авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 28 |

«АКАДЕМИК ЕВГЕНИИ ВИКТОРОВИЧ ТАРЛЕ ^0 *+ръ Ч^ СОЧИНЕНИЯ В ДВЕ НАДЦАТИ ТОМАХ ...»

-- [ Страница 11 ] --

Действительно, 20 января 1867 г. появилось подписанное накануне «письмо» императора. В «письме» намечалось даро вание Законодательному корпусу права интерпелляции и при­ сутствие министров во время заседаний, но подчеркивалось при этом, что «никакой министерской солидарности конституция не допускает и каждый министр зависит единственно только от главы государства», намечалась также передача преступлений по делам печати в руки судов исправительной полиции и ста вился на очередь вопрос о законодательном урегулировании права собраний «в границах, требуемых общественной безопас­ ностью». Это письмо страшно перепугало и раздражило двор и крайних реакционеров. Впрочем, их вождь Руэ остался в ми­ нистерстве, и уже это должно было показать, что фактически дела будут идти по-прежнему, несмотря ни на какие мани­ фесты. «Если бы Эмиль Олливье был у дел, то это являлось бы гарантией искренности реформы»,— такие слова Олливье при­ писывает людям, «жалевшим» о нем. Но если это так (а он не опровергает этих слов) и если о нем можно было в 1867 г.

«жалеть», то в чем же была его победа? И почему он полагает, что при этих противоречиях, при этой прорывающейся па каж­ дой странице досаде неудачника читатель хоть на одну минуту поверит, что он сам отказался от портфеля, а не ему отказали?

Он пишет, что «революционеры» называли его нераскаянным изменником, друзья Руэ считали его опасным человеком, а «остряки райка», видя, что Олливье остался все-таки вне мини­ стерства, а Руэ — в министерстве, забавлялись над тем, как Олливье одурачен. Сам же автор «записок» дает понять, что не были правы пи первые, ни вторые, ни третьи, но не поясняет, почему.

Намеченные «реформы» были проведены. Все это было весь­ ма скудно и несущественно: например, самое важное право — право интерпелляции — было даровано с тем условием, что За­ конодательный корпус не имеет права вотировать никакой ре­ золюции по выслушании прений, связанных с запросом, кроме простого перехода к очередным делам. А если палата отвергнет простой переход, тогда интерпелляция возвращается правитель­ ству, и на этом дело кончается, мотивированные же переходы к очередным делам — недопустимы.

Даже малоразборчивые друзья Эмиля Олливье, вроде его «единственного защитпика» Жирардена, были возмущены тем.

что Олливье без всяких оговорок поспешил с трибуны одобрить «либеральную» программу правительства, явно рассчитанную на мистификацию публики и не сопровождавшуюся ни малей­ шими принципиальными переменами в министерстве.

Немного спустя, опытный газетчик Жирарден сообразил, что Олливье еще может пригодиться, и, смирив досаду, мотивировал посту­ пок Олливье «преувеличенной лояльностью, которую легче объ­ яснить, чем оправдать, избытком личного бескорыстия, дове­ денного до крайнего самоотвержения» и т. д. А прозрачная тай­ на Эмиля Олливье оставалась все той же: он должен все про­ щать, все оправдывать, смиренно принимать щелчки вроде иеприглашения в министерство, глядеть в глаза императору, императрице, Руэ, ненавидящему его, как конкурента, он дол жен, всех опережая, вскакивать на трибуну, чтобы приветство- вать «либеральные» реформы, которые по совести, как он при­ знается, его не удовлетворяли,— и все это потому, что если оп посмеет обидеться или рассердиться, то идти ему будет некуда:

мосты сожжены. Положение его было не только обидное, как оно было бы и для всей оппозиции, если б оппозиция вступила на тернистый путь, на который вступил Олливье, но и вполне безвыходное, что могло случиться только вследствие его одино­ чества, вследствие того, что он рискнул пуститься в дорогу один., без партии.

Более ловкие, более умные и осторожные деятели никогда и нигде не делали и пе делают таких опасных шагов;

они пред­ почитают более медленный, но зато и лично для них более безопасный путь;

они дожидаются курьера с приглашением из Тюильери в помещении своего партийного комитета, а не на частной своей квартире. Обиды для партии будут, долгие ожи­ дания тоже, умильные заигрывания с властью тоже, но риск личной политической гибели зато исчезнет. Правда, может вза­ мен того явиться риск политической гибели всей партии, но с этим уже ничего нельзя поделать. Qui ne risque rien — ne gagne rien.

Перейдем теперь к тому моменту, когда Эмиль Олливье по­ жал, наконец, скоропреходящую награду за все свои труды, за гибель своей репутации, за полное забвенье всех своих старых убеждений, старых традиций и старых друзей.

VI Час Эмиля Олливье быстро приближался, но его честолюбию суждены были еще испытания. Расстрел Максимилиана (19 июня 1867 г.) произвел ошеломляющее впечатление при парижском дворе. В Законодательном корпусе Жюль Фавр, Тьер, Пикар произнесли ряд речей в неслыханном до сих пор тоне. Они горько обвиняли правительство в авантюризме, в ряде непонятных поступков, достойно увенчавшихся круше нием мексиканской затеи и падением французского престижа в обоих полушариях. В ответе на все это Руэ лгал с изумитель­ ной готовностью, не задумываясь над извращением даже обще­ известных фактов. Оратор республиканской оппозиции Пикар между прочим назвал «ужасающим» то спокойствие, которое царило тогда во Франции, имея в виду, что это спокойствие таит бурю. Руэ очень высмеивал это выражение. «Спокойствие, о ко­ тором нам говорил г. Пикар с наивностью, какой я от него не ожидал, заключает в себе в одно и то же время и оправдание правительства, и осуждение оппозиции. Страна — не с вами.

Страна смотрит на ваши нападки, как на пустое раздражение бессильной оппозиции». Дружный смех большинства привет­ ствовал министра.

31$ Это спокойствие, в котором столь уверены были Руэ и боль­ шинство Законодательного корпуса, стало весьма проблематич­ но уже в следующем 1868 г. Республиканцы завоевывали себе сочувствие в кругах средней и мелкой буржуазии больших горо­ дов;

во Франции и вне Франции стали очень много говорить об интернациональном обществе, стремившемся пробудить само­ сознание и революционное настроение в рабочем пролетариате.

Эмиль Олливье не верил в революцию, но верил в то, что пра­ вительство испугается революционных симптомов больше, не­ жели они того заслуживают, и удалит Руэ. В этом «вице-импера­ торе», как он первый его окрестил, Олливье усматривал едва ли не главного своего конкурента, мешающего ему войти в до­ верие при дворе. С копца 1867 г. во Франции не прекращался экономический и финансовый кризис;

широкие круги буржуа­ зии жаловались на фритредерскую политику императора, при­ писывая его произвольным действиям в этой области все зло.

«Освобождение от произвола» — этот лозунг был провозглашен в 1868 г. Тьером именно по поводу торговой политики. Для суро­ вого старика кризис, переживавшийся империей, мог оказаться полезным, если он побудит буржуазию потребовать, наконец, для себя права фактического контроля над действиями прави­ тельства. А для Олливье кризис мог оказаться полезным толь­ ко, если император прогонит Руэ и пригласит его, Олливье, спа­ сать отечество. Он, в ожидании, будировал против Руэ, но вяло и без успеха.

Пресса, избавленная, теперь уже по закону, от прежнего вполне безграничного усмотрения министерства внутренних дел, а еще более защищаемая возраставшим оппозиционным на­ строением общества, заговорила в 1868 г. с такой смелостью, от которой Франция со 2 декабря 1851 г. совершенно отвыкла. По­ явилось много новых оппозиционных газет, а 31 мая 1868 г.

вышел знаменитый отныне орган Рошфора «La Lanterne». Нача­ лись преследования, и Рошфор бежал на время в Брюссель, но газеты, взявшие не столь уже личный и резкий тон относи­ тельно императора, остались и продолжали кампанию. Прави­ тельство, недавно столь грозное и беспощадное, теперь уже как будто начинал охватывать какой-то паралич. Прежнее почте­ ние у тех, у кого оно было, исчезало, страх тоже исчезал, хотя и медленнее. Кризис внутренний, кризис внешний — все это оказывалось не под силу одряхлевшей машине. Против нее вы­ ступили люди, еще бессильные ее разрушить, но уже имевшие возможность серьезно обеспокоить ее охранителей. Делеклюз, чистый, благородный, фанатически настроенный революционер, был виновником первой антиправительственной манифестации:

он устроил сборище на могиле Бодэна, народного представи­ теля, убитого во время декабрьского переворота на баррикаде, и он же организовал подписку для постройки памятника. Суд над Делеклюзом (по этому поводу) дал возможность его защит­ нику Гамбетте обратить свою речь в новый грандиозный про­ тест против правительства.

Эмиль Олливье давно уже сознавал, что борьба против рево­ люционеров будет одним из могущественных рычагов его карье­ ры. И давно уже, и совершенно логично с своей точки зрения, он стал смешивать воедино всех, не желающих «искренно» по­ мириться с империей, и всех их причислять к революционерам.

