авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 13 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ВЛАСТЬ, ОБЩЕСТВО И РЕФОРМЫ в России в XIX — начале XX века: исследования, ...»

-- [ Страница 9 ] --

В качестве примера, можно привести анонимный проект, который М. Гиллельсон датирует 1833-м годом.21 Отмечая необходимость создания правительственного «политического, административного, литературного, образовательного»22 журнала, автор проекта подразумевал, что это изда ние будет публиковать информацию о планах и намерениях власти: «В сей журнал входили бы все виды правительства до облечения их в закон. Сей журнал был бы не только отголоском, но и указателем правительства». То есть, он информировал бы о «видах правительства» не post factum, а до их облечения в ранг законов и постановлений, что подготавливало бы общественное мнение к их появлению. О судьбе проекта, так же как и о его авторе, на настоящий момент ничего не известно.

В другом проекте середины 1830-х гг., оригинал которого хранится в Государственном архиве Российской Федерации (Ф. 109. Оп. 1. № 1926), автор так обозначал цель предполагаемой газеты: «… объяснять русским читателям желания правительства при том или другом постановлении и рассматривать текущие современные события Европы с точки зрения, Там же.

Там же.

Оригинал — ИРЛИ. Ф. 309. № 5017.

Неизвестные публицистические выступления П.А. Вяземского и И.В. Киреевского // Русская литература. 1966. № 4. С. 128.

Там же.

Историография, источниковедение свойственной русскому».24 Проект не был реализован и возможная причи на этого — предполагавшийся стиль подачи политической информации.

В записке широко представлена критика политического отдела «Север ной Пчелы», которая «не может руководить мнением читателей, ибо со общает только новые известия без всякого истолкования, а из читателей её 9/10 частей не в силах растолковать то, что прочтут в ней, и притом рас толковать так, как следовало бы русскому подданному».25 Однако, именно фактологический, без анализа и комментариев, стиль изложения полити ческих новостей «Северной пчелой» приводился министром народного просвещения в качестве образца в его распоряжении от 3 ноября 1852 г.:

«Сопровождать иногда эти известия [политические. — Д. С.] выражениями одобрения, сочувствия или негодования и насмешки;

на подобие, как то делает иногда Пчела. Одно подобное слово дает сейчас особый смысл и значение передаваемому известию».26 Кстати, такой же точки зрения при держивался и министр иностранных дел канцлер Нессельроде.

Оба этих анонимных проекта, как и предложение Вяземского, под разумевали пропаганду деятельности власти, подготовку общественного мнения к намеченным государственным мероприятиям. Однако в среде самой власти было свое видение этого вопроса. Оно отражается в одной из официальных бумаг канцелярии Министерства финансов, где говорится:

«Защищение через газеты изданных высочайшей властью законов вовсе не было бы согласно с достоинством монархического правления». Вышеперечисленные проекты касались создания периодических изданий, работающих с политической информацией. С.П. Шевырёв в своей «Записке о необходимости издания 2-х общественно-литературных журналов в Москве и Петербурге»,28 написанной, очевидно, в первой по ловине 1830-х гг., предлагал работать с информацией другого уровня — той, которая предоставляется наукой и литературой. В ней он отмечает опасность замещения отечественных источников иностранными, когда «за неимение своих журналов, она [публика. — Д. С.] будет выписывать иностранные, которые духом своим никогда не могут совершенно согла совываться с нашими законами, нравами, обычаями». Основное отличие проекта Шевырёва от прочих заключается в том, что он собирался рабо тать не с текущими политическими новостями, формирующими отноше ние аудитории к тем или иным современным событиям или явлениям, а с более серьёзной, фундаментальной информацией, предоставляемой Там же.

Там же.

Щебальский П.К. Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862. С. 75.

Цензура в царствование Николая I // Русская старина. 1903. № 2. С. 306.

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 12. Б.д.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

наукой и литературой, которые закладывают, наравне с религией, основ ные мировоззренческие ориентиры. То есть, в своей основе, речь идёт опять же о формировании общественного мнения, на что и были ориен тированы авторы остальных проектов. О том, что Шевырёв рассматривал своё предложение именно под таким углом зрения, свидетельствует его утверждение об опасности преобладания коммерческой инициативы над государственной в деле издания научных и литературных журналов, ког да «все мнения читающей публики приходят в зависимость от личности журналистов так, что часто непризванный может давать своё направле ние отечественному просвещению».

Чрезвычайно важным представляется проект издания политической газеты, выдвинутый в 1851 г. главой Комитета М.А. Корфом. В своём письме к Министру народного просвещения от 20 апреля 1851 г. он пишет:

«Следя в течении последних 3-х лет за ходом нашего книгопечатания, я не могу прежде всего не выразить моего убеждения в совершенной необхо димости у нас такой газеты, которая имела бы главною целью распростра нять здравыя и патриотические мысли о событиях внутренних и внешних и противуборствовать всяким вредным или ложным толкам».29 Критиче ски оценивая существующую практику подачи политических новостей как бессистемных и отрывочных сообщений, Корф полагал, что «газета, которая изображала и рассматривала бы текущие события с точки зрения, свойственной русскому человеку, и во всём… преследовала всегда одну цель — внушать и поддерживать благоговейную любовь к правящей Росси ею священной власти и к отечественным нашим установлениям, отвергая и отсекая лжеучения Запада, такая газета была бы положительно полезна и могла бы сделаться весьма важным косвенным органом для благих видов Правительства».30 Помочь газете придерживаться правильного направле ния могло бы, по мысли Корфа, непосредственное участие высших госу дарственных чиновников, «которым, по высшему служебному положению, ближе известны намерения и цели правительства, и которые, следственно, тем правильнее и вернее могут руководствовать общим мнением».31 В сво ём проект Корф прямо говорит о периодическом издании как инструменте правительственной политики. Проект реализован не был.

Однако, несмотря на поток гражданских инициатив, призывавших к расширению коммуникационных каналов между властью и подданны ми, Николай I по-прежнему не был склонен рассматривать печать в ка честве властного инструмента формирования общественного мнения в Частое письмо Статс Секретаря Барона Корфа к Министру Народного Просвещения 20 апреля 1851 года. ОР РНБ. Ф. 813. Ед. хр. 2.

Там же.

Там же.

Историография, источниковедение стране. Он более полагался на запретительные мероприятия цензурного ведомства, нежели на активное распространение необходимой инфор мации посредством печати. Буквально накануне своей смерти, в январе 1855 г., на отчете Комитета 2 апреля за 1854 г. он написал — «желательно, чтоб продолжить столь же успешно».

Процесс обсуждения принципов информационной политики госу дарства и характера взаимодействия власти и общества проходил на не выгодном для России информационном фоне в Европе. Причины такой ситуации выходят за рамки данной статьи, однако антироссийские на строения западной прессы, начиная с 1830-х гг., отмечали и современни ки и большинство историков.

Такой информационный фон ставил вопрос об отношению к нему русского правительства — либо его игнорирование, либо активные усилия по его изменению с использованием единственно возможных инструмен тов — периодической печати и литературы — в качестве инструментов.

Личная позиция Николая I в этом вопросе существенно не менялась вплоть до 1854 г. В целом, она характеризуется ответом императора весьма уважаемому им фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу, предложившему в 1842 г.

основать в Европе периодическое издание для противодействия антироссий ской риторике западноевропейских журналов и газет: «Мне уже часто пред лагали отвечать на статьи и брошюры, издаваемые за границей с ругатель ствами против нас. Не соглашался я на это по той причине, что кроме того, что считаю сие ниже своего достоинства, но и пользы не предвижу;

мы будем говорить одну истину, на нас же лгут заведомо, потому неравен бой… согла ситься заводить полемику и теперь не могу;

пусть лают на нас, им же хуже». В 1843 г. появился шанс принципиального изменения внешней ин формационной политики России. Н.И. Греч, воспользовавшись выходом в свет книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», лично задевшей Николая I, предложил не только написать и издать в Европе её опровер жение, но и организовать систематическую «литературную защиту» Рос сии за рубежом, намереваясь возглавить эту деятельность. Его переписка с Л.В. Дубельтом, через которого он общался с главой III Отделения А.Х. Бен кендорфом, свидетельствует о серьёзных амбициях Греча в этой области.

9 ноября 1843 г. Греч узнает, что Николай I прочитал как его письма, в кото рых продвигает идею о создании систематической «литературной защиты»

России в Европе, так и его книгу и «всем был доволен».33 Однако нескром ность самого Греча разрушила все его планы — после того, как в немецких газетах стало известно о том, что он работает в контакте с правительством Шевченко М.М. Конец одного величия. М., 2003. С. 115.

Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. СПб., 1909. С. 150.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

России, Бенкендорф тут же приказал прекратить с ним всю переписку. Ин формация об участии русского правительства в опровержении каких-либо информационных материалов западной прессы была абсолютно недопусти ма, ведь ещё в 1841 г. на предложение кронпринца Вильгельма «завести ор ган, предназначенный для того, чтобы опровергать ту клевету, которая, не смотря на цензуру, постоянно поднимает голову», император отвечал так: «Я никогда в жизни не унижусь до того, что начну спорить с журналистами». Следует отметить, что известные факты сотрудничества русского правительства с «Франкфуртским журналом» Дюрана, с издателем не мецкого журнала «Друг солдат» Л. Шнейдером являются, скорее, ис ключением, чем правилом. Ведь из той же переписки Греча с Дубельтом следует, что Бенкендорф отказался финансировать издание уже одо бренного императором критического разбора книги Кюстина, мотиви руя отказ тем, что иностранные писатели, пишущие во благо родины, не требуют денег от своих правительств, и вообще платить издателям за раз мещение в них статей «не было бы согласно с… благородством нашего правительства».35 На этом фоне нонсенсом выглядит утверждение газеты «Нью-Йорк Таймс» о том, что русским правительством «на поддержа ние… дирижеров продажной прессы в Европе тратится больше денег, чем на все внутренние усовершенствования». Провал проекта Греча, очевидно, лишь укрепил императора в осозна нии правильности его политики игнорирования нападок западной прес сы. И десять лет спустя его позиция осталась неизменной в этом вопро се: «Величественное молчание на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка»,37 записал император на одном из писем М.П. Погодина в 1853 г. Такую же позицию после опыта работы с Гречем заняло и III Отделение, отметившее в своем «Нравственно-политическом отчёте» за 1845 г.: «Некоторые думают, что правительство наше должно бы иметь за границей на своей стороне нескольких писателей и журналов для опровержения вымыслов иностранцев… Несравненно лучше следовать принятому нами правилу — возражать молчанием и презрением». Не будет преувеличением сказать, что 1854 год стал переломным для правительственной политики николаевской эпохи в сфере инфор мационного обеспечения деятельности России за рубежом. В этом году, в условиях вступления в войну против России мощнейших мировых держав — Англии и Франции, император, наконец, одобрил создание Шевченко М.М. Указ. соч. С. 115.

Лемке М. Указ. соч. С. 149.

The New York Times. December 23, 1851.

Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856 гг. в связи с современной ей политиче ской обстановкой. Т. I. Приложения. СПб., 1908. С. 151.

Россия под надзором. Отчеты III Отделения 1827-1869. М., 2006. С. 365.

Историография, источниковедение отстаивающего интересы России журнала в Европе — «Le Nord». Его первый номер вышел уже после смерти Николая I, в июле 1855 г. О том, что его создание обсуждалось еще в 1854 г. существуют лишь косвенные свидетельства. В частности, это письмо русского посланника в Берлине А.Ф. Блумберга к предполагаемому редактору издания.39 Автору данной статьи удалось ознакомиться в Государственном архиве Российской Фе дерации с делом «О предположении гр. Виельгорского40 издавать за гра ницей журнал с целью направления общественного мнения и опровер жения лживых понятий о нашем обществе» от 25 ноября 1854 г.

Предложение Виельгорского само по себе интересно тем, что во влечённые в его обсуждение III Отделение в лице А.Ф. Орлова и МИД в лице товарища министра Сенявина согласились с целесообразностью создания за границей журнала с заявленными целями при выполнении одного непременного условия — издания его абсолютно частным обра зом. Также, этот документ — важное свидетельство настроений в русском обществе, когда уже частные лица выражали готовность финансировать создание за границей пророссийского издания.

В контексте создания журнала «Le Nord» важна приложенная Се нявиным к своему ответу анонимная записка, которая 30 октября 1854 г.

была представлена императору канцлером Нессельроде. Вполне вероят но, что это и есть первый представленный императору проект издания журнала «Le Nord». В частности, в ней говорится, что для «…восстанов ления умов к оценению России и её политики… было бы желательно основание в Берлине французского политического журнала. Журнал будет направляться рукою нашего посольства, которое уже извещено о таковом предприятии и оно уже приискало себе сотрудника… весь ма достойного уважения французского писателя г. Кретьена Жоли… С.-Петербург. 30 октября 1854 г.».41 Записка эта не подписана — веро ятно, подпись была удалена в МИДе.

А вот что летом 1855 г. записал сенатор К.Н. Лебедев в своём днев нике: «… ещё в 1854 году предполагали основать ежедневный журнал в видах русских, чтобы ознакомить Европу с видами нашего правительства открыто, умно и достоверно. С начала думали издавать журнал в Берли не;

но, для избежания подозрений по отношению к Пруссии, решились учредить редакцию в Брюсселе. Журнал называется: «Le Nord»… 1 Июля он вышел. Программа его проста и откровенна. Программа во многом Шевченко М.М. Указ. соч. С. 117.

Очевидно, это граф Михаил Юрьевич Виельгорский (1788–1856). В 1854 г. он служил в Министерстве внутренних дел, умер в Москве.

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 29. 1854. Д. 355.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

обличающая влияние Русского редактора…».42 При этом журнал «Le Nord» открыто заявил о своей пророссийской позиции уже в первом но мере (16 июля 1855 г.), не пытаясь маскироваться под некое независи мое частное издание: «Запад всегда относился к России враждебно. Это особенно верно сейчас, во время войны… Но эта враждебность, на наш взгляд, чаще всего вызвана недоразумением. Ведь Европа знает о России преимущественно по запискам путешественников в Россию, не знающих ни её языка, ни ее культуры». Этот же журнал упоминается ещё в одном интереснейшем доку менте, который без преувеличения можно назвать манифестом новой информационной государственной политики. Это рескрипт сына Ни колая I великого князя Константина Николаевича от 18 апреля 1857 г.

Обращаясь к министру народного просвещения с просьбой организовать предоставление в журнал Le Nord тех сведений, «которыя было бы по лезно распространять за границей», он пишет: «…Во время нынешне го заграничного путешествия Моего Я ещё более убедился в том, какое важное значение приобрели в последнее время на дела Государственные журналы и газеты, распространяя верные или ложные сведения и тем са мым имея большое влияние на общественное мнение. Ныне невозможно пренебрегать этим мнением, а напротив того следует пользоваться теми орудиями, которые могут дать ему то или иное направление… Я нахожу, что нам необходимо не упускать ни одного случая знакомить Европу с тем, что у нас есть действительно хорошего в науке, администрации и народной жизни». Далее в рескрипте появляется вышеупомянутый журнал: «Одним из средств к распространению за границей подобных сведений представля ется прекрасный журнал Le Nord… К сожалению… журнал этот сообщает весьма мало статей из России и об России». Именно поэтому, великий князь и просит Министра народного просвещения «поручить Г.г. Попе чителям учебных округов пригласить известных им учёных, также про сить Академию сообщать в le Nord через Посольство в Брюсселе те сведе ния, которыя было бы полезно распространять за границей». Итак, создание в Европе первого периодического издания, при званного активно распространять пророссийскую информацию, было одобрено Николаем I в 1854 г. В России частные периодические изда Лебедев К.Н. Из записок сенатора К.Н. Лебедева // Русский архив. Кн. 3. 1888. С. 460.

Мондей К. Л.В. Тенгоборгский — польский пропагандист российской государственности // Клио. № 2 (11).

Рескрипт Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича 18 / 30 апреля 1857 г. // ОР РНБ. Ф. 831. Ед. хр. 2.

Там же.

ния, имеющие право информировать о политических событиях и ком ментировать их, ставящие себе целью пропаганду патриотизма в услови ях длящейся войны появились уже после смерти Николая I. Следование устаревшим принципам информационного обеспечения деятельности государственной власти особо дорого обошлось России именно в годы Крымской войны (1853–1856), когда степень русофобских настроений во Франции и популярность войны с Россией удивляли даже самих фран цузов, а в России распространялось равнодушное отношение к войне с сильнейшими на тот момент мировыми державами, ведущими боевые действия на территории самой империи.

Т.В. Андреева Теоретический аспект проблемы общества и общественного мнения в России во второй половине XIX — начале XX в.

Пути формирования института «общества» в России, сложный меха низм взаимоотношений власти и общества, их взаимодействие в реформа торском процессе в последнее время привлекают всё большее внимание исследователей.1 Однако в большинстве работ, посвящённых этим сюжетам, вопрос о теоретической эволюции представлений об общественных про цессах не нашёл должного освещения. В настоящей статье ставится задача рассмотреть теоретический аспект проблемы общества и общественного мнения, проанализировать основные положения первой теории «общества»

И.С. Аксакова, сопоставить её с концепциями конца XIX — начала XX в.

Первая теория «общества» И.С. Аксакова. Первая в России теория «общества» принадлежит И.С. Аксакову. И хотя аксаковская концепция проанализирована в работах Н.И. Цимбаева и В.Я. Гросула2, тот факт, что она имеет важное значение для рассматриваемой темы, и не все выво ды предшественников представляются вполне верными и требуют до полнительного осмысления, обусловил очередное обращение к ней.

Не вызывает сомнений общее положение указанных исследователей, что И.С. Аксаков создал первую, чётко разработанную отечествен ную социологическую теорию. Она включала в себе представления об обществе и общественном мнении, сложившиеся в предшествующую эпоху, «старые» и «новые» историко-социологические идеи славяно фильства, а также важнейшие положения современной автору западной социологии, прежде всего, идеи немецких теоретиков Л. фон Штейна и В. Риля и английского социолога Д. Милля.

Что касается социологических взглядов «ранних» славянофилов, то братья К.С. и И.С. Аксаковы, Ю.Ф. Самарин, А.И. Кошелев, А.С. Хо мяков в российском историческом процессе (в том числе в современной Акульшин П.В. П.А.Вяземский. Власть и общество в дореформенной России. М., 2001;

Гросул В.Я. Русское общество XVIII-XIX веков: Традиции и новации. М., 2003;

Никола евская Россия: власть и общество. Материалы круглого стола, посвященного 80-летию со дня рождения И.В. Пороха. Саратов, 26–27 апреля 2002 г. Саратов, 2004;

Власть, обще ство и реформы в России: история, источники, историография. Материалы Всероссий ской научной конференции 6–7 декабря 2006 г. СПб., 2007;

Марасинова Е.Н. Власть и личность. Очерки русской истории XVIII века. М., 2008.

Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978.

С. 170–215;

Гросул В.Я. Русское общество XVIII–XIX веков... С. 5, 50, 57, 294–305.

Историография, источниковедение им николаевской действительности) видели две силы, «два двигателя»

— «землю» и «государство», т.е. народ и власть. Под властью они пони мали «народное самодержавие» и в рамках консервативно-либеральной идеологии уповали на реформы сверху, а также вновь выдвигали старый тезис о неограниченной власти монарха как наиболее удобном, быстром и стабильном механизме осуществления коренных реформ. Будучи сто ронниками монархической государственной системы, в её истинно рус ском самодержавном обличии, старшее славянофильское поколение, тем не менее, по-разному интерпретировало взаимоотношения «земли»

и «государства». По мнению К.С. Аксакова, «государство», т.е. власть, должно обладать «неограниченным правом действия и закона». «Зем ля», т.е. народ, должна иметь «полное право мнения и слова», т.е. сво бодного проявления народного мнения. Причём свободу слова и мнения он считал не политическим, а естественным правом, а потому не под лежащим контролю со стороны государства.3 Тогда как А.С. Хомяков, наоборот, считал не только законным, но и положительным вмешатель ство самодержавного правительства в общественные дела, прежде всего, в дело народного просвещения и литературный процесс путём цензур ного контроля.4 Ю.Ф. Самарин и А.И. Кошелев отрицали позитивность правительственной регламентации общественной жизни и контроля над общественным мнением, но верили в потенциальные реформаторские возможности самодержавия, требуя от него большей гибкости, толерант ности и соблюдения интересов всего населения страны в целом. В начале 1860-х гг. И.С. Аксаков, развивая теорию о «земле» и «го сударстве» К.С. Аксакова, сделал шаг вперед в конкретизации первой составляющей, выделив из нее «общество» и создав его оригинальную концепцию. Изложенная в серии передовых статей, опубликованных в марте-апреле 1862 г. в самом популярном органе славянофилов — газете «День», аксаковская концепция легла в основу (хотя и не в полном объе ме) большинства отечественных и зарубежных теоретических изысканий об обществе. По мнению Н.И. Цимбаева, побудительными причинами её создания стали «оппозиция немецкому самодержавию, убеждённость в его враждебности русскому народу, неверие в его творческие способ ности». Кроме этого, по мнению автора, концепция была призвана отразить изменения, происшедшие в социальной структуре русского общества пореформенного периода, и пересмотреть славянофильскую социологическую схему. Аксаков К.С. Сочинения исторические. Т. 1. М., 1861. С. 9, 259–296.

Хомяков А.С. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1900. С. 353.

Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. С. 170–175.

Там же. С. 176–177.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Однако, думается, в эту эпоху активного правительственного за конотворчества и кардинального решения народного, крестьянско го вопроса, вряд ли можно говорить о радикальной оппозиционности И.С. Аксакова самодержавной власти, являвшейся инициатором ре форматорского процесса в России. Речь идет о его настороженности в отношении идеологической основы Великих реформ, какой являлась западническая, либеральная доктрина. Вместе с тем, тот факт, что она была воспринята государственными реформаторами, с его точки зрения, было вполне объективно. «Составители Положения 19 февраля воспи тывались… на началах жизни иной, западноевропейской… Преобразования были необходимы, но где же им взять образцы, как не в той же Евро пе?» — писал И.С. Аксаков.7 Что же касается главных целей создания им концепции «общества», то надо думать, она должна была не пересмотреть, а приспособить славянофильскую историко-социологическую теорию к формирующейся новой модели взаимоотношений власти и общества.

Ведь гласность и открытость преобразовательного процесса, достаточно быстро обеспечившие политическое просвещение и гражданское само сознание дворянства и привлекшие к написанию и обсуждению проектов реформ не только высшую бюрократию и чиновников среднего звена, но, прежде всего интеллектуальную элиту, создавали условия и возможности для диалога с властью и движения к гражданскому обществу. Думается, именно с этим связана поддержка аксаковской концепции Ю.Ф. Сама риным, В.А. Елагиным и другими славянофилами.

Под «обществом» И.С. Аксаков понимал «народ самосознающий», т.е.

просвещенную, образованную и прошедшую процесс самоидентификации часть народа или «мыслящий класс», в рамках которого «совершается созна тельная, умственная деятельность». Находясь между «народом в его непо средственном бытии» и государством как «внешним определением народа», оно образуется «из людей всех сословий и состояний, соединённых извест ным общим уровнем образования;

чем выше умственный и нравственный уровень, тем сильнее общество». И всё же общество не представляет собой какой-либо политической силы и не является политической организацией;

его эволюция не связана с «миром либеральных учреждений» или «консер вативных охран», а является отражением развития «чисто нравственной силы просвещения». Таким образом, общество, в понимании И.С. Аксако ва, — «среда, в которой вырабатывается народное сознание». Как справед ливо подчеркнул Н.И. Цимбаев, по сути «общество» И.С. Аксакова — это всесословная, аполитичная, интеллектуальная элита «нации», находящая ся между «природным» народом и государством, отделяющая себя от не Аксаков И.С. Сочинения. Т. 5. СПб., 1903. С. 166.

Историография, источниковедение грамотных низов и бюрократии и обладающая мощным орудием — силой «нравственной, силой общественного мнения».8 «Откуда ни возьмись «общественное мнение», — писал И.С. Аксаков о начале реформаторской эпохи, — которого и существования не подозревали, и в принципе не при знавали, — явилось такою неодолимою нравственной силой, которой ни какая в мире живая, личная власть не могла сопротивляться».9 Главным же механизмом реализации общественного мнения он считал «свободное общественное слово», т.е. свободу печати, которая необходима как наро ду, так и государству, поскольку несет в себе охранительные, нравственно ограничивающие самодержавную власть функции.

В данном контексте следует особо подчеркнуть, что на процесс оформления теории «общества» И.С. Аксакова огромное влияние ока зали, с одной стороны, смена в 1855–1865 гг. тактических установок власти в достижении стратегической цели — укрепления российской государственности, а с другой — изменение морально-политического статуса дворянского общества. Кроме этого, наличие в аксаковской концепции положений, почти дословно повторяющих основополагаю щие идеи аналитических записок М.М. Сперанского, Н.С. Мордвино ва, М.Л. Магницкого,10 свидетельствует не только о преемственности формирующихся на протяжении первой половины XIX в. отечествен ных социологических представлений, но и некоторых общих констан тах в развитии западнических и славянофильских доктрин.

Рассматривая вопрос об исторических корнях русского общества в контексте развития учения К.С. Аксакова о «земле» и «государстве», И.С. Аксаков особое внимание уделял проблеме соотношения народ ных, общественных и государственных начал в истории России, тем самым, сделав шаг вперед по сравнению с ранними славянофильскими историко-социологическими взглядами дореформенного периода. На помним, что для К.С. Аксакова, Ю.Ф. Самарина существовали две па ритетные «исторические, положительные силы — народ и самодержав ная власть». Для И.С. Аксакова начала 1860-х гг. «общество по существу своему всегда имеет прогрессивный характер», его постоянная ведущая роль в историческом процессе не вызывает сомнений. Ведь «общество», возникая из народа и являясь самим народом «в его поступательном движении, развивает его нравственные силы» и ведёт «к совершению Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни... С. 176, 180–182.

Аксаков И.С. Сочинения. Т. 5. М., 1886. С. 164.

Об этом см.: Андреева Т.В. Записки императору Александру I М.М. Сперанского, М.Л.

Магницкого, Н.С. Мордвинова: К постановке проблемы общего и общественного мне ния в России в начале XIX в. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2.

История. Выпуск. 3. СПб., 2006. С. 49–63.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

предназначенного им подвига в истории человечества».11 Относя нача ло «русского общества» к эпохе Екатерины II, И.С. Аксаков указывал, что оно возникло в период идеологического доминирования европейско го Просвещения и философии рационализма, а потому изначально было «прозападным». При своём создании оно включало только высшие сто личные дворянские круги, воздействие которых на провинциальное дво рянство способствовало формированию общества провинциального. Эво люция же государства не только может отставать от развития общества, но его историческая роль не является постоянной и всегда положительной ве личиной, а может меняться в зависимости от выбора политического курса и направления движения всей политической системы в целом. Поэтому-то И.С. Аксакову очевиден прогрессивно-позитивный, народный характер русского самодержавия в эпоху «строительства» централизованного го сударства, в допетровский период и эпоху Великих реформ, но ему также очевидна «катастрофа», к которой привёл Россию «деспотизм» Петра I.

