авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«СОДЕРЖАНИЕ ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ6 Е.Ф.СЕРЕБРЕННИКОВА6 В ПОИСКАХ «ГЛУБИННОГО УРОВНЯ»: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ...»

-- [ Страница 4 ] --

«fu sion (1) In Construction Grammar (2), the process whereby a verb’s participant roles are integrated with a construction’s argument roles...., fusion (2) One of the two component processes of lexi cal concept integration in LCCM Theory.... » [Ibid. Р. 87-88].

Часто встречается ссылочная помета – see, also see, например: ground (1) see reference ob ject [Ibid. Р. 97-98];

metonymy (also conceptual metonymy) [Ibid. Р.141-143] и др.

Достоинством словарной статьи можно считать наличие подробных таблиц, схем, приме ров, которые поясняют использование входных единиц: image metaphor A kind of resem blance-based metaphor. An image metaphor is based on perceived physical resemblance. Meta phors of this kind have been studied in detail by George Lakoff and Mark Turner and are extremely common in literary language. For instance, in the following utterance: The supermodel is just a twig, a perceived resemblance is being established between the supermodel and the twig. The pro fessional success of a supermodel dictates that she be talland thin and thus may appear quite bony.

The image metaphor draws our attention to the perceived physical resemblance between a twig and the supermodel [Ibid. Р. 105-106].

В словарной статье image metaphor значение понятия показано с помощью примера The supermodel is just a twig и даны необходимые пояснения.

Понятие pattern of distribution вводится с помощью таблицы [Ibid. Р. 159]:

Pattern of distribution Pattern of distribution Example One-way non-resettable (to) die One-way resettable (to) fall Full-cycle (to) flash Multiplex (to) breathe Steady-state (to) sleep К сожалению, в словарных статьях отсутствует этимологическая помета, которая могла бы пролить свет на происхождение термина. Не выявлено так же грамматических и стили стических помет. Результаты анализа лексикографической обработки входных единиц слов ника представлены в табл.3.

Таблица Анализ микроструктуры словаря Имя существительное Тип структуры словарной статьи Словосочетание простое производное ИСФ СИФ АФФ ССл Заглавное слово – толкование – отсыл + – + + + ки Заглавное слово – отсылка + – + + – Заглавное слово – толкование + – + – + Примечание. ИСФ – исходная форма слова;

СИФ – словоизменительная форма слова.

Достоинством словаря является, на наш взгляд, отражение системы терминов когнитив ной семантики и когнитивного подхода к грамматике на основе труда по грамматике Cogni tive Linguistics: An Introduction [Evans, 2006]. Действительно, словарь поможет студентам сформировать представление о системе КЛ, а ученым будет полезен для уточнения наличия термина в теории. Кроме того, на примере некоторых терминов возможно проследить связь КЛ и психологии. Дополнительно к печатному изданию можно было бы разработать СD ROM.

Проведем лексикографический анализ «Краткого словаря когнитивных терминов» (КСКТ) под общей ред. Е.С. Кубряковой. Словарь дает в краткой и компактной форме систематизиро ванное описание ключевых понятий когнитивной науки, а также характеристику школ и на правлений, работающих в когнитивном ракурсе. Представлено 74 ключевых понятия когнитив ной науки в виде отдельных статей.

1. Определение типа словаря:

1) язык – одноязычный;

2) объект описания – лингвистический;

3) размер словаря – малый (около 90 ключевых понятий);

4) лексикографическая форма словаря – глоссарий;

5) форма представления материала – печатный;

6) охват лексики – специальный;

7) адресат словаря – студенты, специалисты.

2. Анализ источников словаря:

Авторы стремились отобразить более полно результаты исследований 80-90гг. ХХ в. и констатируют, что «не смогли отдать должное работам отечественных когнитологов и ран ним версиям ономасиологического направления, психолингвистики … и пытались отобра зить здесь (в Словаре) те термины, которые вошли в обиход вместе с появлением когнитив ной науки, которые чаще всего используются» [Кубрякова, 1997, c. 6]. Е.С. Кубрякова пи шет: «Приступив к составлению словника, мы опирались не столько на предметные указате ли основных публикаций по когнитивной науке, сколько на собственный опыт работы с эти ми изданиями» [Там же]. Для написания словарных статей в КСКТ была использована обшир ная литература, о чем свидетельствует Библиография использованных публикаций (125).

3. Анализ мегаструктуры словаря:

Словарь состоит из предисловия, словника, содержащего всю информацию о заглавных словах от A до Э, списка использованной при составлении глоссария литературы.

4. Анализ словника (макроструктуры словаря):

Глоссарий организован в алфавитном порядке от A до Э. Качественный состав представ лен специальными лексемами КЛ. Заглавные слова даны в начальной, словообразовательной формах, а также наблюдается значительное количество словосочетаний. В целом, в словар ной статье имеются английский, немецкий, французкий аналоги русского термина и отсылки к соответствующей литературе в общей библиографии. Так 25 понятий из 74 (33,8 %) снаб жены английским и немецким эквивалентами;

22 понятия из 74 (29, 7 %) наряду с англий ским и немецким эквивалентами содержат французский эквивалент;

21 понятие из 74 (28, %) имеет только английский эквивалент;

4 понятия из 74 (5,4 %) не снабжены иноязычными аналогами;

2 понятия из 74 (2,7 %) содержат английский и французский эквиваленты. Встре чаются единичные случаи, когда в словарной статье приводится этимология понятия: инфе ренция (inference;

Inferenz от англ. infer «выводить», «заключать») [Там же. С. 33].

Таблица Страница Буква Количество словаря алфавита слов на странице 1 А 10 В 20 И 30 И 40 К 50 К 60 К 70 К 80 К 90 К 100 Н 110 П 1120 П 130 П 140 П 150 Р 160 Р 170 С 180 Ф При проведении анализа входных единиц просматривалась каждая десятая страница, по скольку объем словаря составляет сто и более страниц (196). Количественный состав слов ника – в среднем одно слово на страницу (табл. 4). Это свидетельствует, на наш взгляд, о весьма подробном и детальном описании входной единицы.

Качественный состав (всего слов на странице) словника зафиксирован в табл.5.

Микроструктура словаря:

Таблица Имя существительное простое производное Словосо Страница четание словаря АФФ ССл ИСФ СИФ ИСФ СИФ ИСФ СИФ 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160 170 180 Примечание. ИСФ – исходная форма слова;

СИФ – словоизменительная форма слова;

АФФ – аффиксальное слово;

ССл – сложное слово.

Словарная статья дает подробную дефиницию входной единицы. Понятие выделено по лужирным шрифтом. Рядом в круглых скобках размещены экиваленты на иностранных язы ках. Отмечены явления вариантности: разум, интеллект, ум [Там же. С. 153] – в данном случае авторы связывают данное явление с трудностями перевода на русский язык по нятия mind;

продуцирование, или порождение речи [Там же. С. 129];

когнитивная наука / когнитивные науки [Там же. С. 58] и др.

В каждой словарной статье содержатся подробнейшие ссылки на имена и работы ученых, идеи которых используются для анализа понятий. Кроме того, в конце словарной статьи встречаются ссылки на работы ученых для изучения истории понятия или направления.

В словарной статье отсутствуют сведения о грамматических особенностях термина и стилисти ческие пометы. Возможно встретить авторское отношение к обсуждаемой в словарной статье про блеме. Так, определяя понятие внимание [Там же. С. 15-17]. Е.К. Кубрякова пишет о важности когнитивного аспекта рассматриваемого явления и выделяет абзац для аргументации своей точки зрения.

Результаты анализа лексикографической обработки входных единиц словника представ лены в табл. 6.

Таблица Имя существительное Тип структуры словарной статьи Словосочетание простое производное ИСФ СИФ АФФ ССл Заглавное слово – толкование – отсыл + + + + + ки Заглавное слово – отсылка – – – – – Заглавное слово – толкование + + + + + Примечание. ИСФ – исходная форма слова;

СИФ – словоизменительная форма слова.

Достоинством словаря является, на наш взгляд, отражение системы терминов когнитив ной семантики и когнитивного подхода к грамматике на основе трудов по грамматике аме риканских исследователей 80-х гг. ХХ в. Словник включает описание разных понятий: наи более трудных для понимания терминов, с точки зрения самих авторов, а также терминов, которые отражают специфику когнитивного процесса, его эволюцию, исследовательские программы. Кроме ключевых понятий в словнике отражены понятия, получившие новые значения в рамках когнитивного подхода и принадлежащие новым школам и направлениям лингвистической мысли. Словарь является инструментом для ориентации в области понятий американской когнитивной лингвистики указанного периода. Дополнительно к печатному изданию можно было бы разработать СD-ROM.

Итак, по типу словаря кардинальных расхождений не выявлено. Отличие наблюдается только в количестве входных единиц. Оба глоссария характеризуются как краткие, но при этом в ГКЛ содержится 400 понятий, а КСКТ включает в себя описание 74 понятий когни тивной лингвистики.

В исследуемых словарях содержится описание американской когнитивной лингвистики. В ГКЛ описание выполнено на основе книги Cognitive Linguistics: An Introduction [Evans, 2006].

Авторы сосредотачивались при этом на работах американских исследователей по когнитив ной семантике и работах по когнитивному подходу к грамматике. Заметим, что описанию подвергается пласт терминов текущего столетия. В КСКТ анализируются термины в основ ном 80-90-х гг. прошлого столетия. Кроме того, по мнению З.Д. Поповой, в КСКТ «особенно подробно и развернуто представлен научный аппарат американской когнитивной лингвисти ки» [Попова, 2001, c. 8].