Остановки на той дороге, по которой давно уже одиноко шагал Эмиль Олливье, не было и быть не могло: еще в 1863 г. он мог, глядя налево от себя, в Законодательном корпусе говорить «mes amis», но с тех пор эти левые «друзья» с каждым годом стано­ вились в его глазах все злокачественнее и вредоноснее. Две при­ чины (как часто при подобных комбинациях случается) дей­ ствовали тут: во-первых, непримиримые враги империи были ео ipso врагами и самого Эмиля Олливье и всей его политики, всех этих попыток заставить Францию забыть об истинно демо­ кратических идеалах и о реальной политической свободе;

если Делсклюз исступленно ненавидел Олливье как действительно непримиримый революционер, то люди гораздо более умерен­ ного образа мыслей и настроения считали политику Олливье вредной не потому, что это была политика компромисса и оппор­ тунизма, по потому, что они со стороны ясно видели, до какой степени Олливье ошибается, до какой степени с ним хитрят и он сам с другими хитрит, до какой степени реального компромисса не будет, ибо Наполеон III будет уступать только под непосред­ ственным напором враждебных ему сил и, значит, всегда поздно;

они в конце концов все больше переставали даже думать, что Эмиля Олливье обманывает правительство, ибо слишком уж ясно было, что Наполеон 111 почти никакого вни­ мания на него не обращает, несмотря на все милостивые аудиенции, и опи все больше укреплялись в убеждении, что Олливье хочет обмануть других своей идеей «либеральной им­ перии», в которую, будучи умным человеком, не может серьезно верить. И вражда и презрение к нему возрастали поэтому, и соответственно возрастала решимость Олливье со всеми этими «революционерами» бороться не на жизнь, а на смерть. Во-вто­ рых, он не мог не уловить в 1868—1869 гг. той ноты при дворе, которая не могла в прежние, более счастливые, годы империи звучать так явственно: ясно было, что портфели будут отныне доставаться в руки тем, кто искуснее покончит с возникающим брожением, покончит атакой ли в лоб или обходным маневром.

Значит, и с этой точки ярения борьба против оппозиции высту­ пила в программе Олливье на первый план.

Любопытно, что все-таки еще существовало у некоторых 21 Е. В. Тарле, т. XI наивных членов республиканской партии предположение, будто Олливье вовсе не ищет личного сближения с империей;

и когда объявлена была подписка на памятник Бидэну, то настояли, чтобы парижский комитет партии предложил Эмилю Олливье также подписаться. Ему дали понять, что это ему предлагается как бы амнистия слева: если он подпишется, все будет прощено и забыто. Конечно, едва ли люди, следившие внимательно за карьерой Олливье, ожидали, что он подпишется, но ведь и риска при таком предложении никакого не могло быть: согласится подписаться — правительству будет нанесена лишняя нрав­ ственная пощечина;

не согласится — он будет бесповоротно за­ клеймен в глазах даже самых наивных и доверчивых людей, ибо это будет значить, что он одобряет не только нынешние будто бы существующие либеральные поползновения империи, но и переворот 2 декабря со всеми расстрелами, и убийство народ­ ного представителя, и все кровавые страницы, которые Напо­ леон вписал в историю в первые дни своей диктатуры.

И вот, как всегда у нашего автора, читателю преподносится картина благородной борьбы в великодушном сердце: если бы «принимать во внимание только личный интерес,— нечего было бы и рассуждать, нужно было подписаться» 9. Но нет! Пусть лучше гибнет окончательно личная репутация: ведь если он подпишется, это будет революционным выступлением, «с этих пор либеральная империя будет мертва, император — оттиснут, отброшен к реакции... было ли честно, было ли предусмотри­ тельно, было ли патриотично содействовать от себя созданию такого положения? Я этого не полагал». Подчеркивая на не­ скольких страницах все великодушное значение своего поступ­ ка, Олливье перечисляет горькие обиды, которые ему нанес император: еще будучи президентом, Луи-Наполеон выгнал его вон со службы;

заточил в Мазас «возлюбленного брата» Олли­ вье;

йотом арестовал и изгнал его отца;

потом императорское правительство преследовало его самого и мешало ему занимать­ ся адвокатской практикой;

наконец — наигоршая из всех обид — император недавно пожаловал звезду, осыпанную брилльянтами,— кому же? Ненавистному Руэ, главному врагу и конкуренту, травившему Олливье, «как опасного зверя!»

И в ответ на все зло,— он все-таки теперь не подпишется на памятник Водэну: вот как мстит за обиды Эмиль Олливье!

Как он сам ожидал, современники не поняли всей возвышен­ ности подобной позиции. Оппозиционные газеты с безгранич­ ным презрением отозвались об его отказе;

они объяспяли этот отказ не христианскими чувствами Эмиля Олливье, но сообра­ жениями карьериста, потерявшего даже всякое представление о том, что допустимо приличиями и что недопустимо, и все себе разрешавшего в погоне за милостью императора. Его страшно поносили в газетах;

в то же время на собраниях, которые теперь стало возможно устраивать, Делеклюз, Рауль Риго и т. д. дер­ жали речи в совершенно непривычном еще тогда тоне. И вот Олливье начинает протестовать: он усматривает в обществе распущенность, а в политике Руэ — явную попытку устроить «западню», в которой погибла бы «свобода», попытку скомпро­ метировать «свободу» всеми этими «эксцессами» и взять обрат­ но «либеральные реформы» 1867—1808 гг. Злоба так и рвется из Олливье, когда ou рассказывает об этих «сумасшедших», «одержимых», «молодых преступниках» (вроде Риго) и т. д.

Он хорошо понимает, что уже навсегда теперь связал себя с империей и уже склонен сильно сердиться на нее за то, что она так вяло защищает себя и своих верных слуг. И прежде всего — он ждет выборов.

Выборы 1809 г. застали страну в положении, совсем не похо­ жем па то, которое было в 1863 г. Оппозиция наступала, прави­ тельство отступало. Даже официальные кандидаты считали долгом говорить либеральные речи, уже не надеясь столь безмя­ тежно, как прежде, на жандармов и чиновников министерства внутренних дел. Насильственные действия и давления со сто­ роны администрации опять повторились, конечно, но результат был для правительства хуже.

В Париже Эмиль Олливье наткнулся на отчаянное сопротив­ ление со стороны радикальных элементов всех оттенков. Его выступление пред собранием избирателей превратилось в бур­ ный митинг протеста против пего. С пяти часов огромные массы стали стекаться к назначенному месту из рабочих кварталов.

К вечеру нельзя было пробраться сквозь всю эту необозримую толпу. Только благодаря вмешательству полиции Олливье про­ брался в переполненный зал. Появление Олливье на эстраде возбудило неслыханную бурю свистков, бранных криков, угроз.

Было уже 10 часов вечера,— так долго пришлось хлопотать и бороться, чтобы получить возможность пробраться сквозь тол­ пу,— а в 11 часов на основании закона о собраниях полицей­ ский комиссар должен был объявить заседание закрытым.

Четыре раза Олливье пробовал говорить, но из-за ужасающего хора враждебных криков должен был отказаться от своего на­ мерения. Наконец, ему удалось начать речь, но он ее не окон­ чил, ибо между слушателями возникло бурное столкновение, воспользовавшись которым комиссар и закрыл собрание. Толпа разошлась с пением Марсельезы. Олливье провожали свистка­ ми, и даже около дома его еще освистывали. Он возмущен был поведением полиции, склонен был приписывать ее недостаточ­ ную энергию в борьбе с его врагами проискам могущественных противников (без сомнения Руэ), хотя, в видах беспристрастия, оговаривается, что «не проник» вполне в эту тайну.

21* В Париже Олливье на выборах (24 мая 1869 г.) провалился.

Упадок духа постиг его под непосредственным впечатлением этой неудачи. Он было принялся в этот миг за тяжелое в его положении дело;

ум и совесть как будто потребовали подведе­ ния итогов. «В эту ночь звезды блистали ярким блеском, как в ту январскую ночь (1807 г.), в средине которой я, столь доверчивый, вышел из кабинета императора. Но мне казалось, что они насмешливым, а не ободряющим взором смотрят на меня. Один, в своей маленькой комнате, куда не доходил ника­ кой шум, не имея около себя никого, кто бы мог услышать мою жалобу, сломленный моральным напряжением этих последних месяцев, я упал на свою постель в несказанной тоске: не оши­ бался ли я в продолжении десяти лет?» И он рассказывает читателю о том, что передумал в часы этой ночной тоски. Мысли ею текли все по тому старому руслу, по которому они устрем­ лялись в течение этих десяти лет: ему приходило в голову, что ненависть врагов империи неумолима, что истинную «свободу»

во Франции не любят, а любят лишь замену чужого владыче­ ства своим собственным и т. д. И уже пробивалась все явствен­ нее новая нота: не бежать ли к императору, не молить ли его взять назад уже сделанные уступки, задавить силой начавшее­ ся брожение? В эти ночные часы раздумья, сомнений не пропала ли даром вся жизнь — Олливье не переставал понимать, что мо­ сты его сожжены и что вне Тюильери спасенья нет. И хотя компромисс не выходил — одна сторона слишком мало и поздно давала, а другая — не хотела принимать,— все равно магиче­ ский круг замыкался: Олливье будет с империей, если империя пойдет за его «идеей», и он будет с империей, если империя ве пойдет за его «идеей». И опять интеллект подыскал оправда­ ние тому, что уже предрешила воля: революционеры, «молодые преступники», «одержимые» и «непримиримые», все испортили!

Да падет же на их голову вина за гибель освободительных пла­ нов Эмиля Олливье, сам же он мужественно станет на защиту порядка и общества, против безумных разрушителей!

Эволюция завершилась;

новый мипистр для Наполеона III был окончательно готов. Утром консьерж подал Эмилю Олливье телеграмму, извещавшую его, что он выбран в департаменте Вар.

Ночная тоска рассеялась. Пред читателем начинают прохо­ дить радостные картины, которые заставят быстро забыть о «кошмарах» 10, душивших Олливье в эту ночь.

VII Огромное большинство все еще оставалось в руках прави­ тельства, располагавшего громадными средствами влияния и давления и, кроме того, опиравшегося на действительную под­ держку крестьянства.

Но оппозиция сильна была тем, что ей удалось собрать 3 200 000 голосов, тогда как правительство собрало 4 455 с небольшим. При условиях, в каких обе стороны действовали, успех оппозиции должен был, в самом деле, показаться огром­ ным. Еще более сильна была именно республиканская часть оппозиции своей блестящей победой в Париже, Марселе, Лионе, показавшей, что столица и большие города враждебны империи.

