911.


Розанов В. Уединенное. 2002.

Соловьев В. Смысл любви. М., 2003.

Сперанский Н. (Велимир) Русское язычество и шаманизм. М., 2006.

Тайнов Э. Трансцендентальное. Очерк православной метафизики. М., 2002.

Троицкий С. Христианская философия брака. Париж, 1932.

Капра Ф. Паутина жизни. София, 2003.

Эзотерический словарь. М., 1993.

Более того, как следует из нашей схемы развития целого и части, мужчины вне жен ского начала вообще быть не может, как части не может быть вне целого. Если у мужчины нет индивидуальной женщины, то, скорее всего, есть либо «женщина» коллективная, в ви де сообщества, к которому он принадлежит, либо «женщина» виртуальная, в виде женского нематериального духа, – музы и т.п., что характерно для людей творческих профессий.

Особый интерес в этой связи представляет точка зрения отечественных филосо фов, рассматривавших сущность и судьбу страны с гендерных позиций, – Н. Бердяева и В. Розанова.

И. Абрамовская (В. Новгород) Из истории восприятия романов Поля де Кока в России В докладе предпринимается попытка дать по возможности цельную картину чтения романов Поля де Кока, которые, как выясняется, не только удовлетворяли любопытство любителей низменных проявлений человеческой натуры. Его ро маны являлись неотъемлемой частью литературного контекста середины XIX в., времени преобладающего внимания к проблемам реализма и в связи с этим обо стренного интереса к среде обитания человека, его быту в самом широком смысле слова. Исследование рецепции произведений так называемых «второстепенных»

авторов в русской прозе вскроет множество важных импульсов развития этой про зы, ее мощного оригинального звучания.

Французский романист Шарль Поль де Кок (1793–1871) пользовался огромной популярностью в России с начала 1830-х гг., когда наряду с его оригинальными произведениями появились и их переводы на русский язык. Занимательные рома ны с фривольным содержанием, откровенными шуточками, деталями быта фран цузских буржуа и простолюдинов, живыми зарисовками парижских улиц, кафе шантанов, бульваров, праздной, нарядной толпы привлекали внимание самого широкого круга читателей. Это внимание вызвано, на первый взгляд, отсутстви ем в отечественной литературе произведений подобного рода: понимание их не требовало ни особого умственного напряжения, ни тонкого эстетического вкуса.

Между тем сюжеты романов отличались занимательностью, а произведения в це лом – какой-то особой атмосферой свободы и простоты. Однако этим не исчер пывается значение романиста, вовлеченного в литературный процесс эпохи.

«Феномен Поль де Кока» интересен в нескольких аспектах. Прежде всего его популярность свидетельствует об устойчивом читательском пристрастии к литера туре не интеллектуальной, «массовой», «серийной», составляющей особый пласт культуры, по-своему востребованный не только массовым читателем, но и писате лями, которые активно черпали из этого источника манеру изображения деталей быта и нравов, сюжетные коллизии и мотивы.

Ф. Достоевский признался, что сознание значимости чтения «развлекатель ной» литературы пришло далеко не сразу: «Бывали минуты, что мы, то есть ци вилизованные, и в себя еще тогда не верили. Поль де Кока мы еще тогда читали, но с презрением отвергали Ал. Дюма и всю компанию. Мы набросились на одного Жоржа Занда и – Боже, как мы тогда зачитались!»

В связи с повышенным интересом к писателю в критической литературе не раз возникали вопросы, с одной стороны, об особенностях национальных ли тератур, в которых возникают полярные по своему пафосу, художественной выразительности и значимости для развития духа нации произведения, а с другой стороны – об особенностях читающей публики, которая зачастую предпочитает гениальным творениям описание «низкой натуры». В сочинениях инонациональ ного писателя читатель ищет то, что составляет особенности национального соз нания, которое раскрывается отнюдь не только в творчестве гениев, но в произве дениях «второстепенных» авторов, содержащих яркие очерки чужого быта.

