авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«СОДЕРЖАНИЕ ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ6 Е.Ф.СЕРЕБРЕННИКОВА6 В ПОИСКАХ «ГЛУБИННОГО УРОВНЯ»: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ...»

-- [ Страница 6 ] --

8. Тока, С. Чогаалдар чыындызы (Собрание сочинений) [Текст] : в 3 т. / С. Тока. – Кызыл: Тув. кн. изд-во, 1976. – Т. 1. – 308 с.

УДК 82. ББК 83. А.С. Язева « »

В статье рассматриваются особенности художественной коммуникации как способа сотворчества автора и читателя на примере повести В.Распутина «Прощание с Мате рой».

С помощью исследования языковых средств и образной структуры этого произведения обосновывается значимость художественной коммуникации для литературного анализа.

Ключевые слова: художественная коммуникация;

образ читателя;

язык художественно го произведения;

целостность A.S. Yazeva ARTISTIC COMMUNICATION AS THE AUTHOR / READER CREATIVE DIALOGUE: READING VALENTIN RASPUTIN’S STORY «FAREWELL TO MATYORA»

The article focuses on peculiarities of artistic communication as a way of the author / reader creative dialogue. Valentin Rasputin’s story «Farewell to Matyora» has been discussed to this end.

The study of linguistic means and of the figurative structure of the story gives proof of a signifi cance of artistic communication for fiction analysis.

Key words: artistic communication;

image of the reader;

language of artistic writing;

integrity «Каждое фиксируемое слово теряет свое тело». Хотя французский критик Р.Барт, говоря об этом в своей статье «От слова к письму» [Barthes, 1981, р. 11], имел в виду особенности письменной речи в условиях интервью, мы считаем уместным распространить смысл его ут верждений на любые письменные тексты.

По мнению Р. Барта, «переданное на бумаге слово, очевидно, изменяет восприятие адреса та, а тем самым и самого автора высказывания, поскольку не существует субъекта говорящего без Другого (слушающего — А. Я.). … Тело, сказавшее это слово, в письменном тексте пе рестает совпадать с … личностью автора» [Ibid. P. 11]. Таким образом, написанное слово на чинает жить по законам принявшего его текста.

На наш взгляд, анализ слова в художественном произведении представляет собой особую проблему. В отличие от лексемы, попавшей в письменный текст любого другого типа, слово в художественном произведении не только теряет тело своего реального хозяина, но и стано вится неотъемлемой частью художественной коммуникации. Данный тип коммуникации иг рает важную роль в восприятии художественного произведения, так как является качеством не только личности рассказчика, но и, в определенной степени, творческой личности читате ля.

«Художественная коммуникация характеризуется как “диалог” между автором и читате лем, слушателем или зрителем, опосредуемый произведением искусства. При этом каждое звено взаимодействия (автор, его произведение, аудитория) рассматривается неизбежно в единстве с двумя другими» [Речевая коммуникация. Режим доступа :

http://rspu.edu.ru/university]. Само «художественное произведение можно рассматривать как телеологическую конструкцию, возникающую как некий завершенный продукт, организован ный в целях воздействия на адресата;

как сообщение, предназначенное для коммуникации»

[Косиков, 2001, с. 16].

Для того чтобы добиться успешной художественной коммуникации, необходимо знать особенности предлагаемого читателю «сообщения». В Краткой литературной энциклопедии (КЛЭ) о художественном (литературном) произведении сказано следующее: «Литературное произведение как целостность – зафиксированный в тексте продукт словесно художественного творчества, форма существования литературы как искусства слова. В лите ратурном произведении своеобразно реализуется всеобщий принцип искусства: отражение бесконечного и незавершенного мира человеческой жизнедеятельности в конечном и завер шенном «эстетическом организме» художественного произведения» [Гиршман, 1978, с. 438 441].

В современном Интернет-глоссарии дается такое определение вышеупомянутого термина:

«Художественное произведение – продукт художественного творчества, в котором: 1) в чув ственно-материальной форме воплощен замысел его создателя-художника;

и 2) который от вечает определенным категориям эстетической ценности» [Словарь. Режим доступа:

http://www.finam.ru].

На наш взгляд, данные определения наиболее полно раскрывают природу художественно го произведения. Однако мы считаем, что для лучшего понимания феномена художественно го произведения вполне применим и структурный подход (здесь и далее курсив наш – А. Я.).

Мы предлагаем рассматривать структуру художественного произведения в качестве эсте тически и сюжетно обусловленного сплава языка произведения, в том числе воплощающего способы самовыражения рассказчика и персонажей, как его внешней стороны с образами произведения, составляющими его внутреннюю сторону. Из двух частей этого сплава глубо чайший интерес представляет язык художественного произведения. Владение этим языком является залогом успешной художественной коммуникации и продуктивного сотворчества писателя и читателя.

Образ – не только внутренняя сторона произведения, он порождается единством формы и содержания, т. е. самим художественным произведением.

Именно общеупотребительное слово, становясь в контексте произведения иносказатель ным [Антипьев, 2008, с. 108], позволяет читателю в своем воображении перейти в итоге от данного слова, единицы языка к образу. Язык произведения является неотъемлемой частью образа, плавно «перетекает» в него и вместе с образом составляет образную структуру худо жественного произведения, ту самую «чувственно-материальную форму», о которой говорит ся в его втором определении, поскольку образы ощутимы, а язык материален. Как видно, язык и образ в произведении тесно взаимосвязаны, поэтому можно утверждать, что язык литера турного произведения, как и художественный образ, живет по закону о единстве общего и индивидуального. Этот закон касается не только превращения отдельно взятого слова в образ (общего в частное, общеупотребительного в иносказательное). Он применим и ко всему ху дожественному произведению. Каждое произведение обладает таким важным признаком, как целостность, если исходить из его первого определения, оно является «конечным и завершен ным». Р. Барт пишет: «Каков бы ни был смысл, важны не сами вещи, но именно их располо жение» [Barthes, 1981, р. 22]. Целостность – это еще и «единовременность разновременного»

[Антипьев, 2008, с. 124]. Благодаря данному признаку мы можем анализировать неделимую связь начала, середины и конца художественного произведения. При этом именно его внеш няя сторона, его язык позволяет нам увидеть единство общего и индивидуального в том или ином тексте и подчинение всех художественных деталей образной структуре авторского сю жета. Отсюда следует вывод о том, что язык произведения – это целостное явление.

Читатель любого художественного произведения в идеале становится участником творче ской, художественной коммуникации, учитывающим целостность языка предлагаемого ему «сообщения» и совершающего в воображении переход от слов произведения искусства к об разам.

В данной статье представляется необходимым подробно рассмотреть вышеупомянутые ас пекты, а именно: изучить роль названного нами типа коммуникации при художественном анализе литературного произведения.

В связи с этим мы предлагаем обратиться к анализу повести В.Г. Распутина «Прощание с Матерой». Ее выразительный язык предоставляет благодатный материал для исследования образной структуры художественного произведения. На примере художественного анализа «Прощания с Матерой», мы, учитывая оговоренные нами особенности художественной ком муникации, проследим, как слова превращаются в образы, а также, как постепенно зарожда ется образ самого произведения.

В представляемой работе мы попытаемся доказать, что именно художественная коммуни кация способствует развитию полноценного восприятия художественного произведения и по зволяет читателю подсознательно говорить с автором на языке его творения.

Овладение языком художественного произведения – это творческий процесс, предпола гающий, прежде всего, приобретение читателем роли абсолютно нового качества. Это роль «образа читателя». «В каждом художественном тексте живо запечатлен образ своего читате ля-адресата (курсив Прозорова — А.Я.), своего желанного собеседника…, который формиру ется всей системой мотивов, обнаруживаемых в сюжете художественного произведения… и при более или менее полном «слиянии» с которым постигает текст и читатель реальный»

[Прозоров. Режим доступа : http://www.licey.net].

Иначе говоря, создавая художественное произведение, автор представляет себе определен ного читателя, к которому он обращается. Однако мы склонны думать, что образ читателя не так однозначен. Если с позиции автора произведения образ читателя – это предполагаемый читатель, наделенный определенными характеристиками, а значит, в некоторой степени, на поминающий персонажа, то с позиции читателя рассматриваемый образ – это его второе «я», медиум, помогающий наладить контакт между читателем и автором, руководствующийся во ображением и интуицией и постигающий образную структуру произведения.

Образ читателя можно сравнить с ребенком: он вступает в пространство художественного произведения, как на детскую площадку, безоговорочно принимая правила игры, в данном случае, – игры воображения. Образ читателя и рассказчика – собеседники, говорящие друг с другом на языке произведения искусства и живущие, в отличие от читателя и писателя, в ат мосфере созданного и познаваемого художественного мира. Следовательно, для лучшего по нимания языка произведения читателю необходимо заставить работать свое творческое «alter ego».