Общая структура словарей одинакова. Информация располагается по принятому для глос сария порядку расположения входных единиц – алфавитному. Однако отличие обнаружива ется при описании библиографического списка. Так в ГКЛ библиографический список со стоит из двух частей: 1) список литературы для более полного изучения терминов и 2)список использованной при составлении словаря литературы. При этом первая часть подразделяется еще на четыре части, а именно: 1) учебники;

2)работы для обращения за справочным мате риалом (works of reference);

3)основные работы по когнитивной семантике;

4) основные ра боты по когнитивному подходу к грамматике.

Анализ словника: качественный и количественный. Оба глоссария организованы в алфа витном порядке. Качественный состав в ГКЛ и КСКТ представлен специальными лексемами КЛ. Входные единицы даны в начальной, словообразовательной формах, а также в форме словосочетаний. Кроме того, в ГКЛ понятия вводятся только на английском языке, тогда как в КСКТ 25 понятий из 74 (33,8 %) содержат английский и немецкий эквиваленты;

22 понятия из 74 (29,7%) наряду с английским и немецким эквивалентами имеют французский эквива лент;

21 понятие из 74 (28, 3 %) содержит только английский эквивалент;

4 понятия из 74 (5, %) не снабжены иноязычными аналогами;

2 понятия из 74 (2,7 %) содержат английский и французский эквиваленты.

По количественному составу словника наблюдаются небольшие отличия. Так, в ГКЛ – в среднем два слова на страницу;

в КСКТ – одно слово на страницу. В одном и другом глосса рии дается достаточно подробное описание входной единицы, но при сравнении исследуемых глоссариев степень описания понятия выше в КСКТ.

Анализ микроструктуры избранных для сопоставления словарей показал, что в глоссариях отражена система терминов когнитивной семантики и когнитивного подхода работ американ ских исследователей с разницей в периоде описания: в ГКЛ отражен период ХХI в., а КСКТ – 80-90 гг. ХХ в. В ГКЛ можно выделить три типа структуры словарной статьи: 1) заглавное слово – толкование – отсылки;

2) заглавное слово – отсылка;

3) заглавное слово – толкование.

В КСКТ встречаются два типа: 1) заглавное слово – толкование – отсылки;

2) заглавное слово – толкование.

Библиографический список 1. Карпова, О.М. Английская лексикография [Текст]: учеб. пособие / О.М.Карпова. – М.: Академия, 2010. – с.

2. Карпова, О.М. Лексикографичекие портреты словарей современного английского языка [Текст] : моногра фия / О.М. Карпова. – Иваново : Изд-во ИвГУ, 2004.– 192 с.

3. Кубрякова, Е.С. Краткий словарь когнитивных терминов [Текст] / Е.С.Кубрякова, В.З.Демьянков, Ю.Г. Пан крац, Л.Г. Лузина. – М. : Изд-во МГУ, 1997. – 245 с.

4. Пименова, М.В. Концептуальные исследования. Введение [Текст]: учеб. пособие / М.В.Пименова, О.Н. Кон дратьева. – М. : ФЛИНТА : Наука, 2011. – 176 с.

5. Попова, З.Д. Методологические проблемы когнитивной лингвистики [Текст] / под ред. И.А.Стернина. – Во ронеж: Воронежский гос. ун-т, 2001. – 182 с.

6. Сердобинцева, Е.Н. Профессиональная лексика русского языка : структурно-семантический, функциональ но-стилистический и когнитивный аспекты [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук : 10.02.01 / Е.Н. Сер добинцева. – М., 2011. – 41c.

7. Evans, V. A Glossary of Cognitive Linguistics [Text] / V. Evans. – Edinburgh : Edinburgh University Press, 2007. – 252p.

8. Evans, V. Cognitive Linguistics: An Introduction [Text] / V. Evans, M.Green. – Mahwah, NJ and Edinburgh : Law rence Erlbaum Associates / Edinburgh University Press, 2006. – 864 p.

УДК 008: ББК Ю А.В. Тетенькин Ключевая в археологии категория типа рассматривается в рамках деятельностного под хода как знак. Выделяются этапы синтагматического конструирования и парадигматиза ции идеального типа, состоящего из идеального образа, языкового термина и значений вхо ждения типа в различные деятельностные ситуации. Рассматриваются аспекты произ водства новых типов из старых, актуализации типов через производство новых артефак тов и понимания типов, в том числе в ситуации археологического познания.

Ключевые слова: тип;

артефакт;

знак;

деятельностные значения;

идеальный тип;

обра зование типа;

понимание типа А.V. Teten’kin THE SEMIOTIC ORIGIN OF THE TYPES OF ARTIFACTS The paper discusses the «type» as a main category in archaeology in the framework of human activity’s approach as a sign. Author delineates the stages of sintagmatic constructing and para digmatisation of ideal type consisting of ideal image, language term and signs of the usage of type in different human activity’s situations. Also considered are the aspects of the production of new types from old ones and actualization of types by getting new artifacts and recognizing the types including the situations of the archaeological understanding.

Key words: type;

artifacts;

sign;

human activity’s signs;

ideal type;

production of type;

recog nizing of type Одним из центральных понятий археологии является понятие «тип» [Клейн, 2004]. Типо логия является ее ведущим методом. Значительные теоретические усилия были сфокусирова ны именно на проблематике типа и типологии [Городцов, 1927;

Клейн, 1978;

1991]. На этапе рефлексии становления археологии как особой науки с собственным объектом, предметом, методами и понятийным аппаратом наиболее интенсивным дебатам и разработкам подвер глась классическая триада понятий «признак – тип – археологическая культура». Наиболее развернутое содержание эта тема получила в работах Л.С.Клейна, ставших классическими в российской теоретической археологии, однако для большинства отечественных археологов так и не ставших практической методической основой построения научного знания. Это свя зано, с одной стороны, с невысоким интересом практиков к теоретической стороне своей нау ки, занятостью конкретными задачами полевой археологии. С другой стороны, предложенная Л.С.Клейном концепция [Клейн, 1991] строилась на оценке триады основных понятий «при знак – тип – археологическая культура», рассматриваемой как недостаточной для науки. В результате данная триада имеет вид весьма развернутой, если не громоздкой, систематики, организованной по таксономическому принципу, весьма трудной для восприятия основной массы археологов. Сказались также популярная позиция жесткого разделения сфер познания между разными дисциплинами, представления об археологии как источниковедческой науке и неучастие археологов в разработке многих проблемных тем, в том числе вопросов гносео логической специфики археологического типа научного познания, эпистемологической при роды получаемого научного знания, теории деятельности, знаковой природы артефактов. В этом отношении работы Л.С.Клейна, действительно, остаются теоретической вершиной. Его представления о специфике археологического пути познания были сформулированы как тео рия коммуникации [Клейн, 2011, с. 464-467], суть которой лежит в понимании археологиче ских источников как содержащих информацию, прочтение которой составляет коммуникаци онный процесс. Важным, на наш взгляд, является признание знаковой природы артефакта и семиотический анализ научных категорий. Фокус внимания был сосредоточен на процессе «считывания» информации с источника, основным методом которого и является археологи ческая типология.

Не вдаваясь сейчас в обсуждение концепции Л.С.Клейна, мы должны отметить, что поиски понимания артефакта как знака и как типа выводят за рамки научного поля археологии, по скольку этот вопрос имеет мета-археологическую теоретическую специфику. Возможный вклад в развитие проблематики методологии познания может быть внесен не в рассмотрение методов построения типов в археологической науке (о чем уже написано немало), а в изуче ние процессов образования типов как массовых явлений работы сознания по производству, хранению, передаче и усвоению знаковых форм чувственного опыта. Помимо семиотической специфики видения археологами в артефактах типов в этом русле должны быть рассмотрены и аспекты образования типа как идеального значения вещей. Это, во-первых, онтологические характеристики производства типов как знаков и, во-вторых, описания культурных механиз мов введения типа. Данная статья посвящена онтологическим свойствам типа.

Наша позиция состоит в том, что необходимо дать описание целостного процесса образо вания типа – функционирования – понимания типа. Такое представление позволит раскрыть природу развития различных его состояний. Решение этой задачи есть методологическая ра бота в рамках деятельностного подхода [Щедровицкий, 1995], поскольку типы артефактов рассматриваются как продукты процессов мыслительной деятельности, занятые в кооперации с коммуникационными, производственными и иными, но, в общем случае, деятельностными же процессами.

Выделенный «простой случай» образования типа представляет собою идеальный объект.

Простейшая его структура редуцирована, благодаря сознательному упрощению, абстрагиро ванию от исторически условных обстоятельств, аспектов влияния культурной среды. Изуче ние идеального объекта есть его онтологическая характеристика. Результаты ее выявления, с одной стороны, будут объективированы как реальная специфика существующих явлений оп ределенного рода, а с другой стороны, должны стать основой предметного знания, схемой ор ганизации исследовательской научной деятельности. Развитие характеристики содержания идеального объекта есть путь «восхождения от абстрактного к конкретному» в познании.