В русской критике 1830-х гг. стало расхожим определение «грязный» по от ношению к Полю де Коку – так называли его выступавшие против гоголевского реализма О. Сенковский, Ф. Булгарин, Н. Греч, сравнивая Н. Гоголя с французским писателем. В связи с обострившейся в 1840-е травлей Гоголя творчество француз ского романиста стало предметом полемики, и В. Белинский парировал выпады против Гоголя в статье «Литературный разговор, подслушанный в книжной лавке»

(1842).

Наиболее важным представляется рассмотрение особенностей обращения к Полю де Коку русских писателей, для которых его творчество стало частью со временного литературного контекста. Одним из них, быть может, чаще других упо минавшим в своих произведениях имя французского романиста, был Достоевский.

Герои его романов, подобно современникам самого писателя, стыдливо скрывали свое увлечение «низкими» предметами (С. Т. Верховенский) или получали из ро манов Поля де Кока сведения определенного сорта (Аглая Епанчина).

Достоевский упоминает Поля де Кока уже в первом своем романе среди других авторов, произведения которых читал Макар Алексеевич Девушкин. В «Бедных людях» упоминание Поля де Кока отнюдь не ограничивается констатацией опреде ленного отношения к нему читателей. Можно предположить, что повесть «Женни, или Три цветочных рынка в Париже» (М., 1844) повлияла на формирование замыс ла романа Достоевского, послужила своеобразным источником его в разработке сюжета, в характеристике персонажей, обращении к отдельным «приемам», по вы ражению самого Достоевского, писавшего в предисловии к «Кроткой»: «…Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного к смертной казни» употребил почти такой же прием…»

Разрабатывая распространенный в мировой литературе адюльтерный сюжет, Достоевский также обратился к творчеству Поля де Кока, в частности его романам «Жена, муж и любовник» и «Рогоносец». Рассказ «Чужая жена и муж под крова тью» целиком решен в распространенной во французской литературе традиции, изображающей «комического» рогоносца. Достоевский «завязывает» интригу на улице, как это часто происходит у французского романиста, герои на улице зна комятся, обмениваются репликами, оказываются в двусмысленных, комических ситуациях и т.д. Читая «Рогоносца», Достоевский обратил внимание на важные мотивы сюжета, которыми он впоследствии воспользовался, работая над расска зом «Чужая жена и муж под кроватью» и повестью «Вечный муж»: это мотив до брачной жизни героев, мотив «чужого ребенка» и т.п. Поль де Кок указал на су ществование особого рода мужчин, «вечных мужей», для которых в отношениях с любимой женщиной необходим т. н. «посредник» (Рене Жирар).

Внимательным читателем Поля де Кока был и Л. Толстой. В беседе с Е. Скай лером он признался в том, что из всей французской литературы предпочитает рома ны А. Дюма и Поля де Кока. Важно отметить, что в «Крейцеровой сонате», вновь открывшей русскому читателю нечто принципиально новое в трактовке адюльтер ного сюжета, Толстой воспользовался в еще большей степени, чем Достоевский, сюжетными мотивами романа «Рогоносец» и так же, как Поль де Кок, построил повествование в форме исповеди главного героя.

Л. Будникова (Челябинск) Леонардо да Винчи в рецепции русских символистов Леонардо да Винчи, универсальный гений Возрождения, на протяжении столе тий продолжает властно привлекать к себе внимание. Каждая эпоха вносила что-то свое в интерпретацию его шедевров;

сама его легендарная личность не раз дела лась объектом философско-психологических, искусствоведческих и литератур но-художественных спекуляций. Миф о Леонардо приобрел некую самоценность, жил и продолжает жить в культурном сознании даже и отдельно, независимо от его творений.

У русских символистов трактовка да Винчи как загадочной, двойственной, де монической личности была почти общим местом. Приоритет в такой его модер низированной интерпретации принадлежит Д. Мережковскому. В стихотворении «Леонардо да Винчи» (1895) последовательно развивается идея профетизма ху дожника, предвосхитившего этико-эстетический релятивизм современного чело века:

Уже, как мы, разнообразный Сомненьем дерзким ты велик, Ты в глубочайшие соблазны Всего, что двойственно, проник.