Тучи сгущались все более и более и внутри и вне Франции;

опасности, встававшие перед империей, смущали и раздражали старого императора. Он решил, наконец, произвести экспери­ мент, который составлял «идею» Эмиля Олливье. Император, правда, уже 272 года не имел охоты и времени видеться с Олли­ вье, он забыл о своем либеральном советнике. Но он должен был знать также долгим опытом царствующего государя, что свойственно человеку всепрощение, когда ему предлагают порт­ фель. И, в самом деле, при первых же шагах со стороны Тюиль ери, обнаружилось, что «условия», которые ставит Эмиль Олли­ вье, крайне мало затруднительны: 1) он, «вовсе не желая»

уменьшать политического значения его величества, полагал бы только, что его величеству надлежит управлять «в духе обще­ ственного мнения» и с помощью общественного мнения;

2) он хотел бы, чтобы прекратилась «министерская анархия», кото­ рую сам же его величество осуждал неоднократно,— другими словами, он желал бы, чтобы в случае, если он войдет в каби­ нет, другие члены кабинета против него пе интриговали. Возоб­ новление сношений с Эмилем Олливье почти совпало с новыми уступками, которые правительство решило сделать в смысле расширения конституционных прав. Депутатам официально было сообщено (11 июля 1869 г.), что сенату поручено рассмо­ треть ряд реформ;

предположено предоставить Законодательно­ му корпусу выбирать свое бюро с президентом во главе (до сих пор — бюро назначалось императорским декретом), а также выработать свой регламепт;

упростить способ представления и обсуждения поправок;

обязать правительство вносить в Законо­ дательный корпус па рассмотрение изменения в тарифах тор­ говых договоров, заключаемых с другими державами;

даровать право вотирования бюджета по статьям;

расширить право интерпелляций;

уничтожить право о несовместимости звания депутата с занятием некоторых должностей, например, должно­ сти министра. Одновременно Руэ получил отставку. Эмиль Олливье был, как он пишет, в восторге от сделанных обещаний и сейчас же решил отказаться от участия в подготовлявшейся «интерпелляции», в которой правительству предлагалось приоб­ щить страну более действительным образом к управлению дела ми. (Нужно заметить, что сам император благосклонно отно­ сился к этой «интерпелляции», вследствие чего члены прави­ тельственного большинства охотно подписывали ее). После им­ ператорских обещаний «интерпелляция», конечно, не состоя­ лась. 6 сентября (1869 г.) решением сената были выполнены эти обещания, но зато сам сенат получал отныне значение верх­ ней палаты, которая фактически могла до крайности затруднить деятельность Законодательного корпуса. Таковы были послед­ ние «уступки» империи. Это всецело избавляло императора от каких бы то ни было беспокойств в случае нежелания утвердить тот или иной закон;

однако прочное большинство, которым рас­ полагало правительство в только что выбранном Законодатель­ ном корпусе, являлось гарантией, что сенату не предстоит много трудиться на его новом поприще.

Все шло прекрасно. Даже «революционеры» делали пока то, что, по-видимому, нужно было Эмилю Олливье: они беспокоили императора, хотя Олливье опи казались нестрашны. Почему они казались ему нестрашны? Потому что в Обэне (8 октября 1869 г.) войска стреляли в стачечников, убили 14 человек и ранили 20,— и все это из-за явно раздутого, если не просто вымышленного, «сопротивления». Офицер, приказавший стре­ лять, получил орден и с восторженной гордостью пишет Олли­ вье: «...армия узнала таким образом, что во время ежедневно грозящих конфликтов она не будет оставлена правительством».

У Олливье был измельчавший ум, ум беспокойного и заждав­ шегося карьериста, совершенно неспособный понять и принять к сведению, что положение империи в самом деле серьезно, что усмирение обэнской стачки или беспорядков в Рикамари ровно ни от чего не гарантирует, что самая стачка — только один из бесчисленных симптомов. Его успокаивали пустяки. Он счаст­ лив был, например, когда не состоялась назначенная на 26 ок­ тября демонстрация: левые депутаты желали немедленного созыва сессии и решили (по инициативе Кератри, поддержан­ ной Гамбеттой) собраться во что бы то ни стало на заседание 26 октября, в зале обычных заседаний. Ожидалась грандиозная манифестация на Place de la Concorde, пред дворцом Законода­ тельного корпуса, но правительство не уступило, и демонстра­ ция не состоялась: сами-же левые депутаты отменили ее, не желая брать на себя ответственность за грозившее кровопроли­ тие. Олливье восторгался и злорадствовал. И как было беспо­ коиться, когда сам префект полиции, любивший точность, сооб­ щил ему, что в Париже — всего-навсего 2000 опасных людей?

Трудно ли при таких условиях спасать французскую империю?

1 ноября Эмиля Олливье позвали к императору. Поехал он вечером, закутав лицо в кашне, чтоб его не узнали репортеры на вокзале (Наполеон III жил тогда в Компьене). И опять гипноз охватил его. Какие могли быть затруднения, условия., когда император пошел навстречу при входе Олливье в кабинет, подал руку, велел принести чаю, сел с Олливье за стол, благо­ дарил за то, что Олливье обеспокоился? Сорок лет без малого прошло, а Олливье до сих пор явственно всем этим взволнован, и читатель не может не понимать, что если и были у Олливье какие-нибудь программные затруднения, осложнения, то все это как дым разлетелось, когда он увидел пред собой государя.

Читатель как будто слышит внутреннее решение Олливье:

теперь уж не уйти отсюда без портфеля, как три года тому назад! И Олливье торопится, торопится пред его величеством из всех сил;

«...чем больше дано свободы, тем сильнее власть должна быть. Противупоставить разнузданной прессе колеблю­ щееся или атакуемое министерство,— это не либерализм, это слабость. Разве вы думаете, что если бы я был у дел, я бы по­ терпел хоть одну минуту, чтобы г. Гамбетта и его друзья пропо­ ведовали безнаказанно возмущение и чтобы с трибуны, в газе­ тах, в общественных собраниях люди могли называть себя непримиримыми?» Он не будет щадить приверженцев восста­ ния именно потому, что он представлял бы собой «правитель­ ство свободы»;

если вспышка будет, «мы ее подавим» и т. д.

и т. д. Министерство Эмиля Олливье было в принципе решено.

29 ноября открылась сессия;

большинство в Законодательном корпусе было уже наперед обеспечено за всяким кабинетом, значит, в том числе и за кабинетом Эмиля Олливье. Было не­ сколько десятков (больше 50) крайних правых, о которых Олливье любит распространяться, чтобы оттенить свой либера­ лизм, но, конечно, и речи не могло быть о том, что они способ­ ны на какую бы то пи было искреннюю и реальную борьбу про­ тив министра, назначенного императорской властью, каких бы убеждений этот министр ни держался.

2 января 1870 г. сформировалось министерство Эмиля Олли­ вье. Счастливые настали дни для этого человека. К нему при­ ходили на поклон, пред ним заискивали и хлопотали;

члены всех этих «правых центров», «левых центров» и других эфемер­ ных подразделений правительственного большинства напере­ бой стремились попасть в кабинет, хотя Олливье и изображает дело так, будто ему нужно было сначала считаться с нераспо­ ложением «левого центра». Необычайно характерная сиена про­ изошла в день окончательного сформирования нового кабинета.

Когда император подписал декреты о назначении новых мини­ стров, рассказывает Олливье: «Я встал и. положивши руку на назначения, сказал: государь, если завтра эти декреты не будут встречены с общим удовлетворением, то могу дать только один совет вашему величеству—обнажить шпагу и приготовиться к битве». Вот каковы были первые слова министра, 10 лет по вторявшего, что империей следует «управлять при помощи общественного мнения». Он уже наперед призывал кровопроли­ тие и объявлял Франции войну, если она встретит без удоволь­ ствия его назначение в министры.

К великому восхищению Олливье оказалось, что управлять Францией не так трудно, как могло бы прийти в голову с пер­ вого взгляда: дело в том, что чиновники были «превосходны»

и весь бюрократический механизм — в полном порядке. «Ни­ чего не нужно было изменять в этом восхитительном механиз­ ме... Нужно было только пользоваться им, не портя его». Этот «восхитительный механизм» мог и свободу обеспечить, и поря­ док поддержать, словом, выполнять какую угодно функцию.

Олливье получил в свое распоряжение «префекторальную, фи­ нансовую, судебную администрацию, которая была выше всего, что существовало и будет существовать во все времена и во всех странах». Но зато политическое положение вещей было запутано и страсти были возбуждены. На борьбу против этих страстей, как и следовало ожидать, и устремился Эмиль Олли­ вье, всиомоществуемый «восхитительным механизмом».

Если чиновники оказались выше всего, что в природе суще­ ствовало и будет существовать, зато пресса обнаруживала раз­ нузданность. «Не то, чтобы все газеты были революционны».— снисходительно готов допустить Эмиль Олливье. Например, ajournai des Dbats» (где писал Репан) не был революционен, я еще несколько, пожалуй, тоже не могут быть названы рево­ люционными. Но зато другие, и притом самые распространен­ ные, были ужасны! Настроение в Париже тоже было ужасно:

обнаруживалось, что опасных людей, «готовых на все», быть может, больше двух тысяч, и даже, быть может, больше двух­ сот тысяч! Всего хуже, с точки зрения, на которой теперь стоял Олливье, было то, что правительство сильно запустило свои дела, отвыкло от крутой расправы со смутой, впало в излишнюю мягкость и слабость и, особенно, совершило роковую ошибку, дав политическую амнистию! Революционеры становились влия­ тельнее, громко говорилось о том, о чем прежде не смели разго­ варивать даже у себя дома с членами семьи.

Но Олливье не сомневался, что он со всем этим справится.

Он держался самого лестного взгляда на себя самого и на своих коллег, в большинстве навязанных ему императором. «Мы все, в самом деле, были честными людьми в наиболее широком зна­ чении этого слова»,— с убеждением сообщает он читателю, давая характеристику своих товарищей. Он не сомневался, что «раздавит агитаторов» при помощи своей честности и других данных, а прежде всего при содействии «решившегося импера­ тора и верного парода». Приготовляясь действовать, он усвоил несколько правил, вполне необходимых для главы правитель ства. по его мнению: во-первых, не читать никаких газетных статей о себе, кроме тех, на которые ему указывают, как на подлежащие наказанию;

во-вторых, быть терпеливым;

в-треть­ их, быть почтительным к императору, стараться не задевать его обидчивости, избегать сталкиваться с его привычками и чув­ ствами (конечно, из гуманных соображений: из «сознанил», что «необходимость» навязала его императору) ;

в-четвертых, давать свободу, сохраняя решимость, когда потребуется — «пойти по пути репрессий так далеко, как это представится нужным».

