авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

Доктор исторических наук, профессор,

заведующий кафедрой исторического регионоведения

исторического факультета

Санкт-Петербургского государственного

университета

Юрий Владимирович Кривошеев

Во время поездки на студенческую этнографическую практику.

Калуга, 2009 г.

ББК 63.3(0)

П-75

Рецензенты: д-р ист. наук, проф. М.Ф.Флоринский (С.-Петерб. гос. ун-т)

канд. ист. наук И. И. Верняев (С.-Петерб. гос. ун-т) Редакционная коллегия: д-р ист. наук, проф. А.Ю.Дворниченко, канд.

ист. наук А.А.Мещенина, канд. ист. наук И.В.Меркулов, канд. ист. наук А.В.Сиренов, канд. ист. наук Р.А.Соколов, д-р ист. наук, проф. М.В.Ходяков, д-р ист. наук, проф. В.И.Хрисанфов, канд. ист. наук Н.В.Штыков,А.Р.Фадеева Печатаетсяпопостановлению Ученогосовета историческогофакультета С.-Петербургскогогос.университета Призвание—история: Сборник научн. статей. К 55-летию П- профессора Ю. В. Кривошеева / Ред.-сост. А. А. Мещенина, Р. А. Со колов. — СПб.: Издательский дом Санкт-Петербургского универси тета, 2010. — 344 с. — (Труды исторического факультета Санкт Петербургского государственного университета. Том 2).

ISBN 978-5-288-05-043- В сборник вошли исследования по русской истории и истори ографии, историческому регионоведению, истории Москвы и Санкт Петербурга. Тематика статей, представленных специалистами из различных регионов России, связана с многоплановой научной и преподавательской деятельностью профессора Санкт-Петербург ского государственного университета, заведующего кафедрой ис торического регионоведения Ю. В. Кривошеева.

Для научных работников, преподавателей и студентов, краеведов и всех интересующихся историей России, Санкт-Петербурга, ре гиональной историей.

В оформлении обложки использованы фотографии А. А. Мещениной:

Фото 1. Берег р. Угры. Национальный парк «Угра». Калужская обл., июль 2009 г. Фото2. Берег р. Волги. Вид на д. Холохольню Старицкого р-на Тверской обл., июль ББК 63.3(0) © Коллектив авторов, © Исторический факультет С.-Петерб.

гос. ун-та, © Издательский дом Санкт ISBN 978-5-288-05-043-5 Петербургского. университета, ПРИЗВАНИЕ—ИСТОРИЯ ОТСОСТАВИТЕЛЕЙ Более ста лет назад В. О. Ключевский произнес фразу о том, что стезя любого ученого отмечена прежде всего книгами. Слова эти глу боко справедливы, а потому давно стали крылатыми. Но каждоднев ный труд исследователя — это, как правило, не только научные шту дии. Важнейшая составляющая его творческой биографии — препо давательская работа, которая кажется менее важной только на первый взгляд. Умением донести свои знания, мысли и открытия не только до невидимого читателя, но и до требовательного слушателя может похвастаться далеко не всякий выдающийся ученый-историк. Много летняя научно-педагогическая деятельность профессора Санкт-Петер бургского университета Юрия Владимировича Кривошеева являет собой яркий пример успешного сочетания неустанного исследова тельского поиска и плодотворной учебной работы.

Выбор жизненного пути Ю. В. Кривошеева определила любовь к истории, но осознание того, что историческая наука может стать профессией и настоящим призванием пришло далеко не сразу. Окон чив в 1978 г. Ленинградский инженерно-строительный институт, молодой специалист погрузился в бесконечные и трудноразрешимые проблемы городского жилищно-коммунального хозяйства. Но уже через два года профессиональная неудовлетворенность и настойчи вое влечение к совершенно иной сфере деятельности сделали свое дело. Продолжая работать, Ю. В. Кривошеев поступил на вечернее отделение исторического факультета ЛГУ им. А. А. Жданова. Ус пешное окончание университета стало залогом поступления в аспи рантуру, и еще до защиты кандидатской диссертации по теме «Соци альная борьба в Северо-Восточной Руси XI – начала XIII вв.» он был принят в штат кафедры истории СССР.

Часто стороннему наблюдателю кажется, что научная карьера де лается как бы сама собой: за кандидатской диссертацией следует док торская;

последовательно сменяют друг друга должности ассистента, старшего преподавателя, доцента, профессора;

накапливаются дип ломы о присуждении ученых степеней и званий;

регулярно выходят книги и статьи... Все так. Только на самом деле за этими «фактами биографии» всегда стоит большой труд, труд творческий, а потому постоянный, ибо мысль ученого даже на отдыхе не знает покоя.

Сказанное в полной мере относится к доктору исторических наук, профессору Ю. В. Кривошееву. Если подготовка научных и методи ческих статей, авторских и коллективных монографий, участие в ра боте съездов и конференций — обычные занятия для большинства исследователей, то руководство коллективом преподавателей, орга низация учебного и научного процессов под силу далеко не каждому.

Создание в 2002 г. нового подразделения исторического факуль тета — кафедры исторического регионоведения — стало главным ус пехом ученого на ниве образования. Сейчас уже сложно предста вить, что когда-то сама необходимость ее существования вызывала сомнения. Однако за восемь лет работы кафедра не только доказала свою жизнеспособность, но и смогла завоевать авторитет среди пре подавателей и, что самое важное, среди студентов. Научно-исследова тельская работа, обучение будущих специалистов в области историко культурного туризма и регионоведения, подготовка аспирантов и док торантов, проведение конференций и семинаров, другие внеучебные мероприятия — все это составляет повседневную жизнь кафедры и успешно осуществляется в первую очередь благодаря таланту, орга низаторским способностям и неиссякаемой энергии ее заведующего.

В 2010 г. профессору Юрию Владимировичу Кривошееву испол няется 55 лет. Для ученого-историка это время творческого расцвета, самая продуктивная пора деятельности и, конечно, такой юбилей вовсе не повод для подведения итогов, пусть даже промежуточных.

В то же время в знак признания и уважения к научным и педагоги ческим достижениям Ю. В. Кривошеева его коллеги и ученики ре шили приурочить к этому событию выход в свет сборника исследо ваний по русской истории и историографии, историческому регио новедению, истории Москвы и Санкт-Петербурга. Тематика статей, представленных специалистами из различных регионов России, свя зана с многоплановыми научными интересами самого юбиляра. О том, каким получилось это издание, — судить читателю.

А.А.Мещенина,Р.А.Соколов ИСТОРИОГРАФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИИ ПРИЗВАНИЕ—ИСТОРИЯ А.Ю.Дворниченко ОПРЕПОДАВАНИИДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙИСТОРИОГРАФИИ Мои заметки могли бы иметь подзаголовок: «К выходу в свет второго издания книги Н. Л. Рубинштейна»1. Когда несколько лет назад Юрий Владимирович Кривошеев выступил с инициативой переиздания книги Николая Леонидовича Рубинштейна, я очень об радовался. В начале 1980-х годов на кафедре Истории СССР досовет ского периода (тогда это почему-то не казалось смешным) истори ческого факультета Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова мне, молодому тогда ассистенту, поручили чтение ответственного курса — историографии истории России. Я был рас терян. Вспоминались слова одного из учителей — Александра Льво вича Шапиро, который любил повторять, что историография — такая наука, которую можно изучать всю жизнь и все равно не успеешь изучить. А тут надо было выйти к студентам и научить их хотя бы основам этой науки.

Конечно, кое-какие знания у меня были накоплены, но этого ка залось мало. Мои переживания были прерваны вмешательством Про видения. В букинисте на проспекте Огородникова я купил «Рус скую историографию» Н. Л. Рубинштейна. Книга, принадлежавшая когда-то профессору нашего университета, филологу по специаль ности Г. А. Гуковскому (1902–1950), позволила мне не ударить в грязь лицом и прочитать курс студентам не только нашего, но и Петроза водского университета, где чтец курса историографии в ту пору без успешно боролся с запоем.

За прошедшие годы книга истрепалась, я все собирался ее пе реплести, и вот последовало предложение Ю. В. Кривошеева. Мы © А. Ю. Дворниченко, А.Ю.Дворниченко c Юрием Владимировичем написали предисловие к этому изданию, а ученица Ю. В. Кривошеева — Мария Вячеславовна Мандрик — под готовила обстоятельный очерк жизни и творчества Н. Л. Рубинш тейна и проделала огромную работу по подготовке текста к новому изданию. За все это хочется выразить ей сердечную благодарность.

Как говорится, по независящим от нас обстоятельствам текст вышел через несколько лет и не в том виде, который нам представ лялся (не были, например, опубликованы, портреты историков). Но все же, был обновлен именной указатель и приложен список важней ших работ по историографии.

Второе издание этой книги — очень важное событие в науч ной жизни нашей страны, которое к тому же позволяет поразмыш лять об изучении и преподавании историографии отечественной истории.

Книга, конечно, несет на себе печать времени. Многое в ней устарело, но, тем не менее, Н. Л. Рубинштейну удалось создать лучшее, что есть в нашей науке и в преподавании историографии.

Как это объяснить? Несомненно, главная составляющая успеха кни ги — талант историка-историографа. Однако для того чтобы объяс нить феномен «Русской историографии» Рубинштейна, необходимо учитывать еще и на ситуацию, в которой оказалась в то время наука историография2.

