авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 13 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ВЛАСТЬ, ОБЩЕСТВО И РЕФОРМЫ в России в XIX — начале XX века: исследования, ...»

-- [ Страница 3 ] --

Разумеется, ни слова в записке Боровкова не говорилось о противо речивости показаний Батенкова, о расстроенном психическом состоя нии, о его так называемой «болезни», не упоминалось и о связях со Спе ранским. Поскольку дело Батенкова теснейшим образом переплеталось с делом Трубецкого, а «диктатора» следователи буквально за уши тащили как можно дальше от плахи, это не могло не сказаться и на интерпрета ции следствием действий соавтора его плана. Если план Трубецкого был исключительно мирным, то таковым же должен был быть и план Батен кова. С точки зрения следователей, это вполне естественно. Однако одно обстоятельство не может не броситься в глаза: в начале следствия Батен ков и Трубецкой представлялись сторонниками дворцового переворота, имевшего целью посадить на престол слабого монарха и, пользуясь его слабостью, осуществить конституционный переворот. При этом оба от давали предпочтение женскому правлению или царствованию несовер шеннолетнего отрока. Первоначально 27 ноября Трубецкой говорил о возведении на престол Елизаветы, а впоследствии, не ранее 12 декабря, заговорил и о малолетнем Александре.

Представляется важным, что, интерпретируя показания Батенкова, следователи «замкнули» его планы конституционного преобразования исключительно на воцарение великого князя Александра. При этом та кие планы были представлены как некое орудие честолюбивых замыслов, по сути своей химерических. Первоначальное же стремление Батенкова видеть на престоле императрицу было заменено желанием посадить на престол отрока. Не может не обратить на себя внимание эволюция это го сюжета в расследовании дела Трубецкого. В заключительной записке Боровкова о Трубецком ни словом не упоминается о его желании видеть на престоле Елизавету, упоминается лишь о намерении «объявить импе ратором великого князя Александра Николаевича» (ВД. I. 142). Хотя объ являлось, что оно, согласно собственным слова диктатора, «не сходство вало ни с правилами, ни с сердцем его», но всё же существование такого намерения фактически признавалось, а вот о женском правлении в деле Трубецкого ни малейших упоминаний нет. И это само по себе показа тельно. Налицо стремление следствия «утопить» этот сюжет. Остаётся только определить, кого именно лидеры конспирации обозначали име нем «Елизавета». Это могла быть кандидатура «Общества Елизаветы».

Так могли именовать императрицу, которая по духу и стилю своего прав ления напоминала бы английскую королеву Елизавету Тюдор. Наконец, Исследования по отечественной истории не исключено, что имелась в виду библейская Елизавета, мать Иоанна Предтечи, с которым себя соотносили ранние декабристские организа ции. Но представляется крайне сомнительным самое простое решение, что «Елизаветой» члены конспирации именовали жену императора Алек сандра — императрицу Елизавету Алексеевну. Кто бы не скрывался под именем «Елизавета», Батенков это, несомненно, знал.

На следствии он рассказал далеко не всё, что ему было известно о связях тайного общества и петербургских верхов. Но царь, знал гораздо более, нежели следователи. Батенков мечтал превратить Петропавлов скую крепость в Палладиум Российской свободы, а она стала для него Русской Бастилией. Царь заточил его на десятилетия в одиночную камеру Петропавловки. Там за толстыми крепостными стенами он должен был остаться наедине с тем, что знал. Но, и выйдя на свободу, Батенков про должал хранить молчание. И его нежелание открывать закулисную сто рону 14 декабря (то же можно сказать и про Трубецкого) явилось одной из причин, благодаря которой исследователи планов тайного общества были вынуждены замыкаться в узком кругу следственных материалов.

П.Д. Николаенко Как В.П. Кочубей торопил М.М. Сперанского в подготовке Свода законов « …Изданием Уложения… приобретёте себе бессмертную славу… »1 — эти строки из письма В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому, отправленного 9 июля 1823 г. из Царского Села в Чернигов, оказались пророческими.

Письмо к другу и родственнику, гостившему в то время у дочери в Черниго ве, было написано графом накануне его отъезда из столицы на юг России.

Свое повествование о многодневном путешествии по воде в Новорос сийский край Виктор Павлович предвосхитил сообщением о состоявшем ся разговоре его с императором, до Сперанского «относящегося». Из него, пишет граф, «я удостоверился, что его величество действительно желает, чтобы Уложение и обряд производства дел были окончены непременно». Как видим из письма, речь шла о систематизации российского за конодательства — важнейшей задаче, которую безуспешно пытались решить все русские цари, начиная с Петра I. Упорядочить российское законодательство пытался и Александр I. В 1804 г. им была создана «Ко миссия о составлении законов», которая действовала на протяжении все го Александровского царствования. В этой комиссии с 1808 до 1812 и с 1821 г. работал М.М. Сперанский, но результаты её деятельности остав ляли желать лучшего. Именно об этом говорит и В.П. Кочубей в своём письме, напоминая М.М. Сперанскому, что его величество выразил со жаление, что «дело идет тихо», а вы «в отпуск отправились». В.П. Ко чубей признаётся Михаилу Михайловичу в том, что он тоже полностью разделил озабоченность государя, и не мог не убедиться совершенно в основательности его суждений.

Для пущей важности (зная о вынужденном «трепетном» отношении своего друга к временщику) Кочубей сообщает Сперанскому, что граф Аракчеев, будучи здесь, тоже говорил об Уложении и, признавая оное по лезным, рассуждал, что вы один можете делом сим заниматься и что вам кончить его должно.

«Сии сведения, — пишет В.П. Кочубей, — я вам сообщаю, полагая, что вам не противно будет их иметь. Впрочем, я и прежде сказывал вам, и ныне по вторю, что величайшую услугу окажете вы отечеству изданием Уложения». Из письма В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому от 9 июля 1823 г. Царское Село // Русская старина. 1902. Т. 112. № 11. С. 302.

Там же.

Там же.

Исследования по отечественной истории Зная, что М.М. Сперанский сейчас полностью поглощён домашни ми делами, связанными с предстоящим рождением внука, и пытаясь вер нуть своего друга в деловую жизнь, В.П. Кочубей вынужден был в своём письме напомнить ему следующее: «к сему присоединю я, что дальней шая медленность или отлагательство будет, без сомнения, весьма непри ятно и может породить неприятности. За таковыми расположениями и ожиданиями, возвращение ваше скорое… необходимо». 30 августа 1823 г. М.М. Сперанский возвратился из Чернигова.

В столице его прибытия ждали с нетерпением, но уже для достиже ния другой цели. С высочайшего позволения А.А. Аракчеев привлёк М.М. Сперанского к устройству военных поселений. Он был вклю чён в особый Комитет, состоявший кроме него из А.А. Аракчеева и П.А. Клейнмихеля, для выработки проекта Учреждения о военных по селениях. Новая работа отнимала у Сперанского всё время. Но это, по-видимому, не огорчало императора Александра I, который в по следние годы царствования главный смысл своей реформаторской деятельности видел исключительно в военном строительстве, сводя щемся к повсеместному насаждению военных поселений. В 1823 г. го сударь лишь трижды принимал М.М. Сперанского, а в последующие годы — ни разу. Естественно, результаты деятельности Комиссии за конов остались вне контроля со стороны императора.

О таком охлаждении государя к М.М. Сперанскому и результатам его работы по систематизации законодательства В.П. Кочубей узнал из письма своего друга лишь в октябре 1823 г. Подобное изменение от ношения Александра I к Сперанскому по сравнению с тем, что гово рил о нём государь перед отъездом В.П. Кочубея на юг России, при вело последнего в изумление. 30 октября 1823 г. В.П. Кочубей писал своему другу из Феодосии: «Я удивился, узнав от вас, что по возвраще нии вашем (из отпуска. — П. Н.) его величество не изволил вам ничего сказать о желании его, чтобы вы поспешили окончить Уложение … Я, со своей стороны, видел всегда в Уложении величайшую пользу и при вязан, будучи к личной славе вашей и выгодам вашим, люблю ласкать себя надеждою, что вы, наконец, приметесь решительно за дело и удо влетворите всем ожиданиям».5 И вновь, как и прежде, граф убеждает своего друга в необходимости продолжать работу по систематизации законодательных актов. Просит его не сомневаться в том, что государь ждёт скорейшего окончания составления Уложения. Зная о решающем влиянии Аракчеева на императора, Кочубей снова приводит его слова, Там же.

Из письма В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому от 30 октября 1983 г. Феодосия // Русская старина. 1902. Т. 112. № 11. С. 308.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

якобы сказанные им о том, что только один Михайло Михайлович мо жет написать законы и что, если его не станет, то надобно всё бросить.

И что эти слова Аракчеев, якобы, осмелился сказать и государю.