Нужно ли прибавлять, что к этим принципам присоединялся еще один: избегать «знаков личного отличия», чтобы вульгар­ ные циники не подумали, будто Эмиль Олливье честолюбив.

«Благо императора сделалось первым моим долгом»,— с гордо­ стью говорит Олливье в конце всех этих принципиальных своих предначертаний.

С бесконечными подробностями говорит Олливье об этих самых счастливых моментах своей жизни: какие у них советы бывали и где сидели, и какие портреты висели на стенах, и что сказал его величество, и с каким видом приветствовала мини­ стров ее величество и т. д.

Конечно, Олливье решительно отсоветовал императору рас­ пустить палату: таково, правда, было желание не только «рево­ люционеров», но и «либералов», которые говорили, что огром­ ное правительственное большинство составилось вследствие всяких ухищрений и беззаконных давлений на выборах 1869 г., что странно говорить о либеральной эре, оставляя на пять лет заведомо подтасованный Законодательный корпус. Олливье с «Либеральным союзом», т. е. очень и очень умеренной груп­ пой депутатов решил не считаться;

«их успех был бы не менее гибелен», чем успех революционеров, и вот почему: они слиш­ ком много разговаривали «о парламентаризме и законности», и поэтому могли бы пожелать подвергнуть императора «таким унижениям», что это вызвало бы государственный переворот.

Вот почему Законодательный корпус хорош именно в том виде,, как создал его ненавистный Руэ. И вообще (не на словах, а на деле) само собой вышло так, что и прежде все у императора и вокруг императора было хорошо, а для идеального совершен­ ства нужно было только вместо Руэ пригласить Эмиля Олливье.

Все же остальные «либералы», как бы умеренны они ни были, являлись «опасными», ибо для них, даже для «либерального консерватора» Тьера, «первым долгом» было не «благо импера­ тора», а нечто пное.

Первые же встречи нового министерства с Законодательным корпусом, несмотря на внешне примирительный тон Олливье, ознаменовались самым бурным столкновением оппозиции с во енпым министром Лебефом, причем Лебеф прямо пригласил республиканцев испытать, если им угодно, на деле, останется ли армия верна императору и крепка ли дисциплина. Гамбетта отвечал на эту вызывающую речь гневным напоминанием о бывших во Франции раньше и павших правительствах и заявил, что слова военного министра недостойны собрания и выражают мысль людей, которые «могут остаться у власти только при помощи насилия». Олливье в ответ на это протестовал: «Мы — правительство законное, правильное, конституционное, наме­ ренное основать свободу, но не забывающее, что свобода невоз­ можна без основного условия — порядка, безопасности, социаль­ ного мира» и т. д. Гамбетта в ответ категорически заявил от лица своей партии о полнейшей невозможности для них думать о каком бы то ни было примирении с империей.

Выступить в роли охранителя порядка Олливье пришлось гораздо раньше, нежели он предполагал: 10 января 1870 г., всего через неделю после сформирования министерства, Париж с быстротой молнии облетело известие, что принц Пьер Бона­ парт убил сотрудника оппозиционной газеты «La Marseillaise», Виктора Нуара.

Принц Пьер Бонапарт, двоюродный брат императора, как известно, убил револьверным выстрелом секунданта (Виктора Нуара), пришедшего вызвать его на дуэль от имени оскорблен­ ного принцем журналиста Паскаля Груссэ,— стрелял и только случайно не убил другого секунданта. Он оправдывал свой по­ ступок тем, будто Нуар дал ему пощечину, хотя единственный свидетель категорически это отрицал. Нет той клеветы, кото­ рую не возвели бы еще тогда все правительственные органы на убитого и которую не повторил бы Эмиль Олливье спустя 40 лет в своих мемуарах, рассказывая о жизни и характере Нуара.

С юношеской силой чувства он и теперь еще ненавидит Нуара за те часы острого беспокойства, которое ему, министру юсти­ ции «либеральной империи», пришлось из-за этой смерти пере­ нести. Нас тут интересует не самый факт убийства, а поведение Эмиля Олливье во время последующих событий. Прежде всего он моментально сообразил, что ему нужно арестовать принца, открыть сейчас же следствие, словом, проделать все так, как если бы дело происходило в Англии, с английским министром юстиции и английским принцем: времена стояли неспокойные, и император сейчас же одобрил эти шаги правосудия относи­ тельно кузена. Ведь важнее всего было соблюсти в первые же минуты декорум законности;

недаром Олливье кстати и некста­ ти поминал Англию и английские порядки. На другой день (11 января) Рошфор напечатал крайне резкую статью, оскорб­ лявшую всю династию, члены которой, «не довольствуясь тем, что расстреливают республиканцев на улицах, завлекают их в гнусные ловушки, чтобы зарезать их у себя дома». Статья кончалась словами: «Французский народ, не находишь ли ты, положительно, что этого уже довольно?» Олливье решил пре­ следовать Рошфора судебным порядком. В заседании же Зако­ нодательного корпуса, отвечая на возмущенную речь того же Рошфора, закончил словами: «Мы — закон, мы — право, мы — умеренность, мы — свобода. Если вы нас принудите, мы бу­ дем— силой!» Конечно, бурные аплодисменты правительствен­ ного большинства приветствовали этот ауто-панегирик.

Весь демократический Париж страшно волновался, всюду H-го числа только и говорили о похоронах Виктора Нуара, на­ значенных на следующий день. Готовилась не только грандиоз­ ная демонстрация, первая после почти двух десятков лет вла­ дычества Луи-Наполеона (та, что была на могиле Бодэна в 1868 г., не могла идти в сравнение). Флуранс и другие вожди утверждали, что нужно постараться, «чтобы завтра восторже­ ствовало знамя Республики». Рошфор убеждал «доказать тира­ ну» единство республиканцев и нежелание далее жить при режиме деспотизма и убийства. Он, впрочем, верил больше в манифестацию, нежели в возможность восстания.

«С своей стороны,— пишет Олливье,— мы не оставались в бездействии. Продажа фотографического снимка мертвого Вик­ тора Нуара была воспрещена, в разрешении хоронить его на Пер-Лашезе было отказано, против статьи Вермореля было воз­ буждено судебное преследование. Наконец, мы собрались в Тюильери на своего рода военный совет, на котором присутство­ вали;

генерал Лебеф, маршал Канробер, командовавший 1-м корпусом парижской армии, маршал Базэн, командовавший императорской гвардией, Шевандье, министр внутренних дел, префект полиции и я».

На этом военном совете было решено предоставить родне Виктора Нуара похоронить его в Нельи, где он и жил;

и пока толпа будет в пределах Нельи, не трогать ее. Но если вожаки движения поведут собравшихся на кладбище Пер-Лашез, то встретить их у входа из Парижа и тут пустить в дело оружие.

Пехота, кавалерия и очень многочисленная артиллерия должны были пойти в дело. Несметная толпа, приблизительно в двести тысяч человек (по словам Делеклюза), собралась в Нельи, на улицах, прилегающих к дому, откуда должен был последовать вынос тела. Тут между вождями движения возникло разногла­ сие: «Флуранс хотел, во чтобы то ни стало, идти в Париж,— он утверждал, что солдаты откажутся убивать народ. Рошфор, напротив, умолял не идти безоружными против прекрасно вооруженного врага, ожидающего своих жертв при входе в Па­ риж. Мпепие Рошфора восторжествовало. Похороны состоялись в Нельи, были произнесены самые революционные речи вокруг могилы, и толпа, разбившись, начала уже пред вечером медлен но вливаться в Париж. Часть толпы последовала за Рошфором, который желал явиться на заседание Законодательного корпу­ са. Полиция разогнала сопровождавших;

было еще несколько подобных отдельных столкновений. Революционеры оказались не готовы. Олливье торжествовал победу. Не его вина была, что день прошел без колоссального кровопролития: он сделал все, чтобы в случае естественного желания провожавших гроб — нести его куда (раньше было условлено — толпу встретил рас­ стрел. Многие республиканцы и тогда и впоследствии объясня­ ли даже позволение собраться беспрепятственно в Нсльи про­ вокационной целью,— составить толпу, которая пошла бы в Париж. Нужно сказать, что запрещение похорон на Пер-Лаше зе состоялось так поздно, что большинство, лишь собравшись у дома Виктора Нуара, узнало о необходимости хо,ронить тело тут же, в Нельи. Но, так или иначе, избиение не произошло.

Пришлось вместо победы довольствоваться только насмешками над отступившим пред артиллерией безоружным врагом.

Олливье торжествовал еще и потому, что буржуазия, обес­ покоенная этой огромной манифестацией, на некоторое время как бы опять вспомнила «красный призрак». Лавочники, с вос­ торгом повествует Олливье, выходили из лавок и палками били в этот вечер манифестантов, убегавших от полиции. Еще симп­ томатичнее было то, что влиятельные органы умеренной оппо­ зиции вдруг принялись поздравлять Олливье с успехом, гово рить о «низких инстинктах» толпы и приписывать «победу»

министерства нравственной силе его «либеральных» тенденций.

Олливье возбудил против Рошфора, как сказано, преследо­ вание и так как Рошфор был депутатом, то потребовал от За­ конодательного корпуса прекращения неприкосновенности пре­ следуемого. Во время прений по этому поводу министр заявил, что революции он не боится, «так как нация ее не хочет.

