авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 ||

«3 II Международный симпозиум «Русская словесность в мировом культурном контексте» ИЗБРАННЫЕ ДОКЛАДЫ И ТЕЗИСЫ Москва, ...»

-- [ Страница 21 ] --

Мы не понимаем духовного смысла закона, поэтому Конституцию мы не читали, читать не будем, считаем, что это формализм и пустая бумажка, надо внутренне преображаться, если каждый внутренне преобразится, то общество изменится. Так вот – оно не изменится, сколько бы мы с вами внутренне ни преображались. Да, я изменюсь, но мой ближний-то не станет этого делать и Достоевского не прочитает.

Как быть? И тут я перехожу к страшнейшей, скучнейшей теме, которой вы, быть может, не ожидаете от меня. Эта тема – духовный смысл закона. Духовный смысл законодательства, вменяемости, ответственности. Это не литературная тема, а со циальная, но она очень важна. Мне кажется, что выходом и ответом на вопрос «что делать» – станет попытка увидеть с помощью нашей великой русской литерату ры и философии духовный смысл социума и законодательства, и даже, я не боюсь этого словосочетания, прав человека. Права человека – это не только гей-парады.

Это и защита военнослужащих в армии, заключенных в тюрьме, где происходят страшнейшие преступления: там убивают людей бесплатно, там жизнь челове ка – это в наше-то время – стоит меньше, чем авторучка. Что, что мы против это го можем сделать? У Достоевского нет никаких конкретных цитат в пользу того, что я говорю, но если Достоевский гуманист (хотя он сам и критиковал гуманизм, но то был светский гуманизм, а ведь есть и христианский, в основе которого лежит уважение к человеку, сотворенному по образу и подобию Бога)... Вот этот христи анский гуманизм, который есть у Достоевского, может быть, можно проецировать на все сферы жизни, и тогда Достоевский будет действительно нашим всем.

(Аплодисменты.) Р. Клейман (Молдова) Я не собиралась вступать в полемику с о. Вениамином, это довольно дерз ко – но, может быть, в продолжение его слов, как представитель малого народа, к вопросу о том, что малые народы боятся России… Подобное нам внушают те, кто к нам недружелюбно настроен на Западе, – и это факт. Помимо идеологии гедонизма, которую нам не без успеха пытаются привить, – люди, разрабатываю щие это, очевидно, хорошо читают Достоевского и нашу классику и, зная нашу рефлексию, зная интеллигентский комплекс вины, пытаются внушить нам и гло бальный комплекс вины. Они сместили нам – и мы, покорно поддавшись, смести ли себе – семиотику категорий, которые должны были быть для нас незыблемы ми. Они нам внушили, и мы поверили, что «империя» – это плохое, ругательное слово. Скажите мне, почему? Российская империя как государственность, которая складывалась веками, – почему это стыдно, почему это плохо? Я уже не говорю о слове «патриотизм»… Почему малые нации на Западе нас боятся – потому что мы большой, злой русский медведь. И что, мы должны стараться показать, что мы дрессированный медведь? Мы поддаемся этой дрессуре.

Теперь с позиции малых народов внутри России. Мы сами позволили быдлу внутри России слово «нацмен» сделать ругательным словом и теперь стыдимся представителей национальных меньшинств, того, что они «нацмены». Почему?

Русскую культуру создавали все – грузины, евреи, таджики;

не буду перечислять в этой аудитории имена, мы все их знаем – Жуковский, у которого мать турчанка, Герцен… Это к вопросу об империи и имперском мышлении: не позволить себя водить – простите меня! – с кольцом в носу.

К вопросу «кто виноват». Мы так легко ведемся, говоря современным сленгом, когда нам толкуют о наших общих и прошлых винах, и готовы бесконечно каять ся за сталинские лагеря перед фашистами в Прибалтике, фашистами в Молдавии, в Румынии, перед теми, кто расстреливал, вешал и убивал, – они все большие правозащитники… Тут я хочу высказать очень жесткую претензию к интеллиген ции. Когда началось это перестроечное беснование, кто глумился над гимном? Вы помните этот видеоклип, когда все звезды поп-культуры глумились, – и все счита ли, что это веселая капустниковая шутка? При всей моей нежной любви к Бахтину и смеховому началу, очевидно, есть вещи, которые нельзя было подвергать униже нию и осмеянию. Мы позволили. Мы смотрели, простите меня, в заплывшую тогда от пьянства рожу Ельцина и друг друга уверяли, что это новое лицо перестройки.

А теперь мы, как русская барышня, говорим: «Ан не он, не он, подменили нам!»

А что ж мы себя позволили – опять же с кольцом в носу водить?..

И к вопросу о том, «что делать». У нас есть то единственное великое достоя ние, которое никто не отнимет, – это наша культура, наша словесность. Это такая ценность, которая переживет века. И истинная интеллигенция и в Америке, и в То кио, и везде ее понимает – мы с вами бывали, мы знаем, мы видим, как на нее откликаются. Поэтому – ну не дадим себя провести, подмена тезиса такой прими тивный прием… И «что делать» – ну что делать? Хотя бы на тысячу лет – и пой дем, и пойдем;

как говорит мой любимый Лебедев, «тихими стопами и вместе-с».

(Аплодисменты, крики «браво!») И. Волгин Кстати, об империи: «поэт империи и свободы» – формула внутренне проти воречивая, но чрезвычайно точная.

Г. Померанц (Москва) Несколько лет тому назад я опубликовал статью «Живучесть древних основ».