Мережковский положил начало своеобразному культу Леонардо в России рубежа веков и традиции истолкования его личности в духе интуиции Ницше о сверхчеловеке в ее специфически русской рецепции. Если в массовом сознании ницшеанство низводилось до проповеди аморализма и агрессии самоутверждаю щейся человеческой особи, то восприятие немецкого мыслителя модернистской культурной элитой отличалось, с одной стороны, большей адекватностью, а с дру гой – попытками переосмыслить его идеи в свете национальных традиций и собственных духовных исканий. В теоретико-эстетических построениях русских символистов парадоксально сближались антихристианские идеи Ницше и религи озно-философское учение Вл. Соловьева. В романе Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (1900) образ художника, преломляясь сквозь призму историософской концепции автора, воплощает синтез дионисийского жизнелюбия и христианской любви;

в его искусстве, преодолевающем «демонизм», соединя ется человеческое и божественное. Н. Бердяев также видит в Леонардо да Винчи «раздвоенного» художника, в котором «христианство встретилось с язычеством».

В творческом акте «сгорел демонизм Леонардо»: в Джоконде «есть вечная красота, которая войдет в вечную божественную жизнь».

Противоположного мнения придерживается А. Волынский, автор книги о да Винчи (1900). Мысль о «демонизме» Леонардо, разлагающем созданные им «неж ные художественные образы», Волынский последовательно проводит через жизне описание «великого мага», который употребил весь свой огромный гений, «чтобы навеки скрыть от людей мрачные, болезненные тайны своей души».


Противоречиво отношение к Леонардо да Винчи А. Блока, видевшего в нем, как и Волынский, художника, обуреваемого демонами, выводящего свои образы из мрака «чудовищного и блистательного Ада» Искусства. Неодобрительно отзы ваясь о переосмыслении в живописи Леонардо некоторых религиозных мотивов в духе «демонизма интимности», Блок тем не менее проецировал его искусство на современность и собственное творчество.

Вяч. Иванов видит в созданиях итальянского мастера скорее свет и одухотво ренность, нежели тьму и демонизм (см. стих. «“Вечеря” Леонардо», а также опи сание знаменитой фрески в статье «Идея неприятия мира»), он считает, что «Джо конда» – это автопортрет художника, который в ее лице «встретил своего полного физического двойника».

Внимание к Леонардо да Винчи К. Бальмонта поначалу стимулируется ост рым интересом поэта к «эстетике безобразного». Он особо выделяет серию «Ка рикатур» художника, сопоставляя их с офортами Гойи. Не склонный ни чрезмерно демонизировать Леонардо, ни осуждать его за двойственность, Бальмонт восхи щается тем, что он «верил в себя, как в Бога», бесстрастно созерцал и красоту, и уродство. На этом этапе «переоценки ценностей» Бальмонт получает ощутимые импульсы от чтения Ницше, Мережковского, Волынского, трактовки творчества художника в «Истории живописи» Р. Мутера, которую тогда переводит. Но уже в стихотворении «Аккорды» (1897), а затем в статье «Избранник земли» (1899) поэт сравнивает Леонардо с «уравновешенным гением» Гете, называет сверхче ловеком в том смысле, который вкладывал в это определение не столько Ницше, сколько Гете. И позднее, сближая с Леонардо Л. Толстого, М. Ломоносова, Баль монт вновь и вновь акцентирует не демонизм, а поражающую воображение мно гогранность его деятельности.

Таким образом, в восприятии Серебряным веком Леонардо да Винчи наме тились две тенденции. Одни мыслители и художники трактовали его личность и творчество в свете актуального для порубежного сознания комплекса ницшеан ских идей, этико-эстетического релятивизма, который принимался или отвергался в зависимости от позиции реципиента. Другие акцентировали универсализм гения Возрождения, сочетавшего в себе ученого и художника, творившего во всех видах искусства, то есть реально воплотившего идеал многостороннего культурного син теза, к которому стремились творцы Серебряного века. В обоих случаях Леонардо как богоподобный человек, или сверхчеловек, мифологизировался, соответственно мифологизировались его биография и роль в мировой культуре.