,,Нация" удовлетворена тем, что, как она видит, правительство готово принять ее законные просьбы, осуществить те либераль­ ные реформы, которые созрели». Мало того. Олливье сообщил своим слушателям, что нация «поражена восхищением» при виде своего конституционного правительства. Но, хотя нация восхищена, может случиться вспышка из-за необузданных ста­ тей;

тогда правительство подавит эту вспышку, даже ценой про­ лития крови. А пока оно будет преследовать таких писателей, как Рошфор, за революционные призывы. Конечно, все это было встречено овациями и большинством (222) голосов против Рошфор был выдан. Республиканцы, особенпо в лице Гамбет ты, выражали Олливье неоднократно, как они о нем думают.

«У вас подвижная совесть,— сказал Гамбетта министру с три­ буны: я не оспариваю вашего права менять свои мнения, но есть нечто, чего вы не будете в состоянии объяснить людям, обладающим французскими понятиями о нравственности,— именно, что ваше изменение в мнениях совпало с вашей карье­ рой». Тут Гамбетту прервали враждебные крики большинства.

Олливье отвечал, что власть — для него есть бремя и т. д. и что Гамбетта дает повод, говоря так, заподозрить,, что сам он в по­ литике усматривает лишь возможность сделать карьеру. Гам­ бетта на эту выходку опять очень резко пытался ответить, но был заглушён шумом, не дававшим ему говорить.

Со всех сторон на Олливье пытались повлиять, чтобы он оставил Рошфора в покое: просили его даже самые раболепные друзья всякого министерства, находящегося у власти (с момен­ та назначения и у Олливье их появилось несчетное количество).

В этом судебном преследовании теперь видели ненужную месть.

Но Олливье пребыл тверд: «Бунтовщиков делают страшными, если их бьют не как следует, если с ними то круты, то мягки;

но когда неумолимо твердою |рукой их заставляют подчиниться закону, они впадают в ничтожество»,— такой тирадой разра­ жается он, вспоминая о попытках со стороны даже его «друзей»

смягчить его в пользу Рошфора. Республиканцы решили, ввиду неминуемого суда над Рошфором, устроить ряд сочувственных •ему демонстраций. На всех публичных и так называемых частных собраниях (т. е. куда можно было проникнуть лишь по приглашению) говорились речи о предстоящем суде и о деле Виктора Нуара, читались письма эмигрантов. Возбуждение не могло улечься. Рошфор был приговорен к шестимесячному заключению в тюрьме и 3000 франков штрафа. Прокурорский надзор предложил Рошфору самому явиться для заарестования.

Рошфор ответил в газете насмешливым письмом, в котором за­ являл, что и не подумает этого сделать. Не только он сам, но и такие лица, как Тьер, думали, что народ не позволит арестовать Рошфора, и произойдет свалка. Домой Рошфор, конечно, не являлся;

арестовать его при выходе из Законодательного кор­ пуса тоже было признано неудобным. Тогда Олливье запретил все публичные собрания «даже те, которые, чтобы избегнуть надзора, ложно именовали себя частными собраниями». Прав­ да, это было не совсем законно для столь строгого любителя законности, как Олливье, но цель — «благо императора» — оправдывала средства. Исключение было сделано для един­ ственного только собрания (на Фландрской улице): это собра­ ние должно было сыграть роль ловушки для Рошфора, кото­ рый, как предполагалось, непременно сюда придет именно потому, что оно — единственное. Действительно, Рошфор при­ ехал, и когда хотел войти, два полицейских агента схватили его под руки (что было сделано «мягко», считает долгом своим довести до сведения истории премьер либеральной империи) и «углубились» со своим пленником в пассаж, решетка которого мгновенно за ним захлопнулась. У другого выхода их ждала карета, которая и доставила Рошфора в тюрьму Сен-Пелажи.

В тот же вечер вся редакция газеты «Marseillaise» была тоже арестована и доставлена в эту же тюрьму. Председатель собра­ ния, на котором ждали Рошфора, Флуранс, узнав об аресте, провозгласил начало революции и, захватив с собой в качестве военнопленного присутствовавшего полицейского комиссара, вышел в сопровождении толпы на улицу. Тут он сдал комиссара одному мнимому революционеру («который был одним из на­ ших агентов»,— с удовольствием вспоминает Олливье), а затем принялись, по словам Олливье, за постройку баррикад, но вскоре полиция.разогнала инсургентов, и ко второму часу ночи все было окончено.

Олливье торжествовал новую победу над неприятелем: «аги­ таторы прессы и клубов страшны только тогда, когда их боятся.

Призраки! Сущие призраки! Подите на них — и они исчезают!»

Олливье любил обобщения и политико-философские выводы.

Бурные прения последовали за этими событиями, но теперь уже Олливье окончательно ничего не боялся. Ведь республи­ канцев было так мало в Законодательном корпусе, что никакой роли их вражда играть не могла. Олливье называл их «нулем», а на улице они тоже оказывались пока слабыми, слабее, чем многие думали. Жюль Ферри и другие ораторы республикан­ ской оппозиции указывали на произвол и беззакония, допущен­ ные Эмилем Олливье (вроде запрещения всех частных собра­ ний и т. п.), говорили о том, что правительство развратило суд, что правосудие во Франции по политическим делам не суще­ ствует и т. д. Олливье забылся до того, что закричал президенту Законодательного корпуса, когда тот начал в ответ на крики правительственного большинства объяснять, почему он не ли­ шает слова Ферри: «Вы не правы! Как глава магистратуры я требую призыва к порядку!» Жюль Ферри заявил сейчас же в защиту президента, что президент не должен выслушивать приказаний от министра юстиции. Конечно, победа по какому угодно вопросу не могла в такой палате не остаться на стороне министерства, так что и эти прения имели лишь агитационный смысл с точки зрения оппозиции.

Враг был, казалось, побежден в палате и на улице. Остава­ лась пресса, против которой и повелась правильная войпа.

Почти ежедневно происходили конфискации. «Повестки от судебных властей приходили так часто, что наш главный редак­ тор уже не трудился даже их прочитывать. Что касается до арестов по постановлению и без постановления, полицейских обысков, путешествий в фиакре с комиссарами, ночей, которые внезапно приходилось провести в Мазасе, бесед tte--tte с судебным следователем, то это были обыденные происшествия нашей жизни»,— так вспоминает об эпохе министерства Олли вье журналист Паскаль Г.руссэ. При таких условиях все пред­ положения относительно введения юрисдикции присяжных за­ седателей в области суда над преступлениями печати не могли иметь реального значения: вырабатывая и уже нанеред рекла­ мируя новый законопроект, Олливье одновременно рекомендо­ вал прокурорам неукоснительно возбуждать преследования и вообще старался о ревностном исполнении тех законов, кото­ рые, как он уверял, были предназначены к сломке, поясняя этот образ действий так: «...пока какой-нибудь закон не отме­ нен, он должен быть применяем, и относительно прессы это было более чем необходимо тогда, когда некоторые газеты от­ крыто выступали в качестве орудий революции».

Не только по вопросу о прессе, но и по самым невиппым, самым мелким, самым безопасным вопросам «либерализм» Эми­ ля Олливье оказывался крайне уступчивым пред требованиями новой обстановки. Например, императрица, находившаяся иод сильным влиянием духовенства, всегда была на стороне охраны школы от свободомыслия, многие министры — тоже, и Олливье не захотел даже и попытаться отстоять Ренана, когда па оче­ реди стал вопрос об его утверждении в качестве профессора:

два учреждения, наиболее компетентные, College de France и Академия надписей, представили в министерство два списка кандидатов, причем в обоих списках Ренан стоял на первом месте. Мало того: Ренан, желая во что бы то ни стало получить кафедру, по собственной инициативе объявил, что берет на себя обязательство «замкнуться в экзегетическом изучении текстов».

Олливье пишет, что вполйе верил в искренность этого обеща­ ния, он вспомнил, что Ренан никогда в сущности не был агрес­ сивен против католицизма, и все-таки «отложил» утверждение Ренана. С грустью, с сожалением, но отложил: не хотелось, как оп пишет, обижать других министров, которые высказывались, против Ренана. Столь велика была чуткость и деликатность Олливье к меньшей братии, т. е. к другим министрам: такие проявления своей гуманности Олливье вообще очень ценит и рекомендует вниманию читателя. Обезврежена была и другая, давно уже рекламируемая тенденция Эмиля Олливье, одна из тех либеральных тенденций, которыми он долгие годы оправ­ дывал свое стремление занять руководящую роль: он всегда высказывался против системы выставления официальных кан­ дидатур на выборах, и всех интересовало, что он теперь ответит на запрос Греви по поводу того, намерено ли правительство и впредь прибегать к этому способу извращения выборов. Ми­ нистр внутренних дел (Шевандье), а за ним и сам Эмиль Олли­ вье, отвечая на запрос, заявили, что вовсе они не желают отка­ зываться от «права, которое принадлежит всякому правитель •ству, признавать, пред лицом избирателей, своих друзей и объ­ являть, кто его друзья, а кто противники». Вообще теперь не будет официальных кандидатур, а будут предпочитаемые, и хотя давления не будет, но «министры вовсе не обязаны при­ сутствовать со скрещенными руками при избирательной борь­ бе, где ставкой является существование министерства». Греви заявил, что не видит ни малейшей разницы между официаль­ ными кандидатурами и предпочитаемыми. Олливье старался утопить в массе либеральных фраз это возражение. Конечно, огромным большинством голосов после этих прений была при­ нята правительственная формула перехода к очередным делам.

Таким образом все шло прекрасно, и либеральный словесный декорум, по мере надобности, соблюдался: «революционеры»

не осмеливались выступать, и все, казалось, пророчило мини­ стерству безмятежную будущность. Нужно ли прибавлять, что принц Пьер Бонапарт, отданный под суд столь мгновенно в пер­ вую тревожную минуту после совершения преступления, был признан невиновным и дело закончилось для него без малей­ ших последствий? Случилось это 27 марта 1870 г., когда было признано Эмилем Олливье, что положение страны — самое благоприятное и что успокоение наступило окончательно. Фи­ нал этого дела об убийстве Виктора Нуара рассматривался Эми­ лем Олливье, как один из триумфов правительства, а еще боль­ шим триумфом было то, что республиканцам не удались мани­ фестации по поводу этого оправдания.