Я убежден, что существуют очень устойчивые традиции, совершенно выйти из ко торых – невозможно. И особенность России в том, что она развивалась не внутри какого-либо культурного мира (которых сейчас существует четыре), а между ми рами. И поэтому с точки зрения европейца во времена Тютчева понять ее было не возможно – на чем и основано тютчевское изречение «умом Россию не понять».

Любая западноевропейская страна в течение тысячи с лишним лет развива лась в рамках того, что впоследствии стали называть цивилизацией (определение Э. Дюркгейма: «Группа стран, объединенных единым духовным и нравствен ным строем, который каждая из этих стран по-своему выражает»). Это относится и к Польше, и к Испании, они все католические, христианские и т.д., они тысячу лет жили вместе, и действительно у них есть некий общий опыт. Русскую же ис торию все время ломали. Она отчасти была присовокуплена к византийской, пра вославной цивилизации – но только отчасти, потому что византийцы были не так усердны, как латыняне, и не внедрили в крещеные маргинальные страны свой язык, дававший доступ ко всей византийской культуре, а только дали имевшуюся под ру ками Библию на древнеболгарском языке – и больше ничего, так что русские уга дывали, что такое православие, только эстетически, по иконам. Надо сказать, за мечательно угадывали. Я не знаю другого примера, когда дух византийской иконы был бы схвачен без знания греческого языка и восточнохристианского богословия, которое было переведено на русский только в XVIII в., – когда создавалась наша икона, этого никто не мог прочесть. Византийское влияние было не единственным:

было очень мощное монголо-татарское социально-политическое влияние... Но ес ли говорить о высокой культуре, то она в России сложилась там, где сумели уга дать дух христианства через иконопись. Доказательства этому – Рублев, Даниил Черный, Дионисий с чадами, которого можно видеть в Ферапонтовом монастыре.

Однако все это творил очень узкий слой населения. И когда Константинополь пал и не приходили оттуда Феофан Грек, Максим Грек и другие, то фантом Третьего Рима абсолютно нечем было обосновывать, потому что из Византии уже не шла большая культура, а в самой России ее не было, так как ее нам не передали. Высо кая цивилизация Древнего Рима благодаря латыни как-то перешла к варварам, за хватившим Западную Европу: эти варвары были ничуть не лучше тогдашних вос точных славян, но католическая церковь настойчиво вбивала им в головы латынь, и вместе с древним языком они получили доступ к сокровищам древней культуры, в Европе появились университеты и пр. А у нас этого не могло быть, потому что был языковой барьер – об этом прекрасно писал Г. П. Федотов.

Когда пришел к власти Петр I, он увидел мерзость запустения, а не Третий Рим.

И он стал «прорубать окно в Европу», чтобы войти в коллектив, в группу народов:

только в коалиции стран могла развиваться дальше цивилизация. И опять-таки эта культура досталась в полном объеме только очень узкому слою населения. Дос тоевский устами Версилова в романе «Подросток» говорит, что русское развитие создало поразительный, небывалый тип общеевропейца. Запад парцеллярен, одна его страна ненавидит другую (это писалось в 1875 г.

, на фоне недавней франко прусской войны). А в русском восприятии его положительно сказался имперский характер отечественной истории, потому что империя – это первая форма глоба лизма, она создает целостный подход к национальным проблемам, который в Ев ропе со всеми ее достоинствами как раз отсутствовал. И вот этот общеевропеец и создал своеобразную русскую культуру, хотя ее ковры были сотканы из европей ских нитей, но сами ковры были русские, в Европе не существовало такого глу бокого, такого целостного понимания духа ее собственной культуры, какое дали в своих романах Достоевский и Толстой – в особенности, пожалуй, Достоевский, с большей духовной глубиной. Итак, эти два писателя в целом воплотили то, чего на Западе не было и не могло быть. Однако это было творение гения, оно не стало тогда общим культурным достоянием народа. И если взять у того же Достоевского психологию среднего русского человека, как ее высказывает Алексей Иванович в «Игроке», в разговоре с Полиной, – он чувствует, что русская традиция создана из острых углов, не соприкасающихся, не стыкующихся друг с другом, которые никак нельзя охватить единым целым. Он говорит: у европейцев «так хорошо оп ределилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть са мым недостойным человеком»;

что же касается русских, то «для приличной фор мы нам нужна гениальность. Ну а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает», и поэтому русский человек не может «поставить себя с достоинством», постоянно чувствует себя не таким, как надо. Так что и Дос тоевский сам себя считал не умеющим войти. Причем это не чисто социальное:

Толстой тоже чувствовал себя неловко, хотя он был графом и учился кланяться в гостиной как следует, – но онегинской легкости у него не было. Глубоко чув ствующий русский человек ощущал разносоставность своей культуры и не знал, что ему, собственно, делать, какому идеалу следовать и т.д. И это создавало одно временно вызов для гения (вызов, который немногие гении умели принять), посто янное чувство «я не такой, как надо», у среднего интеллигента и, наконец, ничего не создавало в массе русского народа – потому что культура вершилась внутри дворянской и разночинной интеллигенции, а под этим был некий сплав православ ного обрядоверия с остатками язычества… Реплика Крепостное право.

Г. Померанц Не только. Было бегство русских удальцов от крепостного права, были вольные казаки, которые дошли аж до Сан-Франциско… Это все гораздо сложнее. Одни покорялись, потому что у них не было энергии бороться, другие убегали;

но во всяком случае было очень сложное и далеко не европейское состояние дел.

Исторические события дважды разрушили этот тонкий слой, в котором песто валась великая, мирового значения культура… Сперва была создана русская икона, не уступавшая византийской, – икона, которой я не устаю любоваться, у которой я не устаю учиться движению в глубину, когда посещаю Третьяковскую галерею;

но потом это рухнуло. В глубоком кризисе находится, надо честно признать, и культу ра, возникшая в XIX в. Поэтому у нас есть несколько задач. Как сочетать духовное движение в глубину (икона) с движением в ширину (великий русский роман XIX в.)?