До очередной великой российской Смуты начала ХХ в. обобща ющих работ по отечественной историографии не было. Существо вала достаточно высокая историографическая культура, были весь ма содержательные сочинения (М. О. Кояловича, В. С. Иконникова, К. Н. Бестужева-Рюмина и др.3), но книги, которая совмещала бы в себе исследовательские и учебные задачи в полном объеме, еще не появилось. Историография только «перерастала в особую об ласть исторического знания»4. Не было и единой, общепринятой те ории русской истории — шла борьба направлений и концептуальных представлений о ходе русской истории.

1920-е – начало 1930-х годов — весьма своеобразный период в ис тории отечественной науки, в том числе и историографии. С одной стороны, происходило «изгнание науки» под флагом борьбы с «на следием прошлого», самым отвратительным проявлением которого представлялся «великодержавный шовинизм»5. С другой стороны, Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии «подавляющее большинство ученых старой школы до конца 20-х го дов продолжало более или менее спокойно работать в науке»6. Бо лее того, научное творчество самих марксистов являло собой при чудливую смесь прежних концепций и «марксистских» постулатов.

Одним из самых ярких примеров был самый главный «марксист»

тех лет — М. Н. Покровский7.

Нельзя сказать, что эти марксисты не обращались к истории ис торической науки. Но лучше бы они этого не делали. Как отметил Н. Л. Рубинштейн, задача исследователя переводилась «формально в плоскость “классовой борьбы”», исследование превращалось «в го лую полемику с изучаемым историком»8.

Эти ранние «марксисты» благополучно разгромили старую школу ученых, а затем и сами пали жертвой кровожадного псевдонаучного Молоха. В этом смысле в одну цепь (к сожалению, лагерную) вы страивается и «дело Платонова»9, и разгром «школы Покровского».

В условиях поражения «мировой революции» и начала «построе ния социализма в отдельно взятой стране» И. В. Сталин отказался от прежнего национального нигилизма и взялся за создание новой исторической науки. Конечно, ничего нового придумать-то невоз можно, и будущие исследователи еще покажут, как советские исто рики «переваривали» старую науку.

Тем не менее, это действительно была новая наука, которая зиждилась на гипертрофированном классовом подходе, преслову той «пятичленке» и т. д. Ее создавали ученые, многие из которых относились к старшему поколению. К ним присоединились и более молодые. Каждый фундаментальный труд Б. Д. Грекова, Л. В. Череп нина, В. Т. Пашуто, Б. А. Рыбакова и др. носил характер «установки»

и «закрывал» ту или иную проблему, будь это строй Киевской Руси, образование Российского государства или Великого княжества Ли товского. В этих трудах поражает «сочетание широкой эрудиции и высочайшей профессиональной культуры со схематизмом выво дов, точно укладывающихся в прокрустово ложе формационного учения, как оно было изложено в “Кратком курсе истории ВКП(б)”10.

Именно это, наряду с другими элементами, и создало «феномен со ветской историографии»11. Именно это и создало ситуацию, когда многие из трудов советских историков устарели больше, чем труды их предшественников «дореволюционного» времени.

А.Ю.Дворниченко Вот эту-то схоластику и предстояло нам, родившимся в 50-е го ды, познавать в качестве науки. Надо было, видимо, сильно любить Музу, чтобы не почувствовать к ней отвращение, узнавая на уроках о всяких там производительных силах и производственных отноше ниях. Вообще, следует сказать, что советская школа отбила у меня интерес ко всем наукам (список которых начинается прямо с буквы «а» — астрономия). Но вот с историей добиться школе такого эф фекта не удалось.

Впрочем, для меня сейчас важно отметить другое — в ту пору, когда Н. Л. Рубинштейн увлекся историографией (середина 30-х годов) становление новой исторической науки только начиналось. Во вся ком случае, она еще не могла войти в плоть и кровь исследовате лей настолько, чтобы стать той системой, отталкиваясь от которой будут даваться оценки прошлой историографии. Тем более что сам Н. Л. Рубинштейн, хотя и является советским историком, но в Ново российском университете он учился с 1916 по 1922 г. Вот почему в полемике с М. Н. Покровским (скрытой или откры той) Н. Л. Рубинштейн и смог сформулировать правильную во мно гом и с точки зрения сегодняшнего дня задачу исследования. Задача историографии — «не формальная критика и разоблачение ограни ченности пройденных этапов, с тем, чтобы их осудить и отверг нуть, а раскрытие этого действительного пути развития в диалекти ческом преодолении прошлого, в творческом процессе критического освоения исторического наследства»13. Другими словами, историк еще старался понять историческую науку России, исходя из нее са мой, из закономерностей и процессов ее собственного развития, а не из того, дошли или не дошли «дореволюционеры» до понима ния того, что мы якобы поняли во времена всех этих «культов лич ностей», «оттепелей» и «застоев».

В другом месте Н. Л. Рубинштейн делает оговорку «принципи ального характера» — «рассматривая развитие историографии в це лом, автор не вносил в курс внешних оценок». Он считает излишним «формальное воспроизведение оценок каждого отдельного истори ка с точки зрения современного состояния науки»14. Если отбросить следующую фразу о «формальном противопоставлении марксист ской концепции каждому ложному, ошибочному утверждению дво рянской и буржуазной историографии», которая является данью Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии времени, то под словами Н. Л. Рубинштейна вполне можно подпи саться и сегодня.

Исследователь столь же мудро формулирует и другие задачи ис ториографического исследования. По его мнению, всякая идеология обусловлена развитием самих общественных отношений, вот почему периодизация русской истории определяет периодизацию русской историографии. При этом идеологические влияния и связи он видит не только в «системе философских воззрений», но и в непосредс твенном влиянии исторической науки других стран»15. При этом ис торик не стеснялся еще писать о значительном влиянии западной исторической науки, «до новейшего времени опережавшей в своем развитии русскую историческую науку»16. Конкретное состояние ис торических знаний и их разработки определяет и обусловливает на правление и границы развития науки. С этим утверждением также трудно не согласиться.

Но все-таки не «указанные предпосылки» составили первую за дачу исследования, а «развитие самой исторической науки». Для этого не нужно перечисление большого числа историков и их исто рических работ — в общей историографии это является фоном. Дей ствительный путь науки находит свое полное и отчетливое выраже ние в наиболее ярких и типичных представителях. Н. Л. Рубинш тейн тут совершенно прав. Тем большее значение это имеет для российской историографии, в которой, в отличие от западной, школы и направления выражены гораздо менее заметно. Историк-историог раф скромно отмечает, что «можно спорить о том, правильно ли выде лены в настоящей книге одни историки и опущены другие», но спра ведливости ради надо сказать, что ни один крупный историк не про пущен. Хотя ряду историков с современной точки зрения (например, Н. Г. Устрялову, И. Е. Забелину, К. Н. Бестужеву-Рюмину и др.) можно было бы дать более пространные характеристики. Но это, что на зывается, по гамбургскому счету! Потом многих из этих историков и упоминать-то перестали.

Однако Н. Л. Рубинштейн стал на весьма зыбкую почву, когда за явил, что «историография каждого народа может служить предме том самостоятельного научного исследования» и на этом основании исключил из своего курса историографию Украины, Белоруссии, народов Кавказа и Закавказья и «многих других народов нашего А.Ю.Дворниченко Союза»17. Тут со славным ученым вряд ли можно согласиться! Разные народы сыграли различную роль в нашей истории. Если без исто риографии, скажем, Закавказья или так называемой Средней Азии российскую историографию понять и воспринять еще можно, то без украинской и белорусской — вряд ли18.

Зато «другое ограничение темы» представляется вполне обосно ванным. Историк не стал включать в свое исследование ни сочине ния русских историков по истории других стран, ни иностранные исследования по русской истории.

Гораздо менее значимой с точки зрения современного подхода представляется другая волновавшая ученого проблема: принадлеж ность изучаемого историка к определенной общественной среде.

Также как и внимание к биографической составляющей, «научная биография не только раскрывает научные предпосылки, но дает как бы вторичную проверку, материал, дополняющий научный анализ»19.

Думается, зачастую — не дает. Что можно, например, узнать из био графии С. М. Соловьева, ярчайшим артефактом которой являются те самые пресловутые углубления, оставшиеся от его сапог после вечного стояния за конторкой, заваленной архивными документами?

Конечно, научные труды, в отличие от поэтических, вряд ли можно написать из всякого там «сора», но вытекают ли они из трудного дет ства того или иного историка или из того, что один был из дворян, а другой — сыном приходского священника;

или из неудачной же нитьбы и т. д.?

В общем, надо констатировать тот факт, что сама ситуация поз волила ученому сформулировать довольно адекватные даже с сов ременной точки зрения задачи, а соответственно, и представить бо лее реальную картину историографии, по сравнению с той, которую стали рисовать позже. В этом плане интересно сравнить «Введение»

к книге Н. Л. Рубинштейна с «Введением» к первому тому «Очер ков истории исторической науки в СССР».

Н. Л. Рубинштейн предлагает еще более или менее взвешенную схему развития исторической науки и возникновения историогра фии. В этой схеме находит себе место выступление на арену нового класса — буржуазии, присутствует Гегель с его «Философией исто рии»20. В «Очерках» уже проводится лишь дикая идея о том, что с точки зрения марксистских критериев историческая мысль делится Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии на два периода: домарксистский, который является и «донаучным», когда история еще не стала подлинной наукой, и на период марк систский, научный, который начинается с середины XIX в., когда К. Маркс с Ф. Энгельсом создали свою научную теорию21.