«Автор-образ-читатель – единая система, в центре которой находится художественный об раз, важнейшая промежуточная «инстанция» в общении читателя с автором, когда он читает, автора с читателем, когда он творит. Именно здесь – в художественном образе – сближаются, встречаются … их творческие пути» [Левидов, 1983, с. 326].

Рассмотрим, как совершается переход от слова к образу при чтении повести В. Распутина.

Восприятие произведения искусства лучше начинать с художественного анализа его на звания, в котором автором заложено основное сюжетное противоречие. Это противоречие можно обнаружить, проследив вначале за употреблением слов-названий в произведении.

В данном случае и словосочетание «Прощание с Матерой», и отдельно взятое слова «про щание» и «Матера» встречаются на протяжении всего произведения. Для того чтобы понять, какое противоречие заключается в названии, какой образ открывает нам язык рассматривае мого художественного произведения, обратимся к контекстам, где появляются вышеупомяну тые слова. В первой же фразе, которую произносит голос автора, мы слышим слово «Мате ра»: И опять наступила весна, своя в своем нескончаемом веку, но последняя для Матеры, для острова и деревни, носящих одно название [Распутин, 2007, с. 7]. С одной стороны, Мате ра предстает перед нами в качестве некоторого обыкновенного «географического пункта», доживающего свой век, в качестве острова и деревни. Однако эта фраза чрезвычайно важна для восприятия нашим воображением определенного образа при ее прочтении. Вернемся к ней позднее. Итак, с одной стороны, Матера упоминается просто в качестве топонима: У нас в Матере (в значении, «тут», «в деревне» – А.Я.) таких раньче не было [Распутин, 2007, с. 124], – говорит о представительнице молодого поколения Клавке Стригуновой мудрая Дарья. Мне вот уже тошно в вашей занюханной Матере [Там же. С. 125] (здесь тошно – А.Я.), – париру ет Клавка. Матера как остров встречается и в таких словосочетаниях: оставшиеся на Матере дни, метались по Матере и т. д.

С другой стороны, Матера в повести часто одушевляется. Об этом можно судить по таким контекстным словосочетаниям, как Матера наша, уснула Матера, Матера утихомирилась ра но, Матера ожила, обмирала и т. д. Данные словосочетания рождают в нашем воображении ассоциации с образом женщины, само же слово Матера – звуковые ассоциации с образом матери. При этом сочетания Матера-деревня и Матера-остров встречаются и вне первой строки повести, тем самым, создавая образный акцент.

Проанализировав данные словосочетания, можно прийти к выводу, что в повести образно присутствует «двойная» Матера, точнее, ее двойной лик.

Во-первых, Матера – это земля, материк, на котором живут люди, их дом и родина, кото рая для кого-то любима, для кого-то ненавистна. Во-вторых, Матера – это женщина, мудрая мать. Контекстные окружения подсказывают нам авторскую антитезу: остров – деревня, именно из этого противопоставления и рождается образ Матеры: она – и место, физически существующее пока на карте, и мать, взрастившая своих детей – жителей деревни.

Мы считаем образ женщины организующим звеном образной структуры рассматриваемого художественного произведения.

Сюжет повести убеждает нас в этом. Деревня-матушка погибает на глазах у собственных сынов и дочерей, и мы видим, как «дети» с ней прощаются. Молодые, например, спешат на чать новую жизнь, отрываясь от родной земли, порой, уходят не прощаясь. Ср.: Утром, в отъезд, Дарью обидело, что Андрей стал прощаться с нею в избе, не хотел, чтобы она про водила его до лодки;

... Андрей не выходил никуда дальше своего двора. Не прошелся по Матере, не погоревал тайком, что больше ее никогда не увидит, не подвинул душу... [Распу тин, 2007, с. 148]. В данных примерах повествования мы замечаем неделимую связь между родиной и матерью.

В настоящей статье мы также посредством художественного анализа подтвердим целост ность выделяемого нами образа в качестве целостного образа произведения, т. е. отображение в нем основных мотивов и противоречий повести.

Теперь обратим внимание на слово «прощание». Контексты, в которых мы встречаем это слово, следующие: Им предстояло самое скорое, раньше других, прощание с Матерой [Там же. С. 15];

Так терпеливо и молча пойдут они (избы – А. Я.) до последнего, конечного дня, по казав на прощанье, сколько в них было тепла и солнца [Там же. С. 60];

боль прощания с Матерой [Там же. С. 129]. Данные примеры контекстов встречаются при описании ощуще ний жителей деревни или мыслей рассказчика.

Слово «прощание» в них создает образные ассоциации с «болью» и «тоской». Однако со всем иначе слово «прощание» звучит, например, в следующем контексте: На прощанье двое из них (пожогщиков – А.Я.) зашли на Богодулову половину, где, дрожа от страха и скрыва ясь от картины горящих изб, прятались Сима с Катериной [Там же. С. 207]. Из представ ленных нами примеров видно: для деревни, особенно для старожилов, прощание – это боль, тоска и страдание, для пожогщиков – обыденный шаг для выполнения некоего плана.

Очевидно, что с названием произведения происходит метаморфоза, влекущая за собой вы явление основного сюжетного противоречия: из словесных, внешних контекстов рождается неоднозначный, целостный образ «Прощания с Матерой». Это, с одной стороны, образ «тоски по уходящему острову» и, с другой стороны, образ «тоски по остающейся не только на оди ноком острове, но и в забвении матери, мудрой хранительницы связи поколений и нравствен ного начала в человеке». Следует подчеркнуть, что эстетическая идея В.Распутина о мудрой женщине как о воплощении духовных и нравственных ценностей не явлена во внешнем слое «Прощания с Матерой». Она лишь интуитивно ощущается читателем при его знакомстве с героинями-старухами, с обстоятельствами происходящего в повести и, в первую очередь, с авторским словом.

Идеи автора отнюдь не ограничиваются данным сюжетным противоречием. Всегда участ вуя в художественной коммуникации, а именно, проходя по одному и тому же «маршруту» – от слов к образам, от внешнего к внутреннему, – в анализируемом художественном произве дении мы смогли выделить несколько ключевых образов и образных противоречий. Один из таких образов – «неопределенность», «неуверенность». Именно с ним тесно связана и тоска от прощания у стариков, и неуверенность у молодых в повести. Этот образ можно «уловить»

в одном только размышлении рассказчика о «лесенках», выстроенных наскоро в домах ново го поселка: все казалось чужим и непрочным, крутым, не для всякого-каждого, вот как эти лесенки, по которым один поднимется шутя, другой нет. Молодым проще, они вприпрыжку на одной ноге взбегут наверх – потому-то молодые легче расставались с Матерой [Там же.

С. 52-53].

Шаткая лестница нового, наспех построенного дома – это развернутая и в то же время ем кая метафора, приводящая читателя к образу шаткости времени как для старшего, так и для младшего поколения. К образам «неопределенности» мы относим образы, стоящие за такими контекстными словосочетаниями и предложениями, как бледный и слабый свет [Там же. С.

41];

...не понять, в солнце остров или уже нет солнца [Там же. С. 46];

слепо мыкнула, как мя укнула корова [Там же. С. 58]. Бледный свет и тьма, слепота – все эти слова заставляют нас постичь внутреннее и уловить образ сонного состояния, когда нет ясного понимания того, что нужно делать и куда идти.

Сам рассказчик подтверждает справедливость наших предположений следующей фразой:

теперь и время наступило непутевое… то ли живешь, то ли снишься себе в долгом, недоб ром сне [Распутин, 2007, с. 76]. Неопределенность таят в себе даже избы Матеры – деревни:

не было у нее (постройки – А.Я.) одного хозяина, … каждый, кто жил, только прятался в ней от холода и дождя и норовил скорей перебраться куда поприличней [Там же. с. 58].

В повести неопределенность, ненадежность можно заметить и при описании рассказчиком состояний как человека, так и природы: он… уволился с завода и метил в другое место [Рас путин, 2007, с. 107];

Андрей легонько поморщился от нежелания повторить то, что и не вы строилось в порядок, а только кружило голову и о чем, стало быть, трудно сказать опре деленно [Там же. С. 113];

Слетел с осины напротив красный лист и застыл в воздухе, вы сматривая, куда править, но оно, движение, подхватило его и вынесло на дорогу, продерну ло еще чуть по земле [Там же. С. 221].

Наряду с образом неопределенности и непостоянства в логическое и эстетическое целост ное произведения вплетается и такое образное противоречие, как «порядок» и «непорядок», рождающееся из сплава определенных слов и образов. Ключевыми в данном образном проти воречии мы считаем образы «огня» и «воды». Огонь – образ, незримо и явно присутствую щий во всем произведении, будь то его ожидание или пожар, беспощадно пожирающий избу или мельницу.