В этой связи не представляется верным положение Н.И. Цимбае ва, что критика славянофилами петровского самодержавия, как враждеб ного народу, и их требование вернуться на путь развития допетровской Руси, означали «косвенную критику современного им самодержавия». Во-первых, это противоречит утверждению самого же автора, что до- и пореформенные славянофилы, отрицательно относившиеся к преоб разованиям Петра I, считали неограниченную монархию единственно возможной формой русского государственного устройства и полагали, что только абсолютный монарх может возглавить реформаторский процесс. Во-вторых, в данный конкретный момент, т.е. в 1862 г., главной задачей И.С. Аксакова была не критика,14 а стремление предостеречь власть от ошибок предыдущих правлений и дать «правильное» направление путем объединения «самодержавной» и «общественной» инициатив. Он писал:

«Инициатива власти вообще не в состоянии заменить живой инициативы народной или общественной. Непомерное усиление государственного на чала, не встречая никаких преград для своего свободного развития, должно неминуемо, логически довести до полнейшего самоотрицания, т.е. до несо стоятельности правительственной, до разрушения организма». Аксаков И.С. Собр. соч. М., 1886. Т. 2. С. 26–27.

Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни... С. 186.

Там же. С. 171, 173.

31 марта 1862 г. И.С. Аксаков писал министру просвещения А.В. Головнину: «Я начал целый ряд серьёзных статей, целый трактат об обществе, и в этом строгом труде чужд совершенно всяких намеков, выходок и тому подобных несерьёзных приправ». Номер газеты «День» от этого числа с очередной статьей И.С. Аксакова из серии об обществе был представлен Александру II // Там же. С. 182.

Цит. по: Там же. С. 185.

Историография, источниковедение По мнению Н.И. Цимбаева, к которому присоединяется В.Я. Гро сул, проблема «самодержавной инициативы» и возможности её ограни чения в дальнейшем развитии теории «общества» И.С. Аксакова должна была стать её стержнем. Однако исследователи по-разному подходят к её разрешению. По мнению Н.И. Цимбаева, речь идет лишь о нравствен ном ограничении, о сдерживающей «самодержавную инициативу» роли общества, В.Я. Гросул же говорит о реальной замене инициативы само державной власти инициативой общества. С точки зрения исследова теля, «в дальнейшем, по Аксакову, власть царя может быть ограничена только общественным мнением, более сильным, чем всякая письменная конституция».16 Более верной представляется позиция Н.И. Цимбаева, которая даёт возможность проследить преемственность социологических представлений от М.М. Сперанского до И.С. Аксакова и выявить общую для обоих мыслителей традицию, согласно которой, обществу должна была принадлежать миссия формального, нравственного ограничения авторитаризма.

Р.А. Фадеев. Создателем совершенно иной концепции общества и общественного мнения в России, не вписывающейся в магистральную либерально-западническую идеологию 1860-х — начала 1880-х гг., был Р.А. Фадеев. Человек неординарный, дослужившийся до генеральского чина и использовавший свой литературный дар на поприще публицисти ки, он оказался одним из наиболее ярких и даровитых идеологов россий ского консерватизма. В своих статьях Р.А. Фадеев стремился продемон стрировать не столько читающей публике, сколько правительственным деятелям свою программу выхода России из социально-политического кризиса рубежа 1870-х — начала 1880-х гг. В ней он противопоставил либерально-западническим идеям форсированного уничтожения су ществующих российских институтов, могущего привести к социальным потрясениям, теорию приспособления национальных традиций, опоры на привычные государственные формы, адаптации существующего со словного строя к условиям новой эпохи.17 Его поиски консервативно славянофильского варианта реформ, при котором были бы сохранены Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни... С. 184, 188;

Гросул В.Я. Русское об щество XVIII–XIX веков... С. 299, 312.

О нем см.: Зайончковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х годов. М., 1964. Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Р.А.Фадеев, С.Ю.Витте и идеологические искания «охранителей» в 1881–1883 гг. // Исследования по социально-политической истории России: Сборник статей памяти Б.А. Романова. Труды ЛОИИ АН СССР. Вып. 12. Л., 1971. С. 299–326;

Кузнецов О.В. Р.А. Фадеев в общественном движении России (вто рая половина 60-х — начало 80-х гг. XIX в.). Автореферат дис. на соискание ученой степени к. и. н. Волгоград, 1996;

Гросул В.Я., Итенберг Б.С., Твардовская В.А. и др.

Русский консерватизм XIX столетия. М., 2000. С. 245–249;

Гросул В.Я. Русское обще ство XVIII–XIX веков... С. 287–288, 312–313.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

и смогли бы вписаться в условия пореформенного быта большинство консервативного дворянства, и неподготовленное крестьянство, нашли отражение и в концепции общества. В 1872–1874 гг. Р.А. Фадеев опубли ковал ряд статей, которые в 1874 г. были объединены в книгу «Русское общество в настоящем и будущем (Чем нам быть?)» (СПб., 1874), в не сколько переработанном виде вошедшую в посмертное собрание сочи нений автора, опубликованное в 1890 г.

В своей книге Р.А. Фадеев попытался ответить на вопрос — существо вало ли в дореформенной и существует ли в пореформенной России «твёрдое общественное мнение», соответствовавшее его европейско му аналогу и представлявшее собой «политическую» и «нравственную силу»? Ответом на него и стала концепция автора, отрицавшая основные положения аксаковской теории общества. В отличие от И.С. Аксакова, под обществом он понимал не особую интеллектуальную элиту, а всех «ныне живущих русских людей», «русскую народную массу». Безуслов но, Р.А. Фадеев видел в ней, как «развитые, исторически воспитанные общественные слои», обладающие определённой самостоятельностью, так и население, «движущееся не собственными замыслами», а под руко водством «вожаков из исторически созревших верхушек». Но все они, по его мнению, разобщены, существуют только «правительственной склей кой, которой у нас всё держится»;

а главное — в обновлённом русском обществе отсутствуют не только группа единомышленников или партия, которая «могла бы обратить свою волю в обязательный закон», но и «са мостоятельная и сознательная народная жизнь». Таким образом, Р.А. Фадеев отрицал основополагающий аксаков ский тезис о прогрессивной сущности русского общества, понимае мого широко как народ или в совокупности всё население страны. Но, прежде всего, он говорил о дворянстве, которое, идя по «чужим путям», лишено «в историческом смысле права на самостоятельное бытие».

Во многом выводы мыслителя основывались на его практических на блюдениях над российским поместным дворянством, которое, по его мнению, в своей массе было не способно к самостоятельной деятель ности в экономической и политической сфере, будь то организация помещичьего хозяйства на условиях привлечения наёмного труда или создание партии.19 В данном контексте проявилось своеобразие славя нофильства мыслителя, который при всем принятии некоторых клас сических славянофильских постулатов (прогрессивно-позитивного, Собрание сочинений Р.А. Фадеева. Т. 3. Ч. 1: Русское общество в настоящем и будущем.

Полемические статьи. СПб., 1890. С. 1–2.

Кузнецов О.В. Р.А. Фадеев в общественном движении России (вторая половина 60-х — начало 80-х гг. XIX в.). С. 14–17.

Историография, источниковедение народного характера русского самодержавия, негативного отношения к петровским преобразованиям, апологии Земского собора), отвергал их важнейшие либеральные составляющие.

Именно отсутствие «связанности сословных пластов и групп», спо собных «взращать» и выражать свои взгляды, как считал Р.А. Фадеев, обу словило отсутствие даже в эпоху Великих реформ «твёрдого», «связного общественного мнения», в котором «выражалось бы хотя бы приблизи тельно направление большинства русского общества». В данном кон тексте автор ретроспективно обратил свой взор на общественные процессы предыдущего правления и в противовес либеральной традиции утверждал, что в царствование Николая I всё же существовали «некоторое сосредото чение мнения и органы для его выражения», хотя и в «одностороннем и бездейственном виде». В целом же, определяя весь петербургский период российской истории от Петра I до Александра II «воспитательным», когда верховная власть «воспитывала» и просвещала народ, Р.А. Фадеев имен но этим объяснял отсутствие мнения общества. Он писал: «Сама власть и русское общество, после страдательного противодействия первых годов, признали особую просветительскую миссию сверху, не постоянную, а вре менную, отрицавшую по своей сущности самостоятельность суждения и гражданской деятельности у просвещаемых. Известное дело, что от уче ника требуют только прилежания и послушания, а не мнения. Прожитый нами полутора вековой воспитательный период, был запечатлен исклю чительным, чисто искусственным и подражательным характером, резко отличающим его и от предшествующего… и от грядущих веков самодея тельного народного развития».20 Этот текст со всей очевидностью свиде тельствует, что Р.А. Фадеев в классической связке — власть и народ — на данном историческом этапе ведущую роль отдавал первой.

Стремясь выявить причины такого необычайного явления как «ты сячелетнее историческое общество с не устоявшимися понятиями», автор обратил внимание читателей на то, что само оно ещё не стало «живым наро дом», а являлось пока ещё «политическим сбором бессвязных единиц». «По куда мы только государство, а не общество», — писал он, подчёркивая, что русское общество не представляет ни общих мнений, ни общих интересов, ни сложившихся групп. Всё это приводит к недостатку гражданственности, равнодушию к общему делу, «умственному хаосу», которые усугубляются неразвитостью периодической печати, которая не выполняет свою главную функцию — функцию выражения «сборного», общественного мнения, а «выражает собою только самоё себя, понятия своих сотрудников». Собрание сочинений Р.А. Фадеева. Т. 3. Ч. 1: Русское общество в настоящем и будущем. С. 4.

