авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 28 |

«АКАДЕМИК ЕВГЕНИИ ВИКТОРОВИЧ ТАРЛЕ ^0 *+ръ Ч^ СОЧИНЕНИЯ В ДВЕ НАДЦАТИ ТОМАХ ...»

-- [ Страница 24 ] --

Гораздо меньше сказывается этот недостаток внимания к «нехристианским народам» в обстоятельных, содержательных и очень хорошо с внешней стороны написанных главах, каса­ ющихся Турции с Египтом и Аравией. Тут чувствуется, что народы этих стран интересуют автора сами по себе, даже без всякого отношения к тем или иным европейским влияниям и европейским интригам. Читатель найдет здесь много фактов, о которых понятия не имеют составители других общих тру­ дов по истории XIX в.

В упрек авторам можно поставить зато слишком уж беглое изложение событий, относящихся к Персии (Иран). При соблю­ дении масштаба, принятого относительно Турции, следовало бы Персии посвятить по крайней мере в три раза больше места, чем ей отвели здесь Лависс и Рамбо.

Ценность главы «Раздел Африки», дающей при всей сжато­ сти изложения обильный и важный фактический материал, по­ нижается опять-таки тем, что автор (известный знаток «Черно­ го материка» Робер де Сент-Эймур) почти ничего не говорит о туземцах Конго и других африканских стран, о которых, однако, уже имеются (и давно имеются) интересные не только этногра­ фические, но и исторические данные. Это тем более жаль, что по существу дела автор подкрепляет конкретными данными тезис Ленина о том, что к концу XIX столетия кончился период раздела земного шара между капиталистическими державами и наступило время передела, т. е. насильственных покушений одних соперников урвать у других их добычу. Вот что говорит Сент-Эймур: «Все материки были заняты, оставалась одна лишь Африка, и вот все европейские державы набросились на нее, и для этого материка, бывшего до сих пор в пренебрежении, внезапно наступил период раздела. По торопливой жадности соперников это соревнование напоминало растерзание добычи собаками. Не прошло и двадцати лет, как почти вся Африка была разобрана, теперь, если совладельцы захотят расширить свои владения, они смогут сделать это лишь за счет слабейших между ними, и, судя по некоторым предварительным призна­ кам, этот новый период истории не очень далек». Эту совершен­ но правильную мысль так кстати было бы дополнить фактами, касающимися крупного ухудшения положения туземцем в этот начинающийся период передела. Но этих-то фактов о туземцах «Черного материка» мы и не находим.

Эта односторонность, узость кругозора при описании исто­ рических событий, характеризующих колониальную политику, связана с тем главным недостатком труда Лавнсса и Рамбо, ка­ ким является скудость фактов, отпосящихся вообще как к эко­ номике, так и к социальной борьбе, к истории основных классов капиталистического общества в XIX в. Дело не только в том, что грандиозный переворот в исторической науке, связанный с именами Маркса и Энгельса, почти вовсе не отразился в разби­ раемом коллективном труде во всем своем значении.

Никто и не требует и не может ждать от сановника Третьей француз скоп республики Альфреда Рамбо и от фактического руководи­ теля высшего исторического преподавания во Франции Эрнеста Лависса, чтобы они были очень близки к социально-политиче­ ским взглядам хотя бы их ближайшего сотрудника Ромена Роллана. В труде Лависса и Рамбо мы, правда, находим главу, посвященную экономике Франции, но, во-первых, и эта глава слишком недостаточна, а во-вторых, об экономике других стран не говорится ничего. Следует заметить, что редакторы не толь­ ко в этом случае, но и в других случаях разрубили гордиев узел упрощенным способом, а именно путем изъятия той или иной темы: например, давая очерк истории изобразительных искусств и музыки во всех странах Европы, они почему-то систематиче­ скую историю литературы дают исключительно для одной Франции, довольствуясь для других стран лишь очень беглыми упоминаниями.

Слабый интерес редакторов к экономике, конечно, сказался наиболее вредно и больше всего при описании узловых событий истории классовой борьбы. Страницы, посвященные, например, июньским дням 1848 г. или Парижской Коммуне 1871 г., не принадлежат к числу украшений восьмитомника Лависса и Рамбо. Конечно, как уже было отмечено, редакторы и авторы стараются проявить «объективность». Читатель не найдет на этих страницах и сколько-нибудь углубленного анализа тех со­ циально-экономических условий, которые породили огромные движения эксплуатируемых против эксплуататоров. Да и нель­ зя о Коммуне и ее причинах сказать сколько-нибудь обстоя­ тельно и отметить хотя бы самое главное, посвящая этому со­ бытию несколько беглых страниц. Следует заметить, что обой­ ден молчанием и I Интернационал и начало П Интернационала, которое, однако, должно уже было бы хронологически войти в восьмой том. Правда, к счастью, у нас в СССР существует вполне доступная читателю русская и переводная литература и о Коммуне, п о июньских днях, п о [ и II Интернационалах, которая прекрасно возместит все эти пропуски.

Човеишео французское издание Лависса и Рамбо, вышед­ шее в 1925 и следующих годах, в общем считается с приобрете­ ниями и открытиями исторической науки, сделанными до 1925 г., хотя и не всегда. Конечно, научная литература 1925— 1938 гг. кое-что прибавила к тому огромному багажу фактиче­ ских знаний, которыми располагали авторы и редакторы послед­ него французского издания. Постараемся в самых кратких сло­ вах коснуться хотя бы некоторых мест коллективного труда Ла­ висса и Рамбо, знакомство с которым особенно рекомендуется читателю пополнить самостоятельным чтением. Начать с того вопроса, по которому и до 1925 г. существовала огромная лите­ ратура, оставшаяся вне иоля зрения редакторов. История рабо чего класса, история I Интернационала, история П Интерна­ ционала, история утопического и научного социализма и все сопредельные темы — все это, конечно, так мало и так поверх­ ностно затронуто у Лависса и Рамбо, что совершенно необходи­ мо обратиться к самостоятельному чтению. Авторы и редакторы игнорируют всю огромную литературу по этим вопросам. Нако­ нец, вне поля зрения редакторов и авторов остались произведе­ ния основоположников революционного марксизма. Огромный материал, заключающийся в трудах классиков марксизма, ма­ териалистическое мировоззрение и острота их мысли оказались недоступными той группе либеральных историков, которых объединяет «История XIX века». Следовательно, новый этап в исторической пауке, открытый «Манифестом Коммунистиче­ ской иартии» Маркса и Энгельса, продолженный ими во всех последующих трудах и развитый в эпоху империализма Лениным, не нашел себе места у Лависса и Рамбо. Труды клас­ сиков марксизма-ленинизма оплодотворили науку, они дают возможность вскрыть многие сокровенные тайны исторических явлений.

Нечего и говорить, что вне поля зрения редакторов и авто­ ров французского издания осталась, конечно, и вся огромная документация, выпущенная в свет Советским правительством и до и после 1926 г. А в этой документации немало драгоценных данных по истории как внутренней, так и внешней политики России и Европы в XIX в. Но тут читателю помогут ориентиро­ ваться как jian.ni примечания к главам, касающимся России, так и приложенный к нашему изданию очерк революционно!') д1?ижопия в России в XIX в.

Отметим немногие примеры некоторой «отсталости» труда Лависса и Рамбо, вызванной и обилием новой документации и ростом монографической литературы, вышедшей уже за послед­ ние 12—13 лет, т. е. после появления новейшего издания Ла­ висса и Рамбо.

По наполеоновской Европе и по времени Реставрации за годы, прошедшие поело появления последнего французского из­ дания, появились последние два тома труда Дрпо «Napolon et l'Europe» (1927), труды Апри Сэ «Esquisse d'une histoire cono mique et sociale de la France depuis les origines jusqu' la guerre mondiale» (1929), Дешана «Sur la lgende de Napolon» (1931), последние пять томов исследования Кирхейзена «Napolon I», моя работа, подводящая итог исследованиям об этом времени (Е. В. Т а р л е. Наполеон. Соцэкгиз, 1938) 4. Появилось в 1928 г.

мое исследование об экономике Италии при Наполеоне «Le blo­ cus continental en Italie». Вышли за эти годы вновь найденные письма Наполеона к Марии-Луизе (Lettres indites du Napolon I Marie-Louise), три тома Mmoires королевы Гортензии (1926 —1927) и целый ряд книг, указания на которые читатель найдет в библиографических приложениях [к тому I истории XIX в. под ред. Лависса и Рамбо. М., 1938].

Теперь Лависс и Рамбо едва ли оставили бы в неприкосно­ венности свой отзыв о 18 брюмера, слишком розовую характе­ ристику положения Италии при Наполеоне, слишком односто­ роннее воззрение на 1812 г. и на обстоятельства падения Импе­ рии. Наука внесла за эти последние годы также поправки в концепцию Лависса и Рамбо о церковной политике Наполеона.

Монографии Латрейля «Napoleon et le Saint-Sige» и «Le cat chisme de 1806», вышедшие в последние два года, вносят значи­ тельнейшие поправки в соответствующее изложение Лависса и Рамбо: строжайше утилитарное воззрение Наполеона на цер­ ковь, фактическое ее использование в чисто полицейских и про­ пагандистских целях может теперь считаться не только вполне доказанным, но и должно быть признано богато иллюстриро­ ванным конкретными фактами. Объединительный процесс, при­ ведший к созданию Германской империи в 1871 г., и вся исто­ рия «бисмарковской Германии» освещены в настоящее время публикациями, вышедшими и до и после появления последнего французского издания Лависса и Рамбо, гораздо обстоятельнее и именно поэтому правильнее, чем у Лависса и Рамбо. Новей­ ших публикаций редакторы и авторы, естественно, пе могли знать, а с некоторыми из вышедших до 1925 г. они недостаточ­ но считались. Они не могли, прежде всего, использовать ряд то­ мов огромной германской публикации документов «Die grosse Politik der europischen Kabinette», а также французских пуб­ ликаций, предпринятых после мировой войны французским правительством и уже давших ценнейший материал. Эти и дру­ гие документы заставляют гораздо глубже всматриваться в историю подготовки и проведения Бисмарком тех войн, кото­ рые привели к созданию Германской империи и к ее успехам после 1871 г. Механика провоцирования войн германской дип­ ломатией вскрыта теперь с несравненно большей глубиной и основательностью, чем это сделано у Лависса и Рамбо. Фейт Валентин и другие исследователи новейшей истории Германии уже могли осветить ряд вопросов, оставшихся в тени в то вре­ мя, когда составлялся труд Лависса и Рамбо. У новейших ис­ следователей уже нет и слишком положительной, почти хвалеб­ ной характеристики внутренней политики бисмарковской и вильгельмовской Германии. Точно так же шагнула наука впе­ ред и в деле разработки некоторых вопросов истории Франции.