Э. Воронина (Челябинск) Процесс становления личности в романе Ф. М. Достоевского «Подросток»

и индивидуальной психологии А. Адлера Художественная доминанта романа «Подросток» – становление сознания молодого человека. На наш взгляд, ключевые события внутренней жизни героя, а также сама история его духовных перерождений удивительным образом соответ ствуют механизму становления личности, описанному в работах А. Адлера. Более того, рассуждения Адлера воспринимаются как естественнонаучная «калька» ис тории души, представленной в «Подростке». Каковы же основания для сопостав ления художественной и научной концепции развития личности?

И Достоевский, и Адлер признавали необыкновенную важность содержания и эмоциональной окраски детских воспоминаний, избираемых человеком для того, чтобы объяснить направленность своей личности. Отметим, что роман «Под росток» состоит из целой цепочки воспоминаний, всплывающих в сознании героя с различной интенсивностью, силой, яркостью.

В «Подростке», как и в других антропологических романах писателя, им пульсом внутренней жизни героя служит обостренное чувство собственного «я».

Но здесь показываются и его истоки: вырастает оно из острого ощущения своего неравенства, незаконнорожденности. Это чувство, ощущаемое с раннего детства, разжигается владельцем пансиона Тушаром, когда тот публично объявляет сверст никам Аркадия о его лакейском, недостойном происхождении, а затем обращает ся с ним как с лакеем в течение двух лет пребывания в пансионе. Чтобы спастись от насмешек и унижений, Подросток отгораживается от окружающих его людей, уходит в подполье. Там, в уединении, а значит в состоянии самопогружения, у него возникает необыкновенно острое ощущение собственного «я». Интересно отметить, что в индивидуальной психологии А. Адлера ощущение неполноцен ности признается ведущим мотивом внутренней жизни личности. Возникновение комплекса неполноценности ученый связывает с соматическими, физическими отклонениями, но признает также существование социально-культурных форм не полноценности1.

Чтобы избавиться от внутренней неуверенности, чувства ущербности, герой «Подростка» пытается найти в своей душе такие опорные точки, нравственные ус тановки, которые выступили бы противовесом переживаемому страданию и сооб щили душе новые жизненные силы. Спасительные духовные ориентиры соотно сятся с образом Версилова. Чтение работы А. Адлера помогает прояснить психо логические мотивы возникновения этого феномена внутренней жизни Подростка.

По мнению психоаналитика, в раннем детстве для формирования самостоятель ной личности человек должен преодолеть хаос нахлынувших на него впечатлений, сформировать «очертания понимания жизни». Возникающая модель – некий аб страктный идеал, который должен даровать свободу личностных проявлений. При этом человек может ориентироваться на реально существующую фигуру, образ, в котором он видит себя взрослым, сильным, свободным от ограничений детства.

Адлер замечает: «Образный метод нашего мышления, привыкший использовать аналогии, подсказывает, что этот будущий, измененный образ собственной персо ны должен быть идентичен с образом отца, матери, старшего брата и сестры…» В «Подростке» таким вдохновляющим образом для главного героя становится об раз его отца. Не случайно Аркадий впервые видит Версилова в свете идеального ореола, создаваемого театральной сценой.

Мышление Подростка постоянно работает в направлении защиты личности от возможных ущемлений собственного «я» – и порождает идею Ротшильда.

По Адлеру, чтобы человеку добиться свободного проявления собственной лично сти, у него «вне физической сферы» должна появиться «эффективная точка, на которую ориентируется психика» – «центр тяжести человеческих мыслей, чувств и желаний». Это определение психоаналитика соотносимо с понятием идеи в ху дожественном мире Достоевского. Человек формирует комплекс правил и устано вок, которыми руководствуется в своей жизни, которые входят в его плоть и кровь, проникают в сознание. Адлер обнаруживает в сознании ребенка, страдающего комплексом неполноценности, некую ориентацию – идею, согласно которой он проводит расчеты своих поступков, действий. Эту идею из-за ложности лежаще го в ее основе комплекса (который можно и нужно преодолевать) Адлер называет фикцией. «Управляемая фикция, таким образом, изначально есть средство, трюк, посредством которого ребенок старается освободиться от своего чувства неполно ценности. Он заводит механизм компенсации и берет в услужение защитную тен денцию»3. На наш взгляд, идея Ротшильда основывается на компенсации ущемлен ного личностного чувства и на возникновении (по механизму замещения) утриро ванного, обостренного чувства личности, страсти к самоутверждению. Подростка с раннего детства мучила мысль о своей ничтожности, ощущение неравенства.