Там же. С. 5–8.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Отсутствие в современной ему России сложившихся мнений и общественных органов, «способных установить взгляды большинства и выражать их с достаточным весом», Р.А. Фадеев усматривал не только в «бессвязности» общества, но и в полярности общественной мысли «от бывших славянофилов до крайних нигилистов». При этом механическая смесь противоположных взглядов отягощается «умственной пустотой… в промежутке между ними, где обыкновенно помещается центр». Кроме этого, тот факт, что образованное общество в «воспитательный период»

от «Петра Великого до Александра-реформатора» обучалось на моде лях европейской жизни, иностранной литературе и философии, при вёл к простому перенесению готовых, не выстраданных своей духовной работой, выводов и осмыслению российских процессов сквозь призму категорий, выработанных на европейском материале. С точки зрения мыслителя, русское образованное общество начала 1870-х гг. находится в положение дворянских интеллектуалов 1820-х гг., стремившихся к пе ренесению на российскую почву общественно-государственных поряд ков Франции. Он писал: «В обществе это полутора вековое qui pro quo действует до сих пор тем заметнее, чем личный взгляд человека ближе подходит к левой стороне русских направлений, то есть чем менее са мостоятельности в его мысли». Ф. Гольцендорф. В начале 1880-х гг. сформировалась социолого правоведческая теория общественного мнения, автором которой являл ся профессор уголовного права Берлинского университета Ф. Гольцен дорф. Его книга «Роль общественного мнения в государственной жизни»

была с интересом встречена русской общественностью, а журнал «Рус ское богатство» в 1881 г. откликнулся рецензией на неё. Автор рецен зии В.О. Португалов был солидарен с Ф. Гольцендорфом в главном, что общественное мнение — могущественный, независимый от государства фактор исторического прогресса, поскольку ни представительство, ни пресса не являются адекватным и верным его выражением. В 1895 г. переведённая с немецкого языка, книга Ф. Гольцендорфа под названием «Общественное мнение» была переиздана в России. Сво ей главной задачей автор поставил изучение феномена общественного мнения в социолого-правоведческом аспекте, в соотношении с народ ным правосознанием. Прежде всего, Ф. Гольцендорф дал определение общественному мнению, которое, будучи «инстанцией совещательной», «есть проявление народного духа». При этом, так же как и И.А. Аксаков, автор видел в общественном мнении «нравственную силу», стоящую над Там же. 9–11.

Русское богатство. 1881. № 6. С. 93–96. О рецензии В.О. Португалова упоминает и В.Я. Гросул. См.: Гросул В.Я. Русское общество XVIII–XIX веков... С. 380–381.

Историография, источниковедение правительством, парламентом, партиями, прессой, свободную от поли тического и религиозного догматизма и сохранившую право независимой критики. Однако, в отличие от И.С. Аксакова, он придавал общественно му мнению (social opinion) политическое значение, отделял его не только от народного мнения (common opinion) и народного правосознания, но и от суммы публично выраженных частных воззрений отдельных лиц (pub lic opinion). Признак публичности, с точки зрения правоведа, не име ет решающего теоретического значения в системе отличительных черт мнения общества, важнейшими из которых определялись — «свойство субъектов», его создающих и выражающих, «авторитетность, в которой коренится его могущество». Этими «субъектами» являются все члены об щества независимо от образования и социального статуса. Вместе с тем, в какой-то мере, как считал Ф. Гольцендорф, «творцом» общественного мнения является пресса. Что касается его «могущества», то оно обуслав ливается внутренним единством и в то же время отсутствием «единоглас ности» и «абсолютной тождественности всех отдельных мнений». В силу этого автор конкретизирует определение общественного мнения, рас сматривая его, «как совокупность индивидуальных, не связанных между собою воззрений», как «комбинация представлений, а скорее взаимодей ствие между этими представлениями и факторами, оказывающими влия ние на людей и их мнения». С точки зрения Ф. Гольцендорфа, именно в начале XIX в., когда про светительские принципы восторжествовали не только во Франции, но и в большей части развитых стран, когда свобода печати, публичной кри тики государственных и общественных дел стали «естественным правом каждого гражданина», влияние общественного мнения усилилось. Однако изменились объекты его обсуждения и субъекты, его выражающие. Оно уже не огранивалось проблемами национально-государственной жизни и рассматривало вопросы партийной борьбы, а также выражало воззрения не привилегированного сословия, а большинства населения страны. Эпо ха наполеоновских войн расширила границы общественного мнения раз витых европейских стран, которое нашло «почву во всем цивилизованном мире», стало «орудием против произвола, злоупотреблений властью, нару шения трактатов» и постепенно превратилось в «европейское обществен ное мнение». Именно оно приобрело большое значение в международном праве, способствуя разрешению международных конфликтов. В данном контексте важным представляется тезис Ф. Гольцендор фа об особенностях общественного мнения разных европейских стран, Гольцендорф Ф. Общественное мнение. Пер. с нем. СПб., 1895. С. 1, 30–47,57, 82, 96, 107.

Там же. С. 23–24, Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

обусловленных ходом их исторического развития, типом государствен ности и формой правления. Наименее влиятельную роль оно играло и играет в чистой демократии и неограниченной монархии, в то время как широкой ареной его активного влияния на политические дела оказыва ется парламентско-представительные монархические системы, в кото рых парламент является связующим звеном между «незыблемо стоящей»

государственной властью и «постоянно колеблющимися, вечно меняю щимися течениями общественного мнения». Именно поэтому в Англии и Франции общественное мнение как политический институт имеет ле гитимные, постоянные и определённые формы своего проявления. Тогда как в абсолютистских государствах, прежде всего, в России, подданные обеспечены лишь правом личного обращения к монарху в виде Всепод даннейших прошений и писем, но лишены права публичного выраже ния своих мнений. Во многом именно эта правительственная практика не обращать должного внимания на общественное мнение или подавлять все его проявления, с точки зрения автора, способствовала кризисным явлениям. В александровское царствование это «привело к восстанию граждан, потерявших веру в осуществление желательных с их точки зре ния насущных реформ против слабого правительства», а в правление Николая I — «к подавлению народного духа, лишившегося возможности удовлетворять свои потребности в общественной деятельности».26 И всё же Ф. Гольцендорф, видя в общественном мнении политическую силу, не считал, что оно обладает абсолютным авторитетом. По его мнению, одинаково опасны, как «безграничное преобладание» общественного мнения, так и его «отсутствие». В первом случае страдает самостоятель ность индивидуальной жизни, а во втором — исчезает система сдержек и противовесов правительственному диктату. Неся в себе как конструк тивное, так и деструктивное начало, оно может стать «помощником»

правительств. Но это будет в том случае, если «они дадут возможность его беспрепятственного и своевременного проявления, доведут прин цип гласности до пределов, которыми обуславливается благо их стран, и удовлетворят потребность новизны фактов и разнообразие впечатле ний развитием печати, технических средств связи». Идеи Ф. Гольцендорфа были развиты в другом переводном из дании, в книге французского социолога Г. Тарда «Общественное мнение и толпа» (М., 1902). Следует подчеркнуть, что европейские ученые были едины в определении общественного мнения как «сово купности суждений», а также в тезисе, что главным фактором влияния Там же. С. 9, 25–27, 104.

Там же. С. 56–57, 64–65, 77–78, 105.

Историография, источниковедение на него является периодическая печать.28 Вместе с тем, Г. Тард, на сыщая понятие «общественное мнение» новыми элементами, писал:

«Общественное мнение есть кратковременная и более или менее ло гическая группа суждений, которые, отвечая задачам, поставленным современностью, воспроизведены в многочисленных экземплярах, в лицах одной и той же страны, и одного и то же общества». Само же его формирование происходит в процессе превращения «индивидуальных представлений в мнение всего общества». Одной из первых специальных русских работ по данной пробле матике стала небольшая статья «Общественное мнение» бывшей участ ницы движения народников М.К. Цебриковой. Написанная в начале Первой русской революции, когда под натиском революционной бури имперская власть была вынуждена не только ввести представительные учреждения в России, но и удовлетворить требования общества в области просвещения, науки, культуры, данная работа оказалась одним из ярких проявлений этого процесса. Стремясь к теоретическому обобщению проблемы, автор подчёркивала, что общественное мнение как отдельное и замкнутое явление никогда и нигде в цивилизационном пространстве не существовало отдельно, а всегда наличествовало вместе «обществен ное мнение» и «народное мнение» как мнение интеллектуальной элиты и народных низов. Что касается России, то М.К. Цебрикова, хотя не очер тила нижние хронологические границы начала формирования мнения общества, но ценность её работы определяется уже самой постановкой проблемы общественного мнения и стремлением подчеркнуть его нали чие в русском культурном слое: «Раз существует общество, значит, есть у членов общества известная идейная связь, общий критерий добра и зла.

Общие условия жизни, предания, обычая, понятия создали эту связь и, следовательно, и свое общественное мнение». Вместе с тем, вслед за Р.А. Фадеевым и Ф. Гольцендорфом, М.К. Цебрикова отрицала суще ствование единого и твёрдого мнения российской интеллигенции, что было обусловлено длительным отсутствием в России свободы печати, парламентаризма, партийной системы. Таким образом, с одной стороны, объективное развитие русского общества, усиление в нем гражданского самосознания, а с другой — вос требованность верховной властью общественных «наработок» в период подготовки и проведения «великих реформ» способствовали актуализа ции проблемы общества и общественного мнения. В начале 1860-х гг., Тард Г. Общественное мнение и толпа. Пер. с фр. М., 1902. С. 56, 62–63, 65–71.