Появились специальные монографии о буланжизме, о Панаме, о деле Дрейфуса.

Лависс и Рамбо не дают по истории Соединенных Штатов той отчетливой картины, которую могли бы дать, если бы зяа ли, например, вышедшую в 1929 г. капитальную работу Кларка по истории мануфактурной промышленности в Соединенных Штатах Америки ( C l a r k e. History of the manufactures in the U. S. A. 1860—1914. Washington) или Кэрмэна ( C a r m a n H. J. Social and economic history of the U. S. А., первые два тома).

Вся ранняя история Соединенных Штатов и причины граж­ данской войны получили бы у Лависса и Рамбо более реальное и отчетливое освещение, и экономические причины описывае­ мых явлений стали бы гораздо яснее читателю. Вообще именно в последние годы (1930—1938) экономическая история XIX в.

разрабатывается на Западе гораздо усерднее, чем это имело ме­ сто до войны и во время войны. Лависс и Рамбо (точнее, авто­ ры, работавшие по подготовке их нового французского изда­ ния) не могли воспользоваться интереснейшим материалом, собранным Порьиром (Р u г у с а г V. J. International economics and diplomacy in the Near East (1834—1853). London, 1935), мно­ го дающим для понимания экономических причин Крымской войны. Немало пришлось бы пересмотреть редакторам и авто­ рам и вообще по ряду вопросов британской внешней политики, если бы они могли знать издания Гуча и Темпер лея или книгу Галсви (Н а 1 V у Е. Histoire du peuple anglais au XIX sicle, че­ тыре тома).

Теснейшая связь между агрессивностью британской внеш­ ней политики в XIX в. и растущими с каждым десятилетием планами и потребностями английского экспорта была бы чита­ телю яснее представлена, чем это сделано в труде Лависса и Рамбо. И тогда шовинизм Пальмерстона, о котором столько го­ ворится, получил бы реальное объяснение.

При свете новейшей литературы и документации слишком положительной и даже отчасти слащавой является и характе­ ристика роли и личности Виктора-Эммануила, первого короля воссоединенной Италии, и его министра, «великого политика»

Кавура. Все, что мы теперь знаем — хотя бы из документов, касающихся переговоров Кавура с Наполеоном III до и после Крымской войны, до и после покушения Орсини, перед войной и после войны 1859 г.,— подтверждает не воззрение француз­ ского автора, а скорее взгляд нашего Добролюбова, который в своей статье (1861) «Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура» с истинной гениальной проницательностью, не распо­ лагая еще никакими документами, дал точный и яркий портрет этого тонкого и пронырливого политика, о котором метко было сказапо, что он принадлежит к тем умеренным либералам, для которых более характерна умеренность, чем либерализм.

Много уточнений в историю Италии после 1871 г. внесла появившаяся в 1929 г. «История современной Италии» (Histoi 4 7 E. В. Тарле, т. XI го de l'Italie contemporaine) Бенедетто Кроче. Этот автор дает совсем отсутствующий у Лависса и Рамбо анализ эволюции, через которую прошла итальяпская монархия за последнее со­ рокалетие XIX в. Бенедетто Кроче дает также картину нара­ стания милитаристских тенденций и причину этого явления.

Всего этого мы не находим у Лависса и Рамбо.

Точно так же неполно характеризуется и роль Наполеона III в деле воссоединения Италии. Назвать его в данном именно случае «коронованным мечтателем», как это сделано в труде Лависса и Рамбо, зпачит слишком мягко и, главное, слишком лестно отозваться о политическом деятеле, который ухитрился урвать у объединяющейся Италии две провинции (Савойю и Ниццу) и вопреки обещанному дать за это лишь половину того, что обещал. Тут редакторов и авторов следует упрекнуть в том, что они не использовали капитальный труд Поля Маттера Ка вура (Cavour), вышедший незадолго до появления нового французского издания (1923).

Крайне неясно также, какую «демократию» имеет в виду автор, когда утверждает, что «во Франции демократия не могла попять, как Наполеон III, назвавший себя сыном великой рево­ люции, продолжает охранять своими солдатами авторов подоб­ ных теорий». Речь идет о неистовом мракобесии папы III;

;

;

X r который держался в Риме исключительно поддержкой француз­ ского гарнизона. «Демократия», если ее представителями в тот момент считать, например, В. Гюго, Эдгара Кинэ или эмигран­ тов, вроде Ледрю-Роллена, бежавших после 2 декабря из Фран­ ции, никогда и не думала признавать Наполеона III «сыном ве­ ликой революции» и нисколько не удивлялась его дружбе с Пием IX. А французская крупная буржуазия ничего против этой дружбы не имела. Все это теперь в литературе последних лет выясняется вполне отчетливо, но и в некоторых трудах, бывших в распоряжении Лависса и Рамбо, данный вопрос был уже освещен в главном: взять хотя бы книгу Буржуа и Клермона «Рим и Наполеон III» (Rome et Napolon I I I ).

По целому ряду вопросов международной политики автора­ ми и редакторами мало использован знаменитый, так долго быв­ ший под спудом третий том «Gedanken und Erinnerungen» Бис­ марка, и это сказалось на неполном освещении истории возник­ новения франко-русского союза. Теперь может быть признано, что отставка Бисмарка сыграла решающую роль в ускорении УТОГО события мирового значения.

Редакция отмечает в примечаниях те места в изложении, которые уже успели в той или иной мере устареть. А прилагае­ мая библиография с особенным вниманием отмечает труды, явившиеся на свет после 1925 г.

Лависс и Рамбо и их сотрудники дают советскому читателю колоссальный, научно проверенный, стройно систематизирован­ ный материал. Читатель найдет здесь не все, но очень многое, что ему совершенно необходимо знать по истории человечества в XIX столетии.

Но, конечно, если овладеть материалом, усвоить фактическое содержание этих томов — значит положить прочное начало серьезному знакомству с историей XIX в.,— то это вовсе не означает, что Лависсом и Рамбо можно свое историческое обра­ зование и закончить. Читателю захочется ознакомиться с исто­ рией тех стран и народов (большей частью внеевропейских), о которых у Лависса и Рамбо говорится слишком мало и бегло.

Читатель пожелает узнать также подробности именно о тех узловых моментах социальной борьбы XIX в., о которых, как замечено выше, авторы этого труда говорят также слишком мало и бегло, а часто неправильно.

Наконец, советский читатель, любознательность которого именно и будет возбуждена обилием и яркостью предложенных его вниманию исторических фактов, пожелает изучить сужде­ ния классиков марксизма-ленинизма, так много, как известно, писавших именно по поводу событий XIX столетия. Кроме этих законнейших пожеланий, с которыми читатель вправе обратить­ ся к редакции русского издания Лависса и Рамбо, есть еще одпо не менее основательное требование: читатель должеп получить указание хотя бы на самые главные труды по истории XIX в., вышедшие уже после появления последнего издания Лависса и Рамбо как на Западе, так и у нас.

Словом, читатель, изучая Лависса и Рамбо, в этих же восьми томах найдет и указатель соответствующих каждой главе выска­ зываний классиков марксизма-ленинизма и обстоятельнейшие библиографические указания главнейших произведений истори­ ческой литературы, касающейся XIX в., и при этом особое вни­ мание обращено на новейшие труды как на иностранных, так и русском языках с указанием не только на книги, но и на наибо­ лее значительные статьи, появившиеся в наших журналах после революции. Наконец, новое издание пополнено указанием па вышедшие в России материалы, неизвестные Лависсу и Рамбо, на имеющиеся первоисточники. Библиографический отдел по­ полнен указаниями па книжные и брошюрные сокровища, ка­ сающиеся России и русской истории в XIX в. и хранящиеся в единственной в мире по своему богатству коллекции Ленин­ градской публичной библиотеки, носящей специальное латин­ ское название «Россика».

Снабженное такими указаниями русское издание Лависса и Рамбо облегчит читателю необходимую работу пополнения всего того, отсутствие чего является недостатком монументаль­ ного французского труда и с идеологической точки зрения и с 47* 739;

точки зрения обстоятельности некоторых глав. Читатель, желающий получить серьезное историческое образование, начи­ нающий научно работать студент или аспирант, преподаватель средней школы — все они должны найти в русском издании Лависса и Рамбо не только сокровищницу фактического мате­ риала, но и точные указания на то, как, отправляясь от Лависса и Рамбо, продолжать углублять свои знания по истории XIX в., обращаясь к классикам марксизма-ленинизма, к монографиче­ ской литературе и, накопец — при выборе истории как научной специальности,— к первоисточпикам. В особенности важно было дать возможно полные указания именно к главам, отно­ сящимся к истории России в XIX в. Написанные знатоком но­ вой русской истории Альфредом Рамбо, они тем не менее пока­ жутся, конечно, нашему читателю во многом наивными, непол­ ными, однобокими, даже прямо неверными.

Французский ученый, республиканец, буржуазный демократ, «постепеновец» и противник революции, Рамбо очень многого, явственно, не знает и очень многого не понимает и не учитывает при описании борьбы народных масс с самодержавным прави­ тельством, хотя вполне неодобрительно относится к русской реакции.

Вот почему внимание составителей библиографического об­ зора особенно было направлено именно на литературу, относя­ щуюся к главам, где речь идет о России в XIX в. Тут-то, между прочим, и пригодилась наша ценнейшая ленинградская коллек­ ция «Россика», о которой только что было упомянуто. Библио­ графия по русской истории доведена с особой полнотой и тща­ тельностью вплоть до 1938 г. Эти библиографические указания помогут читателю пополнить свои сведения теми материалами, которых он не найдет у Лависса и Рамбо.