В конце XIX – начале XX в. русская интеллигенция наконец открыла икону;

уже даже в 1918 г., при большевиках, был найден Спас и две другие реликвии, возникло понимание иконописи. Все-таки ближе всего нам именно это время, когда на фоне живой русско-европейской культуры происходили и попытки синтеза с духовными глубинами прошлого… Но сейчас все осложняется тем, что нынешняя Европа сама пребывает в упадке. Ее описывают как этакое кафе-шантан, где люди наслажда ются, – но ее гедонизм ее же и разрушает. Перед самой Европой стоит проблема мирового диалога с более устойчивыми восточными культурами (такими, как индо буддийская и дальневосточная), чтобы выйти из собственного кризиса и через диа лог создать некоторую крышу над фундаментом глобального здания – открытым, лишенным крыши фундаментом, на который, так сказать, капает дождь. И вот эта задача есть вызов той способности русского гения соединять несоединимое, которая уже была показана Толстым и Достоевским в позапрошлом веке.

(Аплодисменты.) Г. Щенников (С.-Петербург) Хочу продолжить эту тему – наше самосознание и осмысление националь ного самосознания Достоевским. Вообще Достоевский говорил, что роль любо го народа и любой страны в мировом сообществе определяется тем, какую новую мысль, новую идею она вносит в сознание этого сообщества. В рецензии на «Анну Каренину» он указал, что, в частности, Толстой внес русскую идею не религиоз ного – хотя там есть, конечно, и религиозный аспект, – но в основном социаль но-этического плана. Имеется в виду вопрос о вине и преступности. В отличие от западного решения этой проблемы (либо ужесточать наказание, либо изменить об щественный порядок, может быть, совершить революцию) русский писатель ука зал на другое – на глубину зла, таящегося внутри людей, на необходимость вос питания, возрождения, преобразования человека. Эта же идея была, конечно, цен тральной мыслью и в творчестве самого Достоевского – начиная с «Зимних заме ток о летних впечатлениях», где он впервые поставил вопрос, что значит «вполне развитая личность», и заявил, что это личность того человека, который все, что у него есть, готов отдать другому, причем, что очень существенно, без малейшей ко рысти. Вот с этого момента и началось утверждение Достоевским данной мысли.

Кстати, идея создания нового человека во многом определила восприятие Рос сии, скажем, в 1920-е гг. Как воспринимали Россию в Германии? Как страну, где создается новая личность. Между прочим, эта идея – в какой-то мере, правда, пе реиначенная – была подхвачена и коммунистами. Они во всех своих программ ных документах говорили о воспитании нового человека. А вот из нынешних про граммных документов такое уже исчезает. Сейчас ставятся конкретные задачи:

борьба с наркоманией, борьба с алкоголизмом, увеличение семьи и т.д. А о том, чтобы новую личность воспитывать, – нет.

Сейчас мы идем абсолютно западным путем. Почему? Допустим, выявили такую проблему, страшный порок нашей общественной жизни – коррупцию.

Как бороться с коррупцией? Предлагаются такие решения: во-первых, людей, ко торые стоят у власти, лишить возможности заниматься бизнесом;

во-вторых, надо чиновникам жалованье повысить, и тогда они перестанут совершать такие гнус ные поступки. А ведь старец Зосима говорил, что потребности человека измерить невозможно. Возникнут новые потребности, новые желания, и того жалованья, ко торое дадут чиновникам, может оказаться совершенно недостаточно… Или – как ставится проблема воспитания человека в целом? Она органично связана с про блемой образования. Но проблема образования сейчас, когда совершается рефор мирование высшей школы, сведена к следующему: в пользу специализированного образования, того, которое востребовано конкретным производством, происходит сокращение гуманитарных факультетов и институтов… Понимаете, мы идем не тем путем, который когда-то был нам предсказан Ф. М. Достоевским.

Что касается нашего литературоведения и достоевсковедения в том чис ле – мне кажется, что и здесь мы в какой-то мере стали зависеть от западных сте реотипов. Возьмите, скажем, отношение к такому явлению, как подвижничество.

Вроде бы, несомненно, – это высокое достоинство человека. Конечно, в истории нашей страны было разное подвижничество, было, если использовать интересный термин К. Н. Леонтьева, и принудительное подвижничество в советское время.

Но все-таки даже тогда существовала и душевная потребность в том, чтобы по жертвовать своими сиюминутными интересами ради будущего, ради детей. Это серьезно, это всю жизнь входило в сознание русских людей. А сейчас, смотри те – подвижника Мышкина в очень солидном труде, издаваемом ИМЛИ, изобра жают как некого недочеловека, юродивого. Между прочим, понятие «юродивый»

всегда в христианской, православной традиции осмыслялось как высокое понятие.

И вот интересно: в свое время, когда в стране только начинал возрождаться Дос тоевский – когда появился фильм Пырьева «Идиот» (1959), а потом, очень скоро, книга Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» (1963), работа Фридлендера «Реализм Достоевского» (1964), – все это, как и игра Смоктуновского в БДТ, вос принималось как-то однонаправленно – как духовное возрождение личности, ут верждение ценности каждого человека, права его на свободу мысли и т.д. Вот сей час у нас действительно нет такого единого духа. Мне иногда представляется, что в нашем литературоведении возникает некий дух сектантства… А вообще говоря, если возникает противоречие, было бы очень хорошо, чтобы у нас возродилась на стоящая культурная литературоведческая критика. Был такой прекрасный момент в недавней истории – это горбачевский период, время, скажем, с 1986 по 1991 г., когда у нас богато расцвела литературная критика и было интересно следить за ней, потому что она выражала очень разные общественные позиции.