Там же. С. 60.

Цебрикова М. Общественное мнение // На славном посту (1860–1900). СПб., 1906.

С. 341–351.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

когда правительство искало обратной связи с обществом, а само общество заявляло о своих представлениях на пути развития России, данная про блема впервые была подвергнута теоретическому осмыслению. При этом именно концепция И.С. Аксакова была востребована следующим поко лением теоретиков, а также развита современными историками, опреде ляющими общество, как особую социальную прослойку, располагающу юся между верховной властью и народом и включающую сравнительно небольшую, просвёщенную его часть.31 К этим основным параметрам общества следует добавить ещё несколько качественных характеристик.

В процессе своего развития оно приобретало всё более многослойную структуру, включающую, как дворянские, так и разночинные элементы.

Общество всегда структурировалось на два основных интеллектуальных пласта — «творцы» и «потребители» общественного мнения, внутри ко торых движение происходило от первых к последним, а также имело два географических уровня — столичный и провинциальный. Кроме этого, представители общества в течение XIX — начала XX в. всё больше отделя ли себя не только от правительства и народа, но и от бюрократии разного уровня, а, выражая общественное мнение, пытались представительство вать перед верховной властью за всё население России в целом.

Бокова В.М. Эпоха тайных обществ. Русские общественные объединения первой трети XIX в. М., 2003. С. 6;

Гросул В.Я. Русское общество XVIII–XIX веков. С. 5, 6.

Р.Ш. Ганелин Семнадцатый год в отечественной историографии разных лет Историографическая судьба некоторых черт, сторон и проблем рос сийского революционного процесса, как представляется, требует для своего уяснения если не свидетельств (впрочем, и они необходимы), то соображе ний современников. Некоторые из них я здесь выскажу. Во-первых, я оста новлюсь на связи советской историографии революции с классическими традициями и профессиональным мастерством дореволюционной русской исторической науки. Во-вторых, попытаюсь рассказать о некоторых оцен ках характера революционного переворота 1917 г. и его значения, которые стали вспомогательной частью советской идеологической доктрины, начи ная с 1970-х гг., а с началом перестройки получили широкие возможности для своего развития.

Говоря о научных традициях в изучении революционного процесса, следует подчеркнуть ту роль, которую сыграла в их формировании груп па молодых университетских учёных дореволюционной формации. К их числу относились в Ленинграде такие исследователи, как С.Н. Валк и Б.А. Романов, а также А.А. Шилов. Их выдающийся профессионализм, от точенный на источниковедческой работе с актовым материалом феодаль ной эпохи, оказал своё влияние на историко-революционную литературу.

Я вижу две причины, которые привели этих людей к занятиям историко революционной тематикой. Прежде всего, это — идеологическое неодо брение, если не сказать, запрет разработки и преподавания истории, кроме истории освободительного движения, классовых отношений и революци онной борьбы. С другой стороны, перед молодыми людьми, очевидцами социально-политических сдвигов апокалиптического масштаба, открылась возможность писать о них, применив к изучению недавней исторической действительности опыт, приобретённый, как говорил Б.А. Романов, при анатомировании событий и явлений умерших исторических формаций.

Некоторые представители старой историографии отнеслись к этому скеп тически, а то и неодобрительно, но далеко не все. А.Е. Пресняков писал о событиях 1905 г. и при этом ссылался на Л.Д. Троцкого. То, что Е.В. Тарле стал вместе с Валком и Романовым сотрудником Центрархива и активным публикатором дореволюционного внешнеполитического материала, не должно вызывать удивления: его политическая позиция всегда была оппо зиционной царизму, разногласия вызывает лишь вопрос о том, был ли он по своим взглядам левым кадетом или правым социал-демократом. Но возгла вил петроградский Центрархив С.Ф. Платонов, к числу дореволюционных Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

общественников никак не принадлежавший. И сложившаяся там профес сиональная среда выдвинула исследователей следующего поколения таких, как: М.И. Ахун и С.Б. Окунь. Продолжавший своё существование жур нал «Былое», между которым и Центрархивом действовал П.Е. Щёголев, дал революционной историографии Ш.М. Левина. В.А. Петров работал одновременно с источниками старого и нового времени.

Статьи Валка и Романова на историко-революционные темы (не счи тая их публикаций в «Красном архиве») появлялись в журналах «Каторга и ссылка», «Борьба классов», «Былое», «Книга и революция» и, по большей части, в ленинградском журнале «Красная летопись». Его вела старая боль шевичка П.Ф. Куделли, поощрявшая молодых историков-профессионалов и использовавшая их статьи как пример для авторов-профессиональных революционеров. Представители строго критического научного направле ния в историографии оказали очень большое влияние на развитие не толь ко исследовательской литературы по истории революционного движения, но и на воспоминания его участников, придавая им содержательность и свойства правдивого отражения исторической действительности. В.Н. Ги нев в своей статье о С.Н. Валке «Историк и мемуаристы», напечатанной в саратовском «Историографическом сборнике», показал, как В.Н. Фигнер и другие народники в своей работе над мемуарами прямо прибегали к ре комендациям Валка. Историко-революционное творчество Валка и Ро манова носило преимущественно источниковедческий и историографи ческий характер, как, впрочем, и Шилова. В сущности вся выходившая в свет историко-партийная литература получала в печати взыскательную и строгую высокопрофессиональную оценку, дававшуюся этими авторами.

Однако их творчество не ограничивалось этими конкретно исторически ми исследованиями, так сказать камерного жанра. Валку принадлежит не фигурирующий в изданном списке его трудов пространный общий очерк истории революционного движения в Петербурге-Петрограде. Романов, как известно, занимался дальневосточной политикой России.

Но у него, кроме многочисленных работ и рецензий по истории рево люционного и рабочего движения, есть и блестящее эссе, своего рода мини монография — о мемуарах Д.Н. Шипова «Воспоминания и думы о пережи том», классическом источнике для истории русского либерализма.

Был ещё один канал профессионального влияния этих лиц на пред ставителей формировавшейся историко-партийной науки, на учеников М.Н. Покровского, занимавшихся 1917-м годом. Как и А.Г. Шляпников, участники семинара Покровского — А.М. Панкратова, А.Л. Сидоров и др. тянулись не только к архивному материалу, но и к его петроградским ленинградским хранителям. Труды семинара Покровского, которые были Историография, источниковедение опубликованы к 10-летию Октябрьской революции, стали важным рубежом в развитии профессиональной исследовательской работы, как и обильно до кументированный труд Шляпникова по истории Февральской революции.

Оставляю в стороне вопрос о Кратком курсе истории ВКП(б) как ис следованный в обширной новой историографической литературе. Отмечу лишь два сюжета, которые, как представляется, нуждаются в дальнейшем рассмотрении. Не исключено, что они связаны между собой. Первый из них — это разрешительное влияние, оказанное самой исторической кон струкцией канонизированного курса истории партии на появление обще исторических работ различных жанров, школьных и вузовских учебников, монографий. Обязательность основанной на методологических принципах периодизации, хотя и носившей иногда юмористический характер (напр., физкультура и спорт в эпоху столыпинской реакции и нового революцион ного подъема, родовспоможение в период перехода от феодальной раздро бленности к централизованному государству), была платой за возможность последовательного исторического изложения. Может быть, именно поэто му А.Л. Сидоров и М.Я. Гефтер отстаивали «Краткий курс» даже тогда, когда многие историки накануне ХХ съезда от него уже отказались. Между тем, оба они вскоре приняли активное участие в пересмотре ряда канонизиро ванных положений тогдашней исторической науки.

Вообще же, те авторы, которые обладали профессиональной подго товкой и исследовательскими способностями — что бы ни приходилось им писать в 30-х—40-х гг. — оказались наиболее восприимчивы к тем обще ственным и академическим переменам, которые произошли в середине 50-х гг. Я никогда не забуду заседания в МГУ в 1956 г., устроенного кафе дрой истории КПСС для «проработки» журнала «Вопросы истории», редак ция которого возглавлялась тогда А.М. Панкратовой и Э.Н. Бурджаловым.

О том, какую роль играл тогда этот журнал, хорошо известно. Сопротив ление линии XX съезда КПСС, которую олицетворял и отстаивал журнал, было целью того заседания в МГУ, на котором я оказался. И когда один из ораторов П.Н. Патрикеев стал перечислять связанные с Октябрьской ре волюцией уже решённые, по его словам, вопросы, которые не могут быть предметом дискуссии, он был поставлен в тупик неожиданной репликой Э.Б. Генкиной: «А можете ли Вы назвать такой вопрос, который предметом дискуссии быть может?» А, ведь, Генкина была автором работы о Сталине в обороне Царицына. Но нельзя забывать и того, что начала она свой путь весьма интересной, ныне многими забытой работой о Февральской револю ции в трудах семинара Покровского в 1927 г.


Тот же оратор, чтобы представить Бурджалова историком, меняющим свои позиции, напомнил о его статье, посвящённой «Краткому курсу исто Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

рии ВКП(б)». В ответ Е.Н. Городецкий сказал, что едва ли не единствен ный среди присутствующих, не боящийся таких обвинений, это сам П.Н. Патрикеев, который никогда ничего не писал и, во всяком случае, не печатал. А снятый со своего поста и как бы в наказание отправленный на научно-педагогическую работу Бурджалов стал автором фундаментального двухтомного исследования о Февральской революции.