По мнению Н. Л. Рубинштейна, «кульминационным пунктом бур жуазной науки» был С. М. Соловьев, а, согласно мнению авторов «Очерков», «вершину исторической науки в России в домарксист ский период» представляли «взгляды великих русских революцио неров-демократов»22. Это сравнение можно продолжить, и оно будет в пользу книги и диссертации Н. Л. Рубинштейна.

Можно сказать и так. В работе Н. Л. Рубинштейна присутствуют все те элементы «марксистского» бреда, все те плевелы, которые потом проросли пышным цветом. Но обстоятельства сложились так, что в его работе они еще не являются определяющими.

Сила книги Н. Р. Рубинштейна была и в том, что он писал ее один.

Это позволило ему не только создать некую систему, но и соблюсти системный подход в работе с творчеством изучаемых историков, ко торых он рассматривает по определенным параметрам. Так, он боль шое внимание уделяет тем периодизациям, которые создавали исто рики, справедливо, видимо, полагая, что периодизация — один из важ нейших инструментов познания истории23.

История не знает сослагательного наклонения, однако позволим себе все-таки сказать, что книга Н. Л. Рубинштейна могла бы на годы стать хорошим учебником для советских студентов24. В каких-то своих аспектах она довольно быстро устарела бы (книга, например, заканчивается анализом творчества «великих историков» — В. И. Ле нина и И. В. Сталина), но долгие годы сохраняла бы свое значение.

Однако судьба этой славной книги теперь хорошо известна, как и судьба ее создателя. А. Л. Шапиро справедливо отмечал, что в ре зультате разгрома книги «преподавание историографии оказалось в плачевном состоянии»25.

И вот очередной российский парадокс — в таком состоянии оно находилось вплоть до падения советского режима. Причем то, что появилось после разгрома книги Н. Л. Рубинштейна, не только не ис правляло положение, но делало состояние советской науки и пре подавания еще более плачевным. Речь идет об упоминавшихся ра нее «Очерках истории исторической науки в СССР». Уже первый А.Ю.Дворниченко том произвел на современников тягостное впечатление. «Книга дей ствительно слабая, лишенная цельной мысли, единства, переполнен ная пестрым, большей частью ненужным материалом... В 1955 г.

с ученым видом доказывать, что наука существует только в СССР, а весь прочий мир довольствуется лженаукой, пожалуй, неуместно.

Такой “мысли” даже советские читатели не поверят», — писал в своем дневнике историк С. С. Дмитриев26.

Однако дело не в слабости книги. Вред, который «Очерки» при несли изучению и преподаванию историографии, заключается в той идиотической схеме развития российской исторической науки, ко торую они явили миру27. Схема стала результатом доведения до аб сурда «классового» и воинствующего подхода к истории науки. «Дво рянская» и «буржуазная» историографии, последовательно пережи вая периоды зарождения, подъема и «кризиса», составляли своего рода фон для исторических взглядов всякого рода «передовых мысли телей»: от декабристов до марксистов. Позитивное влияние западной философии и исторической науки на русскую науку фактически от рицалось. Например, по поводу высоких оценок немецких ученых в Академии наук жесткая критика обрушилась не только на много страдального Н. Л. Рубинштейна, но и С. В. Бахрушина28.

Интересно, что оголтелость «Очерков» нарастала от тома к тому.

Так, если в первом томе о «государственной школе» писал Н. Л. Ру бинштейн, давая еще более или менее взвешенные оценки, то во вто ром томе снова появился очерк, посвященный той же школе, в ко тором оценки были уже гораздо более резкие29.

Еще одна негативная черта «Очерков» — в том, что оценка взгля дов историков прошлого давалась с точки зрения сформировавшейся в то время концепции отечественной истории. Тон тут задавали сами создатели «советской» концепции отечественной истории. Так, на пример, Л. В. Черепнин критиковал концепцию А. Е. Преснякова за то, что тот «не только не говорил о складывании и развитии феодаль ных отношений в Северо-Восточной Руси, но не употреблял даже термина феодализм»30.

Здесь необходимо сделать оговорку. Сравнивать прежнюю исто риографию с тем багажом знаний, который накоплен в настоящее время, не только правомерно, но и плодотворно. Но свысока поучать историков прошлого, упрекая их в том, что они чего-то не поняли, Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии до чего-то «не поднялись», не дотянули и т. д. — это просто смешно.

К сожалению, это наследие «феномена советской исторической на уки» дожило до наших дней. Между тем в условиях концептуальной скудости новейшей (уже постсоветской историографии) мы должны идти другим путем. Учитывая вышеупомянутую «феноменальность»

(читай: тупиковость) советской историографии, нужно строить сов ременную концепцию отечественной истории, опираясь на работы «дореволюционных» историков.

Еще одним существенным недостатком «Очерков» было то, что в них историография истории России тонула в историографии «брат ских союзных республик», в анализе изучения на российской почве проблем истории зарубежной истории. Все эти недостатки «Очер ков» были воспроизведены и даже гипертрофированы в учебнике, который предназначался для «студентов вузов специальностей “исто рико-архивоведение” и “история”». Он вышел двумя изданиями боль шими тиражами и стал основным учебником по историографии31.

Замечательный российский ученый XVIII в. немец Г. Ф. Миллер здесь уже только упомянут как противник М. В. Ломоносова. Если его собирание источников еще достойно более или менее положительной оценки, то работы по истории России имели только отрицательное значение. С. М. Соловьеву в учебнике посвящено 10 страниц, а «ис торическим взглядам» В. Г. Белинского и А. И. Герцена — 27 стра ниц! В. О. Ключевский, наверное, сильно бы удивился, узнав о «сла бости теоретических и конкретно-исторических построений» своего знаменитого «Курса». Разделы, посвященные «дворянско-буржуаз ной» и «мелкобуржуазной историографии», по своему объему усту пают освещению сакраментальной темы: троица небезызвестных классиков в качестве историков. Лапидарные разделы, посвящен ные «национальным» историографиям, ничего не дают позитивного для их понимания. В общем, учебник совершенно безобразен. По лагаем, что его авторы, среди которых был и Н. Л. Рубинштейн, не ви новаты: такова была обстановка в науке. При социализме историки заняты не исследованиями, а тем, что создают «определения» и, глав ное, «установки»32.

Этот ужасный учебник не улучшил жизнь преподавателей исто риографии. Помню, как все эти десятилетия приходилось долго объяснять студентам в начале курса, что самый доступный для них А.Ю.Дворниченко учебник — самый неудачный, что использовать его можно крайне выборочно и осторожно. Более того, этот учебник создал неприят ный разрыв между изучением и преподаванием историографии. Ведь на научном уровне историография изучалась. Можно было бы при вести немало названий книг и статей, которые посвящены тем или иным историкам, направлениям или периодам историографии. Воз никли центры по изучению историографии не только в столицах, но и провинции (Томск, Днепропетровск). Но учебник-то оставался все тот же...

Конечно, его недостатки (как и недостатки «Очерков») не укры лись от глаз современников. Известны высказывания на этот счет крупного знатока историографии А. М. Сахарова33. Он написал соб ственный учебник по историографии34, в котором оценки более трез вые и взвешенные, но по объему учебник настолько мал, что зна чительной роли сыграть не мог. Сам А. М. Сахаров, видимо, это понимал и в своих методических разработках в качестве «основно го пособия» указывал вышеупомянутый учебник35. Все остальные учебные пособия: Л. В. Черепнина, В. И. Астахова, А. Л. Шапиро, В. И. Шевцова, — были посвящены отдельным периодам развития историографии36.

Так и дотянули мы до перестройки, которая получает сейчас столь противоречивые оценки. Положение, к сожалению, не изме нилось к лучшему. Первоначально интерес к дореволюционной ис ториографии необычайно возрос. Различные издательства, стремясь его удовлетворить, переиздали большое количество работ российс ких историков. А некоторых, таких, например, как Н. И. Костомаров, переиздали десятки раз. Это, конечно, не значит, что не осталось малодоступных произведений. Но, главное в другом: осмысление историографии явно отстает от издательской деятельности.

Исследователи российской историографии в основном ограничи ваются очерками и статьями, посвященными конкретным историкам и направлениям исторической мысли37. О достоинствах и недостат ках этих трудов я здесь рассуждать не буду — у меня другая задача.

Мне надо сказать об общих трудах. Начну с книги А. Л. Шапиро38, которая вышла на гребне перестройки, незадолго до смерти автора39.

Я говорил и говорю студентам, что эта книга — своего рода науч ный подвиг — Александр Львович писал ее, борясь с наступающей Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии болезнью. Книга состоит из трех работ, написанных в разное время.

Это прежде всего курс лекций, созданный в начале 80-х годов40.

В этой книге историк поставил перед собой очень сложную задачу:

показать развитие исторической мысли на Западе и в России парал лельно, учитывая сложный характер влияния западной философской и исторической мысли на российскую историографию.

Войдя в состав нового произведения, эта книга и задала тон:

в предисловии автор писал о том, что рассмотрение вопросов рус ской историографии «будет находиться в органической связи с оп ределенными этапами развития всей исторической мысли». Свою книгу ученый адресовал студентам, специализирующимся по рус ской истории, «которым необходимо иметь представление не только о творчестве Нестора-летописца, Татищева или Ломоносова, но и о творчестве Геродота, Макьявелли или Гегеля»41. Вот почему он назвал курс не «Русская историография», а «Историография».

Под таким углом зрения А. Л. Шапиро переработал и еще одну свою более раннюю книгу42, а отсутствующие главы дописал. Поучи лось очень интересное и познавательное произведение, но по охвату русского материала оно не может конкурировать с книгой Н. Л. Ру бинштейна. Многие выдающиеся российские историки просто вы пали из повествования. Для того чтобы это понять, достаточно срав нить именные указатели в книгах.