И. Волгин Не вернуть ли нам Горбачева?

Г. Щенников Может быть, это было связано с неким ослаблением державности, с большей свободой слова. Но во всяком случае разносторонняя критика нам необходима.

А теперь мы живем очень замкнуто;

между прочим, на конференции была сказана очень интересная мысль, что мы существуем как бы в отдельном отсеке корабля, не зная, что делается в других отсеках.

(Аплодисменты.) И. Волгин До сих пор тут говорили только представители русского самосознания, а хоте лось бы послушать и «ту сторону». Итак, Стефано Алоэ.

С. Алоэ (Италия) Я – коротко – о роли русского писателя сегодня и о меняющемся восприятии русского общества на Западе, да, в общем, не только там. Такой эпизод: в конце ок тября 2006 г. состоялась Неделя русского языка в Италии. Организована она была, собственно, Россией, прошло очень много интересных мероприятий, в том числе встречи с современными русскими писателями (почему-то «молодыми»). Там были лица достаточно известные и очень известные сегодня;

они на круглом столе перед студентами, профессорами, перед интеллигенцией города Вероны, где я живу, объяс няли, что такое их родная литература, кто такие современные русские писатели, что они делают и думают. Главные моменты: Ольга Славникова, только что получившая вознаграждение «Русский Букер», с наслаждением рассказывала о том, как в России опасно жить – везде теракты, насилие, – и вообще какое это самопожертвование жить в России. (Смех.) Осталось такое ощущение: ребята, давайте туда даже на Но вый год не поедем. Пусть эта страна остается сама в себе. Вот такая картина.

Реплика Они опять вас обманывают.

С. Алоэ Сидели писатели, от некоторых традиционно, можно так сказать, немножко пахло спиртом. Но менее традиционно они во время конференции разговаривали по мобильникам. Включались звонки мобильников, они: «Алё!..» Особенно этим отличался, кстати, Дмитрий Быков, который тоже на сегодняшний день стоит на пьедестале. И – то, что они рассказывали, нельзя было назвать особенно инте ресным для возможного итальянского читателя или даже для их соотечественника.

Конечно, этот эпизод отражает действительность совсем не полно, и слава богу.

Но, наверное, появлению на Западе, в Америке книг, подобных книге Томпсон, способствует и то, как Россия сегодня показывает себя. В подобном духе – и кино, и люди, особенно те, которые отдыхают... знаете – новые русские. Они дают такое представление о России. Если для интеллигента Европы раньше, да и сейчас тоже, русская литература – это, конечно, Толстой, Достоевский, Тургенев или Солже ницын, Платонов, Булгаков, то для человека, еще не овладевшего этой культурой (поскольку школа в Италии и в Европе все-таки не способствует знакомству с ми ровой культурой), для такого человека ситуация выглядит так: в Россию опасно ехать – и читать о России неинтересно.

(Аплодисменты.) И. Есаулов (Москва) Я целиком присоединяюсь к тому, что только что было сказано. Я достаточно много работал в Америке, в Европе, в России и должен с прискорбием сказать: тако ва обычная университетская история, повторяющаяся повсеместно. Люди, которые занимаются, к примеру, французской литературой, французской культурой, – они все немножко в нее влюблены (вспомните, пожалуйста, университетские кафедры и у нас, и везде);

люди, влюбленные в англистику, занимаются англистикой и сту дентов влюбляют в это дело. И примерно так же продолжалось до определенного времени и на западных департаментах славистики. Были энтузиасты русской куль туры, их было много – американцев, немцев, которые могли рюкзаками носить из Восточного Берлина в свободный Берлин книги для библиотеки Фрай-университета и т.д. Да, кое-где так есть до сих пор. Но общая картина, к сожалению, изменилась.

Она сейчас становится ненормальной, и на тех же департаментах русской литерату ры такое самоубийственное ощущение: преподаватель показывает настолько нере презентативный для русской культуры ряд, что студент не понимает, зачем он этой ужасной литературой будет заниматься, зачем он, вообще говоря, связывает судьбу с этой ужасной страной. (Аплодисменты.) Позиция довольно подлая, потому что, как правило, такой преподаватель имеет постоянное место, ректору университета невоз можно его уволить. А доходит дело до пенсии – и это место на кафедре русистики захлопывается, потому что ну зачем идти, зачем заниматься ужасной культурой… Но главная вина – конечно, у нас, здесь. Потому что именно здесь все это получает поддержку. Я смотрю какой-нибудь канал Russia today. На него тратятся огромные деньги. А кто набирает туда этих людей, вообще говоря, что это за де вочки, которые показывают и формируют такую политику? Это гораздо хуже, чем пропаганда в Советском Союзе. Это какие-то кокошники, понимаете… Реплика С мини-юбочками.

И. Есаулов Сарафанная культура, которую выдают за настоящую Россию, какие-то тузем цы, маячащие на экранах. (Аплодисменты.) И им оказывается государственная поддержка.

И последнее. Те же делегации, о которых сказал г-н Алоэ. Кто формирует эти делегации? Эта тема вообще закрыта для общественного обсуждения. А ведь именно они рождают негативный образ России, именно здесь, у нас, этот корень зла, и в данном смысле прошу меня верно понять.

(Аплодисменты.) Р. Пис (Великобритания) Ну, я хочу сказать что-то более положительное о бытовании русской литера туры на Западе. Вы знаете, что в Англии перед Рождеством, а Рождество у нас сейчас на носу, составили список бестселлеров. И первое место занял роман Тол стого – «Война и мир» на первом месте. Так это, может быть, показатель.