Спустя четыре месяца в очередном письме из Феодосии В.П. Кочубей в первую очередь интересуется у М.М. Сперанского: « …скажите мне, хотя несколько слов об успехе трудов ваших по части Уложения. О! Сколько же лательно было бы, чтобы часть судная выведена была, наконец, из настоя щего хаоса! И здесь, в сем маленьком городке, все неудобства сего видны». Далее В.П. Кочубей рассказывает о том, насколько примитивно и юридически безграмотно ведутся судебные процессы. В Феодосии есть коммерческий суд, который своею «неправильностью» и «медлительно стью» приводит всех иностранцев в отчаяние. А судьи, в свою очередь, жалуются, что нет торгового Уложения. Граф возмущается низкой про фессиональной подготовкой служителей правосудия, незнанием регио на, где они исполняют свои служебные обязанности. Прокурор переведён из Кавказской губернии, а один судья до этого служил полицмейстером или городничим в Иркутской губернии. По одному делу шкипера и куп цов, прокурор приводил недавно как-то закон царя Алексея Михайло вича. В.П. Кочубей, признаваясь в том, что он теперь так стал бояться министра юстиции князя Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского, что если бы подчинённый его прокурор вздумал сослаться и на «законы царя Ивана Васильевича», то и тогда бы он молчал. Картина беззакония и произвола, творящегося в маленьком город ке России, столь ярко нарисованная в письме министра внутренних дел к своему другу, видимо достигла намеченной цели.

Об этом В.П. Кочубей в письме к М.М. Сперанскому от 20 авгу ста 1824 г. писал из Диканьки: «Я не могу вам изъяснить, с каким удо вольствием видел я из последнего письма вашего, что вы продолжаете усердно заниматься Уложением. Не оставляйте Бога ради сего дела. Пой дет ли оно в ход или нет, вы, тем не менее, приобретёте у нас имя исто рическое. Составить Уложение для государства, не имеющего онаго, в коем все законы перемешаны, запутаны, где нет суда, есть предприятие важнейшее, какое только исполнено, быть может, и я желаю, чтобы Бог дал вам довольно сил и твёрдости оное совершить». Такие же хвалебные слова и восхищение тем, что законотворческая работа продолжается, граф В.П. Кочубей выразил М.М. Сперанскому и в Из письма В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому от 26 февраля 1824 г. Феодосия // Русская старина. 1902. Т. 112. № 11. С. 309.

Там же.

Из письма В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому от 20 августа 1824 г. Диканька // Русская старина. 1902. Т. 112. № 11. С. 314.

Исследования по отечественной истории письме от 18 января 1825 г., отправленном из Одессы. Граф с умилением признаётся, что ему всегда становится радостно, когда Михайло Михай лович пишет, что он занимается Уложением. Если оно и не будет издано, рассуждает В.П. Кочубей, то, по крайней мере, то верно, что работа эта будет первой в России и сделает вам величайшую честь. И даже одно на печатание проектов Уложения принесёт немалую пользу, так как раскро ет понятие многих, законами у нас во всех сословиях занимающихся.

Что же касается моего личного отношения к вам, продолжает В.П. Кочубей, то я не могу не принимать участие в том, что может послужить укреплению справедливого мнения о вас и достоинствах ваших. Поэтому, несмотря на то, что я вам могу наскучить, но всё же буду продолжать твердить, чтобы «вы делом сим прилежно и постоян но занимались». Однако «сие дело» не по вине Сперанского вскоре затянулось. Из-за внезапной смерти императора Александра I законотворческая деятель ность М.М. Сперанского прервалась. Реформатор оказался в трудном положении. Рядом не оказалось близких людей, с которыми можно было посоветоваться и заручиться их поддержкой. Первый и бессменный по кровитель граф В.П. Кочубей находился за границей. «Грузинский игу мен» А.А. Аракчеев из-за гибели своей любовницы Настасьи Минкиной, пребывая в полнейшей прострации, заперся в своем доме и забросил все государственные дела. Ко всему этому следует добавить, что новый им ператор отнёсся к Сперанскому с подозрительностью из-за близости по следнего с некоторыми декабристами.

Однако вскоре недоверие царя к М.М. Сперанскому рассеялось.

Этому в немалой степени способствовала прагматичность императора Николая I и, несомненно, способности нашего героя. Как известно, он вместе с Н.М. Карамзиным был приглашён составлять манифест о всту плении на престол молодого императора. Сближение с Карамзиным в какой-то степени помогло М.М. Сперанскому восстановить к себе до верие нового царя.

Уже в январе 1826 г. Михаилу Михайловичу было поручено заведо вание Комиссией составления законов. Вскоре Комиссия была преоб разована во II отделение Собственной его императорского величества канцелярии. Главой отделения был назначен известный юрист, быв ший ректор Санкт-Петербургского университета М.А. Балугьянский, но фактическое руководство всей работой отделения было возложено на М.М. Сперанского.

Из письма В.П.Кочубея к М.М.Сперанскому от 18 января 1825 г. Одесса // Русская ста рина. 1902. Т. 112. № 11. С. 319.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Итак, пришло время продолжить работу по составлению свода за конов, окончания которой с большим нетерпением ждал и сам автор, и В.П. Кочубей, находившийся пока в Германии. Своей радостью по пово ду нового назначения М.М. Сперанский решил поделиться с Н.М. Ка рамзиным, который в декабрьские события 1825 г. простудился и тяжело заболел. 26 марта 1826 г. М.М. Сперанский посетил квартиру знаменито го историка, жизнь которого постепенно угасала. Эту встречу двух звёзд первой величины описал в своей работе историк и писатель М.П. Пого дин, в то время двадцатипятилетний магистр Московского университета, который познакомился с Н.М. Карамзиным по приезде в северную сто лицу сразу же после событий 14 декабря 1825 г. Сперанский, вспоминает М.П. Погодин, поприветствовав Николая Михайловича и сев напротив, сказал ему, что вы меня не видали и не получали от меня вопросов о здо ровье, но я в это время самым верным образом следил за ходом вашей бо лезни, в которой принимают участие все в России. Слава Богу, что теперь могу вас видеть. Затем, продолжает автор воспоминаний, начался живой разговор о работах, возложенных государем на Михаила Михайловича, и об учреждении II отделения Собственной его величества канцелярии.

Карамзин слушал внимательно, одобрял сообщённые ему предположе ния, а в заключение беседы сказал: «… вот это совершенно согласно с моими давними убеждениями. Я всегда думал: как можно составлять за коны, не зная всех тех, какие у нас есть и были? Надобно прежде знать своё;

надобно собрать всё без исключения, и потом уже отделить то, что действительно имеет в настоящее время обязательную силу: так соста вится верный свод, по крайней мере, того, что существует». Мнение Н.М. Карамзина о направлениях поисковой работы и структуре будущего свода русских законов полностью совпало с планом М.М. Сперанского. Систематизация законов по его замыслу должна осу ществляться в три этапа. На первом предусматривалось собрать и издать все законодательные акты, начиная с «Соборного Уложения» царя Алек сея Михайловича 1649 г. по 1825 г., т.е. до конца царствования Алексан дра I. На втором — издать Свод действующих законов, расположенных в предметно-систематическом порядке. На третьем этапе предполагалось издание самого «Уложения», то есть нового систематического свода дей ствующего законодательства с дополнениями и исправлениями, вызван ными насущными потребностями государства.

Николай I согласился на проведение первых двух этапов кодификации законов, отклонив третий, предусматривавший составление «Уложения».

См.: Погодин М.П. Карамзин Н.М. по его сочинениям, письмам и отзывам современников.

Материалы для биографии, с приложением М. Погодина. М., 1866. Ч. 2. С. 475–476.

Исследования по отечественной истории Наиболее активная и плодотворная работа М.М. Сперанского началась в то время, когда в Россию возвратился В.П. Кочубей. Воз главив Государственный совет, и тесно сотрудничая со Сперанским в Комитете 6 декабря, В.П. Кочубей, как мы видим из его переписки, был крайне заинтересован в успешном исходе всех работ по подготов ке к изданию свода законов. Виктор Павлович своим авторитетом и близостью ко двору не только оказывал моральную поддержку своему другу и пропагандировал его работу в высшем свете, но также стре мился создать ему наиболее благоприятные условия для завершения столь значимого задания. Так, на завершающем этапе издания свода законов М.М. Сперанский был освобождён от работы в Комитете 6 де кабря, который, хотя нерегулярно, но продолжал собираться на свои заседания вплоть до марта 1832 г.

Сотрудники II отделения под руководством М.М. Сперанского трудились очень продуктивно. В 18281830 гг. были изданы 45 томов и 3 тома указателей и приложений к ним. Это издание стало именоваться «Первое Собрание Законов Российской империи» (ПСЗ I). Оно включа ло 30 920 законодательных актов за 16491825 гг. Это был грандиозный труд, названный самим императором Николаем I «монументальным».

Многотомное издание было подготовлено за короткое время — за че тыре года. Одновременно на основе «Полного собрания законов» стал издаваться «Свод законов», который включал только действующие уза конения. К январю 1833 г. было завершено печатание «Свода законов» в 15 томах, заключавших в себе свыше 42 тысяч статей. 19 января 1833 г. под председательством князя В.П. Кочубея откры лось чрезвычайное собрание Государственного совета, на рассмотрение которого были представлены подготовленные «Полное собрание зако нов» и «Свод законов». Посреди зала Совета, на особом столе лежали 56 томов «ПСЗ» (48 томов с приложениями «первого собрания» и 8 томов «второго издания», включавшие законы, изданные в царствование Ни колая I) и 15 томов «Свода законов».

К началу работы собрания прибыл император Николай I и занял место рядом с председателем. Государь обратился к присутствующим с боль шой речью, которая продолжалась около часа и отличалась, по воспоми наниям современников, «увлекательным красноречием». Впоследствии М.М. Сперанский вспоминал, что государь говорил как профессор. В заключение своего выступления, подчеркнув важность проде ланной работы по кодификации законов, Николай I подозвал к себе Корф М.А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1–2. СПб., 1861. Т. 2. С. 316.