По Адлеру, чем интенсивнее и дольше ощущается недостаток, тем выше ставится фиктивный абстрактный идеал. Вместе с идеей Ротшильда в сознание Подростка приходит мечта о совершенно противоположных качествах: власти, могуществе, «уединенном сознании своей силы». «Деньги, конечно, есть деспотическое могу щество, но в то же время и величайшее равенство, и в этом вся главная их сила.

Деньги сравнивают все неравенства»4. То есть увлечение идеей Ротшильда яви лось неосознанным способом защитить свое личностное чувство.

Таким образом, и великий русский писатель, и австрийский психоаналитик описывают сходный в основных моментах механизм становления личности: остро переживаемое чувство личности, усиливаемое ощущением собственной неполно ценности, приводит к формированию защитных механизмов, среди которых мож но назвать бытование в сознании авторитетного образа и создание идеи-фикции, избавляющей от мучительного чувства неполноценности.

Адлер А. О нервическом характере. СПб. – М., 1997. С. 86.

Указ. соч. С. 82–83.

Указ. соч. С. 85.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Л., 1972–1990. Т. XIII.

С. 74.

Р. Грин (США) Советская детская литература, американское движение за гражданские права и расовая политика Несмотря на относительную историческую и культурную невидимость людей африканского происхождения в Советском Союзе, образ афроамериканцев захва тывал творческие умы многих советских писателей, особенно с тридцатых и до шестидесятых годов XX в. Наш доклад фокусирует внимание на работах Натальи Кальмы (1908–1988) и Валентины Любимовой (1895–1968) – двух советских детских писательниц, чье творчество описывает жизнь афроамериканских детей в эпоху американского движения за гражданские права. Для нас особенно интерес ны их теоретические предпосылки в качестве коммунистических авторов. Начало «холодной войны» обусловило негативное изображение советскими литераторами американской государственной и социальной политики;

в особенности историче ская дискриминация афроамериканцев в США была противопоставлена советско му идеалу интернационального равенства и братства.

Н. Кальма и В. Любимова добились литературного успеха произведениями, которые заостряли интернациональные и историко-революционные темы. Одной из основных тем было положение афроамериканцев и их борьба за социальное ра венство. В 1939 г. Кальма опубликовала свой первый роман «Черная Салли», где описывается «афроамериканский опыт». Этот роман, действие которого происхо дит в 1930-е гг., подробно рассказывает о жизни Салли, бывшей рабыни. Будучи уже семидесятилетней бабушкой, Салли повествует о своем детстве, о том, как она была рабыней на Юге, и о своей жизни в качестве уже свободной женщины на Севере. Вторая сюжетная линия романа рассказывает о педагогическом опы те младшего внука Салли и, таким образом, рисует картину расовых отношений в Нью-Йорк-сити в 1920–1930-е гг.

Пьеса В. А. Любимовой «Снежок» принесла автору звание лауреата Сталин ской премии по детской литературе (1949). «Снежок» описывает политический ландшафт Соединенных Штатов Америки в 1950-е гг. и критически обсуждает тему расизма на примере американской школы. Оба автора чрезвычайно крити чески относятся к американской политической и общественной системе, а также к обращению с афроамериканцами в современных им США.

Н. Джуанышбеков (Казахстан) Россия – Казахстан: формы диалога литератур 1. Формы диалога литератур до XIX в. Общие моменты в тюрко-славянской мифологии. Тюрко-славянские корни скифа Анархасиса. Идейно-смысловые ана логии и жанрово-композиционные параллели «Большой надписи в честь Кюль тегина» и «Задонщины». «Слово о полку Игореве» как общий тюрко-славянский литературный памятник. Мусульманская молитва в «Хождении за три моря» Афа насия Никитина. Образ России в произведениях жырау. Образы казахов в сказках Екатерины II. «Киргиз-кайсацкая царевна» Г. Державина.