Этот образ ощутим в таких словосочетаниях, как какой-то парень, … ошалев от огня, выкрикивал оттуда частушки;

прозрачными, бесплотными казались и лица людей;

мельница потерялась в огне [Там же. С. 158];

стояли завороженные и подавленные страшной силой огня [Там же. С. 78].

Как видно из примеров, люди в рассматриваемой повести ведут себя странно при виде ог ня: одни поют песни и веселятся, другие цепенеют. При этом автор прибегает к особенным стилистическим средствам описания этого странного состояния: люди отождествляются с те нями при встрече с огнем, а также упоминается танец как символ некоего колдовства, нечис ти, опять же непорядка: Выхватывалась, будто плясала, русская печка [Там же. С. 80];

как никогда, неподвижные лица их при свете огня казались слепленными, восковыми;

длинные, уродливые тени подпрыгивали и извивались [Там же. С.78].

На наш взгляд, архетипический образ огня, порождаемый ассоциациями с людьми как с тенями;

с мистическим танцем, огнем, который и пугает, и дает тепло, очень важен для писа теля: в повести он становится неотъемлемой составляющей целостного образа непорядка и неуверенности и, в то же время, неоднозначности. Огонь, украденный Прометеем, грел, но вызывал страх;

так и горящая Матера для одних – веселье, приход нового времени, для дру гих – ужас и страх невосполнимой потери прежней жизни.

Обратимся теперь к образу воды, который, в рамках данного исследования, мы предлагаем объединить с образом реки. Контексты со словом «вода» следующие: со струнным, протяж ным шуршанием катилась Ангара;

Хозяин любил прислушиваться к этому нутряному, струйному звучанию текущей реки;

Оно возносило его к вечности, к раз и навсегда заведен ному порядку [Там же с. 61]. Мы считаем, образ воды или реки в указанных контекстах соот носится с образом порядка, образом жизни и времени.

Ряд словесных контекстов повести позволяет проследить метаморфозы, происходящие с образами «живого», «жизни» и «неживого». Живой…, живой кур-рва! [Там же. C. 33], – вос клицает Богодул, когда старухи предупреждают его об опасности сгореть заживо. Контекст открывает истину слова «живой» для данного героя – «живой» для него означает «способный дать отпор, действующий». Но как меняется образ «живого», «жизни» в устах молодого и бестолкового Петрухи: Я с матерью, я желаю создать матери душевную жизнь… Про ста рую, беспросветную жизнь, – «жизнь» Петруха выговаривал полностью, с удовольствием подзванивая это слово, – к примеру, рассказать… [Там же. С. 119]. Слово «жизнь» произно сится Петрухой «для красного, звенящего словца», это подчеркивается и рассказчиком. Воз никает образ чего-то пустого, что парадоксально для такого самого по себе глубокого поня тия. «Живое» и «неживое» встречаются также в следующих контекстах: Живете… Живите ежли глянется… Она, жисть ваша, ишь какие подати берет: Матеру ей подавай [Там же.

С. 138];

А ишо смерть… Как он (человек – А. Я.) ее, христовенький, боится… Хужей всякого зайца… Господи! – виновато прошептала Дарья. – А я про смерть… Не иначе как с ума, ста рая, сошла [Там же. С. 141];

Есть же тут где-то живые люди, или что? [Там же. С. 231];

Давно надо бы утопить. Живым не пахнет… не люди, а клопы да тараканы [Там же. С. 53].

Две последние фразы принадлежат Воронцову и Клавке Стригуновой.

Из контекстов видно: понятия живого и неживого для них имеют буквальное значение, то гда, как для Дарьи, например, жизнь и смерть обладают сакральным смыслом: это две вели кие силы.

Так, при анализе коммуникации персонажей воображение читателя способно превратить столкновение прямого и иносказательного значения слова «живой» в противоречивый образ «живого», рождающий свою философию как для героев произведения, так и для нас самих.

Важны для героев повести и другие понятия, такие, как «свои», «чужие», «мы» и «не мы».

Это явственно видно из определенных контекстов, часто встречающихся в повести: чужой дядя строил [Распутин, с. 47];

и непросто было сразу сказать, свои это или чужие [Распу тин, с. 102].

Данные высказывания вызывают ощущение: все смешалось, неизвестно, где верх, где низ.

Образы, воспринимаемые после их прочтения, создают неразрывную связь с образом неопре деленности, упоминавшимся нами ранее, и вместе с ним становятся неотъемлемой частью це лостного художественного произведения. Рассмотрим другие контексты со словами «свой» и «чужой»: свой народ-то, из одной Ангары воду пили [Там же. С. 208] (по образной логике пи сателя – одной жизнью жили);

Он натянуто, чужим смехом рассмеялся [Там же. С. 134];

Сторона хоть и не дальняя, да чужая, чужие люди, чужие вещи, и неизвестно, не чужой ли сын [Там же. С. 151];

Что чужой дым глотать – мы свой добудем, с треском, с огоньком!

[Там же. С. 157] и т. д.

Из предшествующих контекстов видно: невозможность различить «свое» и «чужое» поро ждает состояние неуверенности в героях, с которым они могут прийти либо к «боевому» ис ходу (пример контекста с добыванием «своего» огня), либо к пассивности, вызванной тем, что все вокруг чужое (все, как у чужого дяди;

слышатся чужие голоса;

сын, наверное, стал чужим и т. д.).

В повести «Прощание с Матерой» В. Распутин дает еще один, довольно закономерный ис ход: равнодушие, образ которого рождается всего лишь из двух слов и их повторений – «все равно»: не свое собирают – не им и страдать. Все равно без хлеба теперь не сидят, все рав но эта земля родит в последний раз…, – все равно… [Там же. С. 155];

Раньше, оберегая, чис тя себя, готовясь к новому урожаю, она (земля – А. Я.) сама выказывала худую работу на глаза, а теперь, перед смертью, и ей было все равно [Там же. С. 174]. В повести метафорично показано – все равно человеку – все равно и земле, природе, с которыми он в родстве.

С неуверенностью связана и еще одна выделенная нами антитеза – «мы – не мы» или «ты – не ты». Она проявляется в следующих контекстах: какая-то противная неуверенность ис подтишка точит и точит: ты это или не ты? А если ты, как ты здесь оказался? [Там же.

С. 88];

оно и потеперь, может, не ты жила… [Там же. С. 98];

Она (Матера – А. Я.), поди-ка, и не верит, что это мы [Распутин, с. 102];

когда уж не понимаешь, где ты и что ты [Там же. С.121].

Контексты анализируемой повести показывают нам, что неуверенность живет в сердцах не только старого поколения, но и героев среднего возраста (Павел), оказавшихся на перепутье.

Противопоставления «ты – не ты», «мы – не мы» наряду с другими питают один из главных образов произведения – образ шаткости, неуверенности, – а язык как целостный феномен позволяет нам разбудить этот образ в нашем воображении.

Структуру целостного образа женщины, мудрой матери пополняет образ связи поколений, который также хорошо ощущается при чтении некоторых других эпизодов повести. К ним можно отнести, например, один из мудрых монологов Дарьи, в котором она вспоминает слова своего отца: В горе, в зле будешь купаться, из сил выбьешься, к нам захочешь – нет, живи, шевелись, чтоб покрепче зацепить нас с белым светом, занозить в ем, что мы были [Там же. С. 35]. «Занозить», «зацепить» в эстетике Распутина означает быть крепко привязанным к родной земле, оставить свой след на ней и достойно продолжить род свой. Так два маленьких слова рождают образ крепкой и вечной связи между поколениями, включающий в себя обра зы земли-матери, прародительницы, рода и преемственности. Земля-матушка – одно из клю чевых понятий для писателя, так, в одном из интервью В. Распутин заметил, что чeлoвeк ocтaeтcя чeлoвeкoм тoлькo тoгдa, кoгдa oн coхpaняeт cвязи co cвoeй зeмлeй. Кoгдa помнит o ней [Нехаев, 2009].

В повести есть моменты, когда рассказчик по-человечески «проговаривается» о своих чув ствах, заставляя читателя убедиться в успешности художественной коммуникации. Например, при чтении следующего эпизода возникает ощущение уверенности в том, что именно образы связи поколений, рода, преемственности пытается пробудить в нас художественный мир про изведения: Ты – не только то, что носишь в себе, но и то, не всегда замечаемое, что вокруг тебя, и потерять его иной раз пострашнее, чем потерять руку или ногу… Быть может, лишь это одно и вечно, лишь оно, передаваемое, как дух святой, от человека к человеку, от отцов к детям и от детей к внукам, смущая и оберегая их, направляя и очищая, и вынесет когда-нибудь к чему-то, ради чего жили поколенья людей [Там же. С. 121]. В этих словах рассказчика видна попытка найти связующее поколения звено, которое автор видит в любви ко всему, что окружает человека.