(Аплодисменты.) Реплика Буквально два слова. В мире происходит процесс дегуманизации, и массо вая попса во всех странах, не исключая Россию, вылезает совершенно одинако во. Иван Есаулов говорил: уходят на пенсию те, кто был связан с классической русской культурой, приходят молодые, и вместо нее людям предлагается то, что мы называем культурой массовой. И Россия в этом принимает участие, потому что она тоже производит масскульт в невероятных количествах. А что она произ водит – то и потребляется. И потому происходит то, что происходит: умаление и уменьшение классической литературы в академической жизни. Интересно, что в последнее время все меньше употребляется само слово «литература», оно заме няется культурой вообще, включая граффити на стенах.

(Аплодисменты.) Чл.-корр. РАН Ю. Караулов (Москва) Не хотелось бы выступить в роли Лопахина из «Вишневого сада». Наука долж на отвечать не только на вопрос «что», но и на вопрос «как», и это гораздо инте реснее. Так вот, насчет нашей общей темы – образа России и русских. Как мы собираемся раскрывать ее, влиять на этот образ? На вопрос «что», то есть каков материал образа, ответ есть: это искусство (прежде всего литература), наверное, образование, философия. А дальше? Ведь образ – это совершенно конкретное, наглядное явление, он может существовать только тогда, когда есть воспринимаю щий его субъект. Этот образ должен изучаться прежде всего таким, каким он су ществует в головах носителей русской культуры и языка, но также и во вторичном своем отражении – в сознании инокультурных народов.

Я попытался как-то систематизировать те выступления, что прозвучали до меня, и увидел три уровня постановки проблемы и нахождения ее решения. Пер вый уровень – планетарный. Он очень удобен: всегда интересно поговорить, развернуть масштабы… Но выход на конкретную работу здесь с трудом просмат ривается. Второй уровень – уровень большей конкретики. (К слову, об уровнях.

Несколько лет назад вышел четырехтомный «Лексикон российско-польский», где собрано около 200 понятий, обсуждавшихся на конференциях в связи с понимани ем образа России. В этом четырехтомнике в проекции на русскую культуру даны, во-первых, такие крупные понятия, как «красота», «любовь», «истина»;

следую щий уровень – «община», «коллективизм», «православие»;

наконец, уровень кон кретных имен, лиц, которые оставили свой след в русской культуре: протопоп Ав вакум, Петр I здесь звучал, Третий Рим звучал – хотя Третий Рим не личность…) Итак, последний уровень – приземленный и заземленный. К примеру, образ русского ученого. У Достоевского – мы знаем, как он относился к науке, – есть очень злые высказывания по поводу русского ученого: «Сам давно уже утратив всякое понятие о том, что такое непосредственная великая теплая вера народа, он уже не может допустить, чтоб, благоговейно веруя в великую христианскую тайну воплощения Сына Божия, простолюдин мог в то же время оставаться при самом строжайшем монотеизме. Скорее же он припишет эту твердость столь не посредственных убеждений русского простолюдина – непривычке размышлять, привычке к путанице понятий от лености и отупения мысли, от отсутствия всякой критики в уме его;

«плачевное» же состояние ума его припишет забитости, нужде, разврату, крепостному состоянию и пр. На том и стоит русский ученый, изучаю щий русский народ». Думаю, это не единственная подобная цитата, она как раз и обращается к самому широкому и самому простому носителю русского языка и культуры. Как мы доберемся до его сознания и вскроем то, что он думает о Рос сии и о русских? Когда РГНФ объявил тему конкурса «Образ России», то заявок было – вы не поверите – 600, такого количества нигде больше нет. Отобрали одну треть, и конкурируют теперь 200 исполнителей такого проекта. Вот интересно:

как? У каждого исследователя свой подход. Здесь сейчас обосновывалась глобаль ная и в то же время ступенчато устроенная модель. Но все же хотелось бы, что бы наше собрание следующим шагом организовало такое предприятие – может быть, не столь многочисленное, как этот симпозиум, – на котором можно было бы обобщить разные направления в изучении образа России и русских в современном мире.

(Аплодисменты.) В. Захаров (Москва) Мы обсуждаем реальную проблему. Падение престижа России волнует и нас, и наших западных коллег. Но у этой проблемы есть и другой аспект: государствен ная власть, озабоченная имиджем России, проводит пиар-кампании, которые из за отрицательного результата и пропагандистскими не назовешь: учредили канал Russia today, организуют зарубежные выступления наших доблестных писателей и интеллектуалов, которые ездят по миру и поносят Россию… Конечно, мы мог ли бы и возмутиться по поводу этих поношений, но не возмущаемся. Никакого, скажем так, гражданского сознания у нашей интеллигенции нет – стерпим и это, хуже сносили позор. Нам самим нужно вести себя более активно, потому что во всем этом, если уж говорить, «кто виноват», виноваты мы и каждый лично. Кто из нас сделал что-нибудь для того, чтобы улучшить образ России? Кто возмущался, что слово «патриот» было ругательным и сейчас осталось словом с сомнительной подоплекой? Мы должны противодействовать этому, и противодействовать сме ло – так, как Рита Клейман, как Стефано Алоэ. Хотелось бы, чтобы итогом наше го разговора стало желание следовать их примеру, переломить ситуацию, отстоять ценности нашей цивилизации. Нужна личная гражданская инициатива.