К тому же в работе нет и той цельности, которая была в книге Н. Л. Рубинштейна. От каких-то убеждений, которых он прежде при держивался, историк отказывался, от других — нет. В целом, он оце нивает работы историков, опираясь на ту концепцию исторического развития, которая сформировалась в его время.

В 2003 г. увидело свет двухтомное издание, призванное запол нить учебный вакуум и предназначенное «для студентов высших учебных заведений»43. Авторский коллектив своей многочисленнос тью заставляет вспомнить театрально-кинематографическую команду из «12 стульев». Впрочем, само по себе количество авторов, видимо, не определяет качество произведения. Главное, чтобы им удалось договориться друг с другом. В данном случае такая договоренность не была достигнута. Авторы действуют в соответствии с известной поговоркой: «кто в лес, кто по дрова». В результате перед читате лем возникает дикая и фрагментарная картина, мало что говорящая А.Ю.Дворниченко о развитии российской историографии, никак не прорисовываются связи между историками и направлениями. В лучшем случае авторы отделываются туманным замечанием: «основывался на традициях».

В отличие от книги Н. Л. Рубинштейна, из нового учебника мы ни когда не узнаем, чем, например, творчество М. П. Погодина отлича ется от концепций славянофилов, или в чем, скажем, серьезные раз личия во взглядах К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина и С. М. Соловьева.

Зачастую значение того или иного историка определяется неясной для читателя цитатой из другого историка, а то и вообще бог знает кого. Как читателю понравится, например, такой пассаж: «Ю. Наги бин считал его (Н. И. Костомарова. — А.Д.) одним из самых выдаю щихся историков страны»44. Ну, мы, допустим, знаем, что Ю. Наги бин — советский писатель. Но почему его мнение так важно при оценке творчества великого русского историка?! Таких курьезов к кни ге можно насчитать десятки. Только недостаток места и времени удерживает от приведения других примеров. Язык данного «труда»

носит буквально анекдотический характер. Полно опечаток, также зачастую весьма забавных. Легковесное и бессмысленное сочинение может принести большой вред еще не очень закаленным студенче ским умам, поэтому приходится их от него всячески оберегать.

Совсем недавно вышло произведение, задуманное как учебное пособием для студентов, обучающихся по специальности 030401 «Ис тория» и направлению подготовки 030400 «История»45. Другими словами — для специалистов и бакалавров.

Авторы попытались на 466 страницах осветить развитие истори ческих знаний в нашей стране с древнейших времен до наших дней46.

Впрочем, дело не в количестве страниц. Ведь в познании историо графии надо же с чего-то начинать! Беда в другом. Авторам, в отли чие от Н. Л. Рубинштейна, не удалось создать более или менее цель ную и системную картину российской историографии47. Сами «этапы постижения» определены как-то странно. Вторая глава посвящена формированию исторической науки (XVIII – начало XIX в.);

тре XVIII тья — формированию органической концепции истории России (се редина XIX в.)48, четвертая — поискам новых подходов к изучению и осмыслению истории (конец XIX – начало ХХ в.). Надуманная пе риодизация определила и до боли знакомый вывод о развитии до революционной историографии49: «Существовавшее многообразие Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии подходов, однако, не создало многообразия конкретных концепций русской истории. Все они в той или иной степени повторяли основ ные положения старой схемы, и в конечном итоге верх брала кон цепция середины XIX в.: история России есть история российского государства. Она являлась по своей социальной сущности государст венно-охранительной. Исключение составляли марксистская и на родническая историография»50.

Такой вывод никогда бы не сделал Н. Л. Рубинштейн! Но подоб ные сентенции вполне украсили бы вышеупомянутые злополучные «Очерки» или учебник тех лет. Одно успокаивает: наши современ ницы такие выводы делают не из-за убеждений, а из-за элементарной нехватки знаний. Так, они совсем не учли концепции А. Е. Пресня кова, которому А. Л. Шапиро посвятил главу под названием «Кри тика А. Е. Пресняковым традиционных взглядов на историю Древ ней Руси»51. Мы не найдем в учебнике характеристики творчества М. М. Богословского, Ю. В. Готье, М. А. Дьяконова;

А. А. Кизеветтер упомянут лишь как сторонник кадетской партии, о Н. П. Павлове Сильванском написан один абзац52. Забыт М. К. Любавский — не толь ко выдающийся историк, но и ректор Московского университета.

Таким образом, в свете указанных лакун вышеупомянутый вывод вполне закономерен.

Можно ли, например, говорить о летописях, опираясь не на труды А. А. Шахматова, М. Д. Приселкова, Я. С. Лурье, а на работу М. О. Ко яловича? Впрочем, мы не будем перечислять все «странности» нового издания. Отметим лишь напоследок весьма странную структуру из ложения материала. Возьмем, например, вышеупомянутую третью главу. В первом параграфе авторы рассматривают условия развития и формы организации исторической науки. Следующий параграф посвящен «новым подходам к осмыслению прошлого» — речь идет о И. Ф. Г. Эверсе, М. Т. Каченовском и его «школе» и Н. А. Полевом.

Затем вдруг авторы переходят (в следующем параграфе) к теме «предмет и задачи исторической науки», чтобы перескочить потом к концепциям М. П. Погодина и Н. Г. Устрялова. Посвятив отдельные параграфы славянофилам и представителям государственной школы, а также «развитию исторической мысли в трудах общественных деяте лей», они вдруг все замешивают в отдельном котле под названием «Ос новная проблематика исторических исследований», куда неожиданно А.Ю.Дворниченко авторским усилием оказываются втиснутыми И. Д. Беляев, А. П. Ща пов, Н. И. Костомаров, И. Е. Забелин.

В целом можно сказать, что новый учебник не удался. У нас по прежнему нет книги, в которой структурно и системно, логично и доступно излагался бы ход развития российской историографии.

Отсутствие такого труда, а соответственно, и глубокой смысловой и временной историографической перспективы приводит к печаль ным результатам и в трудах, посвященных отдельным значительным периодам историографии.

Так, А. Н. Шаханов, изучив историческую науку второй полови ны XIX – начала XX в. в Московском и Петербургском университе тах, крайнее негативно оценивает результаты ее развития. «Цельная картина отечественного прошлого... выработала свой творческий потенциал», историки «не смогли подняться до обоснования цель ного мировоззрения», «на основе новых теорий еще не успело вы работаться цельное миросозерцание» и т. д.53 Интересно, о каком «цельном миросозерцании» мечтает почтенный историк? А что каса ется ссылок на мнения современников, так всем современникам свои достижения кажутся кризисом. Говоря о «кризисе» в конце XIX – на чале XX в., они ведь еще не знали, что их ждет через несколько лет!

В другой недавней и, кстати, весьма содержательной книжке на ходим не менее интересный поворот мысли. Речь идет об описании новой «школы» русских историков — «историков-федералистов»54.

В одну «школу историков-федералистов», правда «несложившуюся», объединяются А. П. Щапов, П. В. Павлов, Д. И. Иловайский, К. Н. Бес тужев-Рюмин на том основании, что они занимались «местной» ис торией, и на их единство намекал А. А. Григорьев.

Вот бы удивились такому их объединению в одну группу эти ис торики! А как бы удивился Н. Л. Рубинштейн, который много вни мания в своей книге уделил тому, как отечественные историки, вне зависимости от «направления», старались решить одну из актуаль ных проблем российской истории — проблему соотношения центра и окраин. Ведь именно этим занимались вышеупомянутые историки, а не изучением «местной» истории. Н. Л. Рубинштейн обозначил и другие проблемы: Россия и Запад, народ и власть в российской истории, Россия и Восток. Именно с точки зрения решения истори ками этих проблем он и рассматривал нашу историографию.

Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии Ясно одно: нам нужен новый Рубинштейн. Где Вы, новый Рубин штейн, мы ждем Вас, мы зовем Вас! Не обманите наши ожидания!

РубинштейнН.Л. Русская историография. 2-е изд. / Под ред. А. Ю. Двор ниченко, Ю. В. Кривошеева, М. В. Мандрик. СПб., 2008.

Мы не ставим перед собой задачу выяснения достоинств и недостатков книги и диссертации Н. Л. Рубинштейна. В последние годы наметилась хоро шая традиция доброжелательного изучения историографического и историчес кого наследия ученого. См., например: МедушевскаяО.М. Источниковедческая проблематика «Русской историографии» Н. Л. Рубинштейна // Археографический ежегодник за 1998 год. М., 1999;

ШмидтС.О. Судьба историка Н. Л. Рубинш тейна // Там же;

ШахановА.Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитиз мом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубин штейна // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005;

ДубровскийА.М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е гг.).

Брянск, 2005;

СоломахаЕ.Н. Труд Н. Л. Рубинштейна «Русская историография»:

его содержание и оценки в отечественной исторической литературе: Дис.... канд.

ист. наук. Нижний Новгород, 2006;

МандрикМ.В. Николай Леонидович Рубин штейн: Очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н. Л. Русская историография.

2-е изд.;

и др.

См.: КирееваР.А. Изучение отечественной историографии в дореволю ционной России с середины XIX в. до 1917 г. М., 1983.

Там же. С. 73.

См.: КривошеевЮ.В.,ДворниченкоА.Ю. Изгнание науки: российская ис ториография в 20-х – начале 30-х годов ХХ века // Отечественная история. 1994.

№ 3. С. 143–158.

КобринВ.Б. Кому ты опасен, историк? М., 1992. С. 140.