Редактор и издательство считали себя обязанными в ряде случаев дать свои примечания. Не забудем, что ведь дело не только в научных и политических воззрениях редакторов и авторов, но и в том, что наука успела шагнуть вперед за те годы, которые прошли со времени появления последнего фран­ цузского издания (1924—1926) труда Лависса и Рамбо, и кое о чем мы имеем гораздо более обильные и точные сведения, чем те, которыми располагали авторы и редакторы этого коллектив­ ного труда, а поэтому примечания, копечно, были необходимы.

Но слишком испещрять примечаниями русский перевод нам по­ казалось совершенно излишним: довольно помнить о буржуаз­ но-либеральном мировоззрении редакторов и авторов этого кол лективного труда. Наш читатель сам сделает в ряде случаев необходимые мысленные поправки.

Наше издание дает читателю историко-географические кар­ ты, отсутствующие во французском издании, которые должны облегчить представление о переменах, постигших границы от­ дельных государств и их колоний в различные периоды истории XIX в.

Что касается перевода издания 1937 г., то следует сказать, что если в некоторых небольших частях он удовлетворителен, то в преобладающей части — откровенно плох.

Тугой, корявый, неряшливый язык, правда, не всех, по мно­ гих гранатовских переводчиков в неприкосновенности был со­ хранен в издании 1937 г. Систематическая проверка и исправле­ ние перевода обнаружили и совсем непозволительные пропуски, и обильнейшие фактические ошибки, обусловливаемые явствен­ но недостаточным знанием как французского, так и русского языков и плохим знанием истории, и небрежность, доходящую, например, до того, что вместо «Тьер» в ряде мест переводчики писали «Гизо». Легко представить себе, что получалось при столь свободном и независимом отношении к фамилиям полити­ ческих деятелей. Для нового издания, рассчитанного на массо­ вого читателя, сделаны сверки строка за строкой русского пере­ вода и исправлены все замеченные ошибки, неточности, небреж­ ности и пропуски и, что гораздо труднее, основательно исправ­ лен слог перевода.

Повторяем, есть главы, изложенные в русском переводе сравнительно гладко, литературно. Но есть и такие места, кото­ рым даже и никакое исправление не поможет и которые просто нужно было перевести заново. В пекоторое оправдание русским переводчикам нужно сказать, что и во французском подлинни­ ке не все изложение одинаково изящно и литературно и далеко не все авторы походят в этом отношении на своего товарища по труду Лависса и Рамбо — Ромена Роллана. Есть авторы, пишу­ щие довольно тяжело — веской французской прозой, умудряю­ щиеся вкладывать чуть не целую печатную страницу в три истинно карамзипских периода, с бесчисленным количеством деепричастий и придаточных предложений. Немудрено, что в русском переводе язык оказывался местами сугубо суконным.

Эта труднейшая работа выправления слога была проделана для настоящего издания. Редакция стремилась, чтобы наш чи­ татель получил книгу, читать которую было бы не только полез­ но, но и легко. Французские издания Лависса и Рамбо издава­ лись для читательского коллектива в 10—12 тысяч человек, а не в 100 тысяч, как он издается у нас.

Инициатива партии и правительства в этом огромном науч но-просветителыюм предприятии может и должна привести к серьезному повышению и интереса к истории и уровня истори­ ческого образования в советской читающей массе. Ведь в смыс­ ле оценки демократизации серьезных исторических знаний в СССР сравнительно с капиталистическими странами достаточно красноречив язык цифр и сравнение, например, нашего тиража Лависса и Рамбо с тиражом французским, в десять раз мень­ шим.

Но именно это налагало на нас обязанность сделать все за­ висящее, чтобы и в смысле научного оборудования наше изда­ ние было полнее и лучше французского, и в смысле доступности для читателя, в смысле легкости чтения и усвоения оно не толь­ ко не уступало бы французскому, но, если возможно, даже пре­ восходило его.

Пока у нас пет еще систематической, последовательно выдер­ жанной с марксистско-ленинской точки зрения и вместе с тем не уступающей Лависсу и Рамбо в смысле обилия фактического материала книги по общей истории XIX столетия,— этот вось митомныи труд при всех своих недостатках может очень и очень пригодиться нашему жадному к историческому знанию советскому массовому читателю.

В кп.: История XIX века под ред. Лависса и Рамбо, т. 1. М., 1938, стр. 3—30.

НОВЫЕ ПОКАЗАНИЯ О МИРОВОЙ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ВОЙНЕ Архив полковника Хауза. Подгот. к печати Ч. Сеймуром.

Перевод с английского Н. К. Котова. Т. 1—2. М., 1937.

Т. 1. 220 стр. Т. 2. 359 стр.

Издание документов из частного архива друга и фактотума Вудро Вильсона полковника Хауза является как нельзя более кстати. Теперь, когда советская наука ликвидирует последствия -систематической фальсификации истории в самых различных ее областях, проводившейся в свое время «школой» Покров­ ского, пора разделаться окончательно и с одним из совсем уж безобразных по своей явной лживости одним из наиболее оши­ бочных в научном отношении и наиболее вредных в отношении политическом представлений, пущенных в ход самим Покров­ ским и усердно поддерживавшихся его тогдашними учениками.

Теперь они, счастью, круто переменили свою позицию на к прямо противоположную. Это нужно, конечно, всецело привет­ ствовать. Не следует им только уподобляться крыловскому Климычу (а некоторые из них к этому склонны). «Про взятки Климычу читают, а он украдкой кивает на Петра». Наши «кли мычи», кивая на Покровского, усиленно молчат о собственных недавних «подвигах», принесших, конечно, немало вреда в свое время. Мы говорим о пресловутом вопросе касательно «винов­ ности» в мировой войне. Сначала «школа», иной раз из прили­ чия, нехотя, соглашалась признать, что и Германия тоже немно­ го как будто виновна в возникновении войны. Но с течением времени эти беглые и ровно ни к чему не обязывающие оговор­ ки были отброшены и советскому читателю порой преподноси­ лись и на страницах тогдашнего «Историка-марксиста» ', и па •страницах «Красного архива», и в отдельных книгах, и в обиль­ но изготовлявшихся тогда дилетантских «введениях» к сборни­ кам дипломатических документов поистине диковинные измы­ шления.

Неустанно, с жаром и подъемом обличалась Антанта. А так как Антанта и в самом деле тоже была виновна и очень винов­ на, то эти статейки приобретали для наивного читателя крайне убедительный вид, стоило только, обличая Антанту, учтиво по­ малкивать или непонятной скороговоркой бормотать о Германии.

Сам M. H. Покровский, возглавляя ряд исторических уч­ реждений, мог особенно легко распространять эти свои анти­ научные и антилепипские взгляды, не допуская в то же время критики их со стороны исторической общественности. Его уче­ никами повторялась с истиннодилетантским самодовольством фраза, рассчитанная на полное невежество и умственную бес­ помощность читателя и на прочную тогдашнюю обеспеченность автора и всей «школы» от всякой критики: «С начала мирового кризиса1911 —1914 гг. военно-политическая обстановка его раз­ вязки была предрешена военными соглашениями и планами генеральных штабов Франции и России». Указывалось при этом, что при всем своем миролюбии Вильгельм в 1912 г. «не мог не согласиться» с Тирпицем, который сделал «практический вывод из событий», а именно, что «Германия потерпела дипло­ матическое поражение по вине Англии и должна вознаградить себя дополнительным законом о морских вооружениях»;

писа­ лись статьи вроде той, откуда взята эта цитата, под широко­ вещательным и нарочито обобщающим названием «К истории возникновения мировой войны» 2, в которых как дважды два четыре «доказывалось», что к войне больше всего стремились и воли Европу именно Франция и Россия, а о Вильгельме скромно и вполне деликатно вскользь сообщалось, что он «не MOI не согласиться» с Тирпицем. Были статьи и книги еще и поху­ же. Писались этими адептами «школы» и очень большие по.

объему статьи о мировой войне в почтенных, серьезных энци­ клопедических словарях;

статьи, сплошь путаные и проникну­ тые насквозь тем же добрым, бравым германофильским фанта­ зированием и лганьем, как будто прямо взятым напрокат, к порядке бессознательного заимствования, из пресловутого жур­ нала «Kriegsschuldfrage». С этим нора навсегда покончить..

Повторения подобных явлений советская историография до­ пускать больше не имеет права и не должна.

Звериные клыки германского империализма и в 1912, и »

1913, и в 1914 гг. ни один добросовестный историк не имеет (и никогда не имел!) никакого права и никакого основания конфузливо прикрывать от взоров потомства. Все были очень хороши: и Антанта и Германия с Австрией, что и говорить, н как раз в июле — августе 1914 г. именно Германия с Австрией и взяли на себя провокационную, инициативпую роль. Докумен­ ты Хауза относятся отчасти ко времени до мировой войны, и они лишний раз дают ясное понятие о германской «голубиной чистоте» и о «невинности» «миролюбивого» Вильгельма II и e го присных в предвоенное время.

Позиция Вильсона (о самостоятельной позиции самого Хауза говорить не приходится) была весьма сложной и до начала ми­ ровой катастрофы и после ее возникновения, и грешно было бы сказать, что редактор русского издания потратил уж очень много глубокомыслия и эрудиции на полторы странички пре­ дисловия, которые поместил зачем-то в начале I тома. Повто­ рить па пространстве полутора страниц дважды, если не триж­ ды, одну и ту же цитату из Ленина и ровно ничем от себя кон­ кретно ее не иллюстрировать (а это было так легко!) не значит облегчить читателю понимание предлагаемых двух томов. По­ чему было не привлечь тот материал, который дает хотя бы Лансинг об этом же полковнике Хаузе? Как было не восполь­ зоваться разоблачениями мексиканской политики Вильсона в нашумевших статьях миссис О'Шенесеи, жены уволенного Вильсоном американского посланника в Мексике в годы прези­ дентства Хуэрты? Ни этих, ни вообще каких бы то ни было ма­ териалов у редактора в распоряжении, очевидно, не было. В том виде, как это предисловие дано, оно абсолютно ни к чему. Совет­ ский читатель уже перерос такую кустарщину.