В решении любых деятельностных задач человек опирается на существующие в культуре способы разрешения ситуаций, в том числе стереотипы производства и использования орудий деятельности определенных типов. Однотипные деятельностные ситуации побуждают людей использовать предшествующие решения как положительный опыт, который может быть вос произведен. Тип возникает как результат подражания и воспроизводства удачного нового единичного артефакта, возникшего как продукт технического, стилевого (эстетического, сим волического) творчества. В этот момент происходит возникновение естественного знака – знака о самом себе в ситуациях включения в сферы деятельности [Кодухов, 1974, c. 25]. Глав ным образом, это сферы производства и утилизации артефакта, личного владения, гендерной, возрастной, сословной, конфессиональной, этнической и прочей принадлежности. Опыт вос производства артефакта в случае успешного применения концептуализирован и становится стереотипом поведения людей в типичных деятельностных ситуациях. Рефлексия сходных, однотипных ситуаций оперирования артефактами ведет к выработке типичных ее характери стик, отличающихся от частных, индивидуальных. Адекватный ей опыт-стереотип инстру ментального (овеществленного, вооруженного вещами) поведения идеализируется – подвер гается переработке содержания в смысле формулирования идеального, т.е. типичного, реду цированного, лишенного индивидуальной специфики, обогащенного и обобщенного знания.

Эта процедура является по своей природе работой человеческого сознания со знаками. Мы фиксируем здесь переход естественного знака в состояние идеального типа и будем отличать в идеализированном опыте поведения людей в стандартных деятельностных ситуациях связку «идеальный образ артефакта – деятельностные значения (стереотипы деятельностных ситуа ций, осуществляемых с его участием и необходимых для его производства)». Назовем эти первые значения денотативными (основными) значениями типа. Процесс редукции содержа ния опыта в направлении выработки идеального типа, как правило, является результатом кол лективной деятельности и работы коллективного сознания. Для этого необходимо выполне ние таких условий, как репрезентация опыта в знаковых-языковых выражениях – номинация типа (репрезентация языковым термином), трансляция (передача-обучение) опыта. Много кратное воспроизводство ситуаций использования стереотипного опыта как раз является ус ловием его редукции и выработки формализованного идеального типа. Логистика минимиза ции трудовых и, в том числе, интеллектуальных усилий ведет к доведению стереотипов пове дения до шаблонов механического, слаборефлексируемого, машинального, моторного пове дения.

Процесс редукции идеального типа артефакта, осуществляемый как задача оптимизации трудовой инструментальной деятельности, обеспечиваемой артефактом, направлен, таким об разом, в сторону идеализации типа деятельности и образа (формы) артефакта как наиболее ему адекватного. Пока эта работа осуществляется, она имеет характер открытой, синтагма тической процедуры организации знания. Иными словами, открыта сама возможность допол нения и изменения знания. Но это состояние не беспредельно. Следующий и финальный этап формирования идеального типа состоит в парадигматизации достигнутого состояния знания (результата работы со знаками). Отныне оно имеет закрытый характер, позволяющий пользо вателям: а) узнавать в вещах тип, б) отличать вещи типа от других вещей. Сам процесс обра зования типа назовем процессом типизации. Артефакты данного типа выступают в роли зна ков-символов присущих им стереотипов поведения, деятельностных ситуаций. Происходит узнавание типа в смысле понимания за вещью-знаком связанных с ней значений. Само поня тие типа как некоторого морфологически устойчивого класса вещей со специфически им при сущим культурным значением предполагает парадигматический характер типа. Следователь но, если по некоторым руководящим признакам вещь не совпадает с формулой типа, то она к нему не относится, это не тип, со всеми вытекающими из этого семантическими последст виями. Следовательно, в связке «образ (форма) артефакта – стереотипы деятельности с арте фактом» первый имеет установку на парадигматическую закрытость.

Этот переход синтагматической цепочки (смысла) в статус парадигматической конструк ции (значение) описан в работе Г.П.Щедровицкого «Смысл и значение» [Щедровицкий, 1995, с. 545-576]. Формализация смыслов знака, т. е. образование значения, по сути, ведет к образо ванию знания знака.

Вторая часть идеального типа состоит из суммы сослагающих значений стереотипов видов и сфер деятельности, с которыми артефакты данного типа связаны. В ходе исторической жиз ни типа в культуре общества эти значения могут меняться. Помимо основных, денотативных значений появляются дополнительные значения-коннотации. В этом воплощается флекси бельность или гибкость второго компонента в содержании идеального типа. Помимо основ ных значений (денотата) производства и утилизации в ходе протекания социальной истории типа происходило присвоение коннотативных значений престижности, интериоризации, мар кирования определенных социальных страт и этнических групп и прочих, различных соци альных практик вовлечения артефактов данного типа. Важно отметить среди коннотативных со-значений возможные связи типов с идеологиями, в том числе религиозными.

Пример. В качестве иллюстрации возьмем историю автомобиля ВАЗ-2101 «копейки», ско пированного с итальянского автомобиля «Фиат». Помимо основных значений технологии производства автомашины мы можем перечислить коннотации: 1) выбора лучшего чужого автомобиля, 2)интериоризации его под собственной маркировкой (ВАЗ-2101), 3) престижа обладания новым совершенным автомобилем в первые годы его производства, 4) статуса «на родного автомобиля» («копейка»), 5) мемориального статуса родоначальника серии «Жигу лей», 6) антипрестижного статуса архаичного старого автомобиля. Аналогичные примеры можно привести в отношении предметов экстраутилитарного, символического, религиозного значения, в частности. Скажем, предметы христианского культа сопровождались различной коннотативной историей в течение всей истории христианства (рис. 1).

Структурная схема типа (рис. 1) состоит из позиций (1) идеального типа: а)образа (фор мы) артефакта и языкового термина и б) стереотипов производства и использования артефак та в сферах деятельности;

а также (2) материального продукта воплощения формы – арте фактов определенного типа и морфологии (морфотипа). С семиотической точки зрения такая схема является знаком, в котором знаковой формой являются артефакты, а значением – иде альный тип. Исходя из вышеприведенных доводов о возникновении дополнительных конно тативных со-значений, мы делаем важный вывод о многократном семиозисе и полисемии ти па.

Вслед за культуной антропологией и археологией (идеи Э. Тайлора, О. Питт-Риверса, А.

Леруа-Гурана) представления об эволюционном процессе изменения вещей, а с другой сторо ны, их концептов-значений оказали влияние и на лингвистику. Определив их природу как знаковую, Ю.С. Степанов, назвал такие порядки «эволюционными семиотическими рядами»

[Степанов, 1997, с. 17-18]. Синхронные звенья разных семиотических рядов формируют «стиль» или «парадигму эпохи». Процессы могут сужаться и расширяться в плане хождения в узких или широких кругах населения, протекать с разной скоростью в разных социальных средах [Там же. С. 39-40]. Но в фокусе внимания лингвиста оказываются, прежде всего, во просы культурно-лингвистической эволюции концептов.

Историческая жизнь типов артефактов в культуре общества протекает в двух режимах: ак туализации и трансляции. Типы актуализируются через каждое новое производство очеред ного артефакта данного типа. Типы транслируются внутри социальной группы (например, в межпоколенной передаче) и за ее пределы через прямую передачу знаний от носителя к полу чателю, либо опосредованно через знаковые носители (условно говоря, через «тексты»). Вы делены такие аспекты, как каналы (торговля, война, миграция и др.), барьеры (языковой, по литический, религиозный и др.) культурной трансляции [Тетенькин, 2009]. Могут быть транслированы (способы трансляции) отдельные артефакты и идеальные типы – способы их производства, а также люди-носители идеальных типов-знаний.

Показав, что образование идеальной формы артефакта сопряжено и имеет своим условием идеализацию типа деятельности, мы должны далее рассматривать сам процесс типизации как работу сознания, захватывающую не только артефакты, но и процессы и сферы деятельности и, говоря дальше, всю окружающую человека искусственную и естественную среду. В этом смысле уместен общефилософский вывод о стремлении человека к освоению мира через ре дукцию всех отношений к миру к парадигматической картине мира и наборам типов поведе ния в нем. Базовым теоретическим положением в нашем случае является утверждение о том, что человеческая деятельность оперирования знаками является постоянной, и она обязатель ным образом является условием и сопровождает все виды поведения. Типообразование имеет знаковую семиотическую природу. Задача процесса типизации состоит в фиксации опыта, открывающей возможность его хранения, знаковой репрезентации, трансляции, узнавания и понимания.

Следующий вопрос, который подлежит рассмотрению, состоит в определении, какова роль уже сформированных, существующих типов в продолжающемся процессе типизации. Харак теризуя тип как знак, а типизацию как работу сознания со знаками, мы видим три возможных направления этой работы, ведущей к образованию нового типа: увеличение знака (типа), де ление знака (типа) и комбинацию знаков (типов).

Рассмотрим аспект стилевого отклонения типов. Появление новых, дополнительных коннотаций-значений в каких-то случаях сопровожда ется модификацией формы типа (увеличение содержания – увеличение типа) (рис. 2). Серийность, массовость этого явления приводит к фор мированию нового стилевого типа, уже связанного отношениями зна ковой репрезентации с конкретным, узким типом деятельностной си туации. Так появляются, например, ритуально специфичные типы ору жия, посуды, мебели. Речь идет о парадигматической типизации новой и конкретной связки «стилевое отклонение от исходного типа – специфическая ситуация об ращения с вещами нового данного типа». Новый, условно говоря, «стилевой тип» по отноше нию к исходному типу является под-типом или суб-типом. Артефакты, имеющие эту новую знаковую форму, становятся символами определенной социальной ситуации. Вероятно, воз можен реконструктивный ход демонстрации восхождения множества субтипов второго и третьего поколения к исходному «материнскому типу». Общим условием является соблюде ние требований исполнения основных функций, предъявляемых еще к материнскому типу.