ДворниченкоА.Ю. «Феномен в феномене» или «историк с пикой» о Киев ской Руси // Страницы истории: Сборник научных статей, посв. 65-летию со дня рождения Г. А. Тишкина. СПб., 2008. С. 288–296.

РубинштейнН.Л. Русская историография. 2-е изд. С. 15.

На наш взгляд, не так важно, кто конкретно инспирировал «дело», фак тически уничтожившее цвет русской науки. Важен (скорее — страшен) результат.

См., например: ДворниченкоА.Ю., ПанеяхВ.М., ПокровскийН.Н. Споры вок руг судьбы академика С. Ф. Платонова (о книге: В. С. Брачев. Русский историк С. Ф. Платонов) // Отечественная история. 1998. № 3. С. 134–136.

КобринВ.Б. Кому ты опасен, историк? С. 154.

АфанасьевЮ.Н. Феномен советской историографии // Советская исто риография. М., 1996. С. 7–41.

МандрикМ.В. Николай Леонидович Рубинштейн... С. IX.

А.Ю.Дворниченко РубинштейнН.Л. Русская историография. 2-е изд. С. 7.

Там же. С. 4–5.

Там же. С. 3.

Там же. С. 13.

Там же.

Об этом на защите диссертации Н. Л. Рубинштейном говорил Ю. В. Готье.

(См.: МандрикМ.В. Николай Леонидович Рубинштейн... С. XXXIII).

РубинштейнН.Л. Русская историография. 2-е изд. С. 4.

Там же. С. 9–10.

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. I / Под ред. М. Н. Тихо мирова (гл. ред.), М. А. Алпатова, А. Л. Сидорова. М., 1955. С. 11.

Там же. С. 12. — Это не помешало авторам «Очерков» заявить, что рос сийская буржуазно-либеральная историография «стояла значительно выше сов ременной ее буржуазной зарубежной исторической науки» (Там же. С. 15).

Это не понравилось Ю. В. Готье, который на диспуте по поводу защиты диссертации Н. Л. Рубинштейном говорил: «зачем так тщательно и подробно сообщать об опыте периодизации, который проведен авторами далеко не мар ксистских работ» (Цит. по: МандрикМ.В. Николай Леонидович Рубинштейн...

С. XXXI). Вот как влияла эпоха даже на великие умы!

А. М. Дубровский пишет: «Можно было бы спорить о том, насколько этот труд («Историография» Н. Л. Рубинштейна. — А.Ю.) был способен играть роль учебника, в какой мере студент способен усвоить тот гигантский объем ин формации, который был заключен в книге» (ДубровскийА.М. Историк и власть...

С. 541). Мы гораздо более высокого мнения о способностях студентов-историков.

Думается, усвоили бы...

ШапироА.Л. Историография с древнейших времен до 1917 г.: Учеб. по собие. М., 1993. С. 5.

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история.

2000. № 1. С. 162.

Здесь нет времени и места подробно анализировать содержание «Очерков».

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. I. С. 190, 192. — Пара.

доксальность ситуации заключается в том, что в первом томе Н. Л. Рубинштейн еще участвовал в качестве автора!

Там же. С. 338–366;

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. II / Под ред. М. В. Нечкиной (гл. ред.), М. Н. Тихомирова, С. М. Дубровского, М. А. Ал патова, Б. Г. Вебера, А. М. Станиславской. М., 1960. С. 103–128.

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. III / Под ред. М. В. Неч киной (гл. ред.), М. А. Алпатова, Б. Г. Вебера, Е. Н. Городецкого, С. М. Дубров ского, А. М. Станиславской. М., 1963. С. 314.

Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьс кой социалистической революции / Под ред. В. Е. Иллерицкого, И. А. Кудрявцева.

Опреподаваниидореволюционнойотечественнойисториографии 2-е изд., испр. и доп. М., 1971 (Первое издание вышло под тем же названием в 1961 г.). — В данной статье, конечно, нет возможности подробно разбирать это произведение.

КобринВ.Б. Кому ты опасен, историк? С. 152.

СахаровА.М. Методология истории и историография (статьи и выступ ления). М., 1981. С. 95–96.

СахаровА.М. Историография истории СССР. Досоветский период: Учеб.

пособие для студентов исторических факультетов педагогических институтов.

М., 1978. 256 с.

СахаровА.М.Историография истории СССР: Методические указания для студентов-заочников исторических факультетов государственных университе тов. 5-е изд., перераб. и доп. М., 1978. С. 42.

Наиболее широкий хронологический охват и наименьшее количество до стоинств имеет пособие В. И. Астахова (АстаховВ.И. Курс лекций по русской историографии (До конца XIX в.). Харьков, 1965).

См., например: Историки России XVIII – начала XX века. М., 1996;

Ис торики России XVIII–XX веков. Вып. 1–5. М., 1993–1998;

Историки России.

Биографии. М., 2001;

БрачевВ.С. Русский историк Сергей Федорович Плато нов. Ч. 1–2. СПб., 1995;

МакушинА.В., ТрибунскийП.А. Павел Николаевич Милюков: труды и дни. Рязань, 2001;

РостовцевЕ.А. А. С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа. Рязань, 2004;

и др.

Шапиро Александр Львович (1905–1994) — профессор Ленинградского (Санкт-Петербургского) университета. См. о нем: БрачевВ.С.,ДворниченкоА.Ю.

Кафедра русской истории Санкт-Петербургского университета (1834–2004).

СПб., 2004. С. 236–237 и след.

ШапироА.Л. Историография с древнейших времен до 1917 г. — На ти тульном листе издатели поместили другое название: «Русская историография», что не соответствует замыслу автора.

ШапироА.Л. Историография с древнейших времен по XVIII век: Курс лекций. Л., 1982.

ШапироА.Л. Историография с древнейших времен до 1917 г. С. 7.

ШапироА.Л. Русская историография в период империализма: Курс лек ций. Л., 1962.

Историография истории России до 1917 года: В 2 т. / Под ред. д-ра ист.

наук, проф. М. Ю. Лачаевой. М., 2003.

Историография истории России до 1917 года. Т. 2. С. 146.

НаумоваГ.Р.,ШиклоА.Е. Историография истории России. М., 2008.

Для сравнения: Н. Л. Рубинштейну понадобилось 738 страниц, чтобы рас сказать о дореволюционной историографии.

Хотя авторы считают свое сочинение «первой попыткой создания единого учебника по курсу историографии, в котором были бы в системе представлены все этапы постижения отечественной истории» (НаумоваГ.Р.,ШиклоА.Е. Ис ториография истории России. С. 10).

При этом в этой главе отдельный параграф посвящен «новым теорети ческим идеям в исторической науке 1860–1880-х годов».

В данном случае речь идет о развитии историографии Серебряного века.

НаумоваГ.Р.,ШиклоА.Е. Историография истории России. С. 295.

ШапироА.Л. Историография с древнейших времен до 1917 г. С. 636–647.

Стремясь подчеркнуть значимость для российской исторической нау ки именно этих историков, А. Н. Шаханов недавно писал: «...В работах М. М. Богословского, Ю. В. Готье, Н. П. Павлова-Сильванского, А. Е. Преснякова 1900–1910 годов россика фактически преодолела имевшее место тематическое и, как следствие, методическое отставание от своих западных коллег» (Шаха новА.Н. Русская историческая наука второй половины XIX – начала XX века:

Московский и Петербургский университеты. М., 2003. С. 415).

ШахановА.Н. Русская историческая наука... С. 415–417.

БоярченковВ.В. Историки-федералисты: Концепция местной истории в рус ской мысли 20–70-х годов XIX века. СПб., 2005.

ПРИЗВАНИЕ—ИСТОРИЯ А.В.Петров ОПРЕДМЕТЕ«МЕТОДИКИИСТОРИИ»

В разноплановой научно-педагогической деятельности профес сора Юрия Владимировича Кривошеева большое место занимает разработка новых теоретических подходов к пониманию сущности и специфических задач исторического регионоведения, историко культурного туризма, краеведения, петербурговедения как отдельных исторических дисциплин, призванных непосредственно обслужи вать потребности соответствующей практической работы.

Одной из дисциплин, по некоторым критериям сопоставимой с перечисленными выше, является дисциплина, которую я предлагал назвать «методикойистории»1.

Признанное ее наименование — «методика преподавания исто рии». При всей очевидной целесообразности обособления именно преподавательской проблематики, сведение данной отрасли позна ния как таковой к педагогической составляющей, на мой взгляд, не бесспорно, ибо мы имеем тут дело с целым комплексом эвристи ческих потребностей и практических задач.

Обратимся к вопросу о предмете методики истории как науки.

(Этот вопрос тесно связан с тем, о чем я писал в свое время, где по существу и наметился мой подход к нему.) Едва ли ошибемся, если скажем, что из всех курсов, читающихся на историческом факультете Санкт-Петербургского университета, са мый непопулярный — курс методики преподавания истории. Не бу дем вдаваться в анализ всех причин этой непопулярности, но одну из них отметим.

В основе негативного отношения к методике зачастую лежит не правильное понимание ее сущности и задач. Рассуждают обычно © А. В. Петров, А.В.Петров следующим образом: поскольку научиться плавать можно только бросившись в воду, то методика есть нечто, напоминающее уроки плавания на берегу. Так как польза от таких уроков весьма сомни тельна, то считают, что вполне можно обойтись и без них, то есть без методики.

Мы имеем дело со взглядом на методику(преподавания)исто рии прежде всего как на совокупность частных практических реко мендаций и советов, как на развернутую техническую инструкцию для преподавателя, своего рода руководство по эксплуатации.