Известно, что язык произведения искусства – незаменимый помощник при художествен ном анализе. Слово открывает путь к основным образам произведения и заставляет работать художественное мышление и воображение читателя. Анализ повести «Прощание с Матерой»

В. Распутина подтверждает этот тезис. В статье мы рассматривали целый ряд образов. Это образы «неопределенности», «связи поколений»;

образные противоречия «порядка и непо рядка», «живого и неживого», «своего и чужого». Предлагаемый нами структурный подход к художественному исследованию, при котором мы воспринимали повесть как неделимый сплав слова и образа, и детальный анализ образной структуры произведения позволил нам придти к следующему выводу: все воплощенные в нем ключевые образы вбирает в себя образ мудрой и сильной женщины – матери. Именно женщина в художественном мире В. Распути на – хранительница связи поколений, хранительница порядка. Она – мать, прародительница всего живого, земля-матушка.

Художественный анализ повести В. Распутина «Прощание с Матерой» доказывает: слово, по воле писателя став частью художественного произведения, помогает выделить целостный, организующий образ произведения и изменяет качество адресата, превращая его из читателя в полноправного участника художественной коммуникации.

Можно с большой долей уверенности сказать, что художественное произведение делает таковым именно художественная коммуникация как способ продуктивного сотворчества ав тора и читателя, и потому она достойна того, чтобы становиться объектом пристального изу чения при каждом литературном анализе.

Библиографический список 1. Гиршман, М.М. Литературное произведение [Текст] / М.М. Гиршман // Краткая литературная энциклопе дия: в 9 т. – М. : Советская энциклопедия, 1978. – Т. 9. – 970 с.

2. Косиков, Г.К. Идеология, коннотация, текст [Текст] / Г. К. Косиков // S/Z / Р.Барт;

пер. с фр.;

под ред. Г.К.

Косикова. – 2-е изд., испр. – М. : Эдиториал УРСС, 2001. – С. 11-22.

3. Левидов, А.М. Автор – образ – читатель [Текст] / А.М. Левидов. – Л. : Изд-во ЛГУ, 1983. – 358 с.

4. Личность и модусы ее реализации в языке [Текст]: кол. монография. – М. : ИЯ РАН;

Иркутск : ИГЛУ, 2008. – 504 с.

5. Нехаев, О. Валентин Распутин. Возвращение к России [Электронный ресурс] / О. Нехаев. – Портал «Сиби рика». – Режим доступа : http://sibiricus.com/glava-pervaya/valentin-rasputin-vozvraschenie-k-rossii/stranitsa- (дата обращения : 14.12.2010).

6. Прозоров, В.В. Образ читателя-адресата [Электронный ресурс] / В.В. Прозоров. – Режим доступа :

http://www.licey.net/lit/real/obraz (дата обращения : 19.09.2011).

7. Распутин, В.Г. Прощание с Матерой [Текст] / В.Г. Распутин // Собрание сочинений : в 4 т. – Иркутск : Из датель Сапронов, 2007. – Т. 4. – 440 с.

8. Речевая коммуникация как способ межсубъектного взаимодействия [Электронный ресурс] / Южный Феде ральный Университет. – Режим доступа : http://rspu.edu.ru/university/publish/schools (дата обращения :

23.12.2011).

9. Словарь – художественное произведение [Электронный ресурс] // Финам. – Режим доступа :

http://www.finam.ru/dictionary (дата обращения : 9.09.2010).

10. Barthes, R. Le grain de la voix, Entretiens 1962-1980 [Text] / R. Barthes. — Paris: Йditions du Seuil, 1981. – P.

11-22.

ЯЗЫКОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ПОЗНАЯНИЯ УДК ББК 82. Е.О. Хундаева «»

«»

Рассмотрен вопрос о типологическом сходстве в идейно-художественном содержании, мотивах и эпизодах, стилевых чертах между англосаксонским «Беовульфом» и бурятской Гэсэриадой. Кратко очерчены вопросы, связанные с происхождением произведений, культами и верованиями. Мифологическое сознание проявляется в различных гетерогенных и гетероморфных, атропоморфных, зооморфных и миксморфных элементах. Внимание уделено вопросу своеобразного смешения элементов природных культов, языческого верования в христианстве («Беовульф») и буддизме («Гэсэр»). Затронуты вопросы стилеобразующих факторов, стилевых черт и формально-стилистических приемов в эпических произведениях.

Ключевые слова: межкультурное общение;

типологические связи;

лингвистические и экстралингвистические факторы;

дискурс;

эпические формулы;

героизм;

спасение от зла E.О. Hundaeva TYPOLOGICAL TIES OF BURYAT EPIC «GESER»

AND ANGLO-SAXON EPOPEE «BEOWULF»

The typological similarity in epical content and message, motifs and episodes, style features between the Buryat Geseriade and the Anglo-Saxon Beowulfiade are considered. The issues relating to the origin of the epics, cults and beliefs are briefly outlined. I argue that mythological consciousness manifests itself in various heterogeneous and heteromorphous, anthropomorphous, zoomorphous and mixmorphous elements. Note is taken of the unique conglomerate of the elements of natural cults, pagan belief and Christianity («Beowulf»), on the one hand, and the above mentioned cults and Buddhism («Geser»), on the other hand. Style-forming factors, style feаtures and formal stylistic techniques are touched upon.

Key words: intercultural communication;

typological ties;

linguistic and extra-linguistic factors;

epical formulars, heroism;

salvation from the evil Рассмотрены вопросы типологического сходства между бурятской Гэсэриадой и англо саксонским «Беовульфом», которые по своим основополагающим признакам относятся к жанру героического эпоса. Древнеанглийский язык относится к семье германских языков, бурятский к алтайским языкам, в частности монгольским. Но между двумя эпосами отчетли во сквозит близость эпохи, в которой происходят повествуемые события, жанровое единство, героичность описываемых событий, некоторая стилевая близость, а также сходство мировоз зренческих представлений и нравственных установок. Параллельное изучение двух эпосов выливается в своеобразный диалог культур, диалог Востока и Запада, который может при нести хорошие плоды в рамках межкультурного и межъязыкового общения. В 1911 г. завер шено монографическое исследование Ч.В.Эрдынеевой, посвященное типологическим связям между Гэсэриадой и Беовульфиадой. Работа интересна и познавательна. В настоящей статье мы опираемся на основные положения этого исследования. Работа выполнена при использо вании дискурсного подхода. В эпическом дискурсе можно выделить следующие признаки:

диалогичность, связность, иногда наличие паралингвистических средств, динамичность или процессуальность, функциональную направленность. Дискурсное изучение выявляет в эпо сах идеологическую составляющую. Стилистический облик дискурса создается с помощью лексико-синтаксических средств, стилистической однородности, риторических фигур. В дискурсе воспроизводятся представления о ценностной системе, иерархической структуре сообщества. Текст может быть понят только в совокупности с экстралингвистическими фак торами: этно-историческими, прагматическими, социокультурными, психологическими и др.

Экстралингвистический дискурс в изучении эпического произведения включает вопросы происхождения, датирования и развития произведения, этно-исторической характеристики, источников, содержания, композиции, мифологических, анимистических, тотемистических и других представлений, культового и религиозного сознания, идейно-эстетического богатст ва, национального своеобразия, познавательного и аксиологического аспектов. Без знания этих вопросов, без глубокого проникновения в околоязыковую среду трудно осмыслить та кие важные вопросы, как лексико-грамматические, структурно-семантические, стилистиче ские и другие особенности произведения, иначе говоря, лингвистический дискурс. В свою очередь, языковой дискурс может помочь прояснить вопросы внеязыкового или экстралин гвистического дискурса.

Начиная с последних двух десятилетий прошлого века, возрос интерес к исследованиям языковых явлений в широком экстралингвистическом контексте. Также подчеркивается не обходимость «культурного» компонента, лингвистической природы фоновых знаний, осо бенностей и своеобразия их функционирования в языковых общностях. Слово – это обозна чение или знак той или иной жизненной реалии и поэтому в его семантике можно найти и выделить некое «экстралингвистическое» содержание. В семантике слова непременно есть некоторый компонент, фиксирующий именно данный социальный фон, в котором слово бы тует.