(Аплодисменты.) Г. Карпенко (Самара) Я со стороны. Все-таки столица прирастает провинциями, и иногда, знаете, из Москвы не во все концы света видно… У меня сложилось двойственное впечатление о симпозиуме. Во-первых, я хо тел бы поблагодарить Игоря Леонидовича и организаторов за то, что они пригла шениями изъяли нас из нашего пространства и перенесли в топос мысли, духов ного общения и вкусной еды;

спасибо всем участникам, выступавшим, все докла ды были интересными, каждый выстраивал оригинальную концепцию. Но как я приехал на симпозиум с этим чувством, так с этим чувством и уезжаю, а именно:

культура есть процесс разрушения триипостасного Бога, иначе – православия.

Поясню. Я мыслю культуру по модели «Слова о полку Игореве»: как переход, как обретение духа во Христе. Вот такого «Игорева перехода» у нас не состоялось.

С моей точки зрения в наших выступлениях (ну, в некоторых) были какие-то ме тодологические провалы. Мы в своих методологических основаниях опирались или на русских философов, или на собственное толкование Евангелия либо свя тоотеческих источников. При этом мы как-то боимся православной догматики.

Но это все равно, что изучать житие протопопа Аввакума и не учитывать житий ный канон. Причем меня даже после моего доклада назвали мучеником догмата.

Я скажу, что мученик – это свидетель, а догма – подобна опресночному хлебу.

А что такое опресночный хлеб на пасхальной литургии – об этом и не говорю.

Итак, методологический провал в одном: нет примирения с Христом. Круглый стол по эсхатологии это доказал. Он был очень интересным, но напоминал разго вор Федора Павловича Карамазова с Алешей об устройстве ада: «с потолком или без потолка?». Концепция выстраивалась по человеческой логике, опять не было того Творца, который должен быть. Да, пугали эсхатологическими страшилками, муками тысячелетнего ада. А Христос ради нас, человек, и нашего ради спасения сошел с небес, победил смерть и ад. «Где, смерть, твое жало, где, аде, победа?» Мы сейчас братья и сестры во Христе. Неужели мы боимся пострадать Христа ради тысячу лет, если Он ради нашего спасения пришел?.. Поэтому мне кажется, что и богословские проблемы, и проблемы поэтики совпадают.

Теперь практические предложения. Статус конференции весьма высокий, но все-таки симпозиум носил философский и историко-литературный характер.

А должна быть и секция по историко-литературной методологии, и то, что называ ется научно-практическая, или методическая, – ведь мы с вами теряем читателя, теряем человека. Может быть, необходимо разработать какие-то социологические опросники по тому, как люди – школьники и др. – воспринимают культуру и ли тературу… Например, есть разработки у Марины Загидуллиной в Челябинске;

ме тодологический семинар, допустим, мог бы возглавить Иван Есаулов. И тогда, мне кажется, мы с вами сможем получить ответы на многие «последние вопросы».

(Аплодисменты.) Н. Арсентьева (Испания) Я тоже из провинции: Гренадская волость в Испании есть. Город Гранада на юге страны, в Андалузии – это тоже маленький очаг русской культуры. И мы совместными усилиями преподавательского состава кафедры греческой и славян ской филологии Гранадского университета выпускаем двухсотстраничный журнал «Mundo Eslavo» («Славянский мир»), который идет на Испанию и со следующего года пойдет на Латинскую Америку. Интернет-страница журнала – http://www.

ugr.es/~feslava/mundo_eslavo/index_rus.htm. Почтовый адрес – Revista «Mundo Eslavo», Departamento de Filologa Griega, Facultad de Filosofa y Letras Universidad de Granada, Campus de Cartuja 18071 Granada, Espaa. Приглашаем всех к сотруд ничеству – присылайте нам для публикации статьи, научные и общие.

Чл.-корр. РАН Н. Корниенко (Москва) Хочу поблагодарить организаторов этого замечательного мероприятия: полу чился конгресс интеллигенции России, Европы и Америки. Стоит признать: образа страны мы (интеллигенция России) не создавали, да и не создаем. Скорее потруди лись на поприще создания антиобраза. Сборник «Вехи» остается уникальным сво ей единственностью, если говорить об уроках русской интеллигенции, взятых ею у Достоевского. После него не было такой глубины проникновения и покаяния. По лагаю, что Россия нуждается и в уроках у Достоевского, и в образе России. Образ появится тогда, когда появится любовь к России. Любовь и партийность – вещи несовместные, а наша интеллигенция оказалась глубоко партийным существом.

Как же мы будем примиряться? Нам с народом надо примириться, с его болью и бедствиями. Это, мне кажется, главное в понимании нашего пути к образу совре менной России как нашей «вечной родины».

(Аплодисменты.) И. Ахундова (Москва) Благодарю организаторов симпозиума и особенно Игоря Леонидовича Волги на, который собрал нас всех и нашел наилучший способ, чтобы мы могли выразить свои мысли, мнения. Фонд Андрея Первозванного, в котором я работаю и который сейчас представляю, как раз занимается возвращением положительного образа, или, как сейчас говорят, имиджа России. Фонд приносит благодатный огонь из Иерусалима на Пасху во все регионы России, Украины и Беларуси, а в 2006 г. од ним из главных проектов было принесение десницы Иоанна Крестителя из Черно гории. Меня попросили передать Дмитрию Андреевичу, как потомку рода Досто евских, вот эту икону Иоанна Крестителя, проповедника покаяния. Я передаю ее, а книги, поскольку они были очень тяжелые, мы вручили в фонде еще в Москве.

Спасибо всем!

(Аплодисменты.) Д. Достоевский (С.-Петербург) Мое короткое выступление связано с одним термином – «русскость». Эту рус скость я наблюдаю постоянно, когда выезжаю за границу по делам Достоевского.


Итак, четыре картинки и, так сказать, просьба к вам или призыв.