На этих триумфах и обрываются пока двенадцатитомные записки Олливье.


Через пять хмесяцев после описываемых три­ умфов империя перестала существовать, но разве Олливье когда-нибудь признавался прежде или признается в XII томе, что ошибался, что и внешняя и внутренняя политика империи фатально должны были окончиться крушением? Разве он не сердится до сих пор на своих врагов за то, в сущности, что они отказывались довольствоваться фразами, а в делах его видели либо прямое продолжение старой системы, либо вынужденные, запоздалые и поэтому совершенно уже недостаточные и мало кого интересующие уступки? Разве он сознает, что внешняя, Б частности, германская политика Наполеона III, приведшая к гибели, являлась логическим и непременным последствием всей системы внутренней политики империи? Разве он пони­ мает, чем для Франции являлись и сам он и его министры, с готовностью исполнившие тайное желание Бисмарка вызвать войну, и в частности самый дорогой ему из всех его коллег, военный министр Лебеф, внимание которого всецело было на­ правлено на внутреннего врага, а не на внешнего? И самое главное, разве хоть когда-нибудь в прежних своих писаниях он старался проанализировать вопрос, почему империя так бы expo, в один час, без всякого сопротивления, рухнула, едва только она потерпела военную неудачу и войск в Париже иод рукой не оказалось?

Все это было и, конечно, останется для него навсегда закры­ той книгой. Он будет, быть может, издавать и дальше том за томом, излагать свои речи, цитировать себя самого, и никогда не догадается, что самыми историческими, самыми бессмерт­ ными его словами навсегда останутся слова, сказанные им, когда решался вопрос о войне с Пруссией: «И с легким сердцем бору на себя ответственность за эту войну». Никогда не поймет он также, что его фатум всегда и заключался именно в легком принятии на себя самой тяжкой ответственности.

Что касается компромисса, на котором он построил свое возвышение, то его постигла участь большинства компромиссов, совершаемых при таких обстоятельствах: сначала империя еще была сильна и даже свою силу переоценивала;

qpoKH, так ска­ зать, для уступок, которые ее могли бы в самом деле переродить и укрепить, были пропущены, а те уступки, которые предлагал Олливье. даже тогда, когда он только начал их предлагать, могли ее уже только ослабить, дезорганизуя ее защитный меха­ низм, ослабляя ее сопротивляющуюся энергию, и с точки зре­ ния продления существования своей власти Руэ и император были более проницательны, нежели Олливье: они поняли инстинктом, что только о продлении уже и надлежит мечтать.

Далее. Для успеха даже такого компромисса, как предлагав шпйся Эмилем Олливье, ему нужна была хоть какая-нибудь помощь со стороны той «революции», которую он потом так пре­ следовал. Этой помощи все не было, и в долгие годы ожидания Олливье вскормил горькое чувство злобы и ненависти к людям, которые медлят проливать свою кровь для того, чтобы этим дать ему недостающий аргумент для Тюильерийского дворца.

Но вот политика продления существования, политика жизни изо дня « день привела к (внешним неудачам, престиж пошат­ нулся, буржуазия возроптала, недовольная экономической и общеполитической программой (или, вернее, отсутствием вся­ кой программы) правительства. Олливье, наконец, позвали.

Ныло уже совсем поздно давать даже то, о чем он говорил 10 лет тому назад, а ему и того сделать не позволили, да он и сам уже об уступках реальных думал мало: совершенно незаметно и естественно он сам стал только вывеской, которой можно было не на долгий срок сбить с толку малосознательные слои наро­ дившейся оппозиции. То, что Руэ и император понимали давно, понял и Олливье, и на полицейскую борьбу с начавшимся рево­ люционным брожением употребил все силы и все время.

22 Е. в. Тарле, т. XI Что нужно было сделать для того, чтобы именно империя, а не республика Тьера стала прочной формой буржуазного владычества во Франции, этого Олливье даже пе начал пони­ мать. Он думал, что буржуазия согласится на гибельпую рим­ скую политику только потому, что Пий IX крестил «дитя его величества», он думал, что она простит зигзаги и блуждания торговой политики. Хаос в делах, вечный Дамоклов меч ненуж­ ных и опасных войн, отсутствие реального представительства, оставление на пять лет подтасованного Законодательного кор­ пуса, выбранного в 1869 г. Он радовался, что солдаты без про­ медления убивают стачечников, и упустил из виду, что истин­ ной владычице — буржуазии — нужно, сверх того, еще кое-что.

Валя в одну кучу республиканцев и социалистов «Интернацио­ нала», он не понял, во-первых, что и социалисты гораздо силь­ нее, нежели он полагает, а во-вторых, что тем-то особенно и страшны для империи республиканцы, что они не социалисты и тоже будут стрелять в стачечников и что буржуазия это начи­ нает уяснять себе.

Ум беспокойный и живой измельчал и опустился в годы отвержения слева и непризнания справа;

чем бы ни был поли­ тический компромисс для Олливье вначале, к концу его карье­ ры, в момент успеха, компромисс приобрел для него совсем узкий смысл, являясь в его глазах прежде всего средством удер­ жаться у власти, а для этого важнее всего было угодить импе­ ратору. Худая ли, хорошая ли политическая идея окончательно отступила па задний план, а изголодавшееся честолюбие теперь окончательно оглушило и ослепило этого человека. «Ночная тоска», о которой он говорит, была у него и раньше редкой и мимолетной гостьей;

посещала ли она его после падения, когда потянулись долгие годы его политической смерти, мы не знаем.

Знаем только из его записок, что относительно коренной ошиб­ ки своей нерадостной жизни он остается по-прежнему глух и слеп.

Современный мир. 1908, №2, стр. 98—130:

№ 3, стр. /|0— 66.

О ФРАНЦУЗСКИХ РАБОЧИХ В ЭПОХУ РЕВОЛЮЦИИ (Ответ А. Н. Савипу) В сентябрьской книге «Русской мысли» появилась заметка о моей книге*, написанная Л. Н. Савиным. За общую оценку моей книги мне приходится лишь благодарить автора, но, при полном нежелании «полемизировать» с ним, я все же не могу обойти молчанием те критические замечания, которые он дела­ ет. Конечно, имея в своем распоряжении лишь очень неболь­ шое место, я поневоле ограничусь только самым существенным, представляющим общий интерес (по крайней мере для тех читателей, для которых писалась заметка Савина).

1) Савин упрекает меня в «невнимании» к M. M. Ковалев­ скому, Жоресу, Годару. Но относительно Ковалевского он вполне соглашается с приводимым им мнением Анри Сэ (Henri Se), что мои (в первой главе) и Ковалевского выводы особенно надежны именно потому, что мы пришли к ним совершенно • независимо друг от друга (речь идет о моей первой главе).

Весь смысл моей первой главы в том и заключается, что я при­ влек (как признает Савин) новый, неиспользованный материал и пришел к самостоятельным выводам. 2) Относительно Жоре­ са Савин говорит: «...нет никакого сомнения в том, что с точки зрения специального исследования Тарле делает огромный шаг вперед по сравнению с Жоресом... Жорес тоже опирается на архивный материал, по как незначительна его осведомленность по сравнению с ученым аппаратом Тарле!» А если так, то чему же особенно важному могли научить меня (хорошо мне извест­ ные) 10 страниц Жореса, трактующие о применении макси­ мума? Савин совершенно правильно называет жоресовскую оценку «реторической» и признает, что я разрушил ж-оресов ское утверждение, но говорит, что для него «неясно», «в какой мере (моя —Е. Т.) собственная конструкция согласуется с при­ родой вещей». Савин склонен думать, что я слишком сгустил краски при описании революционной разрухи. Он высказывает при этом методологически вполне правильный взгляд, что до­ кументы, исходящие от людей, переживших революцию, склон­ ны преувеличивать дезорганизацию народного хозяйства. В этом частном случае скептицизм Савина, однако, совершенно лишен * Т а р л е Е. В. Рабочий класс во Франции в эпоху революции Исторические очерки. Ч. I. СПб., 1909. 317 стр.;

ч. II. СПб.,1911. XVI.

581 стр. (см. наст, изд., т. II — Ред.).

22* оснований: могу его уверить, что и власти, поддерживающие максимум, и потребители, для которых он был создан, и купцы, и фабриканты, от него страдавшие, одинаково мрачно рисуют положение вещей. Такое полное единодушие историк не вправе не принять к серьезнейшему соображению. Ведь, вот, нет же такого единодушия, например, в отзывах о чисто аграрных об­ стоятельствах, и я, отмечая брюзжание одного землевладельца, отбрасываю его свидетельство как недостоверное. 3) Опираясь на книгу Годара (говорящую о шелковом производстве до рево­ люции), Савин говорит: «Читатели Годара будут удивлены самым именем, которое Тарле дает мастерам-ткачам (ouvriers fabricants) : это имя редко встречается в документах, обычным именем является matres-ouvriers». Это — положительно невер­ но: не Тарле дает мастерам это имя, а именно документы рево­ люционной эпохи, и дают не редко, а, напротив, очень часто, и для меня это, конечно, важнее, чем то название, которое для дореволюционной эпохи, может быть, чаще встречал Годар.