Корф М.А. Записки. М., 2003. С. 583.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

М.М. Сперанского, крепко обняв и горячо поблагодарив за его труды и службу, возложил на него снятую с себя звезду Св. Андрея Первозванного.

Сцена награждения главного кодификатора российских законов увековечена в камне в виде рельефа на пьедестале памятника Николаю I работы известных архитектора О. Монферана и скульптора П.К. Клодта, установленного перед Исаакиевским собором и торжественно откры того 25 июня 1859 г.

На рельефе, исполненном петербургским скульптором Р.К. Зале маном, кроме Николая I, награждающего М.М. Сперанского, изобра жены еще 33 члена Государственного совета. На переднем плане справа скульптором запечатлены лица из ближайшего окружения государя им ператора: великий князь Михаил Павлович, князь В.П. Кочубей, граф И.В. Васильчиков, граф Д.Н. Блудов, граф Е.Ф. Канкрин и др. Государственный совет одобрил «Свод законов» и рекомендовал его издать и разослать во все присутственные места. Николай I своей резолю цией удостоверил, что «Свод» следует рассматривать как исключительно положительный закон, действие коего начинается с 1 января 1835 г.

Кодификация законов, несомненно, упорядочила российское зако нодательство, нисколько не изменив политическую и социальную струк туру самодержавной России, что и требовалось Николаю I.

Оценивая грандиозную работу, проделанную М.М. Сперанским по систематизации российских законов и изданию их многотомного пол ного свода, следует сказать, что он, как и предсказывал В.П. Кочубей, приобрел себе «бессмертную славу».14 С тех пор прошло 175 лет, но исто рики и юристы неизменно чтут память М.М. Сперанского и всегда бу дут благодарны ему за то, что получили в своё распоряжение бесценный историко-юридический источник.

Возвращаясь к награждению М.М. Сперанского в Государственном совете, произведенному Николаем I в столь необычной форме, можно предположить, что этой награде был рад не только виновник торжества, но и князь В.П. Кочубей (6 декабря 1831 г.был пожалован княжеским ти тулом ). Ему, к этому времени тяжело больному человеку, было, несо мненно, приятно оказаться свидетелем звёздного часа, наступившего в жизни друга и единомышленника М.М. Сперанского. Здесь же мож но допустить, что В.П. Кочубей, столь рьяно добиваясь от своего друга завершения работы по кодификации законодательства, преследовал и свои интересы. Ведь М.М. Сперанский изданием «Свода законов» про Государственный совет. 1801–1901. СПб., 1901. С. 58.

См.: Письмо В.П. Кочубея к М.М. Сперанскому от 9 июля 1823 г. Царское Село // Рус ская старина. 1902. Т. 112. № 11. С. 302.

Исследования по отечественной истории славил не только себя и царствование Николая I, но в какой-то степени и имя В.П. Кочубея. Ведь из 30 920 законодательных актов, включённых М.М. Сперанским в «Первое Полное Собрание законов», 11 142 докумен та относятся к эпохе царствования Александра I, когда государственная деятельность В.П. Кочубея протекала наиболее плодотворно. Достаточно сказать, что его имя 117 раз упоминается в различных законодательных ак тах, помещённых в 16 томах Полного собрания законов, относящихся к эпохе Александра I. В заключение заметим, что все современники и исследователи схо дятся в одном — В.П. Кочубей и М.М. Сперанский, прослужив верой и правдой, первый — четырём, второй — трём русским императорам, мно го сделали для своего Отечества. Воззрениями о государственном устрой стве России, её внутренней и внешней политике опережали своё время.

Судьба тесно сплела их реформаторские планы с их личной судьбой.

Вся их многолетняя государственная служба, наряду с решением не обходимых повседневных задач, была подчинена достижению заветной цели — осуществить в России либеральные преобразования по образцу западноевропейских стран. Тяга к нововведениям — главный смысл их жизни. К этой поставленной цели наши герои всегда (исключая годы ссылки Сперанского и «опалы» Кочубея) шли в тесном союзе, единодуш но отстаивая свои проекты реформ. Некоторые их планы, идеи были реа лизованы в XIX веке. Другие получили частичное разрешение в XX веке.

Современник наших героев М.А. Корф, служивший под их руко водством, 24 ноября 1839 г. записал в своём дневнике: «В администрации угасли светлые имена Кочубея и колоссального Сперанского … кто же заменит эти народные славы и кто обещает заменить их в будущем…». Подсчитано автором по: ПСЗ-1. Т. 25–40.

Корф М.А. Записки. С. 675.

Т.Н. Жуковская «Императорский университет»:

система высочайшего вмешательства в жизнь российских университетов в первой половине XIX века Проблема описания просветительского дискурса власти и реальной организации училищ всех уровней в имперской России не может быть решена без анализа роли монарха в законодательном и практическом ре шении вопросов управления просвещением. Это важно как потому, что вся административная иерархия в этой сфере замыкалась на монархе, так и в силу традиционно патронального стиля властвования, который про являлся в том числе в период обсуждения и реализации проектов соци альных и политических реформ при Александре I.

19 июля 1801 г. при поднесении Александру I трудов Комиссии об учреждении училищ император был поименован «Всероссийским ве ликим протектором наук».1 Новые российские университеты, ставшие ядром системы управления просвещением, всем были обязаны верхов ной власти: своим возникновением, местоположением, определенными им нормами существования, размерами и порядком финансирования.

Темпы и масштабы университетской реформы 1802–1804 гг. кажут ся уникальными не только в российском, но и в европейском масштабе.

В эти годы была выбрана и нашла воплощение модель «национального университета», выглядевшая как почти последовательное заимствова ние германской модели организации университета с прививкой к ней австрийско-польской схемы централизованного управления универси тетами с наделением их самих административными функциями. В 2–3 года в дополнение к существующему Московскому университету было учреж дено пять новых университетских центров (Дерптский, Виленский, Харьковский, Казанский университеты и Педагогический институт в Петербурге) и, соответственно, образовано шесть учебных округов.

Однако определение облика российских университетов и направ лений заимствований университетских форм происходило в эти годы при минимальном участии императора. Сам Александр I университетов Европы не знал и доверялся в этом деле авторитетным советникам. Ре организованная Комиссия училищ и сменившее ее Главное правление училищ активно использовали консультации своих европейских кор респондентов, среди которых были гёттингенский профессор К. Мей нерс, граф д’Антрег, дерптский профессор Г.Ф. Паррот.

Описание дел архива МНП. Т. 1. Ред. С.Ф. Платонова и А.С. Николаева. Пг., 1917. С. 65.

Исследования по отечественной истории Выработка модели университетской реформы происходила в 1801– 1803 гг. в училищной Комиссии, однако окончательное решение по мно гим вопросам принималось в Негласном комитете. Нельзя недооценить роль членов Негласного комитета (Н.Н. Новосильцова, А. Чарторыйско го, П.А. Строганова), составлявших в эти годы ближайшее окружение Александра I, в создании особого Министерства народного просвеще ния, выработке университетских уставов, выборе и приглашении ино странных профессоров. С точки зрения выявления их участия в созда нии конкретных документов и определении программы реформ особый интерес представляют остатки рассеянного архива Н.Н. Новосильцова, обнаруженные в фондах СПб ИИ РАН. Здесь сохранились как проекты 1802–1803 гг. с его правкой, так и более поздние, времен управления Но восильцова Виленским учебным округом. Любопытно, что в первой редакции манифеста «Образование ми нистерств», Высочайше утвержденного 8 сентября 1802 г., относительно предполагаемого управления министерством просвещения было сказа но: «Министерство воспитания юношества, народного просвещения, распространения наук и художеств возлагаем Мы на нашего действи тельного тайного советника и сенатора графа Строганова, которому в пособие назначаем тайного советника князя Ад. Чарторыйского, пове левая первому именоваться министром сего отделения, а второму вице министром. В непосредственное ведение их входит Главное училищное правление со всеми попечению его предоставленными частями, Импера торская Академия наук, Российская академия художеств, университеты, типографии как казенные так и частные, ценсура, народные библиотеки, музеи и всякие учреждения, какие впредь для распространения наук и художеств постановлены быть могут».3 Таким образом, первоначально «молодые друзья» предполагали разделить обязанности по управлению просвещением между собой. Кандидатура П.В. Завадовского, в итоге на значенного министром, появилась только во второй редакции проекта Манифеста 8 сентября.

Существует точка зрения, что «избыточная» для российских условий автономия, определённая уставами начала XIX в. сначала для Дерптско го, а по аналогии с ним и для других университетов империи была след ствием внешнего влияния, в данном случае — настойчивости Паррота, Научный архив СПб ИИ РАН. Ф. 176 (Новосильцова). Оп. 1. Д. 4;

Ф. 115: Коллекция рукописных книг. Оп. 1. Д. 1186. Новосильцову, назначенному Президентом Академии наук и попечителем С.-Петербургского учебного округа, принадлежала окончатель ная редакция и других основополагающих документов: проекта «Предварительных правил народного просвещения», Положения для Педагогического института, при нятого 16 апреля 1804 г., измененного устава Виленского университета 1819 г. и др.) Научный архив СПб ИИ РАН. Ф. 115. Оп. 1. Д. 1186. Л. 4 об.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

ставшего на несколько лет доверенным человеком Александра I в этой сфере.4 При малочисленности и пестроте ученой корпорации, слабости материальной базы, научных традиций университетов дарование корпо рации столь широких прав, подобно средневековым (но не нововремен ным) университетам было действительно не оправдано. Это напомина ло воспроизведение образа независимого немецкого «доклассического»

университета, «государства в государстве», архаичного для XIX в. и уже благополучно преодолённого в самой Германии.