Данный взгляд представляется ошибочным.

Досадно то, что нередко сами преподаватели методики и учеб ные пособия по этому предмету вольно или невольно способству ют распространению именно такого взгляда на него.

Понимание методики как собрания непосредственных практичес ких рецептов не оставляет возможности считать ее наукой. Некото рые современные методисты приходят к противоречию: на словах они ратуют за то, чтобы методику считали особой самостоятельной наукой, а на деле содержание курса превращается в совокупность разработок отдельных тем с очень незначительной и, главное, рых лой общей теоретической частью.


Между тем известно, что наука как результат познания есть ло гическая система положений, адекватно отражающих действитель ность. Поэтому методику истории (в широком смысле) нужно по нимать не как совокупность методических приемов, не как цепь не посредственных практических рекомендаций, а в первую очередь как теорию, связанную с практикой, необходимую для нее, но более отдаленную от нее, нежели непосредственно вплетенные в практику советы и наблюдения.

Возникает вопрос: к какому классу наук принадлежит методика истории, является ли она педагогической или исторической наукой и т. д.?

В научной литературе давно осуществлена классификация ос новных ответов на этот вопрос2. Считается, что в его решении в оте чественной науке наметились три направления.

Одно из них законно именовать «дидактическим».

Его сторонники считают, что методика истории является отраслью педагогической науки и выступает как частная дидактика.

Опредмете«методикиистории»

Упреки представителям этого направления высказываются прежде всего в том, что, признавая необходимость учета специфических особенностей каждого отдельного учебного предмета, они в боль шей или меньшей степени склонны переносить общедидактические принципы и методы в область преподавания истории, не раскрывая или недостаточно раскрывая их модификацию, обусловленную спе цификой учебного предмета. Методика истории в таком случае не редко выглядит как изложение общедидактических принципов и ме тодов, иллюстрированных примерами из преподавания истории. Эта точка зрения не способствует развитию методики истории в качестве отдельной самостоятельной науки, превращая ее в раздел дидактики.

Заявило о себе и второе направление. Его квинтэссенция: методи ка не является только разделом педагогики или педагогической науки.

«Методика преподавания истории является педагогической на укой, поскольку она своей главной задачей ставит обучение и вос питание молодежи средствами преподавания истории, поскольку она разрабатывает содержание, принципы, правила, средства и методы обучения истории в соответствии с указанными выше науками, пос кольку она изучает закономерности педагогического процесса. Од нако методика преподавания истории, опирается на педагогику, за имствуя у нее общие принципы и методы учебной работы, свое главное содержание получает путем рассмотрения самой истории как науки и как предмета преподавания»3. А. И. Стражев некогда указывал, что методика истории устанавливает, как наилучшим об разом преподавать историю, обеспечивая усвоение учащимися ос нов исторической науки и «формирование коммунистического ми ровоззрения». Причем для успешного решения этих задач методика преподавания истории «анализирует содержание исторической науки, выделяет из нее главные, наиболее существенные факты, образы, понятия, важнейшие исторически закономерности, в совокупности составляющие основы исторической науки... Под этим углом зрения методика преподавания истории является исторической дисциплиной и всегда должна быть на уровне современного состояния историчес кой науки». Таким образом, можно считать, что методика истории, с одной стороны, призвана разрабатывать, в свете задач и средств, выработанных педагогической наукой, систему и содержание исто рического материала, изучаемого в школе, а с другой — разрешать А.В.Петров педагогические вопросы и задачи средствами содержания истори ческой науки. Этими двусторонними специфическими функциями утверждается право методики истории на развитие как самостоя тельной науки, которую следует рассматривать как науку, с одной стороны, педагогическую, а с другой стороны — историческую.

Словом, перед нами во многом «дуалистическая» позиция, «ду алистическое» направление.

Сторонники третьего «методического» направления считают ме тодику одной из педагогических наук. И хотя по отношению к общей дидактике она выступает как одна из частных дидактик, тем не менее, она обособилась от собственной дидактики и конституировалась в самостоятельную педагогическую науку. «Мы полагаем, — писал А. А. Вагин, — что методика преподавания истории является одной из частных дидактик, однако не в смысле “приложения” общеди дактических положений к обучению истории, а в смысле их специ фического преломления и качественного видоизменения в особой сфере — процесса обучения и усвоения основ исторической науки в школьном преподавании истории».

Как видим, это высказывание полемически заострено против сто ронников так называемого «дидактического» направления. Однако объективно различия между «дидактическим» и «методическим»

направлениями не столь существенны. И я думаю, что их можно объединить в одно «педагогическое» направление. В самом деле, чем они отличаются друг от друга?

Сторонники «дидактического» направления говорят, что методи ка изучает процесс обучения применительно к одному учебному предмету, то есть изучает проявление общедидактических закономер ностей в обучении этому конкретному предмету. Объективно такую же позицию занимают и сторонники «методического» направления.

Их слова о том, что общедидактические закономерности в обучении отдельному предмету качественно видоизменяются и преломляются, сути дела не меняют.

С одной стороны, общедидактические закономерности всегда действуют не в абстрактном процессе обучения вообще, которого не существует, а проявляются в конкретных процессах обучения разным учебным предметам. Грубо говоря, обучение вообще всегда выступает в конкретных формах обучения отдельным предметам.

Опредмете«методикиистории»

С другой стороны, едва ли корректно говорить, что общедидак тические закономерности качественно видоизменяются при переходе на методический уровень. Ведь если нечто качественно видоизме нилось, оно перестало быть самим собой, то есть общедидактичес кие закономерности, видоизменившись, утратят свой общедидакти ческий характер, перестанут быть общедидактическими.

Кроме данных редакционных разногласий, обусловленных не четкостью терминологии, по сути дела сторонников «дидактического»

и «методического» направлений ничего более не разделяет.

Итак, перед нами по существу всего два направления по вопросу о том, к какому классу наук относить методику истории, — «педа гогическое» и «дуалистическое».

В соответствии с первым направлением методика — педагоги ческая наука, согласно второму — педагогическая и историческая одновременно.

Мне представляется, что и то и другое направление нуждается в коррективах. Если главным процессом, изучаемым методикой, счи тать процесс обучения истории, то методика никак не может быть «дуалистической» наукой, а будет наукой педагогической, ибо обу чение любому учебному предмету есть процесс педагогический.

Однако думается, нельзя ограничивать предметную область ме тодикиистории рамками процесса школьного обучения.

В результате такого подхода за пределами научного рассмотре ния оказываются и самый процесс обучения истории в вузе, и про цессы учебного познания истории, разворачивающиеся вне обуче ния, равно как и производные от них явления. Я считаю, что в пред мет методикиистории все это необходимо включить.

Разве, к примеру, не должен иметь особое научное обоснование и оптимальные, рекомендованные учеными, плановые проекты про цесс, который условно, из-за неразработанности соответствующей терминологии, можно назвать процессом историческогопросвеще ния, то есть процессом формирования (влияние на развитие) исто рического сознания общества, его исторического мировоззрения?

Далее, разве не являются актуальным в связи с этим анализ зако номерностей трансформации научных положений и концепций в обы денном сознании и обратное влияние трансформированных идей на развитие науки и т. д. и т. п.?

А.В.Петров Методикаистории как наука не может довольствоваться изуче нием только процесса обучения и должна охватывать более широ кий круг проблем, но в центре этого круга непременно находится его стержень, основное понятие методики — понятие ученияисто рии, ибо процесс учения, или учебного познания, истории лежит в основе всех методико-исторических явлений. Этот процесс как прежде всего процесс усвоения добытых исторической наукой зна ний и является главным процессом, изучаемым методикой истории.

Если предметная область методикиистории — не только область педагогических явлений, шире области педагогических явлений, то методику нельзя однозначно определить как науку педагогическую.

Поскольку главный методико-исторический процесс — процесс учеб ного познания истории есть прежде всего процесс усвоения резуль татов научного познания истории, то эти два вида познания тесней шим образом связаны между собой. В свою очередь методика ис тории, основу которой составляет учебное познание, теснейшим образом связана с теорией и практикой научного исторического поз нания, то есть теснейшим образом связана с исторической эписте мологией — как философской теорией научного исторического позна ния и с исторической наукой — как процессом и результатом данного исторического познания.

Специфический для методикиистории как особой науки способ видения объекта своего изучения (предмет методики истории) состоит в его изучении со стороны связей методико-исторических явлений и процессов с теорией и практикой научного исторического познания.

В связи со сказанным правильнее было бы считать, что методика как наука развивается на стыках самых различных наук — в первую очередь, истории, философии и педагогики.

Методика однозначно не принадлежит ни к одной из этих наук.

Ее проблематика носит специфический характер.

Она чем-то напоминает, например, техническую эстетику, которую также затруднительно отнести к какому-либо одному классу наук.

Методика — это синтетическая наука, она сочетает в себе фило софский, педагогический и собственно исторический компоненты.


Причем следует отметить, что та или иная проблематика методики с незначительным смещением акцента может быть одновременно проблематикой других наук.

Опредмете«методикиистории»

Вообще надо сказать, что в нынешних условиях ускорения науч ного прогресса, стремительного расширения областей исследова ний и постоянного развития предметов разных наук между этими предметами не всегда удается провести четкую грань. Одним из при меров такой ситуации является соотношение педагогики и филосо фии. Когда педагоги поднимаются на высокий уровень теоретичес кого обобщения и начинают вести речь о гносеологических и логи ческих основах процесса обучения, об учебном познании, о его соотношении с научным познанием, о логических формах мышления учащихся, начинают анализировать педагогические явления с точки зрения философской теории деятельности и т. д., подчас трудно оп ределить педагогическое перед нами исследование или философское.