Хауз носился перед войной, во время войны и после войны по Америке и Европе: то плыл в Лондон, Париж, то плыл из Лондона, Парижа, Берлина, шнырял около Белого дома, около»

посольств, около европейских дворцов и пропагандировал все­ мирное умиротворение, всеобщее успокоение, полюбовное разме­ жевание между великими державами, старался, чтобы они пере­ дрались между собой возможно позже, а когда это все же в свой срок произошло, хлопотал о скорейшей ликвидации войны. Так с внешней стороны рисуется нам его жизнь, так по крайней мере отразилась она в документах его архива, часть которого издана в этих двух томах.

По существу полковник Хауз делал в Европе политику Вильсона, который перед войной был довольно равнодушен к вопросу о близком вооруженном столкновении обеих враждеб­ ных групп европейских держав, затем в первые годы войны определенно не считал нужным и возможным вмешаться, а с конца 1916 г. остановился па мысли, что экономические и поли­ тические интересы США требуют либо немедленного мира в Европе, либо, если это певозможно, победы Антанты, по никак­ ие Германии. В самом ли деле Хаузу представлялся его пури­ танский друг в Белом доме ангелом тишины и кротости, ниспос­ ланным с оливковой ветвью для установления мира на земле и благоволения в человеках, или же подвижной полковник прики­ дывается и только напускает на себя восхищение, этот вопрос но имеет для нас ни малейшего интереса. Его документы инте­ ресны вовсе не по тем чертам, которые они дают для характери­ стики самого Хауза или Вильсона, а по тем впечатлениям,, которые оставались у него от разговоров с европейскими полити­ ками. Он мог быть откровениее в своих письмах и своих воспо­ минаниях, хотя и здесь не обходилось без оглядок и без политп 745»

канства. Документы архива Хауза даются их американским из­ дателем, профессором истории Иэльского университета Чарл­ зом Сеймуром, иногда полиостью, ипогда в подробном, а иногда 3 кратком пересказе.

Эти документы крайне характерны. Хауз в Англии беседует с английскими дипломатами, с сэром Эдуардом Греем. Они все с жаром стоят за мир, они готовы во имя мира сговориться с кем угодно — и они делают еще до грозных июльских и августов­ ских дней 1914 г. точь-в-точь то самое, что они делали потом, с 23 июля по 4 августа.

Документы Хауза очень мало и скупо говорят о позиции Ан­ глии. Они показывают, что уклончивая позиция Грея облегчи­ ла развязывание войны Германией, явившейся подлинным аг­ рессором в войне 1914 г. В материалах Хауза крайне интерес­ но все, что относится к Германии. Еще недавно, в 1934 г., Эмиль Людвиг в большой биографии Гинденбурта высказал мнение, что наше время (т. е. 1934 год и, добавим, подавно 1938 год) до­ вольно точно соответствует 1912—1913 гг., когда «тоже» был «канун» мирового столкновения. Во всяком случае инициатив­ ная роль германских агрессоров — наиболее яркая и бесспор­ ная черта и первого «кануна» и второго, теперь нами пережи­ ваемого.

Показания Хауза тем более интересны, что ведь он предназ­ начал свои наблюдения не для публики, а для Вильсона.

Вот эти показания: «Новое поколение в Германии было вос­ питано своими наставниками, профессорами в духе агрессии;

лтот дух был крайне развит в армии и захватил офицеров фло­ та». Хауз поехал в Берлин позондировать почву и разузнать, насколько близок всеобщий пожар. Вот что он писал прези­ денту Вильсону 29 мая 1914 г.: «Положение — исключительное.

Это милитаризм, дошедший до полного безумия». Попробовал Хауз поговорить с любимцем кайзера адмиралом фон Тирпи цем, морским министром: «Он проявил определенную нелюбовь к англичанам, нелюбовь, граничащую с ненавистью». Конечно, безнадежно провалились все попытки Хауза сдержать пыл сво­ их берлинских собеседников: «Мы много говорили с фон Тир пицем о вооружениях;

я отстаивал принцип ограничения их в интересах международного мира, а он усиленно защищал необ­ ходимость для Германии обладать наилучшими военным и военно-морским аппаратами». Оказывается, что фон Тир ниц был тоже своего рода «пацифистом»: он настаивал на том, что Германия желает мира, но для его поддержания надо вселять страх в сердца ее врагов.

Наконец, состоялся и доверительный разговор Хауза с Виль­ гельмом II. Вильгельм сначала сболтпул несколько ни к чему не обязывающих шаблонных фраз («оп заявил, что стремится к миру, поскольку это служит интересам Германии»), а затем •стал говорить о «латинских и славянских народах», с которыми Англия вступила в союз, т. е., проще, о французах и русских.

«Он (Вильгельм —Е. Т.) говорил о них как о полуварварах», а •об Англии, Германии, США «.„как о единственной надежде по­ бедоносной христианской цивилизации...» Мы видим, что Виль­ гельм непрочь был сколачивать при случае агрессивный блок для нападения на русский народ задолго до победы большеви­ ков в октябре 1917 г. Теперь Гитлер точь-в-точь, как тогда Виль­ гельм, собирается «спасать» «христиапскую цивилизацию» от большевиков. Даже этот жаргон подготовляемой грабительской агрессии в Германии мало изменился!

Хауз спросил Вильгельма, почему Германия отказалась под­ писать пакт Брайана, предусматривающий арбитраж и годич­ ную отсрочку до того, как могут быть (в случае конфликта) на­ чаты военные действия. Вильгельм ответил: «Германия никогда не подпишет такого договора. Наша сила в том, что мы готовы »ступить в войну без предупреждения. Мы не откажемся от этого преимущества и не дадим нашим врагам времени подго­ товиться». Больше всего поразила Хауза после всех этих от кровенностей императора «безрассудная нервозность, которая в любую минуту могла вылиться в безрассудное нападение, и полная неспособность подойти к вопросу с разумной выдержкой и готовностью к компромиссу».

Хауз поехал из Берлина в Париж и Лондон. В Париже у него создалось такое впечатление, что «французские государст­ венные деятели оставили мысль о реванше и о том, чтобы полу­ чить обратно Эльзас-Лотарингию: они удовлетворены сущест­ вующим положением Франции». Хауз доложил об этом в дове­ рительном письме к Вильсону уже из Лондона: «В Германии люди поглощены одной мыслью — промышленным развитием и прославлением войны. Во Франции я не наблюдал того, чтобы доминировал военный дух. Ее государственные деятели не меч­ тают больше о реванше и о возврате Эльзас-Лотарингии». Еще is народе есть такие мечты, «но те, кто управляет и знает дело, думают лишь о том, чтобы Франция могла идти своим путем».

Но вот грянули сараевские выстрелы. «Австрия, заручив­ шись смелым одобрением Германии, замышляла свое нападе­ ние на Сербию».

Хауз написал Вильгельму II из Лондона письмо 7 июля 1914 г., в котором от имени Грея передавал о готовпости англий­ ского правительства «положить основание постоянному миру и безопасности». Кстати, переводчик спутал слова «sire» (госу­ дарь) и «sir» (сэр), и вышло нечто не весьма правдоподобное:

Хауз в русском переводе именует всюду Вильгельма II в лич­ ных к нему обращениях сэром, т. е. точь-в-точь так, как в Анг лии и Америке обращаются, например, к случайному соседу в трамвае. (Одна лишняя буква—«e», a что иной раз делает!) «Итак, опасения, которые появились у Хауза в Берлине, ста­ ли принимать реальные очертапия,— пишет Сеймур,— 23 июля Австрия предъявила Сербии ультиматум, составленный так, что­ бы вызвать войну... «Как и предсказывал Хауз, немцы «пе ста­ ли терять времени, а ударили сразу... русско-германская война, вызванная конфликтом между Австрией и Сербией, началась нападением на Францию, с предварительным циничным и же­ стоким ударом по Бельгии. Великобритания, обязанная стать на защиту Бельгии по юридическим и на защиту Франции по мо­ ральным побуждениям и понуждаемая собственными государ­ ственными интересами, не могла остаться в стороне. Началась, всеобщая война». Конечно, тут курьезно подслащиваются мо­ тивы Англии: дело было не в «юридических» и подавно не в «моральных» побуждениях, а в материальных интересах Бри­ танской империи, которая, конечно, пе могла позволить разда­ вить Бельгию и Францию. «Германия направила России ульти­ матум, сделавший войну неизбежной, и бросила на Бельгию авангард своей армии, предназначенный для завоевания Фран­ ции». Заметим, что Хауз очень сдержан в суждениях и думает, что лично Вильгельм виновен только в глупости, в бряцании оружием, а не в сознательной провокации войны! «Он так да­ леко зашел в том, что может быть названо блефом, что в пос­ ледний момент оказалось невозможным отступить». Хауз был опечален. Он не видел добра в возможной победе союзников и,, значит, царской России, но больше всего боялся все-таки побе­ ды Германии: «Если же победит Германия, это обозначало бы пришествие на целые поколения несказанной тирании мили­ таризма. Успехи Германии заставили бы Америку «создавать.

военную машину грандиозных размеров».

На этом кончается наиболее интересная часть рассматри­ ваемого издания. За время войны все поползновения Хауза ускорить окончание конфликта оказывались, конечно, неизмен­ но тщетными, да и Вильсон вовсе его но поддерживал в этих стараниях, вплоть до конца 1916 г. Любопытно, что Вильсоп был убежден в том, что немецкие шпионы уже с начала войны выстроили в США нужные им площадки для орудий, не хуже того как они это сделали в Бельгии и во Франции в ожидании войны. Поведение Германии во время войны вызвало у Хауза, которого считали во Франции и в Англии германофилом, тако­ го рода замечание в письме от 18 мая 1915 г. министру США Мак-Аду: «Немецкий ум, очевидно, неспособен понимать что нибудь, кроме здоровых тумаков, они (пемцы — Е. Т.) зараже­ ны странной идеей, что в войну мы не вступим ни при каких обстоятельствах».

Уже весной 1915 г. Хауз был убежден, что война США про­ тив Германии совершенно пеминуема, и все-таки продолжал на что-то надеяться;

в 1916 г. все еще старался о мире, бесконеч­ но (разговаривая с германским послом в Вашингтоне графом Бернсдорфом, с которым очень сблизился и которому сверх ме­ ры доверял.