Рукопись «Беовульфа» ныне хранится в Коттонской библиотеке Британского музея. В кратком описании дана следующая характеристика произведения (приводим его в переводе на русский язык): Автор(ы) – неизвестны. Язык – древнеанглийский (западно-саксонский и англианский). Дата написания – неизвестна, между VIII и XI вв. Форма бытования – руко пись, пострадала от пожара в 1731 г. Место хранения – Коттон Вителлиус А. ХУ. Первое из дание – Торкелин, 1815 г. Жанр – повествовательная героическая поэзия. Форма стиха – ал литерационный стих. Объем – 3182 строки. Тема – битвы Беовульфа, геатского героя, в юно сти и старости. Место событий – Дания и Швеция. Персонажи – Беовульф, Хигелак, Хрот гар, Веалхтеоу, Хротхульф, Эшер, Унферт, Грендель, мать Гренделя, Виглаф, Хильдебург.

Эпос о Гэсэре относится к центральноазиатской этнической общности, он был популярен и среди других монгольских и тюркских племен. У древних бурят преобладают фантастиче ские представления. Одним из главных черт эпического дискурса является наличие множе ства мифологических, анимистических, тотемистических, сказочно-волшебных, магических представлений. Образ природы является одним из основных элементов в поэтике, сюжете эпоса. В некоторых сюжетных линиях, образах, именах персонажей, описании обрядов мож но обнаружить шаманские элементы. Это не случайно. Многие исследователи говорят о па раллелях шаманской мифологии и эпоса. В бурятском эпосе есть некоторые буддийские на пластования. Историко-этнические связи бурятской Гэсэриады имеют большое значение в уяснении сложных вопросов дискурса эпоса. Изучение вопроса о семантико-стилистических средствах эпоса, об интересных аспектах синонимии, конверсивности, парных слов и повто ров, гипонимии, каузативности и фонэстетики представляет большой интерес. Поэтический синтаксис эпоса раскрывает новые аспекты парадигматико-синтагматических отношений, а также показывает интересные особенности аллитерации и параллелизма. Исследователями выявлены особенности метафоризации, эпитетики, сравнения, гиперболизации и литоты, иносказания. Этноспецифические ритмические определители: аллитерация, смысловой и синтаксический параллелизм, многократный параллелизм мотивов, двукратный паралле лизм, ритмико-интонационный строй и композиционные приемы, шаманские и буддийские элементы, житейская мудрость, выраженная в сжатой афористической форме, этико дидактическая направленность – все это особенности, присущие бурятскому эпосу о Гэсэре.

Специальный раздел в монографическом исследовании Ч.В. Эрдынеевой посвящен экст ралингвистическим особенностям англосаксонского эпоса. Англосаксы VII–VIIIвв. были во енно-аристократическим обществом. «Беовульф» является единственным крупным произве дением героического эпоса, который сохранился почти полностью, без больших потерь.

Англосаксы долгое время сохраняли в памяти предания и сюжеты из германской поэзии. Эти предания появились в среде германских племен задолго до переселения англосаксов на тер риторию Британии. События происходят вблизи Балтийского моря. «Беовульф» примечате лен тем, что это – не англосаксонский герой и действие поэмы не приурочено к Англии;

в первой части поэмы обрисованы события, происходившие в Зеландии, во второй – в Ютлан дии. Ни англы, ни саксы не участвуют в событиях, изображаемых в поэме. Сложение эпи ческого сказания о Беовульфе можно отнести ко времени до переселения англосаксов в Бри танию, когда они соседствовали с датчанами, но можно предположить, что поэма возникла позже, например, в период датских вторжений. Беовульф – личность не сугубо историческая, но в поэме можно найти намеки на исторические события. Сказания, которые легли в основу эпоса, могли сложиться в первой половине VI в. в местечке, лежавшем к северу от континен тальной родины племени англов. Вполне возможно, что Беовульф был историческим лицом, жившим в VI в., Беовульф мог участвовать в борьбе, которую его дядя Хигелак вел против франков в 512 г. В «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (геаты), упоминаются другие племена, названы короли – их правители. В поэме приводится история шведско гаутских войн. Она возникла, как и Гэсэриада, в дружинном сообществе. В «Беовульфе» час то встречаются, как в Гэсэриаде, описания доспехов и оружия. Основные идеи и темы «Бео вульфа» заключаются в борьбе за победу на поле боя, за славу и драгоценности, верность своему конунгу (королю), кровная месть, судьба, гибель героев, т. е. все то, что встречается и в других памятниках германского эпоса. «Беовульф» издавался и переводился много раз. По эма занимает важное место в истории английского языка. Важны семантика и структура эпи ческого текста, речевая стилистика, образно-тематические, сюжетно-композиционные, идей ные и жанровые компоненты эпоса. Два эпоса – «Гэсэр» и «Беовульф» характеризуются тра диционностью и устойчивостью форм эпического варьирования. Наряду со стабильными, константными элементами встречаются и мобильные варьирующиеся. В «Беовульфе» есть и ассонансы, игра слов. Главное в стихе «Беовульфа» – это смена метрических типов и аллите рация. Строки в «Беовульфе» протяженные, конец строки часто не совпадает с концом пред ложения, поэтому при публикации полустих считается более предпочтительным. Были вре мена, когда «Беовульф» считался прозаическим произведением. Поэтому в публикации и пе реводе мы видим полустроки, иначе говоря, полустихи. Стиль «Беовульфа» характеризуется наличием синонимов и метафор. Обилие метафор типично для англосаксонской и сканди навской поэзии. В «Беовульфе» много необиходных слов (например, кольцедаритель). В рус ском тексте сделана попытка сохранить эту черту древнеанглийского поэтического стиля.

Необиходные слова являются сложными словами, составленными из двух компонентов. Это – плод творения поэта-составителя, они создают яркие незабываемые образы и показывают своеобразие древнеанглийского языка. В англосаксонской поэме основной сюжет часто пре рывается отступлениями. Многие события располагаются не в хронологическом порядке.

«Беовульфу» присуща формульно-тематическая основа. Эпические формулы – это повто ряющиеся элементы, их разновидность в «Беовульфе» – кеннинги (букв. «обозначение»). В тексте эпопеи встречаются много кеннингов, например, лебединая дорога или дорога китов, что означает море, морской путь. В эпопее часто употребляется гипербола с чертами сравне ния. Встречается литота (ироническое принижение), мейозис, т. е. преднамеренное умень шение свойств объекта или явления, усиливающее выразительность речи. Иногда с помощью мейозиса производится впечатление огромной удаленности в пространстве: Все лебеди // как воробьи летали. Используются синегдоха, например, киль вм. корабль. Также нередки слу чаи употребления метонимии: бутылка вм. ликер, вино;

орудие доброе // служит порукой // их силе и мужеству, откуда явились // щиты золоченные // кольчуги железные // грозные шлемы // длинные копья?, означающие войско и его силу. В каждой строке используется це зура (пауза в строке), по этой причине при публикации текст дается полустроками, что помо гает увидеть, что «Беовульф» – это поэтическое произведение.

Великолепие оружия, как и в Гэсэриаде, служит атрибутом героической сущности персо нажа. Избранность героя находит отражение и в избранности оружия, в их предназначенно сти друг другу. Гэсэриада и «Беовульф», как указывалось, – это коллективное творение мно гих народов. Оба эпоса отличаются героическим характером. Битвы за материальные блага и соответствующий престиж, за родные кочевья и род-племя были постоянным занятием мон гольских и других кочевников. Постоянные военные столкновения, беспощадные битвы бы ли характерны вообще для многих народов как в древности, так и в средневековье и более позднее время, в том числе и для европейских народов. Европу также сотрясали жестокие конфликты с мечом в руках за землю, сферу влияния, власть и средства к существованию.

Оба эпоса восходят к древним векам своими фрагментами, но в целом считаются творени ем средних веков. «Беовульф» – это одно из величайших литературных произведений на древнеанглийском языке. Он очень популярен среди многих народов. Гэсэриада также поль зуется исключительной популярностью. В «Беовульфе» говорится о скандинавских, а имен но: датских и шведских воинах. Англосаксы были потомками германских и скандинавских племен, которые захватили Британию в V в., чем обусловлен общий культурный фон как англосаксов, так и скандинавов. Гэсэриада также является творением многих народов, вклю чая бурят, монголов, тибетцев, калмыков, тувинцев, монгоров. Британцы уже были частично христианизированы, а скандинавская культура, которую поэма описывает, все еще была язы ческой. Языческой была и Гэсэриада, когда буддизм начал распространяться среди бурят и монголов, поэтому не существует чисто буддийской Гэсэриады, а есть версии и варианты, обработанные в буддийском духе, или с вкраплениями, условно называемыми в научных кругах «напластованиями», имеющими буддийский «дух» и буддийскую атрибутику и орна ментику. Поэма о Беовульфе дает возможность узнать больше о прошлой культуре, о пред ках англичан. Мир «Беовульфа» и «Гэсэра» имеет некоторые общие черты. Это – мир коро лей, дружинников, битв и поединков, сокровищ и блеска драгоценностей, богатых пиров, с одной стороны, и мир ханов и нойонов, дружинников и воинов-баторов, битв, сватовства, пиров-наданов, трех игрищ мужей, с другой. Фабула двух эпосов в определенной степени совпадает. Встречаются мифологические, сказочно-волшебные элементы в двух эпосах. Не которые события и персонажи имеют историческую основу. У «Гэсэра» есть исторические корни и, возможно, конкретное лицо, послужившее его прототипом (в тибетской версии).