Однако реформаторы наделили российские университеты чертами автономии не в равной мере и своеобразно ее уравновесили, распростра нив на университет министерскую систему управления, основанную на принципах централизации и единоначалия. Попечитель учебного округа (которому в свою очередь подчинялись Совет и Правление университета) являлся чиновником, подчиненным министру. Все же сколько-нибудь важные назначения внутри университета, не говоря уже о переменах в его структуре, утверждались императором по представлению министра. Сме шение либеральных и централизаторских установок в правительственном университетском курсе отражалось и в позднейшем законодательстве.

В то же время статус университета как государственного учреж дения, определенный законодательно, размывался просветительской установкой, звучавшей уже в самом обозначении цели университета.

В уставах 1804 г. она определена как «приуготовление полезных граж дан Отечеству». Наиболее пафосная редакция этого определения звучит в неосуществленном проекте устава для Петербургского университета, представленном его попечителем С.С. Уваровым в 1819 г.: «образование наукой человека и в человеке гражданина»5. В то же время университету навязывалась многофункциональность государственного учреждения:

он формировал цензурные, экзаменационные комитеты, организовывал публичные лекции для чиновников, вел управление делами округа.

Практики «императорского университета» 1800–1810-х гг. были ориентированы на обоюдное укрепление связи: император — универси тет, в форме личного покровительства. Не случайны личная доверительная переписка Александра I с Г.Ф. Парротом, личные отношения с москов ским попечителем Н.М. Муравьёвым (учившим в детстве Александра русской истории), приближение Н.Н. Каразина, добившегося основания университета в Харькове, вопреки всем иным проектам.

Андреев А.Ю. Император Александр I, профессор Г.Ф. Паррот и возникновение «универ ситетской автономии» в России // Отечественная история. 2006. № 6. С. 19–30.

С.- Петербургский университет в первое столетие его деятельности. 1819–1919. Материа лы по истории С.- Петербургского университета. Т. 1. 1819–1835 / Под ред. С.В. Рождествен ского. Собр. и изд. И.Л. Маяковский и А.С. Николаев. Пг., 1919. С. 88–89, 93.

Исследования по отечественной истории Реакция учёного сословия выражалась в поднесении на высочай шее имя переводов и сочинений студентов и профессоров, посвящение их императору. Имели место, особенно в первое десятилетие реформ, прямые обращения к царю о нуждах университета, минуя формальные процедуры делопроизводства.

Ответом на такие обращения как правило были «всемилостивей шие пожалования на продолжение учёных трудов». Вероятно, столич ные профессора, благодаря территориальной близости к Зимнему двор цу, чаще получали вспомоществование, нежели провинциалы. Так, в ноябре 1824 г. экстраординарный проф. Петербургского университета Щеглов получает единовременно 2 тыс. руб. на продолжение издания журнала «Указатель открытий по физике и химии».6 В сентябре 1820 г.

ординарный проф. словесности Толмачев был пожалован бриллианто вым перстнем за книгу «Похвальное слово императору Траяну», посвя щённую Александру I.7 Список таких пожалований, по архивным до кументам, весьма велик.

Император награждал и «благотворителей» университета, передав ших ему коллекции, приборы или собрания книг, жертвовавших денеж ные суммы или недвижимость. Так, в 1807 г. бриллиантовым перстнем был награжден коллежский асессор Верт за пожертвование Педагогиче скому институту собрания медалей. Награды для профессоров, жалуемые лично императором, суще ствовали помимо системы поощрений, определённой университетским законодательством. Для человека, удостоенного монаршей милости, от крывались карьерные успехи. Так, «особые заслуги» М.А. Балугьянско го, параллельно преподаванию работавшего в Комиссии по составлению законов, определили, при равной скорости чинопроизводства, большее по сравнению с коллегами, количество орденов и других знаков монар шей милости, ему пожалованных. Это, в конечном счёте, повлияло на его назначение ректором в 1819 г. Процедура выборов первого ректора уни верситета оказалась непростой, поскольку еще не вступил в силу устав университета. Для проведения выборов С.С. Уваровым была написана инструкция, предписывавшая, в частности, в случае равенства голосов при баллотировке определять кандидатуру жребием. Так и произошло на самом деле: при баллотировке голоса членов Совета разделились по ровну между М.А. Балугьянским и профессором всеобщей истории Эрн стом Раупахом. Выбор по жребию указал на Раупаха, видимо, достаточ но популярного в среде профессоров-иностранцев (хотя он прослужил в ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 430.

Там же. Ф. 14. Оп. 1. Д. 203, 204.

Там же. Ф. 139. Оп. 1. Ч. 1. Д. 289.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

университете менее двух лет), но совершенно неизвестного и неугодного правительству. Представление министра А.Н. Голицына о «несообразно сти» такого выбора было утверждено императором в пользу назначения Балугьянского. Это означало весомую «практическую поправку» к декла рируемому уставами принципу выборности профессоров и чиновников университета, внесённую лично императором. Патернализм в чистом виде, практикуемый представителями Импе раторского дома в отношении придворных, или гвардейской элиты, выра жался в практике приглашения императора на роль крёстного отца. Такие просьбы имели место и со стороны профессоров, хотя не всякий про фессор имел тогда чин даже VII класса, и в общественной иерархии стоял весьма низко. Тем не менее в 1809 г. по просьбе профессора логики и фи лософии Педагогического института П.Д. Лодия Александр I согласился стать заочным восприемником его сына.10 Это обстоятельство резко воз вышало профессора («плебея» в глазах петербургского общества) в соци альной иерархии. Крестник императора Александр Лодий впоследствии станет казённым пансионером в Петербургской гимназии, поскольку это преимущество закреплялось за детьми профессоров. В 1831 г., окончив университет, он был утверждён учителем географии в гимназии. С начала 1810-х гг. традицией является приглашение профессоров Педагогического института и университета преподавать науки членам царской семьи. Так, В.Г. Кукольник с 1813 по 1817 г. преподавал римское и российское гражданское право великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам. М.А. Балугьянский читал братьям царя энциклопедию прав и законоведение до 1819 г. В 1839 г. ректор И.П. Шульгин, покинув уни верситет, был приглашён преподавать историю и статистику великому князю Константину Николаевичу.

Сложившееся постепенно в публике представление о Высочай шем покровительстве университетам как тенденции основывалось на реальных усилиях власти по пропаганде просвещения в первые годы реформ. Как отражение этого представления выглядит запись в дневнике С.П. Жихарева от 15 апреля 1806 г. о разговорах московских интеллектуалов: «Обедал у Антонского с Страховым (ректором Мо сковского университета. — Т. Ж.), протоиереем Малиновским, Мерз ляковым, Буле, Двигубским, Буринским… Говорили большею частью о новых университетах: Харьковском и Казанском, открытых в про шедшем году, хвалили очень выбор кураторов… Превозносили госу Там же. Ф. 14. Оп. 1. Д. 73: Об избрании и утверждении ректора С.-Петербургского университета.

РГИА. Ф. 733. Оп. 20. Д. ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. Исследования по отечественной истории даря, который так печётся о распространении просвещения, и удивля лись, что в такое беспокойное время он успевает всем заниматься». Встроенность высочайшего покровителя в «семейный стиль» уни верситета подчёркивалась визуально: в рекреационной зале висел портрет императора, каждый день в университетской церкви возносились молит вы за здравие императора и царской семьи. Складывался эффект присут ствия императора в повседневной жизни университета.

Кульминационным моментом отношений монарха и учёного сосло вия были Высочайшие визиты в университет. Первое посещение Алек сандром I Педагогического института в сентябре 1807 г. не было случай ным. Это была своеобразная проверка эффективности курса на широкое демократическое просвещение, которая прошла удачно. Замечу, что ви зит совпал с приближением времени завершения курса студентами пер вого набора 1803–1804 г., им в это время уже было чем «блеснуть» перед «протектором наук».

По идее попечителя университета Н.Н. Новосильцова император должен был увидеть «рабочую» обстановку занятий, причём так, чтобы студенты могли продемонстрировать свои успехи в науках, которые им предстояло затем преподавать в гимназиях. Это достигалось тем, что в течение 2–2,5-часового присутствия Александра в аудитории вызыва лись преподавать по два студента «из каждой науки», и все прочие сту денты готовы были бы «давать лекции». В день высочайшего присутствия в Институт должны были быть приглашены министры, члены Главно го правления училищ, академики Академии наук. Императору «угодно было самому видеть плоды онаго столь важного дела, каково есть при готовление образователей юношества. … Ему самому угодно было сви детельствовать познания и таланты тех, кому вверены будут надежды и подпора Отечества». Александр I прибыл 4 сентября 1807 г. сначала во 2-е отделение Института (где учился младший курс студентов, набранный в 1806 г.) «в начале 12-го часа», был встречен министром гр. П.В. Завадовским, по печителем учебного округа и президентом Академии наук Н.Н. Ново сильцовым. «Преподавание наук началось с всеобщей истории, из кото рой студент Метлин читал о Генрихе IV, за ним студент Воронковский читал лекции из физики о естественном и искусственном видении (т. е.

оптике), потом студент Карцов читал из химии о смешении воды и водо творном газе, студент Соловьев о кислотворном углекислом и кисленном соляном газах, студент Ефремов о происхождении газообразного вида;

Жихарев С.П. Записки современника. Воспоминания старого театрала. Т. 1. М., 1989. С. 235.