Далее. У меня (стр. 76, примечание) сказано о domestiques, «едва ли не правильнее счесть их — в социальном смысле — в одной категории с compagnons». Л Савин из этого выводит, что я их вполне отождествляю, и приводит из того же Годара место, указывающее, что в 60-х годах XV1.I. в. «разбирается вопрос, может ли девушка, определенный срок дергавшая пит- * ки, работать на станке в качестве компанионки». Что же отсюда следует? Я совершенно не понимаю этого возражения: в соци­ альном смысле, в эпоху революции в особенности, все-таки domestiques и compagnons были одно, ouvriers-fabricants другое, a marchands третье, и ни одного документа, говорящего о розни между compagnons и ouvriers-fabricants — для революционной эпохи — Савин мне не укажет, а розни между domestiques и compagnons не укажет и для дореволюционной эпохи. 4) Савин думает, что «нужны оговорки» к моему утверждению об исчез­ новении сырья при максимуме («что же делали с шелком-сыр­ цом?.. Что делали с французской шерстью, коноплей, льном?») Но у меня ведь есть прямой ответ, подтверждаемый многими документами: прятали, прятали и прятали, не продавали, не выносили на рынок, ибо продать сырье при максимуме — зна­ чило разориться. Савин должен признать, что время максимума было ведь совершенно исключительным временем даже для революционной эпохи. Людей казнили за сокрытие сырья, а его все-таки скрывали, и у меня же Савин найдет данные о даль­ нейших судьбах сырья после максимума. 5) Савин пишет:


«Весьма свежо и поучительно изложение борьбы между ком­ муной и конвентом, между жироидшщами (жирондистами — лучше — Е. Т.) и монтаньярами, по это отнюдь по исчерпываю­ щее изложение». Но на каком же основании я заставлял бы с но п.Y читателей читать тте относящиеся прямо к моей теме подробности? Ведь я писал (и категорически оговорил это) не историю закона о максимуме, а историю рабочих при законе о.максимуме: ведь это существенная разница! Вот, если бы Савин удрокиул меня, что я слишком много говорю о самом установлении закона о максимуме, мне труднее было бы отве­ тить па этот упрек. 6) Савин приводит свидетельства, что и в городах была промышленная деятельность, и говорит: «Я не знаю, как распределялись между городом и деревней прядение, отбелка и другие операции, но ясно, что они производились не только в деревне». Читатель заметки, не читавший моей книги, может вообразить, что я отрицаю этот факт: напротив, я все­ цело его признаю (и в частности настаиваю даже, что некото­ рые отрасли производства были организованы почти исключи­ тельно, как городская промышленность, стр. 77). Поэтому воз­ ражение Савина относится не ко мне, а к воображаемому авто­ ру, который стал бы отрицать очевидпый факт. «Замечу, что у самого Тарле приводится любопытное известие 1792 г., по ко­ торому из 30 000 городского населения гор. Труа 2 /з, т. е. 20 000, работают на бумагопрядильных мануфактурах»,— пишет Са­ вин, и он мог бы найти в моей работе и еще подтверждения этого бесспорного факта. Если я должен был больше внимания уделить деревне, а не городу, то это произошло потому, что до меня (в этом Савин, верно, согласится с другими моими крити­ ками—' Н. И. Кареевым и Сэ в «Annales de Bretagne» за 1911 г.) эта роль деревни была мало выяснена. Но отсюда, по­ вторяю, вовсе пе следует, что я думаю, будто только в деревне производилась вся промышленная работа. 7) Накопсц, Савин усматривает как бы противоречие в моих отзывах о значении закона 1762 г., узаконившего деревенскую промышленность.

Один раз я говорю, что указ «узаконил то, что практиковалось с давних пор», а другой раз, что «час пробил для цехов», когда был подписан этот закон. Ни малейшего противоречия здесь нет: именно узаконение факта нанесло цехам смертельный удар, именно с того времени, когда появились легально-непо­ винующиеся цеховым правилам производители, стало трудно поддерживать цехи в городе. Закон 1762 г. не создал деревен­ ской промышленности — она была до него,— но он погубил цехи, легализовавши эту промышленность.

В конце своего ответа снова поблагодарю автора за общее лестное заключение о моем труде, особенно ценное в устах вы­ дающегося исследователя западноевропейской экономической истории. Его указанием о распорядке глав я отчасти восполь­ зуюсь, если моей книге суждено дожить до второго издания.

Русская мысль, 1912, №11, отд. XV, стр. 31—33.

НОЛЬ-ЛУИ КУРЬЕ (1772—182i Поль-Луи Курье принадлежит к числу людей, которым в смысле литературной славы необыкновенно повезло и нри жизни и после смерти. Человек, 6eccnojpHo, весьма одаренный, замечательный стилист, литератор, прекрасно симулировавший грубоватый народный юмор и владевший всеми тайнами как народного говора, так и утонченнейшего литературного язы ка,— Курье, вероятно, не затерялся бы в писательских рядах и в другие времена;

но, например, в эпоху дореволюционного расцвета общественной мысли во Франции или уже в период боевой революционной журналистики (1789—1794 гг.), или, впоследствии, в памятные 30—40-ые годы, предшествовавшие февральской революции, едва ли возможно было бы выдвинуть ся на первое место публицисту с таким скромным теоретиче­ ским багажом, с таким отсутствием сколько-нибудь оригиналь ной политической мысли,,как П.-Л. Курье. Но в тот краткий момент, который дал этому человеку бессмертие, в первое десятилетие Реставрации, его голос звучал необыкновенно силь­ но, и вся его деятельность сыграла крупную историческую роль.

Его голос звучал сильно потому, что не путем теоретических размышлений, но инстинктивно (и тем решительнее) Курье стал на ту почву, которая казалась уже давно и безвозвратно забытой к началу Реставрации: на почву прежнего, как в 1879 г., воссоединения всего народа (peuple) против привилегирован­ ных или их эпигонов, на почву воссоздания прежней роли бур­ жуазии как гегемона всего народа, борющегося против пере­ житков феодального режима. То, что не выходило вовсе в речах Роие-Коллара и часто выходило фальшиво и неясно в статьях Бенжамена Констана, само собой укладывалось в простое и гармоническое миросозерцание П.-Л. Курье,— не потому, чтобы он был глубже и разностороннее их, напротив, именно потому, что и Ройе-Коллар и Бенжамен Констан весьма отчетливо помнили и понимали, что после 1789 г. был 1791 г., с кровавой расправой на Марсовом поле, была Директория с ликвидацией «якобинизма», было многое другое, после чего тому классу, выразителями чаянии которого они являлись, нужно еще весьма много подумать раньше, нежели искать союзов внизу для борь­ бы против социально-политических верхов. А Курье ни о чем этом не размышлял, ни тем, что было, ни тем, что будет, не ин­ тересовался, а писал о том, что видел в настоящем;

в настоящем же он усматривал такое упорное стремление некоторых власт­ ных кругов вернуть Францию к старому режиму, наблюдал такие безобразные насилия над крестьянами и такое демонстра­ тивное (особенно в провинции) пренебрежение к menu peuple, к roturiers, словом, к недворянам, такие яростные усилия церкви вернуть себе утраченное положение, что когда он писал свои памфлеты,— а его читатели их читали, то все глубокомыслен­ ные историко-философские соображения и оговорки сами собой оказывались совсем не ко двору, и необходимость общей борь­ бы всех недворян и недуховных лиц против реакционных край­ ностей являлась подразумеваемым, но вполне логическим выво­ дом из каждого памфлета, чуть ли не из каждой страницы каждого памфлета. В этом смысле он как бы стремился уничто­ жить деления, сделать единодушной ту массу врагов Реставра­ ции, из которой выходили его читатели;

и если мы вспомним, что, спустя пять лет после убиения Курье, на парижских ули­ цах дралась против Бурбонов (и низвергла их) тоже совершен­ но аморфная масса, где рядом действовали бывшие (и будущие) враги, то должны будем признать, что историческую стихию своей эпохи Курье разгадал правильно, потребности ее оценил по достоинству. В век, создавший (тоже, по-своему, славную) страницу истории французского политического сознания, в век либерального доктринерства Курье повел свою линию, которая •была в подмогу этому же либеральному доктринерству, по и то же время была от этой школы вполне независима.

Б. Констан и Гизо очень радовались в 1830 г. победе того политического принципа, которому они служили так долго и с таким талантом и блеском;

но, повторяем, те люди, которые одержали эту победу, не принадлежали к их школе и не при­ надлежали вообще ни к какой определенной партии: они были, как сам Курье был всю свою жизнь, деятелями, желавшими прочно и окончательно обеспечить от дальнейших посяга­ тельств минимум гражданских и политических завоеваний, уцелевших от революции. Что дело шло именно о минимуме, красноречиво доказал последующий упорный, длительный неуспех всех врагов Людовика-Филиппа, тщетно стремившихся (особенно это нужно сказать о республиканцах) воссоздать в 1832, 1834, 1839 гг. то единство, которое в три дня в 1830 г.

низвергло династию Бурбонов.

О невозможности обойтись без этого минимума и пропове­ довал в последние (единственно для истории важные) годы своей жизни Курье,— и проповедь эта была тем влиятельнее и действительнее, чем естественнее вытекала одна л та же мо­ раль из разнообразных конкретных данных, давших пищу остроумию памфлетиста. Когда он выступил в 1810 г., в момент разгула (реакционных страстей, он сразу заставил прислушать­ ся к своей речи. В эпоху общей растерянности, и главное страш­ ной усталости, которая была так естественна после грандиоз­ ных событий революции и наполеоновского царствования, все.

кто принимал то или иное участие в этих событиях, кто играл в них хоть какую-либо активную или страдательную роль, были уже неспособны немедленно же приняться за деятельную, даже чисто литературную борьбу. Свежие, неутомленные силы, го­ рячность темперамента, азарт ненависти — все это в 1815— 1810 гг. и ближайшие годы оказалось преимущественно у той единственной во всей нации кучки людей, которые целых 25 лег как бы были вычеркнуты из жизни. Эмигранты, вернувшиеся с Бурбонами, чувствовали себя хозяевами в покоренной земле, победителями на разоренном и брошенном пепелище. И в эти-то годы, когда в либеральном лагере подавленность и утомление овладели даже теми, которые вскоре, уже спустя несколько лет, оправились, в эти годы, когда Бенжамен Констан либо удру­ ченно молчал, либо издавал оправдательные разъяснении о своей роли в эпоху Ста дней, когда даже Ройе-Коллар, напри­ мер, злобно радовался, что пред неблагонамеренным Шампо.г лионом (гениальным египтологом, начинавшим тогда свою дея­ тельность) закрыта возможность университетской карьеры,— в эти годы в лагере врагов реакции один только Курье загово­ рил, как человек неутомленный, как человек, обладающий све­ жими нетронутыми силами, неизрасходованной горячностью.