Стилевые вариации, связанные с коннотатами, логически допустимы, пока не препятствуют осуществлению основных функций вещи – денотативных ее значений [Эко, 1999]. Здесь но вый тип формируется по схеме «Тип исходный + Стилевое отклонение». Его артефакты одно временно являются представителями и материнского типа, и производного от него.

Другой путь типообразования – распредмечивание типа: выделение и типизация конструк тивного элемента исходной формы, имеющего какой-либо значимый утилитарный или экст раутилитарный смысл (рис. 3). Происходит деление типа, вычлене ние и типизация его частей с последующим возможным переносом тип-элемента в новой комбинации с другими элементами и на новый материал. Например, какие-то элементы античных архитектурных ордеров могут быть использованы в более поздней архитектуре.

В третьем ряде случаев типизации подвергается сложившееся и устойчиво воспроизводимое сочетание типов (комбинация типов), наблюдаемое, например, в ношении одежды, обстановке усадьбы или бензозаправки, интерьера кафе или храма: (Тип1 + Тип2 + Тип3) = = Тип4. Типизированные широкие сочетания типов бытовой искусственной среды осмысля ются как «стили эпохи», в совокупности с присущей им жизнедеятельностью – как «образы жизни» (в англоязычной археологической литературе в этом же смысле – lifestyles).

Далее, заявив о непрекращающемся процессе типизации окружающего мира, включая ве щи и их смыслы, постулировав природу этого процесса как обыденную работу сознания со знаками, мы должны показать довлеющий характер в определении типами социального пове дения, в том числе сознательной деятельности. Мы исходим в этом вопросе из четырех базо вых допущений. Во-первых, типизацией охвачены все стороны социальной жизни, существу ет культурное предложение типов поведения и стереотипов производства и использования артефактов во всех сферах деятельности. Во-вторых, это предложение имеет избыточный ха рактер. Это означает, что в значительном количестве случаев человек имеет возможность вы бора между предложенными культурой способами решения проблем. Свобода маневра и вы бора детерминирует поведение человека как «игру по правилам». Это то, что П. Бурдье ха рактеризовал как габитус: «продукт практического чувства, как чувства игры, особой соци альной игры, исторически определенной, которая усваивается с детства через участие в соци альной деятельности. … Это предполагает постоянное изобретение, необходимое, чтобы адаптироваться к бесконечно разнообразным ситуациям, никогда не бывающим совершенно идентичными. Это не обеспечивает механическое подчинение эксплицитному, кодифициро ванному правилу» [Бурдье, 1994, с. 98]. В-третьих, выбор наличных типов означает и само идентификацию человека в системе культурных координат. В-четвертых, следование типу как идеальному образцу всегда есть не более, чем ориентир. Реальность же характерна недос тижимостью и отклонениями от идеальной формы в той или иной степени. В одних случаях это обусловлено некачеством материала, либо недостаточным мастерством исполнителя. В других случаях назовем творческую модификацию, которая при счастливом раскладе может привести к новому типообразованию.

Следующий этап существования типа как знака состоит в реализации его в аспектах пони мания и включения в деятельность. Мы видим здесь два режима работы типа.

В первом случае (рис. 4) речь идет о таком типе ситуаций, когда сталкивающийся с оче редной задачей субъект деятельности использует для ее решения наличные в культуре сте реотипы инструментального решения через производ ство и употребление артефактов определенного типа.

Иными словами, это ситуация актуальной востребо ванности типа.

В другом ряде ситуаций (рис. 5) для субъекта опо знанный во встреченном им артефакте тип выступает в роли знака, репрезентирующего связанные с ним состоявшийся эпизод деятельности и смыслы типич ной включенности в хозяйственные, коммунальные, идеологические отношения. По сути, это ситуация понимания, обеспеченного знанием субъ ектом артефакта как типа. Артефакт или несколько артефактов выступают в роли сооб щения, а в целом ситуация выглядит как коммуникация, в которой понимающий субъект счи тывает информацию. Однако, за исключением специальных эпизодов намеренной передачи сообщений, в основном ряде случаев это не коммуникация, поскольку производство и использование артефактов имело иные цели, нежели чем задача коммуникации (передачи приема сообщений), и ситуация, таким образом, должна быть охарактеризована как псевдокоммуникация. Во всяком случае, мы считаем, что сами по себе артефакты без наме ренного использования их в качестве знаковой формы сооб щений не содержат в себе информацию как некое естествен ное свойство.

Археологической разновидностью этого рода ситуаций (рис. 6) выступает встреча археоло гом культурных остатков, воспринимаемых после определенных (источниковедческих, тафо номических) процедур как артефакты. Узнавание артефактов происходит именно благодаря их знаковой природе как части типа (элементов множества морфотипа). Знание об артефакте – представителе множества – строятся на основании статистических результатов морфологи ческой группировки артефактов, свидетельствующих о наличии стереотипов целевого их производства / утилизации, а также знаний о территориальных и хронологических ситуациях их проявления в архео логии. Собственное идеальное содержание типа не доступно в силу культурно-хронологического разры ва. Принципиальной особенностью археологической ситуации понимания типов в культурных остатках, надстраивающей ее над «простой ситуацией», является наличие у археологов теоретических представлений об онтологии типа, артефакта, деятельности, направляющих познание. Пони мание значения типа в этом случае достигается в результате реконструкции идеальной формы и типичных ситуаций производства и использования, личного владения, групповой принад лежности и др. Идеальная форма типа не обязательно тождественна индивидуальным матери альным ее манифестациям. Отклонения имеют природу случайности, индивидуальности ак тора. Основными аргументами в деле восстановления идеальной формы типа (мерономии по Л.С.Клейну [Клейн, 1991, с. 378]) выступают частота повторяемости морфологии артефактов, оценка усилий и времени, затрачиваемых на изготовление вещи этого типа, ритмичная (зако номерная) организация формы. Степень глубины реконструкции стереотипов включенности артефакта в деятельность (денотатов и коннотатов) может быть различной, соответственно, так же, как и в межкультурной вербальной коммуникации, степень понимания может быть разной. Однако, еще раз подчеркнем, что, хотя, благодаря типической природе артефактов, познание имеет семиотический характер понимания культурных остатков как знаков, в пря мом смысле термина археологическая познавательная ситуация не является коммуникацией, поскольку акта семиозиса – производства сообщения изначально ни для кого, ни для древнего обитателя, ни для сегодняшнего археолога не было.

Среди всех задач реконструкции типа важную роль играет оценка ценности или веса типа в культуре. Эта величина является совокупным показателем коннотаций связи с элитарными слоями общества как символа престижа и власти, массовости производства-употребления, связи с идеологической сферой общества (идеосферой), стоимости предмета в смысле ценно сти материала, тщательности, трудоемкости и интеллектуальной емкости производства. Такое понимание возводится от представления Спенсером ценности вещей, измеряемой количест вом труда, затраченного на изготовление и обладание ими. Здесь, на наш взгляд, уместна ана логия со сложившейся в археологии практикой оценки социального статуса погребенного по степени трудоемкости организации его захоронения, в том числе степени богатства погре бального обряда и инвентаря [Binford, 1971].

Дальнейшее развитее характеристики онтологического содержания типов артефактов должно осуществляться за счет раскрытия поведения типа в различных деятельностных си туациях, на различных этапах развертывания процессов существования типов в культуре об ществ. Это, в частности, такие ситуации, как введение типов в культуру социальной группы – социализация типов в условиях отрицания типа-предшественника, трансляция типов внутри социальной группы и за ее пределы, устаревание, мемориализация и элиминация типов в культуре. Мы полагаем, что должна быть поставлена цель описания как инвариантных, так и исторически переходных характеристик типа. Решение этих вопросов выходит за рамки соб ственно семиотической стороны дела, являясь в большей степени полем исследований куль турной антропологии.

Библиографический список 1. Бурдье, П. Начала : Choses Lites [Текст] / П. Бурдье;

пер. с фр. Н.А.Шматко. 1987. – Paris-М. : Minuit;

Socio Logos, 1994. – 288 с.

2. Городцов, В.А.Типологический метод в археологии [Текст] / В.А. Городцов. – Рязань : Общество исследо вателей Рязанского края, 1927. – 10 с.

3. Клейн, Л.С. Археологические источники [Текст] / Л.С. Клейн. – Л. : Изд-во ЛГУ, 1978. – 120 с.

4. Клейн, Л.С. Археологическая типология [Текст] / Л.С. Клейн. – Л. : Академия наук СССР, ЛФ ЦЭНДИСИ, Ленинградское археологич. науч.-исслед. объединение, 1991. – 448 с.

5. Клейн, Л.С. Введение в теоретическую археологию [Текст] : учеб. пособие / Л.С. Клейн. – СПб. : Бельведер, 2004. – Ч. 1. Метаархеология. – 470 с.

6. Клейн, Л.С. История археологической мысли [Текст] : в 2 т. / Л.С. Клейн. – СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2011. – Т. 2. – 624 с.

7. Кодухов, В.И. Общее языкознание [Текст] / В.И. Кодухов. – М. : Высш. шк., 1974. – 304 с.

8. Степанов, Ю.С. Константы. Словарь русской культуры [Текст] / Ю.С. Степанов. – М. : Языки русской культуры, 1997. – 824 с.

9. Тетенькин, А.В. К вопросу о культурных механизмах трансляции артефактов в пространстве [Текст] / А.В.

Тетенькин // Социогенез в Северной Азии : материалы 3-й Всерос. конф. (Иркутск, 29 марта – 1 апреля, 2009 г.). – Иркутск : Изд-во ИрГТУ, 2009. – С. 37-43.