Лансинг написал тогда, в 1916 г., особый меморандум, в ко­ тором вполне определенно называет все попытки Хауза прекра­ тить войну ошибочными, потому что они клонятся к торжест­ ву Германии, мечтающей сохранить свои завоевания, и осуж­ денными вообще на безусловный провал. Единственно правиль­ ной для США политикой Лансинг уже тогда признавал вступ­ ление в войну на стороне Антанты, против Германии 3.

В январе 1917 г., накануне разрыва дипломатических сно­ шений, продолжались между Хаузом и Бернсдорфом этк дове­ рительные собеседования.

Полковник Хауз счел излишним сохранить в своем архиве •сведения о том, как его одурачил в этом же январе 1917 г. его германский «друг» Бернсдорф. В разгаре усилий Хауза повлиять на германское правительство Бернсдорф пожаловался Хаузу, что он, Бернсдорф, лишен возможности сноситься шифрованны­ ми телеграммами с Берлином, а между тем ему это якобы необ­ ходимо для помощи делу мира. Добрый Хауз выхлопотал у Вильсона разрешение для Бернсдорфа пользоваться шифром, неизвестным правительству США. «Мы дали это позволение очень неохотно (very reluctantly)»,— вспоминает бывший тог­ да статс-секретарем по иностранным делам Лапсипг. Бернсдорф и германский министр иностранных дел Циммерман мигом вос­ пользовались этим разрешением, но далеко не так, как это бы­ ло обещано миротворцу Хаузу. 19 января Циммерман послал зашифрованную каблограмму в Вашингтон, на имя Бернсдор­ фа, для передачи германскому посланнику в Мексике фон Эк гардту. В этой навеки прославившейся каблограмме Германия предлагала Мексике всего только начать войну с США и «от­ воевать Техас, Новую Мексику и Аризону» у США. Сверх того, мексиканскому правительству предлагалось обратиться к Япо­ нии и пригласить последнюю расторгнуть союз с Антантой, со­ единиться с Германией и напасть на США. Это все писалось как раз тогда, когда Берпсдорф еще уверял Хауза и Вильсона в глубочайшем миролюбии и горячих германских симпатиях к Америке и к ее неслыханно благородному и почтеннейшему президенту. Эта совсем невероятная по наивности и глупости каблограмма была в зашифрованном виде передана тогда же 'Бернсдорфом в Мексику. Агенты английской контрразведки («Интеллиджепс Сервис») тогда же перехватили ее, расшифро­ вали и передали американскому послу я Лондоне Пэйджу.

который в конце февраля переслал ее Вильсону. 1 марта 1917 г.

Вильсон опубликовал эту телеграмму. Сначала никто не хотел верить в возможность такой бессмысленной, детски-наивной вы­ ходки со стороны Германии. Но когда 3 марта Циммерман соз­ нался и опубликовал изумительное по сугубой глуности само­ оправдание, ярость Вильсона не имела пределов. Лансинг при­ писывает этому эпизоду решающее значение в ускорении вступ­ ления Америки в войну против Германии. Спустя месяц после бури, поднятой в США опубликованием циммермановской каб­ лограммы, 2 апреля 1917 г., Вильсон объявил Германской им­ перии войну.

Полковник Хауз несколько иначе излагает историю похище­ ния этой каблограммы: он утверждает, что английская «мор­ ская разведка» (особое отделение «Интеллидженс Сервис») похитила телеграмму уже в Мехико и не тогда, когда она была только получена фон Экгардтом, а спустя пять недель из поме­ щения германского посольства в Мехико, из стального сейфа.

«Начальник (английской — Е. Т.) «морской разведки» адмирал Холл с первых дней войны проявил гениальную способ­ ность перехватывать п раскрывать германские тайны. Он очень широко раскинул сеть и, что еще важнее, никогда не давал немцам даже повода это подозревать. В данном слу­ чае он перехватил телеграмму в г. Мехико, несмотря на утверждение Экгардта, что телеграмма не выходила за преде­ лы стального сейфа и из рук одного человека, который расшиф­ ровал и прочел ее посланнику ночью, шепотом. Это было одной из многих проделок Холла, знавшего вплоть до конца войны много самых сокровенных тайн германского министерства инс.

странных дел. Несомненно, он сыграл свою роль в том, чтобы внушить Америке, что война с Германией неизбежна»

(стр. 345).

Второй том обрывается на 2 апреля 1917 г., когда Вильсон прочел в конгрессе США свое послание, возвестившее войну с Германией.

Об этом, конечно, можно пожалеть. Роль Вильсона в 1918 и 1919 гг. очень важна для уяснения ряда вопросов всемирно-исто­ рического значения. С Хаузом покойный президент был откро­ веннее, чем с кем бы то ни было, даже откровеннее, чем сам Хауз с читателем. И кое-что, иногда против воли Хауза, про­ скальзывает в этих документах такое, чего не дает документа­ ция официальная, министерская. Наивное и непрерывное вос­ хищение добродетелями Вильсона, простоватость и ограничен­ ность в понимании глубокого смысла происходящих событий, поверхностность ума, крайне скромная общая эрудиция — все это не мешает признать Хауза наблюдателем очень чутким и внимательным.

Он, «германофил», старавшийся найти в Вильгельме против­ ника войны, пришел в конце концов к непоколебимому убежде­ нию в виновности Германии в деле развязывания войны. На­ глое лганье гитлеровских «историков» о России, Франции и Англии, якобы «напавших» в августе 1914 г. на Германию, и о «коварной» Сербии, пожелавшей именно в июле 1914 г. раз­ рушить Австрию, будет, копечно, продолжаться своим чередом, так, как если бы никаких данных, доказывающих обратное, не существовало.

Но для того, кто сколько-нибудь заинтересован в историче­ ской правде, каждое новое показание, вроде тех, которые дает Хауз, подтверждает факт, давно уже признанный всеми, кро­ ме разве гитлеровских бандитов: тягчайшая доля ответствен­ ности за развязывание мировой войны лежит прежде всего и больше всего на Германии, германской буржуазии, помещиках и военной клике. И никакие потуги сознательной лжи, прояв­ ляемые фашистами Германии и Японии и их фельдфебелями от «науки», не поколеблют эту истину в настоящем и будущем.

Историк-марксист, 1938, №. 2, стр. 120—125.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ И. МИССИЯ ГЕНЕРАЛА БАЛАШЕВА Создавая свою великую эпопею о трех войнах Наполеона с Россией, Лев Толстой, как известно, привлек много историче­ ских материалов. Известно также, что после появления «Войны и мира» на Толстого посыпались со стороны стариков, видев­ ших Бородино, переживших лично двенадцатый год, укоры в неточностях, в извращении фактов.

Кто был прав? И Лев Толстой и его критики. Его могучий гений создавал «действительность», кое в чем отдалявшуюся от истории, но настолько все же реальную, что она начинала и в творческом уме Толстого, а потом и в уме читателя жить своей •собственной жизнью. Его Александр — вовсе не исторический Александр, его Кутузов во многом, но не во всем, похож на исторического Кутузова, его Наполеон кое в чем похож, а во многом вовсе не похож на исторического Наполеона, его Спе­ ранский вовсе не похож на исторического Сперанского. Но это не мешает всем им быть совсем живыми людьми, всегда в сло­ вах и в действиях верными себе, т. е. верными не истории, а тем образам, которые создал и назвал их именами Толстой.

Исторический Сперанский, прекрасно воспитанный, изяш •ный по манерам сановпик, щедрый и гостеприимный хозяин, ко­ нечно, едва ли когда в жизни говорил в лицо своим гостям:

«Ныпче хорошее винцо в сапожках ходит», закупоривая перед их носом бутылку, недопитую ими тут же за обеденным сто­ лом. Но Сперанский, несимпатичный выскочка и неискренний карьерист, которого создал Толстой (и так создал, что он перед нами совсем живой), мог все это проделать. Случалось и так.

что Толстой даже вычитывал в определенном документе то, чего вовсе там не было, но что должно было бы быть, если бы данный исторический деятель был таким, каким его создал Толстой.

Поразительный пример дает нам сцена аудиенции генерала Балашева у Наполеона в Вильне, в первые дни наполеоновско­ го нашествия на Россию. Александр посылает Балашева к На­ полеону, чтобы в первый и последний раз предложить ему ми­ риться. Наполеон не желает и перед Балашевым говорит резко и оскорбительно об Александре. Балашев записал всю эту исто рическую сцену, и эта запись — единственный источник, на ко­ торый ссылаются и русские и иностранные историки, пишущие о начале войны 1812 г.

Толстой ознакомился с этой записью из перепечаток у Тьера, у Михайловского-Данилевского. В самом конце аудиенции про­ изошло следующее (цитирую слова Балашева) : «Потом, похо­ див немного, подошел он (Наполеон — Е. Т.) к Коленкуру и, ударив его легонько по щеке, сказал: „Ну, что же вы ничего не говорите, старый царедворец петербургского двора?"»

Этой шуткой Наполеон намекал на личную приязнь своего маршала, бывшего несколько лет французским послом в Петер­ бурге, к императору Александру. Таков бесспорный, точный исторический факт, вполне согласующийся с другими высказы­ ваниями Наполеопа и со всей манерой Наполеона. Мы знаем из показаний Сегюра, что Коленкур даже очень обиделся этой вы­ ходкой императора.

Послушаем теперь, что вычитал в этом единствепном источ­ нике, из этих только что приведенных строк записи Балашева, Толстой:

«Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколь­ ко раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкой улыбкой, так уверенпо, быстро, просто, как будто он делал не только важное, но и приятное для Балашева дело, под­ нял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами... „Ну, что же вы ничего не говорите, обожатель и придворный императора Александра?" — сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим-либо обожателем и придворным, кроме его, Наполеопа».