Первая картинка. Германия, начало 1990-х. В Гамбурге я зашел в панельный пятиэтажный дом, совершенно такой, как у нас. Пенсионеры, двое. Хозяин без глаза и без руки. Это был первый немец, признавшийся, что потерял их в Сталин граде, – обычно они стараются о таком молчать. Поэтому я его сразу стал ува жать. Потом мы чуть-чуть выпили, но пристойно. И вдруг он задумался, глаза буд то куда-то ушли… и произносит такую фразу: «Родину не выбирают, но если бы ее можно было выбрать, я бы выбрал Россию». Представляете – человек пришел в Россию с ружьем, попал под Сталинград и вдруг такое говорит! Конечно, я спро сил, почему… а потом понял, что не надо было его в это время трогать, – он мне просто не ответил, потому что в тот момент был там, в России. Я хочу сказать:

они нас и боятся, и вместе с тем нечто мистическое тянет их (особенно немцев, как вы знаете) в нашу Россию. Все-таки мы должны это поддерживать: четверть культуры, достояния России создана – я не побоюсь этого слова – инородцами.

Вторая картинка. Косово, всем известные события в Югославии. Я попадаю в Косовскую Митровицу, которая разрезана напополам – там албанцы, здесь сер бы. И Приштинский университет (который на 80% был сербским, потому что сер бы хотели учиться, а другие почему-то не очень желали) пытается наладить учебу в кинотеатре. А на противоположной стороне стоит совершенно пустой дом куль туры, который был бы более приспособлен для учебы, но оказался недоступен… Так вот, там, в этом университете, у меня попросили русские книги – в разорен ной библиотеке остались многие издания, но все русские были сожжены! Это ведь тоже косвенное доказательство силы нашей культуры.

Третья картинка. Женева. Помните, да?

И. Волгин Как не помнить!

(Смех.) Д. Достоевский Женевский симпозиум IDS 2004 г. – знаю, в этом зале сейчас присутствует много его участников... Я искал церковь, где молился Федор Михайлович. Она со хранилась. Я попал в подвал, в библиотеку, куда стекаются все книжные коллекции уже ныне умерших русских эмигрантов. Там присутствовал весь XIX в. А совре менных авторов – Акунина и других – слава богу, не было. Но и Платонова тоже не было… Это я к тому говорю, что все-таки русская литература там нужна. Мне предложили купить – и я купил с большим удовольствием – редчайшее издание, существующее в шести экземплярах, и они готовы были отдать этот раритет ради того, чтобы все-таки библиотека была менее объемной.

И последняя картинка. В том же начале 1990-х я встретился с прямым по томком (правнуком) Александра II князем Юрьевским, который родился и жил в Швейцарии и по-русски не говорил. Он, как мальчик, бегал ко мне с картинками, показывал березки, спрашивал, правильно ли, так сказать, по-русски ли это выгля дит. Наш имперский герб: «Посмотри, все ли тут на месте». То есть человек просто рвался сюда. Слава богу, все удалось, по моей просьбе барон Фальц-Фейн привез его в Россию. Правда, это случилось прямо в день путча – и на четыре года князь Юрьевский испугался и уехал обратно. Но теперь он сошелся с Романовыми, они его принимают, он у них, как самый молодой, стал секретарем… Все-таки один эмигрант вернул себе родину! Так вот, эта самая русскость сидит во всех русских, которые там, которые ушли туда после 1917 г. Достоевский же (опять – Достоев ский!) сказал, что русский «во Франции – француз, с немцем – немец, с древ ним греком – грек». А они действительно офранцузились, но внутри себя эту рус скость сохраняют и очень плачут о том, что оторваны от корней: я это вижу в них.

И мой призыв к вам связан с тем, что мы, интеллигенция, элита – ну пусть в на шем понимании этого слова, – мы должны помогать людям, которые там находят ся и просят помогать. Я исповедую теорию малых дел. Помогать им обрести свою прародину, восстановить в них русскую культуру, поелику возможно – русский язык, приглашать сюда. Сейчас в Петербурге организуется фонд для возвращения русскости русским, он будет приглашать их сюда, грубо говоря – бросать в быт, пусть они по-русски живут здесь, чего-нибудь строят, чего-нибудь восстанавлива ют… И я вас призываю тоже содействовать этому.

(Аплодисменты.) Т. Мижиферджян (Армения) Я займу буквально две секунды вашего внимания. В октябре пятьдесят про центов моей русской крови просто взвыли – я соскучилась по русским. Желание материализовалось, я приехала. Большое спасибо симпозиуму. И хочу сказать, что интеллигенция везде живет одними и теми же мыслями и чувствами. И будучи там, мы делаем то же самое дело. Мне было очень приятно увидеть всех вас и по нять, что мы по-прежнему остаемся на одной волне. Нам надо выживать в этом мире, и мы выживем.

(Аплодисменты.) А. Гачева (Москва) Наталья Васильевна Корниенко говорила о том, что важнейшим этапом само сознания русской интеллигенции, когда она уразумела и декларировала собствен ную вину за совершающееся в России, был сборник «Вехи». Но был и еще один очень важный этап – первая волна эмиграции. Эмигранты первой волны были со всем не похожи на своих предшественников. Это была не та «беспочвенная» эмиг рация XIX в. (В. С. Печерин, М. А. Бакунин и др.), о которой Достоевский писал:

«…Кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога». Это были люди, которые, по словам Р. Гуля, уносили Россию с собой. Они оказались между двумя мирами: Россией, где совершалось строительство рая на земле для одного отдельно взятого класса, сопровождавшееся кровавой расправой с инако мыслящими, – и Западом, переживавшим кризис экономический, политический, социальный, национальный (закончилось это все, как мы помним, фашизмом и Второй мировой войной).