10. Щедровицкий, Г.П. Избранные труды [Текст] / Г.П. Щедровицкий. – М. : Шк. Культ. Полит., 1995. – 800 с.

11. Щедровицкий, Г.П. Смысл и значение [Текст] / Г.П. Щедровицкий // Избранные труды. – М. : Шк. Культ.

Полит., 1995. – С. 545-576.

12. Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию [Текст] / У. Эко. – СПб. : Петрополис, 1998. – 432 с.

13. Binford, L.R. Mortuary practices : their study and their potential. Approaches to the Social Dimensions of Mortuary practices [Text] / edited by J.A. Brown, Memoirs of the Society for American Archaeology ed. by J.A. Brown. – 1971. – P. 6-29.

УДК 81. ББК И.В. Якушевич - В статье решается одна из актуальных проблем лингвокультурологии – лексико семантическое структурирование символа как константной единицы культуры, репрезентированной в языке и речи. В результате компонентного анализа символа-лексемы акцентируется энантиосемия символического значения, которая рассматривается как один из дифференциальных признаков символа. Символическая энантиосемия в поэтическом тексте во многом определяет скрытый дуализм поэтической образности и обусловливает лирический сюжет стихотворения.

Ключевые слова: энантиосемия;

лексема-символ;

денотат;

означаемое;

означающее;

символическое значение;

гипероним I.V. Yakushevich ENANTIOSEMY IN THE LEXICAL-SEMANTIC STRUCTURE OF THE SYMBOL Lexico-semantic structurization of the symbol as constant unit of culture has been in the focus herein. As a result of the componential analysis of symbol-lexeme, the enantiosemy of symbolic value has been considered which is viewed as a differential sign of the symbol. Symbolic enantiosemy in the poetic text in many respects defines the latent dualism of poetic figurativeness and resulted in a lyrical plot of the poem.

Key words: enantiosemy;

lexeme-symbol;

denotation;

significant;

signifiй;

symbolic value;

hy peronym В свете расширения межкультурной коммуникации, с одной стороны, и забвения нацио нальных корней и славянской мифологии, с другой, возрастает роль и значение культурных символов – древнейших универсальных средств коммуникации, а также хранителей и транс ляторов национальной образности. Именно поэтому в современной лингвокультурологии актуализируется проблема лексикологического анализа символа в языке и речи.

Языковое исследование символа проблематично в силу многозначности и междисципли нарного статуса этого термина, поэтому обратимся к универсальному, семиотическому, оп ределению символа, опирающемуся на гегелевское учение [Гегель, 1998, т. 1, c. 363-366].

Символ как знак представляет собой механизм эмпирического познания действительности, когда чувственная реальность А (означающее) является инструментом ассоциативного по знания метафизического непознанного объекта В (означаемого): «А символизирует В». На пример, чувственно воспринимаемый образ моста является принципом понимания смерти как перехода по радуге через мифическую небесную реку в страну мертвых [Афанасьев, 1994, т. 3, с. 282].

В языке символ выражен другим знаком – лексемой, которая имеет свое означающее (фо немный ряд) и свое означаемое (значение некоего чувственно воспринимаемого предмета, признака или действия). В свою очередь, словесный знак сам является предметом означения [Барт, 2004, с. 257-264]: чувственный образ соотнесен с символическими значениями, закре пленными за ним культурой народа. Так, означающее А символа КОНЬ (лексема «конь») со стоит из фонемного ряда (а1) кон’ и прямого значения, создающего образно-эмпирическое представление о денотате (а2): «лошадь (преимущественно о самце)» [МАС. Режим доступа :

http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/default.asp]. Означаемое В состоит из четырнадцати симво лических значений, которые были отобраны как повторяющиеся в нескольких словарях и энциклопедиях символов [Бауэр, 2000;

Копалиский, 2002;

Мифы народов мира, 1992;

Кер лот, 1994;

Тресиддер, 2001]: 1) небесные явления: тучи, молнии;

2) солнце;

3) два коня – ут ренняя и вечерняя звезды;

4) «транспортное средство» богов при передвижении по небу;

5) время: белый конь – день, черный конь – ночь;

6) ветер;

7)смерть, проводник душ умерших в рай;

8) символ войны;

9) геройство;

10) атрибут ангела;

11) брак, 12) похоть, плодовитость;

13) конь о трех ногах – конь дьявола;

14) оберег.

В А 14 символических а1 а2 значений кон’ самец лошади (см. выше) Рис. 1. Лексико-семантическая структура символа-лексемы КОНЬ Лексическое значение слова-символа конь (впрочем, как и любой другой лексемы) вклю чает сигнификативный, денотативный, коннотативный, этнокультурный и структурный ком поненты. При этом под компонентом лексического значения следует иметь в виду, согласно Ю.П. Солодубу, «способ отражения действительности в лексическом значении слова, кон кретную форму этого отражения» [Солодуб, 2002, с. 50].

Сигнификативный компонент лексемы-символа – это семантизированное в толковом словаре понятийное значение лексемы-означающего. Но особенностью сигнификата именно лексемы-символа является то, что он всегда представляет собой значение чувственно вос принимаемого предмета, признака или действия (в нашем примере это значение а2 – «самец лошади»).

Денотативный компонент лексемы-символа уникален, поскольку символ, в отличие от обычной лексемы, – полиденотативный знак вследствие своего двойного означения («знак знака» [Колесов, 2002, с. 37]). Каждый из его компонентов – и чувственный образ, и абст ракция – соотнесены с конкретным денотатом и формируют вокруг себя свою реальность, поскольку денотат понимается широко: это не только один предмет или представление о це лом классе предметов, но «любой фрагмент действительности и представление о нем» [Со лодуб, 2002, с. 51]. Так, лексема-символ конь может быть соотнесена сразу с двумя денота тами: 1) представлением о самце лошади и 2) реальностью смерти.

Структурный компонент лексемы-символа вводит всю систему его значений в состав различных лексических парадигм. В парадигматические отношения лексема-символ может вступать на основе как своего сигнификативного значения, так и символического. С одной стороны, как лексема конь может иметь синонимы (кобыла, жеребец), гипонимы и гиперо нимы (зверь, лошадь, пони, першерон, шагди), может иметь словообразовательные дериваты (конный, коняга, конюшня и др.). С другой – в качестве символа конь может образовать лек сико-семантические группы с другими лексемами-символами, у которых совпадает хотя бы одно символическое значение, к примеру «смерть». Тогда в одной лексико-семантической группе объединятся символы: конь, снег, мост, вода, пчела, огонь, дом и др. [Бауэр, 2000;

Копалиский, 2002;

Мифы народов мира, 1992;

Керлот, 1994;

Тресиддер, 2001].

Коннотативный компонент у лексемы-символа, как и у фразеологизма, обязателен, поскольку означение чувственным образом некоей метафизической реальности («конь – смерть») основано на ассоциативном мышлении: кони (особенно черные) ассоциируются с вестниками смерти. Однако речь идет не о метафорическом или метонимическом переносе:

это речевые производные символа. Вне контекста соотношение означаемого и означающего можно представить как параллельное сосуществование двух ассоциативно сходных реально стей. Именно поэтому А.Н. Веселовский считал, что параллелизм является основной формой языкового выражения символа [Веселовский, 1989, с. 101]. А.Ф.Лосев более точно объяснил феномен символической связи: чувственный образ означающего является орудием познания неведомого и смутно осознаваемого означаемого;

это «метод ориентации в ней, метод ее распознания, принцип превращения ее для человека из плохо сознаваемого или даже совсем не тронутого никаким познанием хаоса в расчлененный и познаваемый космос» [Лосев, 1995, с. 168]. Так, образ коня является принципом понимания и осознания смерти и предчув ствия ее наступления, но реальность коня и реальность смерти сосуществуют как параллель ные, но ассоциативно подобные миры.

Самым специфическим, без сомнения, является этнокультурный компонент лексиче ского значения символа. Согласно Ю.П. Солодубу, это «отражение … специфически на ционального восприятия тем или иным народом каких-либо реалий, фрагментов действи тельности и даже подлинных конструктов народного сознания, существующих только в фан тазиях и мифах» [Солодуб, 2002, с. 57]. Обширная, формирующаяся и в современную эпоху система символических значений полностью обусловлена национальной культурой народа и его менталитетом, следовательно, формирует этнокультурный компонент лексемы-символа.

Каждое из символических значений – крупица мифического мировоззрения народа, которое в совокупности они реконструируют. А самыми древними мифическими системами являют ся язычество с его антропоморфизмом и христианство.

При более детальном рассмотрении означаемого лексемы-символа нами была установле на следующая закономерность: система символических значений содержит энантиосемич ные значения. В трактовке энантиосемии мы придерживаемся классической точки зрения, согласно которой это разновидность антонимии, проявляемой как наличие противополож ных значений внутри одного и того же слова, и представляет собой «частный случай семанти ческой структуры отдельного слова» [Филин, 1982, с. 222].