Гэсэриада вбирает в себя шаманские, боннские, буддийские элементы. В эпопее «Беовульф»

немало мотивов и эпизодов, которые встречаются и в Гэсэриаде. В самом начале упоминает ся Скильд Скеванг – «найденыш». В некоторых версиях Гэсэриады также есть глава, полно стью посвященная интересной истории о найденыше Олзобое. В юности Беовульф был ма лоподвижен и не совершал подвигов. Гэсэр, напротив, был весьма деятелен с самого детства.

Отличие Гэсэриады от «Беовульфа» заключается в том, что главный герой избегает трагиче ского финала в большинстве вариантов;

выполнив свою миссию на земле, он поднимается к себе на Небо. Есть вариант, что Гэсэр остается на Земле, окаменевает вместе со своими бога тырями с тем, чтобы в случае необходимости вновь прийти на помощь своему роду-племени.

Распространенность в тексте поэмы «Беовульф» стереотипных выражений и формул, воз можно, является свидетельством ее происхождения из устного творчества. Язык Гэсэриады также пестрит клишированными фразами и формульными выражениями. Так же, как и «Бео вульф», Гэсэриада притягивает внимание специалистов в области поэтики, стилистики и об разности, особенно в последние годы. Стиль эпоса рассматривается в совокупности всех ас пектов. Поэтико-стилевая система эпоса как важнейший аспект художественной структуры фольклорного текста и способ выражения образного освоения действительности становится объектом исследований последних лет. Предметом исследования являются различные аспек ты поэтики эпоса, включая идеи, сюжет и композицию, образ, образность, образные средст ва, эпический ономастикон, семантико-стилистический комплекс, поэтико-синтаксические элементы, речевые средства, малые фольклорные жанры и их взаимодействие в эпическом контексте. Много сходства между двумя эпосами наблюдается не только в крупных эпичес ких блоках, но и в эпических формулах, например, в хронотопе «дневной переход» или эпи ческом клише «но и я не слабей» и др. Для эпосов «Гэсэр» и «Беовульф» характерны, как указывалось выше, традиционность и устойчивость форм эпического варьирования. Эпичес кий конфликт разграничивает образы поэмы на два противоборствующих лагеря, в одном из которых – герой, король и королева племени, их дружины, в другом – чудовища, противники героев (в англосаксонском эпосе);

а в Гэсэриаде – это также два лагеря: 55 западных добрых тэнгиев (небожителей) и 44 восточных злых тэнгрия, оба лагеря соответственно со своими предводителями, героями, богатырями и воинами. В Гэсэриаде встречаются небожители, в Беовульфиаде – небоправитель. Оба произведения различаются по объему: Гэсэриада состо ит из более, чем 20 тысяч строк, в то время как Беовульфиада состоит из немногим более тысяч строк. Персонажный ряд в Гэсэриаде намного больше, в Беовульфиаде – это примерно 12 человек. Подвигов, обрисованных в «Беовульфе» – 3, в Гэсэриаде значительно больше.

Тем не менее, эти произведения имеют много типологически сходных черт.

Интерес представляет то, как освещены вопросы, связанные со стилеобразующими факто рами, стилевыми чертами и формально-стилистическими приемами в эпическим произведе нии.

Из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что эпические произведения бурятско го и английского народов представляет стройное, четко организованное целое. Дискурсив ный подход к изучению эпосов продуктивен и целесообразен, так как эпос характеризуется специфичным отбором и презентацией мотивов и эпизодов и их своеобразным языковым оформлением. Две культуры, к которым относятся Гэсэриада и Беовульфиада, весьма удале ны друг от друга не только в пространственном, культурном, но и этническом, языковом и других отношениях, но, тем не менее, в них прослеживаются сходные черты, которые игра ют положительную роль в диалоге Запада и Востока, в укреплении межкультурной и межъя зыковой коммуникации.

Библиографический список 1. Эрдынеева, Ч.В. Дискурс бурятского эпоса «Гэсэр» и англосаксонской эпопеи «Беовульф» / Ч.В. Эрдынеева. – Улан-Удэ : Изд-во бурятского гос. ун-та, 2011. – 160 с.

2. Эрдынеева, Ч.В. Сюжетные мотивы в англосаксонской эпопее «Беовульф» и бурятской Гэсэриаде [Текст] / Ч.В. Эрдынеева // Вестник БГУ (Романо-германская филология). – 2011. – Вып. 11. – С. 158-162.

3. Эрдынеева, Ч.В. Черты типологического сходства в дискурсе бурятской Гэсэриады и англо-саксонского «Беовульфа» [Текст] / Ч.В. Эрдынеева // Вестник БГУ (Романо-германская филология). – 2011. – Вып. 11. – С. 149-154.

4. Эрдынеева, Ч.В. Бурятская Гэсэриада и англо-саксонский «Беовульф [Текст] / Ч.В. Эрдынеева, Е.О. Хун даева // Кочевые цивилизации и страны Дальнего Востока: диалог культур : междунар. симпозиум (Улан Удэ – Байкал, 6-8 сентября 2011 г.). – Улан-Удэ : Изд-во БГУ, 2011. – С. 171-176.

УДК 81.133. ББК 81.471.1- Ж. Багана, Я.Ю. Кравец « »

( ) В данной статье рассматриваются виды вторичной номинации тематической группы «хлебобулочные изделия» на материале русского и немецкого языков. Авторами приводятся различные трактовки термина «Вторичная номинация». В статье составляющие данной группы делятся на три более мелкие объединения: хлеб, пирог и сладкие хлебобулочные изде лия. Авторы на примерах сравнивают специфические особенности вторичной номинации хлебобулочных изделий в двух рассматриваемых языках.


Ключевые слова: вторичная номинация;

языковая единица;

лексема;

фразеологизм;

значение;

специфика J. Baghana, Y.Y. Kravetz SECONDARY NOMINATION OF A THEMATIC GROUP «BAKERY PRODUCTS»

(BASED ON THE MATERIAL OF GERMAN AND RUSSIAN LANGUAGES) The article deals with kinds of secondary nomination of thematic group «Вakery products», based on the material of Russian and German languages. Different definitions of the term «Secondary nomination» have been considered. The components of the thematic group are divided into three subgroups: bread, pie and sweet bakery products. Specific features of secondary nomination of bakery products are compared with the help of the examples in two given languages.

Key words: secondary nomination;

language unit;

lexeme;

phraseological unit;

definition;

specificity Процессы номинации, несмотря на проработанность и достаточную изученность, остают ся стимулом для новых исследований в лингвистике. К основным работам в этой области следует отнести труды В.В. Виноградова, Н.В. Уфимцевой, В.Н. Телии, В.Г. Гака, А.А. По тебни, Н.Д. Арутюновой, В.Н. Харченко, Е.В. Розен, Ю.Д. Апресяна, Н.М. Шанского, Д.Н.

Шмелева, Г.Н. Скляревской и др.

В современной теории номинации, как известно, выделяют несколько видов номинации – прямую или первичную (перевод материального в идеальное, реального материального пред мета в предмет номинации ИС и имена нарицательные ИН и др.) и косвенную или вторичную (вторичное использование существующих языковых форм в роли названия).

А.А. Уфимцева, Э.С. Азнаурова, Е.С. Кубрякова, В.Н. Телия отмечают, что прямая (пер вичная) номинация возможна только тогда, когда появляется возможность с помощью какой либо формы (элемента) языка воссоздать в сознании тот или иной предмет в пространстве [Уфимцева, 1977, с. 25]. В.Г.Гак пишет о том, что при первичной номинации языковая форма используется в своей первичной функции для обозначения данного объекта в данных усло виях [Гак, 1998, с. 321].

Что же касается вторичной номинации, то под ней понимается использование имеющихся номинативных средств языка в новой (вторичной) для них функции именования, т.е. приме нение «старых» словесных знаков (лексем и словосочетаний) для обозначения новых реалий и смыслов.

Сложность вторичной номинации как лингвистического феномена и отсутствие одно значной ее дефиниции подтверждается различными рабочими определениями, которые ис пользуют языковеды в своих работах. Интересно мнение Ю.С. Лобанова, который пишет, что «вторичная номинация – это переосмысление готовых языковых единиц, выступающих во вторичной для них функции» [Лобанов, 2007, с. 20]. В основе вторичной номинации ле жит ассоциативный характер человеческого мышления, который позволяет устанавливать сходства и различия на основе признаков, приписанных к новым именам.