Профессиональные основы исследовательской работы поддержи вались и укреплялись многотомными публикациями документального материала, посвящёнными событиям 1905 и 1917 гг., а также своеобраз ной историко-юридической серией, изданной при ближайшем участии С.Н. Валка, «Декреты Советской власти». В свою очередь, эти работы имели традиционную связь с известными публикациями о рабочем и крестьянском движении, выходившими под руководством академиков А.М. Панкратовой и Н.М. Дружинина.

Годы так называемого застоя вовсе не были бесплодными для историографии 1917 года. Многотомник И.И. Минца, изданные Ле нинградским отделением Института истории АН СССР коллективные труды «Октябрьское вооружённое восстание в Петрограде» (1967) и «Революционный Петроград в 1917 г.» (1977), монографии П.В. Во лобуева, В.И. Старцева, Ю.С. Токарева, А.Л. Фраймана, О.Н. Знамен ского, В.Н. Гинева, Г.Л. Соболева, Е.П. Ерыкалова, И.А. Баклановой, З.В. Степанова, Т.М. Китаниной, В.И. Миллера, Г.З. Иоффе, А.Л. Не нарокова, А.Я. Грунта, А.Е. Иоффе, А.В. Игнатьева и др. знаменова ли собой дальнейший этап в изучении Октябрьской революции. Из коллег по ЛОИИ нельзя не отметить упорно шедших против течения В.И. Биллика и П.Н. Михрина, о которых мне пришлось написать специально.1 Профессионализм многих этих исследований не толь ко вне сомнений, но и служит эталоном для исследователей других периодов истории советского общества. Сформировались в качестве важнейших элементов вспомогательных исторических дисциплин ис точниковедение и историография Октябрьской революции. Впрочем, написанный О.Н. Знаменским и В.И. Старцевым историографиче ский очерк к «Октябрьскому вооружённому восстанию» включён в текст издания не был. Опубликовать его удалось лишь в сборнике ста тей и материалов, посвящённом памяти О.Н. Знаменского. Сохранялись два наиболее очевидных недостатка. Первый из них — освещение роли Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева и др. Вто рой — революция освещалась как событие безальтернативное, не только Ганелин Р.Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоми наний о 1940-х—1970-х годах. СПб., 2006. Приложение. С. 293–313.

Рабочие и российское общество. СПб., 1994. С. 8–40.

Историография, источниковедение объективно обусловленное социально-экономическими и политическими предпосылками, но и исторически неизбежное. Чтобы «подвести» Россию под общую схему детерминированной смены капитализма социализмом, в 70-х гг. была сделана попытка оттеснить на задний план исследовательские положения об отсталости и многоукладности российской экономики выдви жением постулата о среднем уровне капиталистической развитости страны.

Некоторые стереотипы, установившиеся в советской историографии, были в какой-то мере подтверждены в течение нескольких лет после раз грома панкратовско-бурджаловской редакции «Вопросов истории» в 1957 г.

Роль в революционных событиях меньшевиков и эсеров, которые определя лись как партии мелкой буржуазии, в отличие от большевиков, считавшихся единственной партией пролетариата, признания так и не получила. Троц кий, Зиновьев, Каменев и др. оставались под гнётом прежних обвинений, хотя и несколько ослабленных. На обсуждении «Октябрьского вооружён ного восстания» в редакции журнала «История СССР» наши московские коллеги, чтобы обезвредить обращённую против нас «партийную критику», раздававшуюся под старым лейтмотивом «Ленин и Сталин — вожди Октя бря», пошли на сочетание тактических приемов с обходными маневрами.

К.В. Гусев с самого начала обсуждения заявил, что недостаток одной из глав, принадлежащей автору этих строк, — недооценка роли эсеров, а П. В. Волобуев, имея в виду обвинения Каменева и Зиновьева в колебаниях по поводу восстания, пустился в убедительные рассуждения как бы житей ского характера. «Это Ленин был гений, — заявил он, а они — обыкновен ные люди вроде нас с вами. Ленину всё было ясно с самого начала до конца, а они хотели семь раз отмерить перед тем как отрезать, проявив чувство по литической ответственности».

Кстати сказать, звучавшее в течение ряда лет обвинение их в том, что они в своей статье в газете «Новая жизнь» выдали сроки восстания, руко водству историко-партийной науки пришлось фактически дезавуировать.

В «Истории Коммунистической партии Советского Союза» было сделано примечание о том, что этот срок был установлен на заседании в квартире Сухановых.3 Что её хозяин, «известный меньшевистский публицист», был редактором той самой «Новой жизни», в которой выступили Зиновьев и Каменев, не отмечалось, хотя подчёркивалось, что его во время заседания не было дома, а квартиру, «весьма удобную с точки зрения конспирации», предоставила жена Суханова Г.К. Флаксерман. Возможность читательской иронии во внимание не принималась.

Более существенной проблемой историографии революционного про цесса была его социально-экономическая природа.

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 3. Кн. 1. Председатель глав ной редакции П. Н. Поспелов. М., 1967. С. 301.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Вторая половина 60-х и начало 70-х гг. ознаменовались в историогра фии революционного процесса двумя противоречившими друг другу на правлениями. Господствовавшая с 30-х гг. теория формаций создавала основу для конструирования так называемых объективных предпосылок социалистической революции, которые дополнялись субъективными (это понятие включало в себя массовое движение при всё усиливавшемся кре не к признанию руководящей роли большевиков). Теория формаций была при всей её искусственности неглупой, обосновывая почти математически детерминированность прошлого и настоящего. Основная причина её уязви мости заключалась в игнорировании особенностей исторического про цесса в различных странах. Созданная в идеологическом котле ленин градской Государственной академии истории материальной культуры очень яркими, глубоко верующими в марксистские идеи и одарённы ми в области их генерирования, но совершенно безапелляционными и исторически неграмотными людьми, вскоре после этого расстрелянны ми, М.И. Цвибаком, А.Г. Пригожиным и другими при участии Б. Д. Гре кова, В. В. Струве, С.А. Жебелева, теория формаций отвечала личной цели Сталина. «Для схематиков, — пошутил он однажды за обедом, вызвав общий хохот, — история делится на три периода: матриархат, патриархат, секретариат». Он именно на схематиков и рассчитывал, но после его смерти, как и в кампании вокруг панкратовско-бурджаловских «Вопросов истории», от нюдь не все оказались таковыми в школе А.Л. Сидорова, изучавшей рос сийскую экономическую жизнь предреволюционных десятилетий. Об этом немало теперь написано, прежде всего, В.В. Поликарповым. Следует лишь отметить, что занявшиеся после войны научной работой П.В. Во лобуев, М.Я. Гефтер, К.Н. Тарновский, В.И. Бовыкин, К.Ф. Шацилло, В.Я. Лаверычев, Т.Д. Крупина, А.Я. Аврех, А.М. Анфимов, М.С. Симонова, В.А. Емец вместе с представителями старшего поколения Сидоровым и И.Ф. Гиндиным пошли в архивы, где были обработаны и стали доступными фонды банков, финансовых и промышленных предприятий, чтобы посмо треть, что же представлял собой российский капитализм как предшествен ник социализма. Возникла значительная литература — статьи в «Историче ских записках», монографии, сборники документов о монополистическом капитале в различных отраслях промышленности. Началось тщательное изучение развития капиталистических отношений в российской деревне.

В конце 1960-х в сидоровской школе (сам А.Л. Сидоров скончался в 1966 г.) произошёл раскол, продолжавшийся в 1970-х гг. Результаты её ис следований стали рассматриваться некоторыми их участниками как под Жданов Ю.А. Взгляд в прошлое. Ростов-на-Дону, 2004. С. 147.

Историография, источниковедение тверждение формационной теории развития общества. Ведущий представи тель этого направления В.И. Бовыкин рассказывал мне, что оно встретило одобрение со стороны видных историков КПСС, которые сигнализировали в ЦК о вредности иных толкований дела.

К.Н. Тарновский и оказавшиеся в одном с ним, противоположном это му лагере, тоже были марксистами и ленинцами. Но они очень скоро убеди лись в том, что за продвинутыми экономическими и финансовыми форма ми, во многом соответствовавшими тому, что было в то время на Западе, проглядывали традиционные черты старой российской действительности, не только деревенской, но и городской. Что касается деревни, то её изучение связано с именем А.М. Анфимова, который в буквальном смысле пересчи тал землевладение и землепользование всей страны. Развитость капитали стических отношений в сельском хозяйстве оказалась очень сомнительной.

А не забывавшая о коллективизации власть была к этому особенно чувстви тельна: недаром уничтоженные выдающиеся знатоки российской деревни Н.Д. Кондратьев и А.В. Чаянов оставались без посмертной реабилитации до начала перестройки, хотя Главная военная прокуратура пыталась добиться этого ещё в середине 1950-хгг.

К.Н. Тарновский и те, кто, как и он, считали нужным изучать россий ский капитализм по источникам, выходившим за пределы круга банковской и связанной с ней документации, и пытались анализировать экономиче скую и социальную действительность по различным её проявлениям, ока зывались в противоречии с принципом детерминированной смены одной формации другой, особенно капитализма социализмом.