Причина энантиосемии символического значения заключается в гносеологической приро де символа как механизме познания неведомого для человека метафизического иррацио нального начала (неба и небесных явлений, Бога, духа и души, жизни и смерти) посредством чувственного образа. В этом случае вся система символических значений предстает как еди ное смысловое поле, или синкрета, соотнесенная не с несколькими, а с единым денотатом:


«Синкрета, – писал В.В. Колесов, – представляет собой денотат во всей его цельности» [Ко лесов, 2002, с. 161]. Каждый из вариантов означаемого «высвечивает» одну из сторон син креты, причем, по мнению В.В. Колесова, «объем понятия (предметного значения) важнее, чем его содержание» [Там же. С. 161]. Последнее и объясняет тот факт, что в своем стремле нии «объять» познаваемую реальность сознание вычленяет именно пределы его проявления, что и порождает энантиосемию. На эту закономерность указывал Л.А. Новиков: «Из общего и неопределенного значения слова во вполне определенных контекстах развивались значения, противоположные по своему характеру. Подобные значения, дифференцируя и детализируя общее значение слова, как бы указывали на границы, предел его проявления» [Новиков, 1973, с. 185]. «Высвечивание» именно противоположных символических значений синкреты явля ется проявлением общей амбивалентности человеческого мышления – «фундаментальной логической характеристики мышления, культуры… всей человеческой жизнедеятельности, способность человека … осмыслять любое интересующее субъекта явление через дуаль ную оппозицию, постоянно искать пути формирования смысла через полюса этой оппози ции» [Ахиезер. Режим доступа : http://ecsocman.hse.ru/text/19156198/]. Энантиосемия лишь языковая реализация этого закона.

Как и любое проявление антонимии, энантиосемия базируется на некоем общем для про тивоположностей гиперонимичном значении. Безусловно, современному человеку с его дис кретным мышлением трудно осознать общее семантическое единство всех символических значений, но в ряде случаев это возможно в контексте мифологического мышления, языче ского или христианского. Так, все значения лексемы-символа конь объединены солярной се мантикой и древним представлением о времени: это «1) сами небесные явления (солнце, звезды, тучи, молнии, заря, ветер), 2) олицетворяющий их дух (дня – ангел, ночи – дьявол), 3) транспортное средство Богов, иногда ангелов (конь в колеснице или для верховой езды);

4) чувство власти и героизм, свойственный всем небожителям, а также воинственность;

5) любовь, брак и обереговость как свойство солнечного огня» [Афанасьев, 1994, т. 3, с. 593]. В этом объединяющем смысловом пространстве энантиосемичные пары естественны: КОНЬ – 1) время: солнце (-) и звезды (+);

белый конь – день (+), черный конь – ночь (-);

2) атрибут ангела (+) и конь о трех ногах дьявола (-);

3) брак, плодовитость (+) и война, смерть (-). Итак, одно из значений символа максимально обобщено и объединяет все символические значе ния, в том числе и энантиосемичные. Несомненно, гиперонимию здесь следует понимать широко, не буквально как родовидовые отношения, а как всякое обобщение вообще и сим волическое, в частности.

Символическая энантиосемия отнюдь не гипотетична и находит отражение в антонимах (или квазиантонимах) современного языка, а также в русской поэзии. К примеру, современ ное переносное значение лексемы огонь «чувство, с силой овладевшее кем-либо, охватившее кого-либо» [МАС. Режим доступа : http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/default.asp] может в кон тексте стать источником энантиосемии: огонь как «любовь», например, в словосочетаниях страстный, томительный огонь, огонь в крови и огонь как «гнев, злость» в сочетании с эпи тетами мстительный, недобрый, хищный огонь [Горбачевич, 2000, с. 122]. Эти же значения противопоставлены и в устаревшем прилагательном ярый: «сердитый, злой», с одной сторо ны, и «влюбленный, похотливый» – с другой, поскольку общеслав. *jarъ имел значение «жар, огонь, пыл» [Даль, 1994, т. 4, с.679-680]. Причина энантиосемии заключается в симво лическом значении солнечного огня как источника жизни и смерти, любви и ненависти од новременно. Так, в стихотворении М. Цветаевой «Жалоба Федры» страсть влюбленной в па сынка царицы доведена до противоположного состояния – тяжелейшей муки, сравнимой лишь с пыткой. Эта градация любовных страданий героини передается через реализацию энантиосемичных значений лексемы-символа огонь: ОГОНЬ – ЛЮБОВЬ и ОГОНЬ – БОЛЕЗНЬ, СМЕРТЬ. При этом большинство номинаций означающего с семантикой горения содержат сему степени по сравнению с нейтральным «огонь»: в жару ланиты, Ипполитом опалена, воспаляется ум, это суше песка и пепла, в этом пеплуме, эта лава. Языковые же варианты означаемого отмечены семой физической муки: болит, ужас жестокий, палит слепень, живодерня, это хуже пил, зубы в щебень хотят – в опилки и др. Таким образом, один из путей реализации символической энантиосемии заключается в сильном преувеличении исходного состояния («любить») до такой степени, что оно становится собственной противоположностью («мучиться, болеть»).

Приведем еще несколько примеров. Одно из значений лексемы-символа вода – хаос, ко торое и стало символическим гиперонимом для энантиосемичных пар: МОРЕ – хаос (-) и со творение мира (+);

2) время (+) и безвременье (-);

3)рождение (+) и смерть (-), поскольку во всех религиях Солнце выходило из-за моря (жизнь) (+) и уходило в него (смерть) (-);

4) пло дородие (+) и бесплодие (-);

6) память (+) и забытье (-) в образе, например, реки забвения, через которую переправлялись души умерших в мифах разных народов. Вода как праматерь всего и вся, символизируя жизнь и смерть одновременно, в сказках предстает как живая во да и мертвая вода. А в стихотворениях Е. Дмитриевой в одном случае метафора воды смер ти актуализирует значение ВОДА – СМЕРТЬ: Для умерших нет возврата, Воды смерти глубоки…(«В храме шаткие ступени...»). В другом – ВОДА – ЛЮБОВЬ: Еще не омыли крови Великие воды Господни, Глубокие воды любви («Весенних чужих половодий...»).

Во многих религиях колокол – древний символ божественного голоса, несущего радост ную или печальную весть: «КОЛОКОЛ – 1) весть бога, 2) радость, 3) горе» [Тресиддер, 2001, с. 156]. В современном языке символическая энантиосемия выражается в противостоянии номинаций двух типов колокольного звона: набата («сигнала тревоги в случае какого-либо бедствия» [МАС. Режим доступа : http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/default.asp, дата обраще ния : 06.02.2012]) и перезвона (в уставе православной церкви благовест в несколько колоко лов, который установлен для чина коронования, венчания, перед крестным ходом, освящени ем воды, посвящением в архиереи и во время других церковных праздников [Брокгауз Ефрон. Режим доступа : http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_efron/78445/Перезвон]. В сти хотворении Е. Горбовской «По всей земле – колокола, колокола, колокола…» перезвон и на бат не названы, но опосредованно угадываются в противопоставленных в начале и конце стихотворения предложениях: 1. По всей земле – колокола, колокола, колокола – Царица сына родила!;

2. Звон колокольный тонет в шуме: Царевич – умер! умер! умер! Здесь сим волическая энантиосемия задает «сценарий» развития лирического сюжета от перезвона в честь рождения наследника до набата, известившего о его кончине.

Символическая энантиосемия символа КОНЬ во многом обусловливает сюжет знамени той баллады В. Жуковского «Светлана». В описании сна героини номинации коня встреча ются неоднократно: кони с места враз Пышут дым ноздрями;

От копыт их поднялась Вьюга над санями // Кони мчатся по буграм // Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Подымая гривы // Хижина под снегом. Кони борзые быстрей … Мчатся дружным бегом. Однако из четырнадцати значений символа КОНЬ (см. выше) контекст актуализирует только два энантиосемичных: «любовь, брак» (кони принадлежат жениху) и «смерть» (одно временно это кони мертвеца). Первое значение выражено как отдельными словами и слово сочетаниями, так и предложениями: милый друг, гость, жених Светланы, любовь в его очах // Едем! Поп уж в церкви ждет С дьяконом, дьячками, Хор венчальну песнь поет. Второе значение, «смерть», также прозрачно благодаря нескольким номинациям: гроб, мертвый, мертвец, белое полотно. В предложении Милый друг ее – мертвец! энантиосемичные значе ния объединены. И не было бы в этом единстве никакого смысла, кроме ночного кошмара, если бы не тот факт, что это не просто сон, а святочное гадание Светланы на суженого. В контексте этого гадания (Раз в крещенский вечерок девушки гадали) все указанные слова включаются в механизм символизации. Известно, что во всех брачных гаданиях символика свадьбы и смерти не различалась. Это объясняется самим фактом обращения гадающего к нечистой силе, значит, влечет за собой невольное приобщение к миру мертвых. Вот почему жених Светланы – мертвец [Лотман, 1995, с. 655]. Кроме того, в народных представлениях замужество, сопровождающееся не только потерей невинности, но и уходом из рода, тради ционно приравнивалось к смерти: нужно умереть в прежней девической жизни и возродить ся для новой в качестве замужней женщины. Поэтому очень многие свадебные символы обо значают и брак и смерть одновременно: снег, переход по мосту через реку, кони, медведь.

Таким образом, вся «загробная» семантика святочного сна согласно обычной логике должна была бы предвещать Светлане смерть, а согласно символической – счастливое замужество.

Действительно, в финале баллады проснувшаяся Светлана слышит колокольчики запряжен ных саней своего жениха, приехавшего свататься: энантиосемичные значения символа КОНЬ оказываются реализованными самим сюжетом баллады.

Итак, символ, традиционно игнорируемый лингвистикой, безусловно, имеет свои языко вые варианты – лексемы-символы. Их лексико-семантическая структура значительно отли чается от лексического значения обычной лексемы и позволяет нам объемнее, или, точнее, многомернее, оценить семантику слова и его возможности в поэзии. Компонентный анализ такой лексемы перспективен, поскольку порождает много вопросов, требующих специально го исследования: в частности, об особой полиденотативности лексемы-символа и о ее стату се синкреты, порождающей обязательную энантиосемию. Само явление символической энантиосемии является способом установить границы познания метафизической сущности пространства – времени, бытия и сознания.