М.Е. Новичихина настаивает на том, что вторичная номинация может иметь как языковой, так и речевой характер. В первом случае вторичная номинация предстает как принятые язы ком, закрепленные значения словесных знаков, во втором – как случайное употребление лек сических единиц в несобственной для них номинативной функции. При этом в самих про цессах вторичной номинации (языковой и речевой) не наблюдается значительной разницы. В процессе вторичной номинации принимают участие три звена: язык – языковой знак, номи нация;

человек – познающий субъект;

реальная действительность – познаваемый объект [Новичихина, 2004, с. 11]. Таким образом, вторичная номинация – это уровень значений, ко торые возникают в процессе лингвокреативного мышления, а именно: интерпретации чело веком окружающей его действительности.

О.С. Ахманова предлагает рассматривать вторичную номинацию как значение, которое слово приобретает в результате сознательного употребления этого слова в речи для обозна чения предмета, не являющегося его естественным или обычным референтом [Ахманова, 2007, с. 163].

При вторичной номинации во всевозможных словоупотреблениях могут сохраняться не только существенные, но и второстепенные признаки, а это в свою очередь создает сдвиг в значении слова, благодаря этому возникает явление образности [Колшанский, 1977, с.143].

Со структурной точки зрения вторичную номинацию подразделяют на сложную и про стую. Основой смысловых видоизменений в процессе сложной вторичной номинации вы ступает словосочетание, чаще всего фразеологизм. В процессе же простой вторичной номи нации семантические модификации происходят с помощью лексической единицы, будь то термин, жаргонизм или иная лексема.

Часто включение вторичных номинаций в то или другое микрополе объясняется наличием соответствующего тематического маркера в семантике единиц. В одном случае для номина ции определенного объекта действительности используют образ предмета, который обозна чается словом-доминантой микрополя. В другом случае они характеризуют референт слова доминанты, т.е. отражают культурную специфику функционирования референта, либо на ционально-специфически именуют его общественное восприятие, его качественные характе ристики. Опираясь на существующие многочисленные трактовки феномена вторичной но минации, мы можем говорить, что это явление, действительно, многообразное. Исследование процессов вторичной номинации, несомненно, позволяет показать, каким способом членится с помощью выделения и последующего именования окружающая нас действительность, на каких принципах основывается обычно такое членение с помощью лексических средств язы ка, в том числе производных слов. Исследование вторичной номинации позволяет хотя бы частично ответить на вопрос о том, с обозначением каких именно объектов в природе и об ществе связана производная лексика и как она, в свою очередь, репрезентирует мир.

Семантический потенциал слова предоставляет возможность принимать ему участие в та ких сферах и контекстах употребления, которые иногда совсем не характерны для прямого номинативного значения. Несколько переносных значений вполне может иметь полноценная лексическая единица и тем самым не вносить в лексическую систему языка путаницу и сме шение понятий.

Данная статья посвящена рассмотрению вторичной номинации тематической группы «хлебобулочные изделия» (Backwaren) в русском и немецком языках.

Целью статьи является изучение специфики отражения национальной культуры в языко вых явлениях на примере лексико-семантической группы «хлебобулочные изделия» в двух языках. При извлечении материала для контрастивного анализа применялись семантический метод и метод сплошной выборки: описания компонентов значения слова с учетом его кон нотативных составляющих. Сплошная выборка проводилась из энциклопедических словарей и научной литературы.

Хлеб давно стал в языках обеих культур именем нарицательным ввиду своей социальной значимости. Во вторичных номинациях, которые относятся к данной тематике, присутствует много межкультурных моментов. Непосредственно это связано с той ролью хлеба, которую он играл в жизни человека (например, основной продукт питания или средство к существо ванию). Лексемы хлеб и Brot и сейчас используются в устной речи в значениях «заработок, работа»: нем. das ist mein Brot;

русск. «это мой хлеб». За счет использования во вторичных номинациях лексем Brot и «хлеб», ряд продуктов получили высокую значимость. Например:

картофель – das zweite Brot «второй хлеб».

Хлеб часто употребляется во вторичных номинациях с другими продуктами питания, а также напитками. Рассмотрим пример с водой (das Wasser). Для двух языков характерно оп ределенное понятие, а именно: бедность, материальное неблагополучие. Сравните: bei Brot und Wasser sitzen – «сидеть на хлебе и воде». Но такое коннотативное тождество не харак терно в случае с солью (Salz), оно отсутствует. Сочетание Salz und Brot обозначает «обыден ность», «простота в питании»: mit Salz und Brot zufrieden sein – «довольствоваться хлебом да солью», тогда как в русском языке для сочетания «хлеб да соль» характерны понятия «доб рожелательность», «дружеские отношения», встречать «хлебом да солью».

Разно-сортовые парадигмы хлебобулочных изделий (Zwieback / сухарь, Brцtchen / булоч ка) обладают несколько специфическими компонентами. В русском языке к хлебобулочным изделиям относятся бублики, калачи, пирожки, баранки, тогда как в немецком языке к ним относятся разнообразные сорта булочек. Кроме того, данная подгруппа включает в себя не только изделия из пшеничной муки: например, Vollkornbrцtchen – «хлеб с отрубями» – выпе кается из ржаной муки. В русской культуре хлебобулочные изделия изготавливаются из пшеничной муки и являются дополнением к чаю.

Немецкая булочка в сравнении с русской намного ярче. Немецкие булочки чаще всего по даются на завтрак, их используют для приготовления бутербродов с желе, мармеладом, дже мом – Brцtchen mit Marmelade, Konfitьre, а также культурно-специфических бутербродов, на пример, Halber Hahn – это «бутерброд из половинки ржаной булочки с горчицей и сыром».

Они выпекаются из ржаной муки – Partybrцtchen – «праздничные булочки», Roggelchen – «булочки из ржаной муки», а также из пшеничной муки Sternsemmel – «хрустящие звездочки для завтрака», Sesambrцtchen – «булочки с кунжутом».


Лишь некоторые изделия данной подгруппы обладают потенциями к вторичным номина циям, лидирующее место занимает Brцtchen. Вторичные номинации с данным изделием так же, как и Brot, употребляются для обозначения заработка, работы, подразумевается неболь шой заработок, какая-то непостоянная работа: Brцtchenerwerb – «заработок» / «приработок».

Булочки, которые пользуются популярностью, соответственно быстро раскупаются. Этот факт лег в основу такого выражения: etwas geht ab (weg) wie warme Brцtchen – «что-либо бы стро расходится, раскупается». Булочка небольшого размера, по сравнению со стандартным хлебом, используется в качестве прототипа фразеологизма: kleine Brцtchen backen mьssen – «довольствоваться малым».

Для русского же языка характерно использование во вторичных номинациях таких лек сем, как пышка, калач, т. е. изделий из пшеничной муки, так как выпечка из такой муки вкуснее и ценится больше, чем изделия из ржаной. Например: калачом не заманишь;

кому шишки, а кому калачи да пышки. Стоит упомянуть о специфике приготовления, а также во внешнем виде данных изделий. Прежде чем начать выпекать калач, тесто нужно долго мять, этот факт и лег в основу фразеологизма тертый калач – «опытный в своем деле человек».

Ярким примером вторичной номинации выступает внешний вид пышки. Пышка – «полная, пухлая женщина». Словосочетание выписывать кренделя означает «идти, шатаясь», т.е.

«пьяной походкой». В немецком языке внешняя форма кренделя (Brezel) используется при образовании вторичной номинации, но обозначает совершенно другие явления действитель ности. Например: brezeln von Lachen – «согнуться от смеха». Крендель выпекается очень бы стро, это послужило возникновением выражения es geht wie’s Brezelbacken – «что-то проис ходит без помех, очень быстро». Понятие Kuchen не имеет аналогов в русском языке, так как означает одновременно «пирожок, пирожное, пирог, кекс, пряник».

Пирог традиционно выпекается из муки, с различными добавками, поэтому обозначает в каждой культуре достаток, имеет наиболее высокую значимость, в сравнении с обычном хлебом. Сравните: besser eigen Brot als fremden Kuchen – «свой сухарь лучше чужого пиро га». Культурная значимость пирогов как в русском, так и в немецком быту повлекла за собой частое использование их образности во вторичных номинациях: fьr sich selbst Kuchen backen – «сделать что-либо в ущерб себе»;

einen Kьchlein backen – «обманывать». Сравним с рус ским языком: вот такие пироги – «такие дела, так обстоят дела».

Использование пшеничной муки при выпечке пряников, а также разнообразных спе ций и меда определило такую их культурную функцию, как лакомство. Для вторичных но минаций этой тематики предельно значимыми являются в первую очередь внешний вид, так как пряники традиционно изготовляли в форме разнообразных фигур, например: grinsen wie ein Honigkuchen – «сиять как медный таз»;

русский: пряничный – «расписной, разукрашен ный». Также их высокая гастрономическая ценность: mit Lebkuchen und Peitsche – и «кнутом и пряником».