Это не должно удивлять. К тому же, давно уже говорят, что на стыках различных наук таятся большие возможности для круп ных научных открытий, и именно к этим стыкам все более прико вывается теперь внимание ученых.

Методика — синтетическая наука, развившаяся на стыке ряда наук, сочетающая в себе их компоненты. Однако в рамках методики компоненты разных наук обретают определенное смысловое един ство, сливаются в определенном смысловом единстве, что и позво ляет говорить о методикеисториикак об особой науке.

Решительно опровергая взгляд на методику как на сборник тех нических рекомендаций и рецептов и утверждая, что методика как наука есть в первую очередь теория учебного познания истории и производных от него процессов, мы должны помнить, что каждая научная теория составляет систему логических связей и отноше ний, а это заставляет нас выявить главное, ведущее логическое от ношение в структуре методики истории. (У дидактики таким отно шением является отношение учения и преподавания, которые со ставляют две стороны процесса обучения). Таковым отношением оказывается отношение учебного и научного познания истории.

Это отношение имеет два основных аспекта: содержательный (или результативный) и процессуальный.

В содержательном плане это отношение принимает характер со отношения истории как науки с историей как учебным предметом.

В процессуальном плане это отношение — суть соотношение двух процессов учебного и научного познания истории.

В целом, имеющая две указанные стороны проблема соотноше ния учебного и научного познания истории — центральная проблема методики истории. Какой бы методический вопрос мы не взяли, на нем непременно будет лежать отпечаток центральной методиче ской проблемы.

Теперь резюмируем сказанное. Дадим итоговое определение ме тодикиистории как науки.

Методика истории — это синтетическая наука, развивающаяся на стыке различных общественных наук, изучающая процесс учеб ного или вторичного познания истории и производные от него про цессы обучения и преподавания истории, процесс исторического просвещения, со стороны связей этих процессов с теорией и прак тикой научного исторического познания, то есть со стороны связей с исторической эпистемологией как философской теорией научного исторического познания и с исторической наукой как процессом и результатом данного познания.

ПетровА.В. Особенности учебного познания истории. СПб., 1995.

ВагинА.А. Методика обучения истории в школе. М., 1972.

СтражевА.И. Методика преподавания истории. М., 1964.

ПРИЗВАНИЕ—ИСТОРИЯ В.В.Шапошник АРЕСТЮРИЯДМИТРОВСКОГО:

ИСТОРИОГРАФИЯИИСТОЧНИКИ Смерть Василия III в декабре 1533 г. привела к длительному пери оду политической нестабильности, причины которой крылись в том, что его наследнику Ивану IV было всего три года, и самостоятельно править он, конечно, не мог. Особая угроза, очевидно, исходила от князя Юрия Ивановича Дмитровского, долгие годы являвшегося главным претендентом на престол при бездетном Василии III. Рожде.

ние Ивана в 1530 г., а затем и Юрия, казалось бы, похоронило надеж ды дмитровского князя. Но теперь, воспользовавшись малолетством племянника, он мог попытаться совершить переворот и захватить престол. Присяга, которую он принес сразу же после смерти стар шего брата, не внушала особого успокоения. Поэтому не удивительно, что московские правящие круги поспешили избавиться от Юрия Дмитровского. Он был арестован, а затем скончался в темнице.

Вполне вероятно, что судьба князя была предопределена уже в последние дни жизни Василия III, который до последней возмож, ности скрывал свою болезнь от брата и не приглашал его на сове щания, где обсуждался состав регентского совета и давались пред смертные распоряжения1. Таким образом, регентам необходимо было лишь найти повод для принятия решительных мер, и повод вскоре представился. Но возникают вопросы: действительно ли Юрий Дмит ровский предпринимал какие-то шаги для будущей схватки за вели кокняжеский престол или был оклеветан и арестован из соображе ний «политической целесообразности»? Кто был инициатором его ареста? Каковы мнения историков по данной проблеме?

© В. В. Шапошник, В.В.Шапошник Н. М. Карамзин замечает, что вероятнее всего Юрий Дмитровский был оклеветан боярами, которые хотели его погубить «в надежде своевольствовать, ко вреду отечества»2. С. М. Соловьев, наоборот, пришел к выводу, что Юрий действительно предпринимал подозри тельные шаги для укрепления своего положения — перезывал людей к себе на службу3.

С. Ф. Платонов пишет о «доносе» на князя Юрия, после которого «его арестовали правившие бояре по соглашению с великой княги ней»4. По мнению Н. И. Шатагина, Юрий Дмитровский выступил про тив правительства, за что и был отправлен в заключение5. М. Н. Ти хомиров склоняется к версии о том, что Юрий Дмитровский лично был не виновен в том, в чем его обвиняли, и не перезывал служи лых людей на свою службу. Однако исследователь допускает, что слуги удельного князя вели подобные переговоры без его ведома6.

И. И. Смирнов убежден в том, что удельный князь действительно готовил мятеж при непосредственном участии Андрея Шуйского.

Неудача мятежа Юрия Дмитровского определялась тем, что заговор щикам не удалось привлечь на свою сторону значительные силы, что и позволило правительству ликвидировать угрозу, арестовав Юрия7.

Сходной точки зрения придерживался Н. Е. Носов: «Юрий... высту пил против малолетнего племянника, надеясь добиться перехода ве ликого княжения в свои руки»8. А. А. Зимин считал, что удельный князь был арестован по решению Боярской думы. Однако, по его же словам, в Думе большинство было у князей Шуйских и их сторон ников, а они «одно время склонны были ориентироваться» на князя Юрия Ивановича9. Но если большинство членов Думы — сторонники Дмитровского, то как они могли принять решение о его аресте?

По мнению С. М. Каштанова, Юрий Дмитровский строил планы захвата власти, но вместе с правительством и Еленой Глинской про тив этого активно выступал Андрей Старицкий, которого страшил переход престола к взрослому Юрию. Князя Андрея больше устраи вал в роли великого князя ребенок Иван IV. Однако исследователь признает, что арест Юрия превращал Старицкого в потенциального противника правительства10.

А. М. Сахаров пришел к выводу о том, что после смерти Васи лия III группа знати во главе с удельными князьями составила за говор против Ивана IV. Великим князем собирались провозгласить АрестЮрияДмитровского:историографияиисточники Юрия Дмитровского. Видную роль в заговоре играли «потомки кня зей Шуйских». Но заговор не удался. Юрий Иванович и его бояре были арестованы11. По мнению Р. Г. Скрынникова, Дмитровский дей ствительно через своих доверенных лиц перезывал людей к себе на службу12.

А. Л. Юрганов считает, что судьба Юрия Дмитровского была пред определена еще на совещаниях Василия III с боярами перед смер тью. Поэтому от действий самого удельного князя уже почти ничего не зависело. Вряд ли он готовил заговор, хотя о планах Юрия судить нельзя13. М. М. Кром также допускает, что сам великий князь Васи лий дал приказ об аресте Юрия Дмитровского в случае каких-либо осложнений. Его арест — дело рук опекунов малолетнего Ивана IV без участия Елены Глинской14. О том, что арест удельного князя был, возможно, санкционирован еще Василием III, пишет и Л. И. Ивина15.

Довольно противоречиво мнение Д. М. Володихина: с одной сто роны он признает факт «странных переговоров» Юрия Ивановича с А. М. Шуйским, а с другой — пишет о том, что «трудно опреде лить, до какой степени братья Василия III на самом деле стреми лись занять престол и затевали мятежи»16. По мнению И. Я. Фроя нова, князь Юрий оказался «в большой мере жертвой провокации и клеветы, чем тайным заговорщиком». Однако, по словам исследо вателя, среди знати была значительная группа лиц, стремившихся «поддержать мятеж дмитровского князя». Эта группа провоцировала Юрия на активные действия. И. Я. Фроянов также допускает учас тие иностранцев в подготовке мятежа. Однако «московские власти пресекли крамолу решительно и быстро, арестовав мятежника»17.

Таким образом, получается, что сам Юрий не готовил мятеж, а его инициаторами выступали представители знати (во главе с А. М. Шуй ским) и иностранцы, которые стремились привлечь удельного князя в свои ряды. А. Л. Корзинин пришел к выводу, что арест Юрия Дмит ровского произошел по приказу бояр и с согласия Елены Глинской18.

Какие выводы можно сделать на основании знакомства с историо графией? Во-первых, многие исследователи допускают то, что Ва силий III перед смертью отдал распоряжение об аресте Юрия Дмит ровского. Во-вторых, у исследователей нет единого мнения о том, го товил ли в действительности удельный князь переворот или нет.

В-третьих, признается опасность, исходящая от Юрия независимо В.В.Шапошник от его действий. Чтобы разобраться в проблеме необходимо обра титься к сохранившимся источникам, в которых нашла отражение ситуация при дворе и описывается арест Юрия Ивановича.