И они смогли увидеть относительность обоих идеалов, одушевлявших эти два мира: идеала коммунистического, отрицающего высшее Божественное начало, уповающего устроить гармонию с дисгармоничным, смерт ным, самостным человеком, – и идеала потребительства и комфорта, производст ва и экономической выгоды, который возносил на свои знамена капитализм. А са мое главное – видя относительность этих идеалов, русские эмигранты пытались искать некий третий, синтезирующий путь, пытались, как они сами выражались, примирить «правду личности» и «правду общежития». На круглом столе по эсха тологии говорилось о том, что пора выйти из бесконечных антиномий, в которых бьется наше сознание. Да, пора выйти из антиномий «капитализм и коммунизм», «индивидуализм и коллективизм», «плановое хозяйство и рынок», «национализм и космополитизм», «нравственность и право» – пора выйти из этих антиномий, которые рождают только склоки и ссоры, к синтезирующей троичной логике, кото рая примирила и соединила бы все эти правды. Русское зарубежье в лице лучших своих представителей и пыталось осуществить этот синтез.

Многие в эмиграции чрезвычайно внимательно присматривались к тому строительству, которое совершалось в 19201930-е гг. в Советской России. И это при том, что родина их изгнала, при том, что они не по своей доброй воле были вы нуждены ее покинуть какой, казалось бы, повод для обиды! Две актуальных и по сей день проблемы стояли в центре их размышлений: социальная и национальная.

Аристократы, ранее жившие чужим трудом, а в изгнании вынужденные работать на шахтах и рудниках, поняли, что права человека, если они оставляют этого само го человека голодным, если они не обеспечивают ему достойную жизнь, абсолют но ничего не стоят, это просто болтология. «Недостойно существование человека без свободы, но невозможно его существование без хлеба, писал Н. А. Бердяев.

Нельзя свободу ставить в зависимость от хлеба и продать ее за хлеб, как у Вели кого Инквизитора Достоевского. Но нельзя свободу противополагать хлебу и отде лять от хлеба. Свобода есть великий символ творящего духа, хлеб же есть великий символ самой жизни». Советская Россия поставила на повестку дня социальный вопрос – и в этом ее правда. Но социальный вопрос не может быть решен вне христианства, вне этики любви вот чего не понимают строители коммунизма.

Н. А. Бердяев, Б. П. Вышеславцев, Г. П. Федотов, Ф. А. Степун, объединившиеся в 1930-е под эгидой журнала «Новый град», мечтали о новом социально-экономи ческом строе, «духоверческом свободолюбивом социализме»;

строй этот, подчер кивали они, будет праведным и трудовым, в нем, как в первохристианской общине, все будут связаны любовью и верой и все будут равны тем высшим, божественным равенством, которое дает усыновление человека Богу.

Европа 19201930-х гг. являла разгул националистических движений;

в Рос сии, напротив, декларировался интернационализм. И русские эмигранты из числа пореволюционников почувствовали эту правду интернационализма – правду мно гонациональной страны, дающей возможность целостного развития других нацио нальных культур внутри себя. Вспомним мысль Достоевского о том, что единство разных народов под эгидой России осуществляется не для захвата и насилия, не для ассимиляции и стирания национальных различий, а для братски-любовной, многообразной, творческой, взаимно оплодотворяющей жизни.

Русская мысль разрешала антиномию индивидуализма и коллективизма в идее соборности. Идея эта помогает разрешить и национальный вопрос. Философ Лев Карсавин выдвинул в 1920-е концепцию симфонической личности. Нация слагает ся из конкретных людей, и каждый из них уникален, абсолютно неповторим, нельзя пожертвовать одним ради другого, личностью ради целого, ради какой-то высокой идеи. Каждая нация тоже личность, но только соборная, симфоническая. В свою очередь и человечество слагается из наций как таких уникальных симфонических личностей, каждая из которых со своим «лица необщим выраженьем», со своим заданием в истории. Вот об этой «симфонии наций» и мечтали русские эмигранты.

Россия, как многонациональное государство, вынашивает в себе эту идею. Забы вать об этом мы не должны. То, что на нашем симпозиуме присутствуют предста вители и России, и ближнего, и дальнего зарубежья, и именно в таком согласном симфоническом единстве, – свидетельство глубины этой правды.

(Аплодисменты.) И. Волгин Коллеги, мы очень хорошо поработали. Прошу прощения у тех, кто не ус пел высказаться, – очень жесткий регламент, у нас просто не остается времени.

Что касается итогов нашего симпозиума… Хочу напомнить одну мысль Толсто го – относительно Достоевского: чем глубже зачерпнуть в себе, «тем общее всем, знакомее и роднее». То есть чем культура самобытнее и неповторимей, тем она всемирнее. И нам не нужно стесняться российской культуры, ее особенностей.

Чем меньше мы будем «стесняться» России, тем больше нас будут уважать в мире, считаться с нами. Это первое. Второе: подобная дискуссия имеет открытый финал, как говорил Бахтин. Тут тоже подтверждается тезис Достоевского, что для русско го человека главное – мысль разрешить… Однажды спорили Тургенев с Белин ским: Тургенев вспомнил, что пора уж обедать, на что его оппонент замечательно ответил: «Мы не решили еще вопрос о существовании Бога, а вы хотите есть!»

То, что происходит сейчас в Покровском, – это тоже образ России. Раз это со вершается – значит, не все потеряно. После круглого стола по эсхатологии мне пришла в голову мысль, что мы смотрим в будущее с некоторым эсхатологическим оптимизмом. Я думаю, это обнадеживает.

(Смех, аплодисменты.)

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.