ЦГИА СПб. Ф. 13. Оп. 1. Д. 227. Л. 5– Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

студент Егорьевский читал из математики по оптике, студент Касталь ский из ботаники о растениях вообще и, в особенности, о древесных, наконец, студент Александровский читал сочиненное им похвальное слово Пожарскому (относящееся к предмету эстетики)». Император изволил слушать всех студентов «с особенным снисхождением», после чего осмотрел библиотеку, кабинеты, «найдя оные в желаемом совершен стве». Пробыв в Институте почти 4 часа, он уехал оттуда, «изъявив осо бенную свою признательность начальству сего заведения».14 В знак удо вольствия всем профессорам были пожалованы бриллиантовые перстни, магистрам и учителям золотые табакерки. Из всех студентов, читавших лекции, был награжден один Александровский — золотыми часами. Эта награда потом показывалась во всех профессорских формулярах.

Через несколько месяцев состоялся беспрецедентный акт посылки сразу 12-ти «императорских стипендиатов», лучших студентов Институ та, в Европу для подготовки к профессорскому званию. Общая сумма за трат на три года их обучения за границей, рассчитанная в 80 тыс., была значительно превышена. Примерно треть этой суммы студенты издер жали на оплату лекций и приватных занятий профессоров Геттингена, Гельмштедта, Парижа и Вены. (Для сравнения — 120 тыс. руб. — это сум ма, отпускаемая в год на каждый из университетов, определённая шта тами 1804 г.). Вернувшись из-за границы в 1811–1812 гг. стипендиаты, сдали магистерский экзамен и заняли места адъюнктов, а впоследствии профессоров Петербургского университета.

Однако по мере убывания градуса «правительственного либерализма»

успехи просвещения уже не казались такими обнадеживающими. Во вре мя своего «триумфального» путешествия» по Европе 1813–1814 и 1815 гг., Александр I имел возможность познакомиться с европейскими универ ситетами. В 1814 г., будучи в Англии, он посетил Оксфордский универ ситет, получив здесь степень почётного доктора. В 1816 г. он открывал Варшавский университет в Царстве Польском. Несколько раз Александр I посещал Виленский университет, тем охотнее, что его попечителем в тече ние многих лет был А. Чарторыйский. Проезжая Финляндию, император бывал в университете Або, перенесённом впоследствии в Гельсингфорс.

Блеск Оксфорда и вполне европейский облик «окраинных» университе тов империи в его глазах, вероятно, контрастировали с недоразвитостью других «детищ» форсированных реформ 1803–1804 гг.

Так, посещение царем Харьковского университета 17 сентября 1817 г.

по пути со смотра 1-й армии в Могилеве принесло разочарование, о чем Там же. Л. 2. Хроника визита императора в Педагогический институт была напечатана в «Периодическом сочинении об успехах народного просвещения».

Исследования по отечественной истории можно судить по дневникам флигель-адъютанта А.И. Михайловского Данилевского. Мемуарист передает впечатление от этого визита: «Библио тека была малочисленна, а собрания инструментов и машин не полны, для приумножения оных требовались ещё большие издержки. Студен ты похожи были на школьников, между профессорами не находилось ни одного человека, который бы снискал имя в учёном свете. Государь пожимал плечами, и я читал на лице его, что он недоволен. К тому же попечитель университета Карнеев начал по одиночке представлять Его величеству студентов, выкликая каждого по имени, причём они, выходя из толпы, делали государю смешные и неловкие поклоны. Им ператор, увидя меня, стоявшего поодаль, подошёл ко мне и спросил по французски: «Que penser-vouz de l’universit? (Что вы думаете об универ ситете?)» — «Il faut avouer, — отвечал я, — qu’elle est encore bien arrire (Представляется, что он всё еще очень отсталый)» — «Je suis de votre avis (Согласен с Вами)», — сказал государь. Возможно, скепсис императора в отношении Харьковского универ ситета преувеличен Михайловским-Данилевским, который, как извест но, 2 года провел в Гёттингене, и мог перенести собственное впечатление от Харьковского университета на оценку императора. Но Александр был способен трезво соотнести то, что он увидел в Харькове, с весьма дале ким идеалом университета, который виделся ему в начале реформ. При этом заметим, что мимо Харькова царь как «протектор наук», всё же не мог проехать, и это посещение тоже было знаковым. А вот Пушкин в 1829 г. спокойно поехал мимо, «не любопытствуя посетить Харьковский университет, который не стоит Курской ресторации», как снисходительно объяснял он читателю в предисловии к «Путешествию в Арзрум». Александр I мог бы ещё раз посетить Харьковский университет по пути в Таганрог в сентябре 1825 г. Предполагая это, только что назна ченный попечителем округа В.А. Перовский готов был отбыть в Харьков навстречу императору, но маршрут последнего путешествия Александра был изменён. Важно подчеркнуть двойное значение титула «императорский универ ситет»: как охранной грамоты и как указания на рядоположенность его дру гим имперским учреждениям. Интересно отметить, что официальное при своение Петербургскому университету титула «императорский» состоялось только в конце 1821 г., в виде особой милости,18 хотя и раньше в ведомствен Шильдер Н.К. Император Александр I, его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. С. Пушкин А.С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года. СПб.: Геликон плюс, 2000. С. 16.

РГИА. Ф. 735. Оп. 1. Д. 97: Наставления вновь определенным попечителям. Л. 15.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 306: О всемилостивейшем даровании титула Спб. Импера торского университета и печати.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

ном и университетском делопроизводстве университет, и его предшествен ник — Педагогический институт назывались императорскими.

Статус императорских получили Варшавский и Абосский универси теты. Торжественный визит Александра в Варшавский университет в 1816 г.

был запечатлён в польской поэзии и живописи. Университет с этого вре мени назывался Императорским Александровским университетом.

В контексте сказанного отступление от просветительской риторики и репрессии 1819–1821 гг. против «вольномыслия и неверия», обнаружен ного якобы в преподавании, можно связать не только с «борьбой партий»

в Главном правлении училищ, но и с разочарованием Александра I в воз можностях университетов «образовать новых людей». Его видимое без различие к откровенному шельмованию профессоров Д.П. Руничем во время «дела» Петербургского университета «прорвалось» только однаж ды. В 1823 г. он якобы сказал министру народного просвещения А.Н. Го лицыну, при докладе о результатах дисциплинарных акций в Петербург ском университете: «Жаль, что я в таком святом деле погорячился». Эта реплика, между прочим, выявляет просветительские, а не полицейские симпатии, которые Александр I сохранил даже в крити ческий для него период «борьбы с всеевропейским революционным заговором», частью которой воспринималось «оздоровление» духа пре подавания в университете.

Совершенно иначе смотрел на университет Николай I. В отличие от брата, он «не доверял» университету изначально.

После событий в Царстве Польском 1830–1831 гг. Николай I за крывает Варшавский университет, «наказывая» его, как и Виленский, за участие польской студенческой молодежи в «мятеже». Библиотека Вар шавского университета изымается как трофей, пополняя собрание Им ператорской Публичной библиотеки, кабинеты Академии наук. Петер бургскому университету, по определению Николая, тоже досталась часть польских ученых «трофеев» — физические и математические инструмен ты из собрания Варшавского общества любителей наук. Новый Киевский университет, учреждённый вместо ликвидиро ванных, не был польским по составу и рассматривался, прежде всего, как проводник государственного национализма и лояльности. Министр просвещения С.С. Уваров в речи на открытии Киевского университета в июне 1833 г. назвал его «умственной крепостью, воздвигнутой вблизи военной» (т. е. Варшавской цитадели. — Т. Ж.).

Пекарский П. О жизни и трудах К.И. Арсеньева. СПб., 1862. С. 64.

РГИА. Ф. 735. Оп. 1. Д. 402: По отношению управляющего Гл. штабом Е.И.В. с объ явлением Высоч. повеления о переводе из Варшавы в Петербург тамошней Публичной библиотеки и др. собраний по части наук и художеств. Л. 220.

Исследования по отечественной истории Люди университета в николаевское время рассматривались, прежде всего, как государственные чиновники. Так же, как во всех учреждениях, в марте 1826 г. в дни похорон Александра I происходило их «отряжение»

в «печальную комиссию», причём число лиц, представляющих универ ситет, было определено сверху.21 Присяга новому императору и подпи ска о непринадлежности к тайным обществам в апреле 1826 г. так же как в 1822 г., профессорами оформлялась подобно другим военным и стат ским чиновникам (именные подписки по Петербургскому университету и Академии наук хранятся в РГИА22).

Судя по формулярам профессоров, порядок награждений и про движения в университетской иерархии в николаевское время зависел не столько от способностей и результатов учёной и преподавательской дея тельности, сколько от определённых для всех чиновников норм и правил выслуги. Пожалование ордена, повышение в чине, получение знака от личия беспорочной службы, дополнительной части к пенсии, для про фессора определялось, исходя, прежде всего, из общего срока службы, а также зависели от близости ко двору, участия в работе высших государ ственных учреждений, но не от результатов собственно учёной деятель ности. Поэтому наиболее талантливые из профессоров Петербургского университета Д.С. Чижов, или Ф.Б. Грефе оказались ничем особо не от мечены, а бездарный А.А. Дегуров, случайный для университета человек, оставался ректором 10 лет, при этом, даже не читая лекций, ещё несколь ко лет получал все мыслимые награды и прибавки к жалованию как выс ший чиновник университета.