Воскресенская летопись, составленная в первой половине 40-х го дов XVI в. сторонником князей Шуйских19, передает события сле дующим образом: «Того же месяца декабря 11» князь Юрий Ивано вич прислал своего дьяка Третьяка Тишкова к Андрею Шуйскому с предложением перейти к нему на службу. Шуйский заметил, что дмитровский князь лишь «вчера» целовал крест Ивану IV, а «ныне от него людей зовет». Тишков заявил, что Юрия Ивановича бояре «приводили заперши к целованию», а сами за великого князя «прав ды» не дали. Это делает присягу недействительной: «ино то какое целование, то неволное целование». Дьяк удельного князя напом нил, что отношения между великими и удельными князьями тради ционно строились на принципах договора, то есть обе стороны брали на себя обязательства и приносили присягу. Так было, например, при подписании соглашения 1531 г. между князем Юрием и Васи лием III20, хотя в действительности подобные отношения уже изжили себя. Теперь же со стороны великого князя Ивана IV (его бояр) ни каких обязательств по отношению к Юрию не было. Третьяк Тишков дал понять Андрею Шуйскому, что в таких условиях его удельный князь считает себя свободным от присяги.

Воскресенская летопись не сообщает, какой ответ дал Андрей Шуйский. Но дальше говорится о том, что он сообщил о разговоре своему родичу князю Борису Ивановичу Горбатому, который в свою очередь сообщил о произошедшем боярам. Бояре все рассказали ве ликой княгине Елене. Глинская напомнила о принесенной присяге и «берегучи сына и земли» «велела князя Юриа поимати и посади ти оковав за сторожи в полату, где наперед того князь Дмитрей внук сидел». 11 декабря Юрий Дмитровский был «поиман»21.

Рассказ Воскресенской летописи вызывает ряд вопросов. Так, в тексте присылка дьяка к Шуйскому датируется 11 декабря, арест Юрия также произошел 11-го. Следует ли это расценивать как то, что все события случились в один день? С другой стороны, Андрей Шуйский говорит о том, что Дмитровский целовал крест «вчера».

Если это понимать буквально, то выходит, что Тишков явился к нему 5 декабря. Однако этому противоречит указание самой летописи АрестЮрияДмитровского:историографияиисточники на 11 декабря. В таком случае выходит, что «вчера» сказано в смысле «недавно».

Не ясна позиция самого князя Андрея Михайловича Шуйского.

Воскресенская летопись не приводит его ответ на предложение Тиш кова. Шуйский в тот же день передает разговор Б. И. Горбатому. Для чего? Возможно два объяснения: А. М. Шуйский склоняется к пред ложению Юрия Дмитровского и сообщает обо всем Горбатому для того, чтобы и его привлечь на сторону удельного князя, или Шуй ский доносит Горбатому для того, чтобы тот принял меры. Если это так, то почему сам А. М. Шуйский не сообщил боярам о поступив шем от Юрия предложении?

Как известно, Шуйский еще при жизни Василия III пытался отъ ехать к Юрию Дмитровскому, но был арестован. Выпустили его только после смерти великого князя22. В любом случае у правитель ства не могло быть полной уверенности в преданности Шуйского, и его собственному доносу могли не поверить. Это если Шуйский и не собирался изменять Ивану IV. А Б. И. Горбатый, во-первых, родственник;

во-вторых, боярин, а в-третьих, как мы предполагаем, один из регентов, назначенных Василием III23. Следовательно, именно Горбатый и должен был принять меры против Юрия.

Если же предположить, что сам А. М. Шуйский принял предло жение Тишкова, то его обращение к Горбатому было предпринято с целью привлечь последнего на сторону удельного князя. Однако Горбатый остался верен Ивану IV и сообщил обо всем боярам, а те — Глинской.

Из Воскресенской летописи также следует, что окончательное ре шение об аресте Юрия принимает сама великая княгиня. Таким обра зом, данный источник позволяет делать различные выводы. Учитывая же доброжелательность составителя этой летописи к Шуйским, следу ет признать, что вероятным представляется стремление обелить князя А. М. Шуйского и очернить Юрия Дмитровского. Возможно, поэтому и не приведен ответ князя Андрея на предложение Тишкова, и тол ковать рассказ можно по-разному. Обратимся к другим летописям.

В Летописце начала царства история ареста князя Юрия выгля дит совершенно иначе. По этой версии, никаких замыслов против племянника у удельного князя не было, а все произошедшее объяс няется происками дьявола, который внушил боярам мысль о том, В.В.Шапошник что, находясь на свободе, Юрий Дмитровский представляет посто янную угрозу Ивану IV, так как он «совершен человек, люди при, учити умеет, и как люди к нему поедут, и он станет под великим князем государьства его подискивати». После этого дьявол вошел в князя Андрея Шуйского, который еще при Василии III хотел отъ ехать к Юрию, но был выдан и попал в заключение. После смерти великого князя Василия Ивановича Шуйского освободили из за ключения по просьбе митрополита и бояр. Теперь же Андрей Шуй ский решил выполнить свое давнее желание и поступить на службу к Юрию, но «и на великое княжение его подняти». Однако Бог не допустил осуществления дьявольских замыслов: Шуйский рас сказал о своем замысле Борису Горбатому. По словам «мятежника», к нему присылал князь Юрий с призывом к себе на службу. Шуйс кий хотел склонить и Горбатого к отъезду. Вообще же «слова но сятся про князя Юрья;

и толко будет князь Юрьи на государьстве, а мы к нему ранее отъедем, и мы у него тем выслужим».

Борис Горбатый не захотел изменить Ивану IV и запретил Шуй скому это делать. Очевидно, опасаясь доноса со стороны родствен ника, Андрей решил обезопасить себя собственным доносом на Дмит ровского и Горбатого. Он сообщил великой княгине о том, что это Борис Горбатый подговаривал его отъехать к Юрию, и сам дмитров ский князь к нему присылал с приглашением на службу, и «к нему хотять будто многие люди». Горбатому удалось оправдаться. Вели кая княгиня выяснила, что «князь Андрей лгал, а князь Борис ска зывал правду». Шуйский был арестован и провел в заключении все время правления Глинской.

После этого бояре заявили Елене Глинской о необходимости «по имати князя Юрьа», мотивируя это тем, что иначе невозможно «го сударьство... крепко дрьжати». Елена, находившаяся в «кручине»

по мужу, «умыла руки», заявив боярам: «как будет пригоже, и вы так делайте». Автор летописи подчеркивает, что Юриий Дмитровский не имел никаких замыслов и не прислушался к многочисленным предупреждениям своих бояр и дворян, которые доносили ему о го товящемся аресте — «тебе бытии одноконечно поиману». Они пред лагали удельному князю уехать в свою столицу Дмитров, где он будет в безопасности. Между тем бояре окончательно договорились об арес те Юрия и «великой княгине сказаша думу свою». Елена ответила:

АрестЮрияДмитровского:историографияиисточники «то ведаете вы». Бояре арестовали Дмитровского и его приближен ных 11 декабря24.

Как видим, эта версия противоречит версии Воскресенской ле тописи — Юрий Дмитровский сам оказывается невинной жертвой боярских замыслов, а бояр, в свою очередь, подучил дьявол. Елена Глинская выполняет требования бояр, не принимает самостоятельных решений, а лишь соглашается с предложениями Думы. Очевидно, автор этого рассказа хотел оправдать и Юрия, и Елену, взвалив всю ответственность за судьбу Юрия Дмитровского на бояр, подучен ных дьяволом. В двух версиях фигурируют князья Борис Горбатый и Андрей Шуйский, но имеются различия в их действиях. Если со гласно Воскресенской летописи, Шуйский сообщает Горбатому о пос тупившем от Юрия предложении, а Горбатый сообщает боярам, то вторая версия отвергает самую возможность того, что Юрий Дмитровский делал Шуйскому предложение о переходе на службу.

Доносит Глинской сам Шуйский после того, как Горбатый отказал ся принять участие в интриге. Не объясняется, почему Глинская уверенно признала виновным именно доносчика Шуйского. Инте ресно то, что подтверждаются слухи о возможности перехода власти к Юрию Дмитровскому.

В Львовской летописи приводится уже знакомая нам версия не виновности князя Юрия Ивановича Дмитровского25, в списке Обо ленского Никоновской летописи повторена версия Воскресенской летописи26. Текст Воскресенской летописи повторен и в Царствен ной книге, то есть признается виновность удельного князя27.

В Хронографе указано, что Юрий Иванович был «пойман» на де сятый день после смерти Василия III и посажен «в полате на дворце, где сидел князь Василей Шемячич»28. По сведениям Степенной книги, Юрий Дмитровский был арестован «советом боярским». Мотивы боярских действий объяснены следующим образом: к Юрию пой дут люди и вместе с ними удельный князь может «сотворить» «не кий мятеж» против законного наследника29.

Постниковский летописец говорит о том, что Дмитровский был «поиман» «боярами». Арестованы были и его бояре и дьяки. Поса дили князя в «Набережную полату»30. Пискаревский летописец пов торяет известия Воскресенской летописи31. По Вологодско-Пермской летописи сам Иван IV «поимал» князя Юрия Ивановича и посадил В.В.Шапошник его «в крепь на задней двор в полату»32. О том, что сам Иван IV «изымал» удельного князя, пишет и Новгородская IV летопись33.

Надо ли говорить, что известия Вологодско-Пермской и Новгородс кой IV летописей не могут соответствовать действительности в части, касающейся инициатора ареста Юрия Дмитровского. Трехлетний Иван IV не мог еще понимать, что происходит, и тем более быть инициатором тех или иных действий. Более реалистично известие Псковской I летописи, которая сообщает о том, что Юрия Дмитров ского «приняша» великий князь и «его прикащики... после смерти отца своего в борзе»34. Псковская III летопись сообщает обезличенно:

«поставиша на княженьи великом... Иоана Васильевича;

а дядю его князя Юрья оу крепость посадиша и оумориша»35. В кратком лето писце Марка Левкеинского (середина XVI в.) указано, что Юрия Дмитровского арестовали 6 декабря, а «поимали его бояре»36.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.