Этих абсурдных в отношении к Балашеву слов историче­ ский Наполеон и не говорил, и не мог сказать. Но толстовский Наполеон, уже полусумасшедший от вечного счастья, уже без­ надежно и непрестанно пьяный от своего всемогущества и от раболепной лести окружающих, наглый фанфарон, самовлюб­ ленный хвастун, мог позволить себе и эту выходку;


он мог дой­ ти до такого окончательного потемнения здравого смысла, до такого патологического самообожания, что и впрямь был спо­ собен вообразить, что Балашев, будучи в его высочайшем при­ сутствии, обязан немедленно в пего влюбиться и перестать быть придворным Александра, а внезапно превратиться в при­ дворного и обожателя императора Наполеона. И вот вместо Ко ленкура Толстой подставляет Балашева, и его Наполеон дейст­ вует так, как по своей натуре, данной ему Толстым, он должен был действовать, и обращается с теми словами, которые на самом деле были сказаны Коленкуру, к Балашеву, что меняет весь смысл и характер сцены.

4 8 Е. В. Тарле, т. XI Никогда Толстой сознательно не извращал документов. Бо­ лее чем вероятно, что и здесь созданный им образ Наполеона до такой степени овладел его умом, уже так самостоятельпо в пем жил и действовал, что, вспоминая запись Балашева, которой могло и не быть перед ним на столе, когда он писал эту сцену, Толстой невольно спутал Коленкура с Балашевым, описывая эту заключительную выходку Наполеона. Уж очень походило такое поведение Наполеона на того императора, которого соз­ дал Толстой!

Литературная газета, 1938, 20 марта, № 16.

АМЕРИКАНСКИЙ ДИПЛОМАТ О ЯПОНСКОЙ АГРЕССИИ В КИТАЕ S T I M S O N H. L. THE FAR EASTERN CRISIS.

RECOLLECTIONS AND OBSERVATIONS. NEW YORK, 1936. XII, 293 p.

Любопытное впечатление производят возбуждающие теперь в Соединенных Штатах Америки сенсацию воспоминания Генри Стимсопа — «Дальневосточный кризис. Воспоминания и на­ блюдения» 1. Как известно, Стимсон был при президенте Гуве­ ре министром иностранных дел, и его книга посвящена первой стадии японского вторжения в Китай (1931 —1933 гг.).

Эти годы были знаменательной датой: то было начало не­ посредственных военных выступлений агрессоров с целью пря­ мого захвата и вооруженного грабежа чужих земель. От удачи или неудачи этого первого выступления зависело многое. А уда­ ча или неудача определялись главным образом тем, возникнет или не возникнет сопротивление со стороны других «великих»

держав? Этот первый опыт сошел с рук;

никакого сопротивле­ ния японским захватчикам державы не оказали, и все покровы, все узы, сдерживавшие других агрессоров, были отброшены: за Китаем последовала Абиссиния, за Абиссинией — Испания, за Испанией — Австрия, за Австрией — Чехословакия. В демо­ кратической прессе Соединенных Штатов Америки даже слы­ шится такое утверждение: «Гувер и Стимсон породили Гитле­ ра», т. е. безнаказанность японского агрессора поощрила изве­ стные круш Германии к тому, чтобы поскорее вручить власть человеку, который давно выдвинул и открыто пропагандировал программу откровеннейшего грабежа и захвата всех «плохо лежащих» территорий.

Генри Стимсон явно почувствовал необходимость оправдать­ ся перед частью общественного мнения, и его книга является длинной адвокатской речью в защиту последнего республикан­ ского кабинета и его дальневосточной политики. Президентские выборы в Соединенных Штатах Америки не за горами, а демо­ краты не перестают сравнивать Гувера и Стимсона с людьми, которые, заметив начало пожара, не тушили его, а обращались к огню с заклинаниями, надеясь на их волшебную силу.

Поэтому книга Стимсона — не столько исторический источ­ ник, воспоминания одного из центральных лиц драмы, сколько 48* предвыборная партийная литература в защиту республикан­ ской партии, потерпевшей поражение на президентских выбо­ рах в ноябре 1932 г., фактически ушедшей поэтому от власти в марте 1933 г. и с тех пор (после нового поражения в 1936 г.) пребывающей вплоть до настоящего времени в оппозиции.

Но эта необходимая оговорка не меняет того, что книга Стимсона представляет большой интерес. В самом деле: разве не любопытно послушать, как объясняют, чем мотивируют свое поведение люди, играющие в современной истории роль Чем берлена, Даладье, Хора, Лаваля и прочих Фланденов? Книга Стимсона — первое произведение мемуарного типа, принадле­ жащее перу одного из плеяды этих деятелей, и уже поэтому нельзя оставить ее без внимания. Отметим только главную чер­ ту, больше всего бросающуюся в глаза. Если принять всерьез все, что говорит о своих действиях в 1931 —1933 гг. Генри Стим сон, то перед читателем предстанет зрелище бесхитростной, честнейшей веры в человека, в торжество правды на земле, в конечный триумф добродетели, веры, свойственной лишь на­ ивному, неопытному юнцу в начале жизненного пути.

Между тем, для Генри Стимсона, если говорить прямо, пора самой зеленой юности, как никак, уже миновала: ему все-таки уже семьдесят второй годок пошел, потому что он родился в сентябре 1867 г. Стимсон, который подарил Маньчжурию япон­ цам, поощрив их этим к дальнейшему вторжению в долину Янтсекианга, так кончает свою книгу: «Мы знаем, что долгий прогресс свободы, терпимости и справедливости, который бук­ вально миллионы лет постепенно осуществляется человеческим родом, включая сюда и организованное самоуправление, кото­ рое мы называем народным правительством,— этот прогресс пе будет постоянно нарушаться. Современный мир, каким бы несовершенным он ни был, не будет ввергнут всецело в хаос...

Наше дело — заботиться о том, чтобы верой и мужеством па сколько возможно сократить и обезвредить (as brief and inno­ cuous as possible) наступающий период сомнений и неуверенно­ сти» (стр. 254).

Генри Стимсону, который одпим взмахом пера обогащает науку сведениями об истории человечества за «миллионы лет», представляется вопросом третьестепенным, каковы будут ми­ молетные судьбы Китая или Чехословакии в этот неприятный «наступающий» период. Но посмотрим, какую «веру и мужест­ во» пустил в ход Стимсон в 1931 —1933 гг., чтобы «насколько возможпо обезвредить» (innocuous) ограбление Китая японски­ ми милитаристами. «Вера», впрочем, несомненно, была налицо.

Известно, что Генри Стимсон — очень религиозный человек и, вероятно, молился о смягчении сердца генерала Араки не менее горячо, чем — судя по официальному сообщению «Таймса» — молилась о смягчении сердца Гитлера леди Чемоерлен в то время, когда ее супруг летал то в Нюрнберг, то из Нюрнберга.

И не випа молившихся, что сердца и Араки и Гитлера не смяг­ чились.

Но на вопрос о «мужестве», проявленном американским ми нистром иностранных дел в первой стадии японского разбойно­ го нападения на Китай, мемуары Стимсона дают совершенно недвусмысленный ответ, как бы ни старался их автор истолко­ вывать ясные факты. 17 сентября 1931 г. японский посол в Ва­ шингтоне Катсуи Дебучи является с визитом к Генри Стимсо ну. Говорят о многом, больше всего о взаимных дружественных чувствах Японии и Соединенных Штатов. «...После того, как мы взаимно выразили друг другу удовлетворение настоящим положением вещей, он отбыл» (стр. 4). Ровно через сорок во­ семь часов пришли первые известия о вторжеггии японцев в Маньчжурию, о чем любезный посол Дебучи ни едипым звуком не помянул во время своего визита.

Как быть? В Японии у власти находится умеренный Хама гучи, а министерством иностранных дел ведает либеральный и просвещенный барон Шидехара. Если слишком испугать вме­ шательством и протестами умеренного Хамагучи и просвещен­ ного Шидехару, то, пожалуй, они уйдут, а вместо них будет какая-нибудь необразованная военщина. А если их не пугнуть, то они, пожалуй, не остановятся и полезут дальше в Маньчжу­ рию? Министр Стимсон, как некий Гамлет, колеблется, впадает в горькое раздумье: «Маньчжурия фактически и юридически была частью Китая. Но японцы проявляли к Маньчжурии такой интерес, исторический, политический, такое чувство (sentimen­ tal) и в этом были подкреплены такими исключительными пра­ вами и притязаниями, что конфликт между этими притязаниями и суверенитетом Китая практически стал неизбежным» (стр. 19— 20). Каким образом «притязания» (claims) могут «подкреп­ лять» захват в глазах идеально мыслящего и столь благородно чувствующего американского министра, Стимсон не поясняет.

А япопцы идут дальше и дальше. Стимсон им указывает, что с их стороны это очень нехорошо, а опи забирают юго-запад­ ный сектор Маньчжурии. Стимсоп узнает, что 8 октября 1931 г.

одиннадцать японских самолетов бомбардировали беззащитный город Цзиньчжоу, сбросили 40 бомб, перебили много жителей.

Он обращает внимание японцев на то, что поступать так нелов­ ко, потому что это может со временем испортить лестную, репу­ тацию, которой японцы (по мнению Стимсона) дорожат.

А японцы в ответ забирают город Цицикар. Японский разбой становится все разнузданнее. Тогда Стимсону приходит в голо­ ву счастливейшая мысль, за которую он мигом ухватывается.

Гражданское управление, правительство в Японии не имеет никакой власти над армией! Токийские министры поэтому не виноваты! Генералы их терроризируют! А если время от вре­ мени токийские министры и произносят тоже речи, призываю­ щие к завоеваниям, то что же им делать? Их заставляют на­ сильно военные!

И вот, собрав все свое мужество (the courage), Стимсон ре­ шается нанести японцам устрашающий удар: оп «не признает»

Маньчжоу-Го самостоятельным государством! На нескольких печатных листах Стимсон не перестает любоваться собой и охо­ рашиваться перед читателем, с любовью останавливаясь на этом героическом своем жесте. Правда, японцы даже и ухом не повели по поводу этого непризнания и продолжают как ни в чем не бывало хозяйничать в Китае, но это уж дело их совести.