В 1826 г. для профессоров и студентов становится обязательным ношение мундиров. До этого форменная одежда, определённая устава ми 1804 г., носилась, в основном, казенными студентами, а профессора и своекоштные студенты часто заменяли её партикулярным платьем.


Вопрос о ношении униформы был поднят в сентябре 1825 г., когда Ко митет министров обсуждал записку министра народного просвещения А.С. Шишкова, считавшего, что введение студенческих мундиров об легчит присмотр за воспитанниками и придаст учебным заведениям «вид порядка и благоустройства». Студенческий мундир с особым цветом ворота, обшлагов и типом шитья для каждого университета, существовавший ранее, изменил по крой и цвет, а главное — обряд ношения униформы на разные случаи был ЦГИА СПБ. Ф. 14. Д. 659, 667, 672.

РГИА. Ф. 733. Оп. 1. Д. 247: О закрытии всех масонских лож и других тайных обществ… по МНП. 1822–1826. Д. 248: О закрытии всех масонских лож и других тайных обществ по ведомству СПб. учебного округа. 1822.

Шепелев Л.Е. Чиновный мир России. СПб., 1999. С. 304–305.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

чётко регламентирован, а малейшие упущения наказывались. По зако ну от 27 февраля 1834 г. студенты всех университетов получили тёмно зелёные мундиры, на тёмно-синих суконных воротниках которых по лагались золотые или серебряные петлицы из галуна. В «Правилах для студентов С.-Петербургского университета» говорилось, что в одежде студенты должны соблюдать установленную форму и опрятность, не носить усов и длинных причёсок. Сверх того во всех публичных со браниях, на гуляниях и на улице полагалось ходить при шпаге, быть застёгнутыми на все пуговицы и крючки воротника. Пёстрые брюки и галстуки при форменной одежде носить запрещалось.

Важным атрибутом «императорского» университета были все возможные формы нерегламентированной материальной помощи его членам из императорских сумм. С первых лет университетской ре формы вводились особые императорские стипендии, иногда они ис прашивались просто для студентов, принятых сверх комплекта. При Николае I они приобрели отчётливую идеологическую нагрузку. При Александре — это обычные стипендии «по поводу»: так, в 1816 г. в С.-Петербургской гимназии была учреждена стипендия для детей офицеров, погибших в Отечественной войне. Если эти стипендиаты поступали в университет, стипендия сохранялась за ними до его окон чания. Встречаются при Александре I случаи персонального обучения кого-то из студентов на средства Кабинета Е.И.В. В 1818 г. на казён ное содержание в Благородный пансион при Педагогическом инсти туте были определены сыновья Иванова — камердинера Александра I — Николай и Пётр.24 При этом ни царя, ни министерское начальство не смутило, что Благородный пансион был по составу учащихся преиму щественно дворянским заведением. В начале 1820-х гг. в универси тет и гимназию императорскими стипендиатами было зачислено не сколько кавказских воспитанников. При Николае I стипендиат должен был быть лично известен им ператору, стипендии приобретают персональный характер.

Одной из форм публичности для университета, позволявшей апеллировать к высочайшему покровителю были торжественные акты. На фоне равнодушия общества к университету они имели зна чение презентации университета как учреждения, покровительствуе мого верховной властью. Для Петербургского университета знаковым событием стало возвращение в реконструированное здание Двенадца ти Коллегий. По этому случаю 25 марта 1838 г. был устроен первый ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Т. 1. Д. 1988 (1818 г.).

См.: Там же. Д. 3918: По предписанию министра о принятии в число вольноприходящих студентов СПб. гимназии братьев Жафаридзевых.

Исследования по отечественной истории широкий публичный Акт. На Акте ректором университета историком И.П. Шульгиным была произнесена речь, в которой воедино связывались имена Петра I (основателя первого университета при Академии наук) и Николая I, «устроителя» нынешнего прочного существования в новом «старом» здании, где Педагогический институт размещался с 1803 г.

Высочайшее покровительство университету распространялось и на его выпускников. С 1838 г. по инициативе министра народного про свещения С.С. Уварова, императору подавались списки отличнейших выпускников русских университетов с тем, чтобы «оказываемо было некоторое снисхождение к их семейному положению и к дальнейшему назначению на поприще государственной службы». Как и Александр I, Николай также лично посещал университеты.

Так, в 1831 г. он посетил Московский университет и Петербургский Главный Педагогический институт. Для Московского университета, в котором, по данным III отделения, действовали сомнительные ли тературные кружки и общества, этот визит имел значение «принятия свидетельства в благонадёжности». Для того, чтобы подтвердить факт искоренения либерализма в Московском университете, спустя год с ревизией туда был послан товарищ министра народного просвещения С.С. Уваров.

Николай I относился к студентам почти так же, как к кадетам или молодым офицерам. Он мог распечь их «по-отечески», сделать строгие внушения их начальникам, как если бы это были военные чиновники.

Студенты были обязаны при встречах отдавать честь членам царской фамилии и генералам «особым образом»: становясь во фронт и сбро сив с плеч шинель, как это требовалось от офицеров. Этот ритуал был не лишён комизма в глазах мемуаристов. Выпускник Петербургского университета Н.Ф. Оже де Ранкур вспоминал, как его товарищ, воз вращаясь с лекций со стопкой книг и тетрадей под мышкой, встретил генерала и, согласно предписанию, поспешил сбросить шинель, при этом «книги рассыпались, а с ними вместе и шинель упала на тротуар, рассмеялся генерал, рассмеялся и студент». А вот студентам Петербургского университета Маркову и Со логорскому было не до смеха, когда попечитель округа вызвал их к себе и старался выяснить, «не кроется ли в молодых людях дух вольно думства, дерзости или непокорности к властям». Поводом для допро са была встреча Маркова и Сологорского с Николаем I, при которой студенты от растерянности не отдали государю чести. Император до Сборник постановлений. 2-е изд. Т. 2. СПб., 1874. Ст. 1420.

Оже де Ранкур Н.Ф. В двух университетах. (Воспоминания 1837–1843 гг.) // Русская ста рина. 1896. Т. 86. № 6. С. 571.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

вёл этот случай до сведения министра С.С. Уварова, а тот указал по печителю «исправить оный беспорядок и ввесть лучшую бдительность в наставников юношества». Решение об исключении студентов до 1820-х гг. принималось на уровне попечителя, а впоследствии требовало доведения до сведения ми нистра. Впрочем, у исключённого были шансы быть восстановленным, в том случае, если в его поведении не усматривалось политических мотивов.

Документы свидетельствуют о том, что факты «политической неблаго надёжности» студентов всегда доводились до сведения Николая I, многие из подобных дел хранят его резолюции. На примере дела об отклонении просьбы бывшего студента Московского университета А. Рогова видно, что министерство аргументировало свой отказ, прежде всего, тем, что по сле исключения молодой человек находился под надзором полиции, т. к.

был замешан в одном из тайных обществ. Уже по этой причине устав 1835 г. не позволял ему получить звание действительного студента. Интересно в этой связи дело студента Петербургского универси тета П. Вердеревского.30 Студент III-го курса юридического факультета П. Вердеревский и студент IV курса Д. Бибиков (тоже юрист) вместе с другими студентами ужинали в ресторации Дюсо, где между молодыми людьми произошел пустяковый спор. Разгорячённые вином юноши до говорились о дуэли. В тот же вечер (!) об этом было доложено попечителю округа. Будучи вызваны им, молодые люди уверяли, что важной ссоры не было, и что они уже помирились. После чего Бибиков был отослан к матери, а Вердеревский, замеченный и прежде в «неблагонадёжном по ведении», оставлен под арестом на 3 дня. Возможно, дело не получило бы продолжения, если бы молодые люди не оставили намерения драться и вновь не условились о месте и времени дуэли. Своевременная инфор мация об этом вновь достигла попечителя, который теперь обратился к министру и ходатайствовал об исключении Вердеревского. Бибикова же решено было оставить в университете из уважения к долговременной службе его отца, Киевского генерал-губернатора. На основании Высо чайшей резолюции, Вердеревский был исключен из университета и вы слан на Кавказ рядовым, с выслугой не прежде трёх месяцев. Прочие студенты, участвовавшие в пирушке, за неуведомление университетско го начальства о дуэли были арестованы на неделю. Такое наказание за несуществующую вину мог определить только император.

Не менее показательна как пример вмешательства в дела уни верситета резолюция императора на деле студента Н.Н. Митинского РГИА. Ф. 735 (Канцелярия министра народного просвещения). Оп. 1. Д.144. 1826. Л. 5.

РГИА Ф.733. Оп. 29. Д.146. 1828 г.

Там же.