Библиографический список 1. Афанасьев, А.Н. Поэтические воззрения славян на природу [Текст] : в 3 т. / А.Н. Афанасьев. – М. : Индрик, 1994. – Т. 3. – 840 с.

2. Ахиезер, А.С. Россия : критика исторического опыта (Социокультурная динамика России) [Электронный ресурс] : в 3 т. Словарь / А.С. Ахиезер // Федеральный образовательный портал. – Новосибирск, 1998. – Т.

II. Теория и методология. – Режим доступа : http://ecsocman.hse.ru/text/19156198/ (дата обращения :

6.02.2012).

3. Барт, Р. Миф сегодня [Текст] / Р. Барт // Избранные работы : Семиотика. Поэтика. – М. : Изд. им. Сабаш никовых, 2004. – С. 233-286.

4. Брокгауз, Ф.А. Энциклопедический словарь [Электронный ресурс] / Ф.А.Брокгауз, И.А. Ефрон. – СПб. :

Брокгауз-Ефрон, 1890-1907. – Режим доступа : http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_efron/78445/Перезвон (дата обращения : 6.02.2012).

5. Веселовский, А.Н. Психологический параллелизм и его формы в отражениях поэтического стиля [Текст] / А.Н. Веселовский // Историческая поэтика. – М.: Высш. шк., 1989. – С. 101-154.

6. Гегель, Г.В.Ф. Эстетика [Текст] : в 2 т. / Г.В.Ф. Гегель. – СПб. : Наука, 1998. – Т. 1. – 622 с.

7. Горбачевич, К.С. Словарь эпитетов русского литературного языка [Текст] / К.С. Горбачевич. – СПб. : Но ринт, 2001. – 224 с.

8. Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст] : в 4 т. / В.И. Даль. – М. : Терра, 1994. – 4 т.

9. Керлот, Х.Э. Словарь символов [Текст] / Х.Э. Керлот. – М. : Refl-book, 1994. – 608 с.

10. Колесов, В.В. Философия русского слова [Текст] / В.В. Колесов. – СПб. : Юна, 2002. – 448 с.

11. Копалинский, В. Словарь символов [Текст] / В. Копалинский. – Калининград: Янтарны сказ, 2002. – 267 с.

12. Лосев, А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство [Текст] / А.Ф.Лосев. – 2-е изд. испр. – М. : Ис кусство, 1995. – 320 с.

13. Лотман, Ю.М. «Евгений Онегин». Комментарий [Текст] / Ю.М. Лотман // Пушкин. – СПб. : Искусство, 1995. – С. 542-760.

14. МАК – Словарь русского языка [Электронный ресурс] : в 4 т. / под ред. А.П. Евгеньевой // Фундаменталь ная электронная библиотека «Русская литература и фольклор». – 4-е изд., стер. – М. : Рус. яз.;

Полиграфре сурсы, 1999.– Режим доступа : http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc (дата обращения : 6.02.2012).

15. Мифы народов мира. Энциклопедия [Текст] : в 2 т. – М. : Советская энциклопедия, 1992. – 2 т.

16. Новиков, Л.А. Антонимия в русском языке (Семантический анализ противоположности в лексике) [Текст] / Л.А. Новиков. – М. : Изд-во Моск. ун-та, 1973. – 290 с.

17. Словари символов : здесь и далее значение символа формируется на основании повторяющихся данных следующих словарей символов [Текст] / В. Бауэр, И. Домотц, С. Головин // Энциклопедия символов. – М. :

Крон-пресс, 2000. – 512 с.

18. Солодуб, Ю.П. Современный русский язык. Лексика и фразеология (сопоставительный аспект) [Текст] / Ю.П. Солодуб, Ф.Б. Альбрехт. – М. : Флинта, Наука, 2002. – 264с.

19. Тресиддер, Д. Словарь символов [Текст] / Д. Тресиддер. – М. : Фаир-пресс, 2001. – 444 с.

20. Тресиддер, Д. Словарь символов [Текст] / Д. Тресиддер. – М. : Фаир-пресс, 2001. – 444 с.

21. Филин, Ф.П. Очерки по теории языкознания [Текст] / Ф.П. Филин. – М. : Наука, 1982. – 336 с.

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ И ЛИТЕРАТУРОВИДЕНИЕ УДК 82. ББК83. Н.П. Антипьев :

Эта статья практически представляет читателю процесс литературовидения Потому что наука о литературе – это практическая наука. Литература больше науки, значительнее. Она не только предмет, но содержание и метод, литература, дающая без насилия новые знания о мире и человеке, средства и способы распознавать новейшее в жизни. Не то, что уже знает мир и человек, но то, что человек не знает и никогда без литературы не узнает. Именно это определяет природу художественной коммуникации, ее иносказательный язык, воздействие участвующих в полифоническом диалоге.

Сокровенное предзнание эстетического образа входит в нас на уровне не мысли, но литературной интуиции, эстетического воображения.

Ключевые слова: художественная и эстетическая коммуникация, произведение как троп, превращения тропов в произведении, тропы во временных и пространственных искусствах, хронотоп – парадоксальные переходы изобразительного и выразительного в искусстве и литературе. Иносказательная пластика в поэзии, выразительное время в образе пространства N.P.Antipiev ARTISTIC COMMUNICFTION IS ALLEGORY The given article is aims at a description of the diatypical insight of literature. I assume that the science of literature is a practical science. Literature is more than science, because its meaning goes beyond the mere rational. It is not a mere subject, it is content and method, it leads to generation of new knowledge about the world and humankind. It endows on us ways and means of revelation. It is the newest that we do not yet know and are unable to know without literature. All these define the nature of artistic communication and its allegoric language. Intimate pre conception of aesthetic image permeates us not on the level of reasoning but literary intuition, aesthetic imagination.

Key words: artistic and aesthetic communication, tropes, chronotrope, allegoric plastics in po etics, expressive time in image of space Если верить Р. Барту, то мы находимся в плену текстов. Такое несметное обилие текстов ведет к их неразличимости... Здесь является неразрешимая проблема: текст – художествен ный текст – произведение. Ярким образцом этому является: литература и окружающие ее тексты. Читатель при восприятии текстов исходит из некоего унифицированного понятия текста. В итоге вместо того, чтобы принять необходимое правило чтения художественного слова, он начинает подгонять художественное произведение под безличный текст. В резуль тате этой борьбы мы разучились воспринимать художественное произведение как художе ственное. Художественное произведение живет как иносказание. В художественном произ ведении есть все, чтобы его читать автономно, без оглядки на теорию литературы, на лин гвистику, на социум, философию, этику, социологию, воспринять чисто феноменологически само произведение в его первозданности. В процессе чтения всегда первично само произве дение. Читатель по мере восприятия учится у произведения читать его. Воспринимающий интуитивно подчиняется скрытым законам самого произведения. Художественное произве дение можно воспринять только по законам его создания. Об этом как раз писал Пушкин:

художника нужно судить по тем законам, которые он сам признал над собою. Читатель – это «знает», но не знает. Писатель не формулирует эти законы, он просто живет внутри них.

И живет так эмоционально, страстно, провиденциально, что это передается читателю. Тео рия литературы пытается открыть эти законы, но тщетно. Цель и задача теории литературы развить у читателя творческую интуицию, которая в принципе универсальна, она будет проявляться не только при чтении, но во всех случаях практической и теоретической жизни.

И чтобы выполнять эту уникальную задачy, она из литературоведения должна превратиться в литературовидение.

Метаморфозы тропов в литературе. Повесть Н.В. Гоголя «Шинель» по своему образ ному построению – метонимия. Метонимия – замена одного явления другим, а это и есть иносказание. Повесть Гоголя называется «Шинель», и создается она по принципу отожде ствления вещи и человека. Начало повести – развивается как развертывание литоты. Но ли тота представлена не как языковое явление. Просто взят основной принцип литоты – пре уменьшение. Человек на глазах читателя становится все меньше и меньше, пока не исчезает совсем. При самом рождении у героя отнимают имя – дважды повторенное имя отца. Героя не замечают, он сравнивается с мухой;

прохожий трубочист грязнит черной сажей;

на него льют из окон помои;

чиновники издеваются над ним. Такое существование изгоняет из него душу. Живой герой как мертвый. Акакий Акакиевич для чиновников – вещь. Его превраще ние в живого на один миг происходит при создании новой шинели. Литота превращается в метонимию: чиновники оценивают не Акакия Акакиевича, а новую шинель. Самое страш ное, что живым герой становится после смерти, когда он превращается в привидение, и воз вращает украденные у него честь и достоинство, вбивая своих мучителей в аналогичную ситуацию, в которую его посадила мундирная жизнь. Но он не вколачивает своих притесни телей в гроб, как это они сделали с ним, а всего лишь пугает до смерти. Герой в финале из вещи превращается в привидение – иносказание возмездия. Все с героем происходящее – метаморфоза тропов: литота-метонимия – образ – иносказание. Так развивается в художест венном повествовании сюжет.

Целостное – источник иносказания, бесконечности смыслов и художественности.