Впрочем, самый страшный удар против японцев Стимсон при­ берег к концу: «За последние восемьдесят лет ни один парод не обнаруживал большей чувствительности к хорошему о нем мне­ нию во внешнем мире, как японцы». Пусть же они поймут, что захват Маньчжурии «не одобряется внешним миром»! Вряд ли Генри Стимсон знаком с русской литературой, и, пожалуй, он никогда не узнает, до какой степени он в точности повторяет крыловского повара, который тоже безуспешно пугал некор­ ректного кота Ваську именно общественным мнением «внешне­ го мира», тем, что все соседи скажут: кот Васька плут! кот Васька вор! Мнепие «соседей» — единственное, чем можно окон­ чательно перепугать и остановить японцев. А если они даже и этого не убоятся, тогда... уж как-нибудь потерпим еще, до неизбежного через каких-нибудь полмиллиона лет торжества справедливости. Хронологию Стимсон, как мы видели, ведет на «миллионы лет», и торопиться ему некуда.


Эта книга характерна не только тем, что в ней есть, но и тем, чего в ней нет. Из «мелких» пропусков отметим три. Во первых, говоря о границах Маньчжурии, Стимсон как-то «не заметил» на географической карте такой «детали», как Совет­ ский Союз;

во-вторых, он не заметил китайской красной армии;

в-третьих, не заметил китайской партизанской войны в тылу у японских интервентов. Есть и еще один пропуск, тесно связан­ ный с указанными тремя: Стимсоп не говорит о том, что его прямой начальник президент Гувер, представитель двенадцати трестов, опасаясь японской победы, еще больше опасался япон­ ского пора±\епия на Дальпем Востоке, ибо оно было чревато для капиталистов самыми тяжелыми последствиями. Пресса Гувера и в 1931 и в 1932 гг. пе переставала об этом совершенно откровенно и даже с большой тревогой говорить. Генри Стим­ сон очень удачно и натурально прикидывается, будто он ничего об это-й стороне дела не знает.

Большевик, 1938, № 21—22, стр. 132—134.

ЗАМЕТКИ О КНИГЕ КЛАУЗЕВИЦА «1812 ГОД» * Мы находим в этой книге, кроме перевода «записок-исто­ рий» автора, еще и его краткую биографию и пояснительные примечания от редакции.

В некоторый упрек биографии можно поставить слишком уже панегирический ее тон. Несколько странно видеть в этом советском издании почтительно (без оговорок) помещенные в виде «концовки» полторы страницы фон Шлиффена, нашедше­ го в книге Клаузевица «О войне» «высокое этическое содержа­ ние», причем эта «этика» заключается именно «в настойчивом подчеркивании идеи уничтожения» (стр. 21). Для доброго бра­ вого начальника штаба Вильгельма II это понятие об «этике»

не пуждается в пояснениях, но для нашего читателя коммента­ рии были бы тут совершенно необходимы.

Не все вполне ладно и в примечаниях. Аракчеев вовсе не был «инициатором военных поселений»: напротив, он сначала им противился. Инициатором был сам Александр I. О Барклае сказано: «Проводимый им в жизнь отход русской армии вызвал против Барклая негодование среди помещичье-феодальных кру­ гов так называемой „русской партией"». Это — совершенно не­ уместное и только путающее тут всю проблему «социологизи рованье»: в Калуге карету Барклая забрасывали камнями, как мы знаем, вовсе не «помещичье-феодальные круги». Вопрос об оппозиции против Барклая посложнее и посерьезнее, и нельзя от этого вопроса отмахнуться одной-двумя фразами в подобном стиле.

О Даву говорится: «Среди маршалов Наполеона представ­ лял резкое исключение по своему стратегическому дарованию».

Не знающий истории читатель может подумать, что остальные маршалы были бездарностями, а это противоречит и историче­ ской истине и... самому автору примечаний (Бернадот — «бле­ стящий камаидир, конкурент самого Наполеона», стр. 223;

Бессьер «отличился в сражениях при Асперне и Ваграме», стр. 224;

Макдональд — «выдающийся» генерал, «руководил * К л а у з е в и ц. «1812 год». М., Государственное военное изда­ тельство Наркомата обороны Союза ССР, 1937. 242 стр.

решительным ударом в центре сражения под Ваграмом», стр. 233;

Ней — «один из лучших исполнителей в тактике за­ мыслов Наполеона... в самые тяжелые минуты вел себя достой по, олицетворяя в глазах французов понятие военной чести», стр. 235;

Себастьяяи «отличился в сражении при Арколе», стр. 238;

Сен-Сир «успешно сражался под Полоцком», стр. 238;

Удиио — «один из лучших генералов французской армии», стр. 240). А маршал Ланн, убитый в 1809 году? А Виктор?

А Мюрат? У Наполеона был необычайно верный взгляд при выборе маршалов.

Но в общем эти замечания при всей лаконичности будут по­ лезны читателю.

Что касается самого текста Клаузевица, то к его описанию 1812 г. можно обратиться с тем же упреком, как и к другим его описательным работам: его внимание, а потому и внимание чи­ тателя, слишком легко отвлекается от главной линии изложе­ ния и теряется иногда в мелочах, так что лишь с некоторым усилием снова приходится ловить эту «главную линию». Ве­ роятно, эта черта и заставила Энгельса поставить Жомини как историка наполеоновских войн выше Клаузевица. Но зато и огромные достоинства Клаузевица отличают также и этот его труд: реализм мышления, глубокий анализ, нелицеприятная и почти всегда доказательная критика как стратегических, так и тактических предприятий и планов и Наполеона и русских полководцев.

Кутузова Клаузевиц, однако, явно недооценивает. Его по ведепие под Березиной при отступлении великой армии Клау­ зевиц склонеп объяснять «ошибками» фельдмаршала. Дело было вовсе не в «ошибке», а в нежелании Кутузова принять бой под Березиной. Можно как угодно отнестись к этому, но нельзя сознательное нежелание подменять «ошибкой». Точно так же совсем ни к чему (и противоречит ряду других высказы­ ваний самого же Клаузевица) такая постановка вопроса о дей­ ствиях Кутузова: «Мы не станем отрицать, что личное опасе­ ние попести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из мотивов его деятельности;

но если отбросить этот мо­ тив, то разве не останется вполне достаточно причин для того, чтобы объяснить осторожность Кутузова?» На это читатель может справедливо заметить: но в таком случае незачем и пов­ торять голословных инсинуаций Беннигсена. Прекрасно про­ анализирован первый период войны. Много уясняет для чита­ теля краткий конспект событий, помещенный в конце книги под названием: «Общий обзор событий похода 1812 г. в Рос­ сию». Очень интересны также приложенные к тексту пись­ ма Клаузевица к жене, писанные из России во время похода 1812 г.

В общем, появление этой книги следует всецело приветство­ вать. Эта кпига одновременно и опыт критического анализа военных событий и исторический первоисточник, исходящий от вдумчивого и внимательного наблюдателя. Конечно, эти на­ блюдения историк обязан тоже не брать на веру, а сопостав­ лять с другими свидетельствами и критически проверять их.

В виде примера укажу на совершенно неправильное утвер­ ждение автора (стр. 105), будто «в материальном отноше­ нии русская армия за все десять недель своего отступления чувствовала себя превосходно». И из показаний Ермолова и из положительно единодушных показаний других участников по­ хода мы знаем, что это было далеко не так. Да, впрочем, чита­ тель найдет у самого же Клаузевица блистательнейшее опро­ вержение его оптимистического отзыва. Вот что пишет Клау­ зевиц в своем откровенном письме к своей жене из Дорогобужа 12 августа 1812 г. (стр. 210) : «Лишения, связанные с походом, исключительны. Девять недель подряд ежедневные переходы, пять недель не раздевались, жара, пыль, ужасная вода, а часто и очень чувствительный голод». Так категорически он себя опровергает.

Но таких ошибок и произвольных утверждений в этой пре­ восходной книге немного.

Красная звезда, 1938, 20 октября, № 242.

«ОТ ПРЕДЕЛЬНОГО САМОХВАЛЬСТВА К ПРЕДЕЛЬНОМУ ПОЗОРУ»

В такой лаконичной формуле английский радикальный пуб­ лицист начала XIX в. Коббет давал в свое время полную, как ему казалось, характеристику истории Пруссии в 1806 г. Как нельзя более кстати Военное издательство Наркомата обороны выпустило в свет перевод старой, но не стареющей книги Клау­ зевица о войне 1806 г. !. Следует сказать, что это, вообще го­ воря, лучшая из описательных работ Клаузевица по военной истории наполеоновских времен.

Дело не только в том, что Клаузевиц лично проделал войну 1806 г., он ведь и войну 1812 г. тоже знал и наблюдал в каче­ стве непосредственного участника. Дело в том, что история по­ хода Наполеона против Пруссии удалась Клаузевицу несрав­ ненно лучше, чем история похода Наполеона на Россию.

Это и понятно. Чисто стратегический анализ глубок и тонок и в том и в другом случае, но Пруссию Клаузевиц прекрасно знал и прекрасно понимал, а Россию и русский народ он, при всех добросовестных усилиях с своей сторопы, не очень хорошо знал и еще хуже понимал.

Книга его о 1812 г., конечно,— превосходное пособие для изучения русской Отечественной войны, изобилующее меткими замечаниями и удивительно проницательными суждениями о военных действиях и передвижениях Наполеона и русской ар­ мии. Тем но менее, конечно, не может быть и речи о том, чтобы изучать 1812 г. только по Клаузевицу. А изучать разгром Прус­ сии в 1806 г. по Клаузевицу вполне возможно. Конечно, и тут тоже читателю, изучающему серьезно это событие, придется за­ тем концентрическими кругами расширять свои познания чте­ нием новых и новых работ, но во всяком случае все главное, хоть в самом кратком виде, он найдет уже в этой небольшой книге Клаузевица.

Находим мы в этой книге — правда, лишь в беглых, мимо­ летных замечаниях — и ту черту, о которой говорил Коббет и которая особенно заинтересует современного советского чита­ теля. Слишком уж тяжело было патриотически настроенному Клаузевицу вспомнить, как вели себя правящие круги его ро­ дины и до и после постигшей ее катастрофы, и слишком уж он лаконичен.

Совсем недавно в газете, издаваемой в Париже бежавшими от фашизма немецкими журналистами, была высказана мысль, что за всю историю Пруссии только один раз ее социальной «верхушкой» овладевала такая неистовая мания хвастовства, такая наглость самопревознесения, какая проявляется теперь фашистскими главарями;

и было это в августе, сентябре и пер­ вые (самые первые!) дни октября 1806 г. Автор статьи полага­ ет, что и в дальнейшем историческая параллель вполне оправ­ дается...