Исследования по отечественной истории (1832).31 Ещё во время обучения он был не раз замечен в пьянстве и дис циплинарных нарушениях. Но вопреки действующему постановлению от 21 апреля 1811 г., которое предписывало казённых студентов из ду ховного звания и разночинцев, «уличённых во вредных преступлениях и развратного поведения», отсылать в военную службу,32 он, не кончив курса, был отправлен в Псковское уездное училище. Это и был род на казания, практиковавшегося в отношении плохо успевающих казённых студентов. Другой причиной, объяснявшей это типичное отступление от действующего закона, была нехватка народных учителей. Вскоре после отъезда на место службы Митинский был снова замечен в пьянстве и, в конце концов, отстранён от должности. От военной службы молодого человека спасло лишь вмешательство отца. На листах дела значится про странная ремарка Николая I, карандашом: «Не могу не заметить ни с чем не сообразного распоряжения Министерства народного просвещения, кото рое безнравственного студента допустило не только к учительской долж ности, но даже назначило в надзиратели в пансион. Подобное небрежение к первейшей обязанности доказывает ясно в глазах моих, что нет порядка, ни чувств благородных в тех лицах, через руки коих сие дело шло;


виновным сделать строжайший выговор и внести в формулярные списки». Так сложилось, что задолго до возникновения «университетского вопроса», т.е. общественного внимания к проблеме университетской автономии и задолго до превращения студенчества в «передовой отряд»

борцов с самодержавием, университеты оказались на подозрении по одному факту своего существования. Десятки дел о предполагаемых тай ных студенческих обществах, о заражённости революционными идеями (признаком чего могло служить только выражение «республика», услы шанное от студента и записанное доносчиком) — проходят через Секрет ную канцелярию Министра народного просвещения. Все они доводились до императора. Типичное дело «О дошедших до императора слухах, будто студенты Петербургского университета намерены при экзамене освистать попечителя и даже коснуться его орденских знаков» (июнь 1848). Красноречивы резолюции Николая I на министерских отчётах С.С. Уварова, представляющие собой образчик стиля «руководства просвещением». На отчёте об обозрении Московского университета 1832 г. против «сильных» выражений Уварова об упадке университета в общественном мнении, необходимости «морального» руководства уча РГИА Ф.733. Оп. 22. Д.33. 1832-1834 гг. Л. 34.

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 1: 1802–1825.

СПб., 1864. Стлб. 686.

Там же. Л. 38. Автограф Николая I карандашом на полях.

РГИА. Ф. 735. Оп. 10. Д. 209.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

щимися помимо учёных занятий, царь многократно отметил: « ~ » [со гласен];

о необходимости издания нового учёного журнала — «я то же по лагаю», против фамилий, отмеченных Уваровым профессоров: «можно представить к награде»;

на записке министра К.А. Ливена об оставлении цензурных функций за университетом — «посмотрим, что будет». О не обходимости укрепления авторитета университетов, что было его люби мой идеей, Уваров пишет: «Удачное разрешение этого вопроса придало бы новый блеск царствованию…». Николай добавляет: «и прочность су ществующему порядку».35 Император мыслил теми категориями, которые Уваров как идеолог царствования вскоре талантливо озвучил.

И всё же наблюдение политической полиции за студентами в 1820–30-х гг. не было столь пристальным, как за литературой и ли тераторами. Дел о студенческих обществах сравнительно мало, хотя общества были (но сведения о них откладывались не в делопроизвод стве III отделения, а в Секретном столе канцелярии Министра народ ного просвещения). Исключения — польские студенческие сообщества в Западном крае и корпорации студентов-поляков в Петербурге, которые питались идеями национального возрождения.

С.С. Уваров последовательно стремился отвести от университета подозрение в неблагонадёжности, что следует из его годовых отчетов по министерству. Министр пытался доказать, что российский император ский университет со своей задачей воспитания юношества и отвлечения его от политики вполне справляется. Несостоятельность такой картины стала вполне очевидна в конце 1840-х гг., когда были раскрыты кружок Петрашевского, братство Кирилла и Мефодия, с участием не только сту дентов, но и преподающих в университете. Угроза разрушения универси тета как «оплота лояльности» под влиянием революций в Европе 1848 г.

привела Николая I к идее вообще закрыть университеты. Отправленный в отставку Уваров этому помешать не мог, хотя и пытался. В итоге в 1848 г.

число студентов во всех университетах было ограничено более чем в 2 раза за счет резкого сокращения приёма своекоштных, а казённые сту денты оказались под еще более жёстким контролем инспекции.

Подводя итог, можно отметить существенную эволюцию отноше ния верховной власти к университету за полвека: от патронажа и покро вительства — к системе контроля и репрессивного регулирования дея тельности. На российский университет начала XIX в. был распространён образ «средневековой автономии» под покровительством власти. В сред РГИА. Ф. 735. Оп. 1. Д. 421: Об осмотре товарищем министра С.С. Уваровым Московско го университета и гимназий. 1832–1833. Л. 14,15,19, 44.

Исследования по отечественной истории невековой Европе элементом «легитимации» университета была «охран ная грамота» от герцога, короля, курфюрста, или церковных властей, ко торой провозглашался правовой и финансовый иммунитет учреждения.

Знаком особого покровительства было перенесение имени патрона на университет (Академия «Густавиана», «Каролиниум»). «Учредительная грамота», дарованная каждому университету Александром I, имела то же символическое значение. Не случайно она соответствующим образом оформлялась и ныне выставляется в музеях Казанского и др. универси тетов. Российским университетам (всем безраздельно) в начале XIX в. в уставах был присвоен статус «автономных». Однако практики управле ния ими обнаруживали тотальную зависимость в идеологическом, мате риальном, кадровом отношении от поддержки власти. По мере обретения самостоятельности университеты от этой опеки отнюдь не избавились, она сохранялась как условие их существования.

Деятельность «автономного» университета в российских условиях в начале XIX в. выявила не только слабость его учебно-научных возможно стей, но и ничтожность его социальной роли, которую власть первое вре мя поддерживала своим авторитетом. Впоследствии главной проблемой управления университетами стала затруднённость контроля за «препода ванием наук», приобретающих сложную номенклатуру и универсальный характер. Жёсткое кадровое регулирование вступало в противоречие с целью университета и всё возрастающей потребностью в специалистах интеллектуалах. Растущая политизация студенчества и профессуры при вела к конфликту власти и университета в конце 1840-х гг. Конфликт был ещё скрыт, но властью вполне осознан. Постепенно «император ский университет» становится институтом, оппозиционным власти, что ставит задачу создания системы нейтрализации этой оппозиционности, умного, но жёсткого администрирования. Отступления от этой стратегии в 1863 или 1906 гг. были вынужденными, но недолгими.

Б.Ф. Егоров Старшие славянофилы о власти и обществе Нет необходимости начинать статью с общей характеристики сла вянофильской идеологии и с выделения круга старших славянофилов.

Фактически именно взгляды старших славянофилов и дают материал для основных оценок всего славянофильского движения. О сложной систе ме славянофильских воззрений автор этих строк неоднократно писал в исследованиях разных жанров, поэтому отсылает читателя к наиболее обобщённым своим статьям «Славянофильство» (Краткая литературная энциклопедия. Т. 6. 1971) и «Славянофильство, западничество и культу рология» (Учёные записки Тартуского университета. Вып. 308. 1973), за тем неоднократно переиздававшимся;

последняя публикация: Егоров Б.Ф.

От Хомякова до Лотмана. М., 2003.

Старшие славянофилы (в их главе стояли А.С. Хомяков, И.В. Кире евский, К.С. Аксаков) понимали под властью всю государственную струк туру от царя до чиновников, а под обществом — дворянское сословие в широком смысле, понимали более расширительно, чем, скажем, Пушкин, для которого «общество» чаще всего сужается до «высшего света» (в «Евге нии Онегине» Татьяна отвечает герою: «И мог бы в обществе принесть вам соблазнительную честь»). Впрочем, и у Пушкина «общество» иногда рас ширяется, вплоть до круга провинциального дворянства (Онегину необхо димо принять дуэльный вызов, чтобы избежать осуждения окружающих:

«И вот общественное мненье!»;

Пушкин цитирует строку из грибоедовско го «Горя от ума», где, однако, речь идёт о столичном дворянстве).

В принципе славянофилы сознательно ограничивали общество дво рянством, хотя в середине XIX в. уже насчитывалось несколько значений слова «общество». В.И. Даль в «Толковом словаре живого великорусско го языка» упоминает даже «крестьянское общество», которое следует по деревенски произносить «обчеств»;

а уж об обществах средних сословий и говорить нечего;

то же и в других культурах и языках: например, по немецки самое понятие «общество» возникло как атрибут среднего со словия (по-немецки «общество» — «die Gesellschaft», слово, образован ное от «Gesell» — товарищ, подмастерье). Конечно, при слабом развитии в России «третьего сословия» понятие «общество» применительно к куп цам, промышленникам, мещанам использовалось очень редко.

В обеих отмеченных структурах — государственной и обществен ной (дворянской) — славянофилы усматривали, главным образом, не достатки, особенно когда речь шла о николаевском времени. В откро Исследования по отечественной истории венных письмах Хомякова больше всего достается придворному кругу и правительству. По воцарении в 1855 г. Александра II Хомяков мечтает о привлечении к власти честных и талантливых людей, находившихся при Николае I в пренебрежении;

в частности, он уповает на фигуру генерала Н.Н. Муравьёва (Карского): «Люди, бывшие под опалою или не участво вавшие в системе прошлого времени, — находка. Они способствуют освобождению правительства от той дрянной камариллы (старой двор ни), которая наделала столько уже вреда». Не менее суровы отзывы об «обществе», о дворянстве. 26 ноября 1848 г. Хомяков пишет гр. А.Д. Блудовой о России: «… мы все, как общество, — постоянные враги ее (…) мы господа крепостных соотече ственников (…) у нас общество деспотическое: это уже никуда не годит ся». В этом свете Хомяков серьёзно опасается политических увлечений дворянства, которые по самым разным причинам могут помешать обсто ятельным социальным улучшениям (ещё в преддекабристскую пору он решительно протестовал против тайных политических организаций: де скать, небольшая группа заговорщиков хочет изменить строй, насильно навязать свои идеалы стране и народу). В конце николаевского царство вания он резко критикует петрашевцев и особенно киевское Кирилло Мефодиевское братство за «политическую дурь» (см. об этом ниже).