Главная загадка художественности, конечно же, – трудноуловимое многозначное, не дающееся ни понятию, ни слову иносказание. Тропы формируют виды многочисленных взаимодействий и типов связи всех частей художественного произведения. Если говорить точнее, то можно сказать: тропы перестают быть таковыми в произведении, они лишь спо собствуют изменению всех вещей и явлений трехчастных величин, составляющих универ сум: небо, землю и невидимое бытие, названное Хайдеггером Ничто. Это и есть то, целост ное, что порождает бесконечный и потому до конца недосягаемый смысл. Троп замечателен тем, что ему удается объединять три универсальные величины в горизонте человека. Отсю да – возможность едва ли до конца постижимая, целостность художественного универсума, полифонизм, образная бесконечность художественных подтекстов, множественность одного и единственность во множестве. Именно потому все искусства как соответственные много значному и многовидовому универсуму представляют из себя противоречивое единство, некое художественно-целостное природно-человеческое образование – единственное в сво ем роде. Сосредоточение всего в себе и указание на другое, противоположное – главный ор ганизующий и органический момент всякого целостного образования. Феноменологии уда лось прозреть иносказательность всего и вся. Видимое – иносказание невидимого, невиди мое – иносказание видимого. Между видимым и невидимым всегда просвет, порождающий причину видимого и невидимого. Причина не в видимом и невидимом, она между ними.

Поэтому причина, смысл, мотив всего лишь вспышка, мгновение, просвет.

Только уловив бесконечное количество явлений, можно оказаться между ними и про зреть истинный вечно – изменяющийся и потому исчезающий мерцающий миг – причину, многозначную суть всех вещей. Очевидно, всякое искусство, как и универсум, растут из од ной не называемой причины. Все органическое бесконечно в своих видоизменениях. Этим и отличается живое от неживого, вечное от преходящего. И, когда мы открываем целостный художественный мир, мы тем самым прикасаемся и к тайнам мироздания. Весь этот про цесс, так как причина скрыта, является одним иносказанием.

Читая книгу, «читая» человека, мы интуитивно схватываем целое, превращая его в цело стное. Тогда иносказание, подтекст яснеют. Аристотель определил целое как последова тельность начала, средины и конца. Целостное же мы определяем как одновременность всех ступеней целого. Эта одновременность целого в художественном произведении одновре менно способствует созданию образного иносказания и в то же время порождает обобще ния, проясняющие, как бы снимающие иносказательность.

В художественных произведениях ключевые развернутые иносказания являются смысло порождающими компонентами. Для примера обратимся к стихотворению Сергея Есенина «Хороша была Танюша».

Хороша была Танюша, краше не было в селе, Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Вышел парень поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.

Душегубкою-змеею расплелась ее коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу, Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».

Не заутренние звоны, а венчальный переклик, Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

Не кукушки загрустили – плачет Танина родня, На виске у Тани рана от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки запеклися на челе, Хороша была Танюша, краше не было в селе.

Эти стихи являются моделью художественной коммуникации. Реальной и образной.

Здесь видится сходство трех коммуникаций – героев, читателя и автора.

Здесь также открывается основное, главное качество художественной коммуникации – иносказание. Иносказание сразу направлено в две стороны к героям, и к образу читателя. И это иносказание имеет свою мотивировку. В стихотворении дана иносказательная коммуни кация в двойном качестве. В стихах выразительно представлено превращение свадьбы в по хороны. И самое главное: здесь прямо о смерти нигде не сказано. На себя берут нагрузку образы любви и смерти. Стихи о конфликте любви. Коммуникация не состоялась. Читатель не понимает почему. Потому что все в этих стихах – иносказание. Почти нет привычных, соединяющихся в единство слов. Правда, автор настолько естественно, органично целое превращает в целостное, что кажется смысл стихов должен явиться сразу. Но сразу это не получается. Потому что в стихах два равноправных сюжета. Они существуют параллельно.

А известно, что параллельным не дано сойтись. Причем, эти два сюжета не дополняют друг друга. Кажется, если бы один сюжет был бы изъят, ничего бы не изменилось. Абсолютно точно, все осталось бы по-прежнему. Но у читателя бы остался так и не разрешенным во прос: почему свадьба превратилась в похороны. Не случайно здесь, как на сарафане просту пает красная рюшка, так на образах свадьбы проступают образы похорон. Опять-таки это сделано так просто, так естественно (для сюжета же – замаскировано иносказанием), что иногда это не видно, незаметно.

Не заутренние звоны, а венчальный переклик.

Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

Конечно, уместнее были бы «заутренние звоны». Свадебный обряд начинается отрицани ем. И поддержано это второй полустрочкой: венчальный переклик. Потом невозможный для свадьбы образ: «Скачет свадьба на телегах». И начальные образы строфы буквально сбива ет, сминает, образ смерти, завершающий печальный кортеж образов свадьбы «верховые прячут лик». И под конец все проясняется «На виске у Тани рана от лихого кистеня».

Свадьба и похороны. Но стихи остаются открытыми, потому что сюжетное напряжение не разрешилось. А напряжение нарастало до самого финала. Что превратило свадьбу в похоро ны. И здесь на первый план выходит. Первый сюжет: Таня и парень синеглазый сюжет весь на иносказании. На вопросах без ответа. Потому второй сюжет воспринимается, как иноска зательный аккомпанемент.

Вот этот сюжет. Он сразу завершен. Никак внутри первого сюжета не развивается. Он относительно самостоятелен, а не абсолютно. Потому что противоречие «получает» фабулу во втором сюжете. Аккомпанемент к первому сюжету: «Месяц в облачном тумане водит с тучами игру». Зачем это строчка? Она не может быть лишней. В художественном произве дении нет ничего лишнего. Он дан, как, реплика а парт. Это для читателя, а не для героя.

Если бы это могли прочесть герои, то для них появилось бы остранение, и все бы закончи лось благополучно. Любви как пределу чувства, напряжения, верности и тревоги за вер ность присущ феномен опасной ИГРЫ.

Посмотрите, как встречает синеглазый девушку. Он абсолютно не феноменален. Бесчув ственен. Зато она вся настроена на его чувство. И ее чувство сразу вернулось к нему. Между ними повисла неправда. Она потребовала разрешения. Игра призвала к жизни смерть.

Воображение останавливает внимание на том, что выходит из берегов. Не соблюдает ме ру. На это всегда активно отзывается главный собеседник – тело: «Побледнела (схолодела), словно саван». И поддержано это чувство другим иносказанием: «Душегубкою-змеею раз вилась ее коса». Снова похороны. Свадьба. Жизнь и смерть. Девушке перед свадьбою рас плетали косу. Эти внезапные образы сразу как ответ на игру Синеглазого. Измена была ра зы грана с обеих сторон. Любовь обернулась смертью.

Все повествование не может состоять из тропов. Тогда, по Аристотелю, произведение будет представлять из себя загадку. Троп может скрытно работать, предлагая свой собст венный принцип построения. Иносказание произведения – это совсем не результат исполь зования конкретных тропов, но это результат проявления «тропических» способов создания иносказания. Всякий троп – слово с переносным значением. Но художественное произведе ние полностью – переносный смысл. И это уже не троп, но образ. Троп в свернутом виде – это словесный образ. Троп в развернутом виде, развивший все свои возможности – это уже не слово, но целостный образ. В одном произведении образ может использовать индивиду альные возможности разных тропов. И возможности одного тропа могут смениться качест вами и свойствами другого. Потому образ в отличие от тропа – это динамическая структура.

Он подвижен, активен, всегда находится во взаимодействии с другими составляющими ху дожественного произведения. Этим он и приобретает качество сложного иносказания. Один троп – это возможности вырасти в образ, в целостное произведение искусства. Образ их проявление.

Одиночный троп в произведении – конечно, в отличие от слова – уже выразительный ак цент, направляющий внимание читателя. Но если перед нами целая иносказательная, как будто бы немотивированно появившаяся строчка – это уже структурное противоречие и не только стилевое. На это обращает наше внимание сам автор.

Троп, распространяясь на всю структуру художественного произведения, становится од ной из внутренних особенностей построения целостного художественного произведения, чувственной материализацией, плотью художественного произведения. Он отдает собст венные свойства материальным составляющим художественного произведения. И в то же самое время тропы выполняют свою непосредственную функцию иносказания. Наиболее материальной стороной, плотью, активно воздействующей на чувства воспринимающего является звучание слова. Кроме того, звук непосредственно направлен к воссозданию зри тельных картин в произведении. Об этом качестве звука можно прочесть в книге Ю. Олеши «Ни дня без строчки». Он говорил, всматриваясь в пушкинскую строку «И пусть у гробово го входа» мы видим пять раз повторенное «о», это рождает эффект эха. Можно сюда доба вить: варьируясь, и тем самым, «рисуя», звуками выразительную картину «гробового вхо да». Объединяясь, звуковой образ и пластический, оживляют видение воспринимающего.

Он начинает не только слышать, но и видеть. А значит, и ощущать, чувствовать, пережи вать. Ведь звукопись слышна. И, сейчас мы начинаем понимать, и видна. Кроме того, звук становится и носителем смысловых, интонационных подтекстов. Звук не одинок в произве дении. Он слышит «свой», родственный ему звук и вступает в противоречивые отношения с чужими для себя звуками. Так формируется многослойная структура внешнего и внутренне го действия. Происходит почти в точности так, как Мерло-Понти описывает коммуникацию взглядов, плоти, пластики. Звук вбирает в себя признаки тропа. Отлично слышал живую, звучащую звуками и красками реальность, Александр Сергеевич Пушкин. Попробуем уви деть волшебство поэта-художника и музыканта поэта в его шедевре «Клеопатра».

Но прежде обратим внимание на иносказание пространственных временных искусств.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.