Капитализм дол жен был быть для этого если не перезревшим, то вполне зрелым, а этого, по крайней мере, в общероссийском масштабе, не получалось. Заявления такого рода, да ещё сделанные «снизу» (П.В. Волобуев, хотя и работал неко торое время в ЦК, не занимал в партийно-иерархическом отношении такой высокой позиции, чтобы выдвигать «новые положения», его пост директора академического института был для этого недостаточен), не могли не вызвать сопротивления идеологических «верхов». Заведующий Отделом науки ЦК КПСС С.П. Трапезников, работавший с Л.И. Брежневым в Кишинёве, ав тор книг по истории аграрного вопроса, недвусмысленно и ясно выступал в защиту теории формаций и против «новопрочтенцев».

Слово «новопрочтенцы» носило в устах их противников уничижитель ный характер, а сами они стремились вычитать у Ленина наиболее реалисти ческие оценки исторической действительности, например, его теорию об экономической многоукладности, на которую с осторожностью ссылались как на аргумент против сторонников «полной и окончательной» победы ка питализма. Но существовала московская острта с подменой «многоуклад Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

ности» на по-настоящему спасительную «многоподъездность». Дело в том, что в другом подъезде ЦК (не том, который вёл в Отдел науки) помещался Международный отдел, где новопрочтенцы пользовались некоторой под держкой. В отличие от ортодоксов, настаивавших на неотвратимости побе ды социализма во всем мире, «международники», ведавшие отношениями с зарубежными компартиями, вряд ли могли настаивать перед их руководи телями на обязательности такой перспективы и для них. Всё это началось в середине 1960-х гг. и завершилось разгромом новопрочтенцев в 1973 г. Но одновременно историография революционного процесса оказалась под другим официальным влиянием, пожалуй, противоположным партийному и не менее неотвратимым.

Неподалеку от здания ЦК располагался в домах на Лубянке Комитет государственной безопасности, в котором 17 июля 1967 г. по инициативе нового председателя Комитета Ю.В. Андропова было создано решением Политбюро 5-е управление этого ведомства для борьбы с идеологически ми диверсиями и диссидентством во главе с ген. Ф.Д. Бобковым. Можно предположить, что кроме неудовольствия и страхов, вызванных в «верхах»

книгой А.М. Некрича о 22 июня 1941 г. и восприятием ее читательской, научной и ветеранской общественностью, среди причин активизации ве домственной идеологической деятельности было и приближавшееся пяти десятилетие Октябрьской революции. Новое управление получило номер «5» не случайно, оно имело свою предысторию. «В декабре 1951 г., — пи шет Г. Костырченко, — стараниями Рюмина был изгнан с поста начальника 5-го (идеологического) управления МГБ полковник А.П. Волков. Возглав лявшаяся им структура в декабре 1949 г. была реорганизована в агентурно розыскную оперативную службу, унаследовавшую функции существовав шего в 1820–1930 гг. секретно-политического отдела (управления). В этом качестве 5-е управление активизировало политический сыск и слежку в сре де духовенства, творческой и научной интеллигенции, поскольку этот “кон тингент” подозревался в связях с националистическими организациями, в составе 5-го управления, которое после Волкова возглавил генерал-майор А.П. Бызов, наряду с прочими “противонационалистическими” подразде лениями был создан 6-й отдел (“по искоренению еврейского сионистско бундовского и религиозного подполья”), который сначала возглавил И.В. Шумаков, а с 1952 г. — А.Ф. Рассыпнинский». Председатель КГБ СССР в 1988–1991 гг. В.А. Крючков в интервью, данном 28 февраля 2004 г., отвечая на вопрос: «Как Вы расцениваете созда ние в КГБ 5-го “идеологического” управления?», сказал: «Оно было созда но ещё в 1967 году, и это был в целом позитивный шаг, потому что борьба Костырченко Г. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 185–186.

Историография, источниковедение против Конституции, по которой живёт общество и государство, — это не проступок, а преступление. Причём после создания управления усиления борьбы с так называемыми диссидентами не было, число привлекаемых лиц сократилось. Мне теперь кажется, что наши товарищи допустили одну ошибку: надо было поработать с общественностью, придать гласности дея тельность КГБ на этом направлении, объяснить, почему это происходит, и дать понять нашему обществу, что это в его интересах. А мы всё пустили по слишком закрытым каналам. Это была ошибка, допущенная, мне кажется, в том числе и Андроповым». Ф.Д. Бобков и сам Андропов стали создавать свою теорию происхо ждения революции. Схема смены формаций, на которой было построено изложение предпосылок революции, со стремлением к анализу внутренней природы исторического процесса, противостояла представлениям о его пол ной управляемости, сведнию причин социальных сдвигов исключительно к злонамеренным и заговорщическим действиям различных лиц или групп.

Этот подход к делу, восходивший к старой полицейской его трактовке, по лучившей некоторое распространение в эмигрантской среде, оказался при влекательным на Лубянке. Результатом этого явилась вышедшая в 1974 г.

книга яркого и популярного в читательской среде автора-американиста Н.Н. Яковлева «1 августа 1914 г.», задуманная для противодействия солже ницынскому «Августу 1914 г.», который оценивался на Лубянке как недоста точно патриотический. Сам Н.Н. Яковлев изложил после начала перестрой ки историю происхождения своей книги, о ней писали В.В. Поликарпов с В.В. Шелохаевым, и автор этих строк, остановившийся на позднейших утверждениях лиц, бывших в 1970-х гг. у руководства комсомольским из дательством «Молодая гвардия», в котором вышла книга Н.Н. Яковлева, о том, что заслуга её издания принадлежит им, а не руководителям КГБ. Бондаренко А.Ю., Ефимов Н.Н. Утаённые страницы советской истории. М., 2008. С. 371–372.

В «справке о враждебной деятельности сионистских элементов», подписанной Бобковым и направленной Андроповым секретарю ЦК КПСС П.Н. Демичеву по его просьбе 17 мая 1971 г., в частности говорилось: «В ряде случаев сионистские элементы свою национа листическую, антисоветскую деятельность прикрывают фразеологией о борьбе с послед ствиями культа личности, требованиями “свободы творчества” и “расширения демокра тии”. Группа творческих работников Москвы из числа евреев высказывает несогласие с политическим строем в нашей стране, национальной политикой и линией партии в вопросах литературы и искусства. Участники группы считают марксистско-ленинскую теорию устаревшей, говорят о необходимости перестройки социалистического общества по образцу буржуазной демократии» (Абрамов Вадим. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., 2005. С. 480–481. Приложения).

Поликарпов В. В. Цусима советской историографии // Поликарпов В.В. От Цусимы к Фев ралю. Царизм и военная промышленность в начале ХХ в. М., 2008. С. 11–159;

Ганелин Р.Ш.

Политические ситуации конца ХХ — начала XXI вв. и исторические оценки причин ги бели царизма // Россия и революция 1917 года: опыт истории и теории. Материалы Все российской научной конференции 12–13 ноября 2007 г. СПб., 2008. С. 7–24.

Власть, общество и реформы в России в XIX – начале ХХ в.

Замысел дела был очень прост. ОГПУ–НКВД имело традиционный интерес к масонству,8 и арестованных по различным обвинениям из давна допрашивали по этому поводу. Н.Н. Яковлеву были предоставле ны протоколы предсмертных допросов профессора-инженера товарища министра-председателя Временного правительства Н.В. Некрасова и де путата IV Думы, ставшего в Февральские дни помощником коменданта Петрограда Л.А. Велихова, в которых упоминались как виновники Фев ральской революции масоны.

Приводя относящиеся к масонской теме фрагменты их показаний, Н.Н. Яковлев, отчётливо сознавая сомнительность этих источников, назы вал их отрывками из записанных в 30-е гг. рассказов. Хотя Н. Берберова, признававшая масонскую роль, и А.Я. Аврех, стоявший на противополож ных позициях, отнеслись к сообщённому Н.Н. Яковлевым с доверием, его книга на протяжении примерно пятнадцати советских лет многочисленных последователей не имела и даже вызвала возражения в печати, хотя одобрен ную в партийных сферах отрицательную рецензию на неё Андропов изъял из уже свёрстанного номера журнала. Но в 1989–1990-х гг. «беспредпосы лочная» трактовка происхождения революционного процесса обрела устой чивость, характеризующую её распространённость и сегодня. Талантливый и яркий литературный критик И. Дедков опубликовал в 1992 г. незадолго до своей кончины статью «От “Августа 1914” — к “Марту 1917”», в кото рой с этой точки зрения рассматривал с горечью за А.И. Солженицына его «Красное колесо».9 Для тех ревнивых опасениq, которые раньше вызывал на Лубянке «Август 1914», больше не было оснований.

До сих пор значится в Интернете имеющейся в продаже книга А.З. Ро маненко «Геноцид», изданная в Ленинграде в конце 1989 г. ротапринтным способом с факсимильным воспроизведением подписи автора на каждой странице, «чтобы исключить подделки, на которые сионисты непревзойден ные мастера». Февральская революция, по Романенко, совершена евреями и масонами, а сложившееся в результате неё двоевластие было разделением функций между масонами, составлявшими якобы абсолютное большинство во Временном правительстве, и «выходцами из среды еврейской буржуазии», возглавившими Исполком Петроградского совета. Колебания Зиновьева и Каменева перед Октябрьским восстанием Романенко рассматривал как их помощь Керенскому, продиктованную общностью еврейских интересов.

Вот как ответил В.А. Крючков на вопрос: «Интересно, а КГБ масонством занимался?»:



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.