Здесь чувствуется подспудный страх перед возможной приостановкой и так достаточно замедленных шагов, предпринимавшихся николаевским правительством по выработке программы освобождения крепостных крестьян. Так, впрочем, и получилось: политические акции российского дворянства и, главным образом, вспыхнувшая европейская революция 1848 г. испугали царя и его окружение, и «шаги» были приостановлены.

А основная группа старших славянофилов постоянно ожидала воз можных шагов и сама готова была принять активное участие в освобож дении крестьян. Лишь братья Иван и Петр Киреевские решительно вы ступали против. В большом письме к сестре Марии от 17 марта 1847 г.

И.В. Киреевский подробно объяснил своё отрицательное отношение к мечтам сестры о ликвидации крепостной неволи (в конце письма брат Пётр приписал и своё согласие с Иваном): конечно, «крепостное состоя ние должно со временем уничтожиться», но лишь после установления в России «законности судов» и «независимости частных лиц от произвола чиновников», а «свобода без законности» это «зависимость от продажно го чиновника вместо зависимости от помещика». Хомяков А.С. Соч. Т. 8. М., 1900. С. 149 (письмо к А.И. Кошелеву, конец 1855 г.). Все дальнейшие ссылки на это издание даются непосредственно после цитат (в скобках ука зываются страницы).

Киреевский И.В. ПСС. Т. II. М., 1911. С. 242.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Хомяков же всегда ратовал за освобождение крестьян и при Алек сандре II с удовольствием включился в общероссийское движение за скорейшее проведение реформы. Он настаивал на обязательном наделе нии освобождённых крестьян землёй, однако с её выкупом (см. письмо к кн. В.А. Черкасскому от июня 1860 г.).

А попутно он всегда отмечал «деспотизм» общества, т.е. помещичье дворянского сословия, и постоянно повторял, что необходимы не по литические дела, а нравственное воспитание: «Безнаказанно нельзя смешивать общественную задачу с политической;

на это может только решиться революционная Франция (…). Перевоспитать общество, ото рвать его совершенно от вопроса политического и заставить его заняться самим собою, понять свою пустоту, свой эгоизм и свою слабость: вот дело истинного просвещения» (письмо к А.Н. Попову от 17 марта 1848 г.).

Из деликатности Хомяков нигде не подчёркивал свою, славяно фильскую, обособленность от общей массы дворянского сословия, и получалось, что «мы господа крепостных соотечественников». И лишь иногда славянофил как бы безоговорочно отдалялся от массы и описы вал общество со стороны: «Перевоспитать общество, оторвать его… за ставить…». В целом же славянофилы были убеждены, что они — особая, пусть и небольшая, группа лиц в дворянском обществе, непоколебимо защищающая крестьян и думающая о духовном развитии России.

А в государственной системе славянофилы выделяли царя как по зитивное начало. Он противопоставлялся и придворным, и всему чинов ничьему аппарату страны как положительный символ монархического строя. Даже и личность Николая I характеризовалась как бы смягчённо.

Не отрицалось, что его эпоха была ужасной для русской культуры («Двад цать лет душили мысль», — восклицал Хомяков в письме к А.Н. Попову от 31 января 1854 г.), но для царя находилось оправдание: «Его ошибки были ошибки в понятиях и в ложной системе, но он был честный труже ник» (письмо к А.Ф. Гильфердингу от 1855 г.).

Таким образом, и в структуре власти, и в структуре общества при наличии крупных недостатков всё же выделялись положительные зоны (царь и славянофилы), которые могли бы находиться в дружественных отношениях. Реально же это было совсем не так. Не только правитель ственные чиновники, но и Николай I относился к славянофильскому кругу с подозрением. Воспринимая славянофилов, прежде всего (по смыслу их названия), как сторонников освобождения южных и западных славян из-под оттоманского и австрийского ига, император видел в этом покушение на законные границы государств и даже на устройство рево люционных пожаров, которые могут докатиться и до России. Да и во Исследования по отечественной истории обще, царское правительство всегда жаждало рабского повторения в раз ных вариантах тех идеологических предначертаний, которые спускались свыше, потому любая, самая незначительная самодеятельность вызыва ла подозрения. Антибюрократический и, в общем, антипетербургский дух славянофильского учения не мог не раздражать правительственные круги. И даже такая невинная формула Хомякова, как отталкивание от «консерватизма в его нелепой односторонности», могла вызвать серьёз ные опасения и предположение, несмотря на твёрдые отрицающие за верения славянофилов, о наличии подспудных радикальных, чуть ли не революционных мыслей. Жандармские и полицейские соглядатаи всяче ски пытались в Москве проникнуть в собрания славянофилов, а предва рительно, в донесениях шефу жандармов графу А.Ф. Орлову, сообщали о главной задаче слежки: «… у них кроме известной правительству цели должна скрываться какая-нибудь другая. Если бы сего не было, то тог да зачем бы им было бояться и остерегаться».3 Здесь же заявлено, что «к обществу славянофилов» принадлежал М.А. Бакунин, уж воистину на стоящий революционер (дикое сообщение! конечно, Бакунин никогда не принадлежал к тому «обществу»!).

Но таково уж было общее представление о славянофилах, бытовав шее в официальных кругах Москвы, а не только Петербурга. Сам москов ский генерал-губернатор граф А.А. Закревский (назначен на этот пост в 1848 г.) люто возненавидел славянофильский кружок и был уверен в его тайных революционных замыслах. Когда граф весной 1849 г. получил секретной почтой из столицы список арестованных петрашевцев, то он, как стало известно Хомякову, сказал одному своему близкому знакомо му: «“Что, брат, видишь: из Московских Славян никого не нашли в этом заговоре. Что это значит по-твоему?” — “Не знаю, ваше сиятельство,” — “Значит, все тут;

да хитры, не поймаешь следа”» (здесь и далее курсив ные выделения принадлежат авторам).

Закревскому всюду мерещились революционные заговоры. Даже литературная деятельность славянофилов воспринималась им почти как революционная. 17 июня 1852 г. генерал-губернатор докладывал царю, что цель «этого общества, по словам самих славянофилов, сделать пере ворот в русской литературе» (Хм. сб. С. 152). Закревскому удалось уво лить со службы цензора князя В.В. Львова за пропуск в печать (хотя и с изъятиями) славянофильского «Московского сборника» (1852). А еще генерал-губернатор вменил цензору в вину и разрешение издать «Записки Дело «О славянофилах и о магистре Московского университета Никольском» (Публ. и ком. С.А. Шпагина) // А.С. Хомяков: Личность — творчество — наследие. Хмелитский сб. Вып. 7. Смоленск, 2004. С. 143. Все дальнейшие ссылки на это издание даются в тек сте и сокращенно: (Хм. сб. С. 143).

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

охотника» И.С. Тургенева, где, по мнению стража порядка, «было вы ражено решительное направление к уничтожению (! — Б. Е.) помещи ков» (Хм. сб. С. 163;

из рапорта Закревского шефу жандармов графу А.Ф. Орлову от ноября 1853 г.).

Любопытна, однако, великая роль семейных связей в правитель ственных кругах: Львов оказался шурином (т.е. женатым на сестре) могу щественных Перовских (Лев — до августа 1852 г. — министр внутренних дел, Василий — оренбургский генерал-губернатор), и шеф жандармов передал Закревскому их просьбу смягчить наказание родственнику;

Закревский оправдывался: «… князь Львов, сделавшись цензором, старался войти в связи с Хомяковым, Аксаковым и другими, а потому всегда, как дошли слухи, брал цензоровать представляемые ими кни ги» (Хм. сб. С. 163), но всё-таки был вынужден исправить формули ровку: «князя Львова следовало бы отстранить только от звания цен зора, но не удалить вовсе от службы» (Там же. С. 163–164). А если бы у Львова не было родственников среди любимцев Николая I?!

В свете чиновничьих подозрений следует рассматривать и непре рывное раздражение властей по поводу русской одежды и небритья славянофилов. Для последних бороды — признак народности, сбли жения с крестьянством и купечеством, а для властей после февраля 1848 г. — признак похожести на небритых французских революцио неров. И потому могло возникнуть парадоксальное предписание Ми нистра внутренних дел (апрель 1849 г.): «… как дошло до высочайшего сведения, что новый обычай сей (отпускать бороды. — Б. Е.) всё более и более распространяется и что у некоторых он происходит от страсти подражания западным привычкам, то Государь Император повелеть изволил, дабы я объявил всем гг. губернским предводителям дворян ства, что Его Величество почитает недостойным русского дворянина увлекаться подражанием западным затеям так называемой моды и что ношение бороды тем более неприлично, что всем дворянам предостав лено право ношения мундира, при котором отнюдь не дозволено иметь бороды» (Хм. сб. С. 167–168). Следовательно, славянофилы оказались западными модниками! Но так как в московских донесениях в III от деление неоднократно сообщалось о беседах Хомякова с раскольника ми, то в сознании графа Закревского и его присных дворянские бороды вполне могли ассоциироваться еще и с обликом подозрительных для властей хранителей старой веры.

А символика русской одежды тоже расширялась до невообразимых аналогий. В конце 1844 г. Ю.Ф. Самарин сообщал Хомякову о частом по сещении салона А.О. Смирновой, с которой он ещё не успел поговорить Исследования по отечественной истории о славянофильстве;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.