2. А. Пушкин и казахская литература. Для Казахстана Пушкин всегда оли цетворял дух великой творческой индивидуальности, был «послом России». Надо признать, что интерес Пушкина к Казахстану, к его народу, истории, эпосу был взаимным. Запись сюжета великой казахской поэмы о любви «Козы-Корпеш и Ба ян-слу», найденная в бумагах Пушкина, свидетельствует о том свете русской куль туры, который для казахского народа был воплощен в Пушкине. В одном из вари антов знаменитого «Памятника» упоминаются и казахи.

Пушкин и Абай чрезвычайно близки по той роли в истории своих националь ных литератур и культур, которую они сыграли. Переводы Абаем произведений Пушкина, в первую очередь отрывков из «Евгения Онегина», привели в казахскую степь русскую Татьяну, стали началом приобщения казахов к Пушкину, а через него – и ко всей мировой культуре. Поэтому не случайны пушкинские мотивы в творчестве Абая. Времена года, изображенные Абаем и Пушкиным, позволяют судить об удивительной гармонии обоих писателей с природой. Просветительские мотивы в творчестве обоих определяют их исключительное значение в становле нии нации, ее культуры, языка, образования. Литературные «плеяды» Пушкина и Абая стали катализатором развития словесности, и их значение для националь ных литератур трудно переоценить.

Сравнительно-типологические связи творчества Пушкина охватывают десятки произведений казахской литературы (в нашем докладе анализируются связи с про изведениями С. Сейфуллина, М. Жумабаева, С. Муканова, М. Ауэзова).

3. Русско-казахские литературные отношения XIX в. М. Лермонтов и Абай.

Дружба Ф. Достоевского и Ч. Валиханова как форма диалога литератур. Россия отождествлялась Валихановым прежде всего с русской культурой и с интеллиген цией. Среди представителей последней у него было немало друзей, но в первую очередь Россия для него была связана с именем Достоевского, с которым у него сложилась сердечная дружба.

Велика роль И. Алтынсарина (1841–1889), просветителя русско-европейской ориентации, в качестве проводника миссионерских задач в культурной ассимиля ции степного края, реформе казахского алфавита. И. Алтынсарин до конца жизни остается верен своим убеждениям, пониманию значения русской культуры, науки и образования для развития казахского народа.

Достойным учеником и последователем Абая был Шакарим (1858–1931), пре красный переводчик русской классики. В 1908 г. им был переведен «Дубровский», затем «Метель» Пушкина. Это были стихотворные переложения прозы в духе мно говековых поэтических традиций казахского народа: рифмованные строки дольше оставались в памяти и легче передавались из уст в уста. Из огромного наследия Л. Толстого Шакарим переводил рассказы, с помощью которых намеревался воспи тать нравственность и гуманизм в казахском читателе («Ассирийский царь Асарха дон», «Три вопроса», «Царь Крез и мудрец Солон»). Они оба, и Толстой и Шакарим, любили свой народ, служили родному обществу, учили в своих произведениях, как надо беречь честь и достоинство личности, как «выполнять веление совести».

4. Мухтар Ауэзов и русская литература. Творчество М. Ауэзова означа ет приобщение казахской литературы и культуры к мировой цивилизации. Этот прорыв был осуществлен во многом благодаря посреднической миссии русской литературы. В докладе раскрывается многообразие связей творчества Ауэзова с произведениями русской и мировой словесности. В соответствии с принципами современного сравнительного литературоведения освещается типология марги нальной литературы и роль Ауэзова в интеграции русской и казахской литератур.

Сопоставляется роль Абая и Ауэзова в казахской и мировой словесности. Много численные связи произведений М. Ауэзова и русских/советских писателей дают ся в контексте непростых отношений авторов с направлением социалистического реализма. Анализируется книга Н. Анастасьева «Мухтар Ауэзов» в серии «ЖЗЛ».