Ранняя осепь 1806 г. Король еще колеблется. Но вокруг Фридриха-Вильгельма III все полно воинственной отваги. Пора проучить корсиканца. Мы, немцы,— соль земли, верность паше го доблестного дворянства, германская скромность и прочие добродетели тевтонских матрон, благочестивость народа, восхи­ тительная покорность крестьян, с такой неслыханной решитель­ но нигде в других местах готовностью уплачивающих сельско­ му шульцу (старосте) два крайцера за розги, которыми он их порет по распоряжению помещика, — все это должно непремен­ но восторжествовать над развратными санкюлотами, утратив­ шими веру, низвергавшими и обезглавившими законного мо­ нарха, превратившими свою столицу в распутный Вавилон!

Наша армия — первая в мире, и от корсиканца ничего не оста­ нется при первых же столкновениях! Кого он бил до сих пор?

Итальянцев? Гнилой, разложившийся народ! Австрийцев? Но там столько славян, что «германские алмазы, не могут на бере­ гах Дуная давать всю полноту своего блеска». Кого же еще бил Бсшапарт? Турок и арабов в Египте и Сирии? Но это — вар­ вары, о которых и говорить не стоит. Русских? Но русские-де представляют собой таких же варваров, как турки.

Разгулу этого неистового хвастовства, принимавшего порой прямо припадочный характер, способствовала и довольно систе­ матически проводившаяся фальсификация истории. Семилет­ няя война, когда русские (да и австрийцы) так страшно и так часто били Фридриха «Великого», когда вся Восточная Прус­ сия была уже присоединена к России и присягнула Елизавете, когда в Берлине побывали русские войска, когда Фридрих, по собственному признанию, был близок к самоубийству и был спасен исключительно неожиданной смертью русской императ­ рицы и воцарением в России его собственного агента — Пет­ ра III,— эта самая семилетпяя война изображалась тогда точь в-точь так, как она изображается в нынешних фашистских учебниках: как почти непрерывные победы Фридриха над все­ ми супостатами.

Этот курьезный миф о семилетней войне владел умами придворных, офицерства, всего дворянства, всей массы обра­ зованного и полуобразованного общества настолько могутце ственно, что даже и дискуссий никаких по этой теме не допу­ скалось.

Жена короля, королева Луиза, всегда в белых туалетах, символизируя этим безгрешные нравы древних тевтонок (о доб­ родетелях которых распространялись тогдашней историографи­ ей такие же упорные слухи, как о непобедимости Фридриха «Ве­ ликого»), выходила к полкам, шедшим к границе, и уже папсред приветствовала грядущих победителей с грядущей победой.

Пасторы (как придворные, так и стремившиеся попасть в придворный штат) доказывали от писания, что прусский Давид непременно покончит с французским Голиафом,— и по той самой причине, почему это случилось с Голиафом библейским.

Ведь почему Давид угодил в Голиафа? Потому, что Голиаф был огромный, толстый, грузный и попасть в него ничего не стоило.

Так случится и с Наполеоном, у которого в руках огромная, пестрая, плохо слаженная империя.

Восторги росли, уверенность крепла,— Фридрих-Виль­ гельм III наконец решился: к неистовому ликованию офицер­ ства, генералитета двора, дворянства, духовенства король по­ слал ненавистному Бонапарту горделивое ультимативное требо­ вание отвести свои войска от границы. Две большие прусские армии были готовы. Ультиматум был вручен генералом Кно бельсдорфом Наполеону 1 октября 1806 г. Немедленпо же На­ полеон перешел грапицу.

И тут-то началось все то неслыханное, что злейшие враги Германии вообще и Пруссии в частности не могли себе даже в отдаленной степени представить.

8 октября начались первые военные действия, а 14 октяб­ ря — в один и тот же день — Наполеон напал под Иеной на первую прусскую армию, а маршал Даву — на другую, под Ауэрштедтом. Страшный, непоправимый разгром постиг прус­ саков в обеих битвах. Прусская армия к вечеру 14 октября 1806 г. перестала существовать. Разгромленные остатки прус­ саков отчасти были изрублены преследователями, отчасти сда­ лись на милость победителей. Пруссаки бежали врассыпную, бросая обозы, оружие, снимая с себя шинели и даже мундиры (несмотря па октябрь), лишь бы можно было ускорить темпы бегства.

Но даже не в этом страшном, уничтожающем, молниепосном разгроме военных сил всей прусской монархии было главное дело, как ни чудовищен был сам по себе этот факт. Совсем дру­ гое потрясло тогда всю Европу: зрелище неслыханного малоду­ шия, позорнейшей трусости, абсолютной моральной простра­ ции, небывалого нигде за всю наполеоновскую эпопею, ни с кем из побежденных народов не случавшегося упадка духа, исчезновения всякой воли к сопротивлению.

Ведь даже после уничтожения обеих прусских армий при Иене и Ауэрштедте еще оставался за Пруссией ряд могучих крепостей, которые, как думал Наполеон, как рассчитывали его маршалы, могли сильно задержать победителя. И вот тут-то и началось то, что никогда ни с одпой страной в новые времена не случалось: прекрасно вооруженные, обильно снабженные, отлично укрепленные, с громадными гарнизонами крепости сдаются без осады, без тени сопротивления, без выстрела, по первому требованию.

15 октября Мюрат и Сульт подъезжают к городу Эрфурту и приказывают сдаться. Город сдается через полчаса после предъявления требования. 25 октября лихой гусар маршал Ланн подходит к крепости Шпандау и приказывает сдаться.

Крепость сдается немедленно. 29 октября генерал Лассаль с не­ большой свитой и несколькими кирасирами подъезжает к крепо­ сти Штеттину: Штеттин сдается еще до того, как Лассаль успел рот раскрыть, чтобы этого потребовать. 1 ноября таким же пу­ тем маршалу Даву сдается крепость Кюстрин. 8 ноября маршал Ней подходит без тяжелой артиллерии к огромному Магдебур­ гу, полному богатейшими складами боеприпасов и всевозмож­ ных товаров и продовольствия. Чтобы нагпать страху, он велит выпалить по городу из трех маленьких мортир: ядра даже не долетели до города, но комендант сейчас же сдал крепость и город в полнейшем порядке. 20 ноября Хамельн сдался генера­ лу Саварн, 25-го могучий форт Плассенбург сдался Жерому Бо­ напарту. 2 декабря прекрасная крепость Глогау без сопротив­ ления сдалась генералу Вандаму, а 5 января тот же Вандам вошел в Бреславль.

Пруссия была кончена, оказалась совершенно под пятой победителя. Наполеон ушам своим не верил, когда ему доло­ жили, как сдался Магдебург, как сдаются все эти первокласс­ ные крепости — без выстрела, мгновенно, не осмеливаясь даже уничтожить перед сдачей боевые припасы, не смея заклепать орудия, так как французы могут, чего доброго, за это рассер­ диться.

24 октября Наполеон вошел в Потсдам, где и поселился, а 28 октября вступил со старой гвардией в Берлин. Его встре­ тила самая низкопоклонная лесть, самая рабская покорность.

«Я побывал ужо триумфатором в Милане, в Каире, в Вене, но, признаюсь, нигде меня пе встречали так горячо, как у тех самых пруссаков, которые так громили меня в своих речах, не давая себе труда дать мне оценку»,— пишет об этохМ своем въезде в Берлин сам Наполеон.

Из Потсдама он управлял Пруссией совершенно спокойно:

он оставил на своих местах всех прусских чиновпиков, которые исправнейшим образом исполняли все его распоряжения. Насе ление повиновалось военным властям, поставленным Наполео­ ном, без малейших попыток к протесту.

Наполеон приказал берлинскому бургомистру, встретивше­ му его с ключами от города и с мольбой пощадить Берлин, что­ бы все магазины были открыты и торговали, как в нормальное время. Восхищенный бургомистр сгоряча расцеловал в ответ императорскую кобылу за невозможностью дотянуться до руки самого Наполеона. Так передавали об этом впоследствии сол­ даты старой гвардии.

Убежавший на край государства, в Мемель, король оттуда писал Наполеону, выражая упование, что его императорскому величеству будет удобно житься в потсдамском дворце и что там все оказалось в исправности. Наполеон нашел такого рода гостеприимство преувеличенным и ничего не ответил.

Клаузевиц доводит в своей книге изложение лишь до де­ кабря 1806 г. Его книга скупо говорит об этом страшном мо­ ральном кризисе, который сделал Пруссию па ряд лет инерт­ ной массой, бессловесной рабой в руках беспощадного победи­ теля. Клаузевиц болезненно переживал позор своей несчастной, раздавленной родины.

Он принадлежит к числу мыслителей, верящих, что история все-таки учит людей, дает предостережения, что уроки ее — очень жестокие, но зато не проходят бесследно. Наблюдая то, что сейчас творится в Германии, нельзя не вспомнить 1806 г.

Видимо, на этот раз урок истории прошел, не принеся сколько нибудь заметной пользы.

Правда, 1938, 1 ноября, № 302, УРОКИ ИСТОРИИ Мы встречаем двадцать первую годовщину Октябрьской со­ циалистической революции в сложной внешнеполитической об­ становке. Наши враги откровенно предпринимают попытку создания враждебной коалиции против Советского Союза.

Интересно отметить одну характерную черту, которая не­ изменно в истории повторялась при подготовке комбинирован­ ных нападений па великое восточноевропейское государство.

Этой любопытной чертой является стремление облегчить и ускорить дело организации комбинированного грабежа рус­ ских территорий привлечением «идеологических» мотивов.

Скромные размеры эрудиции творцов антикоминтерповского пакта заставляют их восклицать, как это делал передовик га­ зеты «Фелькишер беобахтер» летом 1937 г.: «Мы первые в истории призываем к всемирной борьбе против России во имя спасения европейской цивилизации! Не первые, а двадцатые или тридцатые. Только вместо европейской цивилизации, иногда появлялись в кое-каких случаях другие словосочетания;



Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.