Почему же он был ничуть не утомлен в это тяжкое для дру­ гих время? Факты его биографии дают нам вполне убедитель­ ный ответ.

Несложная биография Курье была неоднократно уже рас­ сказана, и факты ее общеизвестны. Он родился в Париже в 1772 г. в семье зажиточного (хоть и некрупного) буржуа-земле владельца, экономного и сварливого собственника, который успешно управлял своим имением, расположенным в Турени, и успел дать сыну довольно основательное классическое образова­ ние. Его учителем был, между прочим, ученый Вовилье, член академии надписей и первоклассный знаток греческого языка.

Девятнадцати лет, в 1791 г., он поступил в Шалонское артилле­ рийское училище, где пробыл недолго: нужда в офицерах была громадная (так как эмиграция лишила армию очень многих офицеров), время обучения искусственно укорачивали,— и уже в 1792 г. Курье выдержал экзамен и вошел в состав армии. Тут потянулись долгие годы военной службы, которую Курье не лю бил, которой он тяготился страшно и для которой не имел ни малейших способностей. Был он и лейтенантом, и приемщиком казенных заказов, и начальником кавалерийского эскадрона,— н хотя долго (до 1809 г.) продолжалась его военная служба, но все время она была для него только необходимым источником для некоторого увеличения бюджета и только. Отец его умер (в 1796 г.), но по тогдашним временам трудно было всецело связать свою участь с доходами от небольшой земли, доставшей­ ся ему в наследство;

жалованьем нельзя было пренебрегать ни в каком случае. «Как военный, он совсем никуда не годился»,- так отзывался о нем впоследствии его начальник генерал Гриуа, а почему он оставался на службе, ото поясняет сам Курье в письме к своему другу (в 1805 г.): «Мое настоящее положение не неприятно, мне хорошо платят, я мало занят. Мне ничего лучшего не надо». Служил он плохо, не являлся в срок из от­ пусков, попадал иной раз в такое положение, что его разыски­ вала полиция как дезертира, в начале 1809 г. должен был по­ дать в отставку, вскоре, в том же году, опять попросился на службу, но, побывав в сражении под Ваграмом, сказался ране­ ным и в конце концов покинул армию без отпуска. Лишь впо­ следствии ему удалось легализовать свое положение,— посте долгих передряг и неприятностей (например, в 1810 г. был уже отдан формальный приказ арестовать его, но Курье успел бе­ жать в Грецию, а оттуда на Восток — в Египет и Сирию).

С 1812 г., когда все уладилось, он, окончательно исключенный из списков, мирно поселяется во Франции.

К большому своему счастью, оп провел почти все это время военной службы в Италии. Ото было для него великим счастьем, во-первых, потому, что при сравнительно мягком режиме Евге­ ния Богарне ему легко сходило с рук многое, за что он жестоко поплатился бы, будь оп поближе к суровому императору и к та­ ким начальникам, как Даву, а, во-вторых, долголетнее пребыва­ ние в Италии дало ему полную возможность посвящать все своп законные и незаконные досуги усердной работе над древними авторами и изучению классического искусства и литературы.

Его письма к разным лицам, писанные из Италии, живо свиде­ тельствуют о том, что настоящим душевным интересом его были не служба, не политика, не грандиозные потрясения и перевороты, которые в это время совершал Наполеон во всей политической системе Европы, а именно классическая древ­ ность. Он в восторге, что его занесло в Барлетту (в 1805 г.):

«Мне хорошо здесь, где у меня есть все, чего хочешь: восхити­ тельная страна, античность, природа, могилы, руины, Великая Греция»;

попавши в Рим, он спешит сообщить своему ученому ДРУГУ (поляку Хлеваскому) о надписи, которую открыл на вил­ ле Боргезе;

из Калабрии (в апреле 1806 г.) он жаждет попасть в Сицилию, в древние Сиракузы: «Между нами будь сказано,— пишет он неизвестной приятельнице,— меня мало заботит, пла­ тит ли Сицилия налоги Иосифу или Фердинанду», т. е. его не интересует, завоюет ли брат Наполеона, неаполитанский король Иосиф, этот непокорный остров;

но увы! пока остров в руках Фердинанда, Полю-Луи Курье не видать «родины Прозер­ пины». Во Флоренции он работает над «Дафнисом и Хлоей», в Неаполе переводит Ксенофонта, и хотя пишет о происше­ ствиях, в которых приходится принимать участие, о переходах и солдатских грабежах, которые совершаются пред его глазами, но все это никогда не приводится им в связь с общими велики­ ми событиями, которые переживала и Франция, и Италия, и Ев­ ропа при Наполеоне. Как он сам относился к Наполеону? Из­ вестно и много раз цитировалось то знаменитое описание «пле­ бисцита» касательно учреждения Империи, которое находится в письме к неизвестному (помечено маем 1804 г.). Это письмо заподозрено критикой;

лично мне кажется, что оно целиком со­ чинено впоследствии. Не только бросаются в глаза (отмеченные еще Оларом) неточности и анахронизмы, но, прежде всего, со­ вершенно нельзя себе представить, чтобы П.-Л. Курье вдруг так расхрабрился и написал подобные строки, будучи офице­ ром в маленьком гарнизоне в Пьяченце и, конечно, зная, что наполеоновская полиция с корреспонденцией не стесняется.

Ведь мы тщетно будем искать в достоверно написанных из Ита­ лии письмах его, что бы то ни было, хоть отдаленно напоминаю­ щее эти саркастические выходки по адресу всемогущего власте­ лина. Но так как нас тут интересует не вопрос о точной дате составления письма, а только его содержание, которое характе­ ризует отношение к Наполеону,— принадлежность же письма самому Курье ни малейшему сомнению не подлежит,— то на­ помню некоторые строки этого знаменитого впоследствии посла­ ния: «Мы только что сделали императора, и что касается меня.

то я этому не повредил. Вот какая история: сегодня утром д'Антуар (полковник — Е. Т.) собирает нас и говорит нам, о чем идет дело, но просто, без предисловий и увещаний. Император или республика? Что больше по вашему вкусу? Подобно тому, как говорят: жаркое или вареное мясо, бульон или суп, чего же­ лаете? Когда он окончил свою речь, вот мы все смотрим друг на друга, усевшись в кружок.— «Господа, ваше мнение?» Ни сло­ ва: никто не раскрывает рта. Это продолжалось с четверть часа или больше, и начало становиться затруднительным для д'Ан туара и для всех, когда Мэр, молодой человек, лейтенант, кото­ рого ты, может быть, видел, встает и говорит: «если он хочет быть императором, пусть будет, но если вы спрашиваете мое мнение, то я не нахожу это хорошим, нисколько».— «Объясни­ тесь, говорит полковник: хотите вы или не хотите?» — «Не хочу»,— отвечает Maip. Опять молчание. Снова мы начинаем глядеть друг на друга, как люди, которые видятся в первый раз.

Мы бы еще до сих пор были на том же месте, если бы я не взял •слово: «Господа,— сказал я,— мне кажется, с вашего позволе­ ния, что это нас не касается. Нация хочет императора, нам ли об этом рассуждать?» Это размышление показалось столь силь­ ным, столь ярким, столь ad rem... Что бы ты думал, я увлек собрание. Никогда оратор не имел столь полного успеха. Люди встают, подписывают и идут играть на бильярде. Мэр мне ска­ зал: «Commandant, вы говорите, как Цицерон, но почему вам так хочется, чтобы он был императором, скажите, пожалуйста?»

«Чтобы покончить с этим и сыграть партию на бильярде.

Не оставаться же было здесь на целый день? А вы-то почему не хотите этого?» «Я не знаю,— ответил он мне, но я думал, что он (Наполеон—Е. Т.) создан для чего-то лучшего». Вот •слова лейтенанта,— продолжает Курье,— которые я нахожу не так уж глупыми. В самом деле, что это значит, скажи мне,..

такой человек, как он, Бонапарт, солдат, вождь армии, первый полководец в мире,— хочет, чтобы его называли Величеством!

Быть Бонапартом и сделаться государем! Он мечтает о пониже­ нии;

но нет, он думает, что возвысится, если сравняется с коро­ лями! Ему больше нравится титул, иежели имя. Бедный чело­ век! его идеи ниже его судьбы. Я заподозрил это, видя, что он.выдает свою сестру за Боргезе и думает, что Боргезе оказывает -ему слишком много чести». Дальше он спрашивает у своего неизвестного корреспондента, «как фарс разыгрался У них?»

Письмо, повторяю, сочинено, вероятно, значительно позже (даже не переделано, как предполагает Сент-Бёв, а именно со­ чинено),— и, вероятно, уже в эпоху Реставрации \ Но что чув­ ства Курье к Наполеону были далеко не восторженными и в эпоху полного расцвета могущества императора, показывает другое многозначительное письмо, уже, несомненно, писанное именно в эпоху Империи к де Сент-Круа 27 ноября 1807 г. Речь идет об Александре Македонском, но едва ли императорская цензура пропустила бы такие, например, строки, если бы Курье вздумалось их напечатать: «Не хвалите мне вашего героя;

он •обязан своею славою веку, когда он появился. Без этого что же у него было кроме того, что имели Чингис-ханы, Тамерланы?

Хороший солдат, хороший полководец,— но ведь эти качества обычны. Всегда в армии есть сотня офицеров, способных хо­ рошо ею командовать;

даже иному государю это удается, а то, •что хорошо делает государь, все могут сделать. Что касается до него (Александра — Е. Т.), то он не сделал ничего такого, что не было бы сделано и без него. Задолго до его рождения, было решено, что Греция заберет Азию. Особенно, прошу Вас, осте­ регайтесь сравнивать его с Цезарем, который был не только «давателем битв» (un donneur de batailles). Ваш — ничего ne основал. Он всегда опустошал, и если бы не умер, то все еще продолжал бы опустошать. Судьба ему отдала мир, что же он сумел с ш ш сделать? Не говорите мне:,,если б он жил!", ибо он с каждым днем становился все более жестоким и большим пьяницею».

Но вот обстоятельства, и личные и общие, круто изменяются.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.