5. Современная маргинальная русско-казахская литература как форма диа лога литератур. Теория интеграции литератур в нашей книге «Проблемы совре менного сравнительного литературоведения» (2000). Типологические группы мар гинальной литературы. Б. Момыш-улы и его книга «За нами Москва». Творчество О. Сулейменова как практика и теоретика интегрированной литературы. «Олжа совская плеяда» в казахстанской литературе. Интегрированная казахстанская про за. Прогноз дальнейшего культурно-исторического развития казахстанской лите ратуры.

См.: Джуанышбеков Н. О. Проблемы сравнительного изучения литератур. Алматы, 1995;

М. Ауэзов и русская литература. Алматы, 1997;

Пушкин и Казахстан. Алматы, 1999;

Проблемы современного сравнительного литературоведения. Алматы, 2000;

Творчество Мухтара Ауэзова в контексте сравнительного литературоведения. Алматы, 2002;

Свет Пушкина в Казахстане. Алматы, 2002;

В родстве со всеми. Казахстан в контексте мирово го культурно-исторического развития. (Подготовлено к печати).

В. Жданов (Япония) О влиянии Ф. М. Достоевского и русской классической литературы на преподавание русского языка в Японии Активный процесс европеизации Японии (данный термин имеет в виду влия ние на нее стран Западной Европы и США), начавшийся после реставрации Мэйд зи (1867–68), охватил практически все сферы науки, искусства и культуры – кро ме литературы, которая была обращена в первую очередь не к Западной Европе, а к России и, можно сказать, вышла «из гоголевской шинели» и сумрачных подворотен Петербурга Достоевского. По свидетельству историков новой японской литерату ры, ее рождение проходило «на русской ниве». В частности, первый в Японии реа листический роман и первый трактат о реалистическом искусстве были созданы под влиянием идей Достоевского одним из основоположников японской литера туры XX в. С. Фтабатэем. Возможно, самая бурная в литературной жизни Японии дискуссия (1890-е) велась по роману «Преступление и наказание». Под влиянием русской словесности, прежде всего романов Достоевского и Толстого, в Японии активизировался интерес и к изучению русского языка для переводов (поначалу книги русских писателей переводились с европейских языков). И первыми препо давателями русского были известные литераторы и переводчики, например тот же Фтабатэй.

Организованное преподавание начинается с появлением в 1873 г. Токийской школы иностранных языков (впоследствии и по сию пору Институт иностранных языков). В истории преподавания русского языка в Японии условно можно вы делить период становления (1873–1905), литературно-просветительский период (1905–1945) и послевоенный (с 1945 по настоящее время), в котором возрастает роль российской методики РКИ. В течение первых двух периодов преподавание базировалось в основном на чтении произведений Достоевского, Толстого, Чехо ва с подробнейшим лексико-грамматическим комментарием. (О том, как в Токий ском институте иностранных языков учили русский по Достоевскому и Гоголю, вспоминает старейший русист Японии профессор И. Каинума.) По сложившейся традиции, почти все ведущие преподаватели русского языка в Японии – это спе циалисты по русской литературе, значительная часть из которых достоевсковеды.

(Есть даже династии достоевсковедов, как, например, отец и сын Игета.) Как по казывает опыт преподавания русского в японских университетах, среди студентов и аспирантов регулярно встречаются те, кто выбрал этот язык благодаря Достоев скому. По мнению одного из хоккайдских русистов, эту феноменальную увлечен ность Достоевским в Японии можно объяснить тем, что формально-логический и вместе с тем социально-фантастический интеллектуализм Достоевского близок японской ментальности и даже в начале XXI в. он остается загадочным, манит и пленяет, привязывая к России и русскому языку.

Е. Зейферт (Казахстан) Этническая картина мира российских немцев В ряде статей нами была поставлена проблема определения этнической кар тины мира российских немцев на материале российско-немецкой поэзии второй половины XX – начала XXI в. и исторических, публицистических, эпистолярных источников1. Возможность выявления черт этнической картины мира определен ного народа с опорой на художественные тексты заявлена в научной теории и убе дительно продемонстрирована на практике2. Российско-немецкие ментальные элементы выявляются нами в сопоставлении с научными данными об основных немецких и русских национальных компонентах.



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.