Проблемы номинации сегодня находятся под пристальным вниманием лингвистов. Это объясняется исключительной сложностью данного языкового явления, суть которого состоит в поиске языкового выражения (обозначение элементов внутреннего и внешнего опыта чело века) в системе языка и на уровне речи. Рассмотрение особенностей и видов номинации, в частности вторичной, необходимо для дальнейшего определения специфики называющих знаков или номинативных разрядов имен.

Итак, как мы убедились, вторичная номинация представляет собой использование лекси ческих единиц во вторичной для них функции. Немецкий язык не столь обилен вторичными номинациями как русский, однако, в немецкой кухне в свою очередь есть некоторые изде лия, не имеющие аналогов в русской кухне. Вторичная номинация способствует усилению изобразительных потенциалов и экспрессивности лексики как русского, так и немецкого языков. Однако присутствуют некоторые расхождения в трактовке вторичных значений обо их языков. При таких ярких качествах переносные смыслы являются не только неотъ емлемой частью лексической системы, но и украшают язык и речь. Переносные значения представляют собой некий эталон создания образов. Таким образом, мы можем сделать вы вод, что переносные смыслы крайне необходимы для оценочных характеристик, а также для реализации сравнения реалий окружающего мира. Следовательно, вторичную номинацию невозможно представить без таких компонентов переносного значения, как коннотация и об разность.

Библиографический список 1. Ахманова, О.С. Словарь лингвистических терминов [Текст] / О.С. Ахманова. – М. : КомКнига, 2007. – с.

2. Виноградов, В.А. Основные типы лексических значений слова [Текст] / В.А. Виноградов // Вопросы языко знания. – 1953. – №1. – С. 300-329.

3. Гак, В.Г. Языковые преобразования [Текст] / В.Г. Гак. – М. : Языки русской культуры, 1998. – 768 с.

4. Колшанский, Г.В. Лингво-гносеологические основы языковой номинации [Текст] / Г.В. Колшанский // Язы ковая номинация. Общие вопросы / отв. ред. Б.А. Серебренников, А.А. Уфимцева. – М. : Наука, 1977. – С.

99-146.

5. Лобанов, И.Б. Русский язык и культура речи [Текст] : учеб. пособие для вузов / И.Б. Лобанов.– М. : Акаде мический проект, 2007. – 325 с.

6. Новичихина, М.Е. Коммерческое название, рекламный текст, бренд, товарный знак, номен : разграничение понятий [Текст] / М.Е.Новичихина // Вестник ВГУ. Сер. : Филология. Журналистика. – 2004. – № 1. – С. 1 25.

7. Телия, В.Н. Вторичная номинация и ее виды [Текст] / В.Н.Телия // Языковая номинация. Виды наименова ний / отв. ред. Б.А.Серебренников, А.А.Уфимцева. – М. : Наука, 1977. – С. 120-129.

8. Уфимцева, А.А. Лексическая номинация (первичная нейтральная) [Текст] / А.А. Уфимцева // Языковая но минация. Виды наименований / отв. ред. Б.А.Серебренников, А.А.Уфимцева. – М. : Наука, 1977. – С.5-85.

9. Duden. Das groe Kreuzwortrдtsellexikon / Hrsg. u.bearb. von Mayers Lexikonred. Mannheim;

Wien. – Zьrich :

Dudenverlag, 1990. – 761S.

10. Braun, P. Fremdwцrter als Internationalismen / P.Braun // Fremdwort-Diskussion. – Mьnchen : Wilhelm Fink Ver lag, 1979. – S.94-103.

О.А. Александров 1* Статья демонстрирует некоторые результаты исследования, которое заключалось в анализе собранных в полевых практиках метаязыковых данных и моделировании пережитой истории развития языка / языков «средней» возрастной группы немецких диалектоносителей, проживающих в Томской области. Дано пояснение нового для отечественной лингвистики термина «языковая биография» и обозначена актуальность осуществляемого исследования для научных работ, выполняемых на материале миноритарных языков.

Ключевые слова: немцы Сибири;

немецкие диалекты;

зарубежная и отечественная «народная» лингвистика;

языковая биография;

метатекст O.A. Alexandrov MAIN FEATURES OF LANGUAGE BIOGRAPHY OF GERMANS FROM TOMSK REGION DURING WAR AND POST-WAR PERIODS The article highlights the results of the study which aims at analysis of the fieldwork metalinguistic data and modeling the history of language / languages development experienced by «middle-aged» group of German speaking people from Kozhevnikovo village of Tomsk region. The term «language biography» which is novel in Russian linguistics has been introduced and defined.

The significance of research to this end is emphasized.

Key words: Germans in Siberia, German dialects, foreign and domestic folk linguistics, lan guage biography, metatext В современных зарубежных работах, выполненных на стыке «наивной» и полевой лин гвистики, все большую популярность приобретает термин языковая биография. По призна нию самих специалистов данное словосочетание еще не стало полновесным лингвистиче ским понятием и служит в преднаучном смысле для обозначения того, что жизненный путь человека можно рассматривать через призму его взаимоотношения с языками, которыми он владеет или с которыми ему приходится контактировать (ср. [Tophinke, 2002]).

Анализируя специальную зарубежную литературу [Tophinke, 2002;

Franceschini, Miecznikowski, 2004;

Treichel, 2004], можно выделить три подхода к пониманию данного термина. В первом случае, языковая биография – это пережитая человеком индивидуальная история усвоения и использования языка / языков. Язык, как известно, является важнейшим инструментом социализации индивида, потому в широком смысле языковая биография чело века – это вся его биография, весь проделанный им жизненный путь. Однако беспрерывная Исследовательский проект осуществляется в рамках гранта Президента РФ молодым ученым (МК-2012).

цепь релевантых языку жизненно-исторических событий является достаточно сложным объ ектом для научного анализа. Для прямого наблюдения доступны лишь результаты изменения языковой компетенции индивида и вербализованные им метаязыковые знания и представле ния.

Высказывания о языке (о его освоении и использовании) – второе смысловое наполнение, которое вкладывают специалисты в обсуждаемый здесь термин. Языковые биографии, пони маемые как вербализованные метаязыковые суждения, могут варьироваться по объему от развернутых нарративных повествований до коротких текстов. Необходимо отметить, что тип дискурса, который иллюстрирует метаязыковую рефлексию человека, в отечественной «наивной» лингвистике принято называть метатекстом [Ростова, 2000, c. 52-55].

И, наконец, языковая биография в трудах зарубежных ученых – это еще и продукт науч ного анализа высказываний информантов о языке. Он представляет собой модель языкового развития отдельного человека или группы людей, объединенных по тому или иному призна ку. Модель включает в себя наивные лингвистические знания, релевантные для языка эмо ции, переживания, впечатления, события из жизни информантов.

В данной работе используется терминология как зарубежных, так отечественных специа листов в области «наивной» лингвистики: вербализованные суждения о языке вслед за диа лектологами русского языка обозначаются метатекстом, сфера обыденного сознания, к ко торому этот вид дискурса открывает доступ, – метаязыковой, а зарубежный термин языко вая биография используется для обозначения индивидуальной истории развития языка, ко торая воссоздается путем обобщения, анализа, систематизации и интерпретации собранных метатекстов.

Предлагаемая статья освещает некоторые результаты исследования, в котором предпри нимается попытка моделирования коллективной языковой биографии носителей немецкого говора, проживающих в Томской области. 1 В качестве объекта языкового биографического описания выступают информанты, родившиеся в период с 1925 г. по 1935 г. («средняя» воз растная группа). Модель конструируется путем интерпретации собранных метатекстов и вы деления наиболее типичных (часто упоминаемых) явлений, признаков, событий относитель но языков, которыми владели / владеют опрошенные немцы. Выделенные метаязыковые ха рактеристики были систематизированы и расположены в хронологическом порядке в соот ветствии с основными жизненными этапами «средней» возрастной группы немецких диалек тоносителей: Детство в Поволжье (до 1941 г.), Война и послевоенные годы (1941-1955 гг.), Период 1953-1991 гг., Современный период (с 1991 г.). 2 В данной статье проиллюстрирован второй этап конструируемой языковой биографии – Война и послевоенные годы (1941- гг.).

Появление компактных поселений немцев на территории Томской области является ре зультатом их насильственной высылки из европейской части СССР в самом начале Великой Отечественной войны. Представители рассматриваемой группы информантов прибыли в данный регион Сибири из бывшей АССР Немцев Поволжья в возрасте 7-10 лет. Большинст во из них хорошо помнят обстоятельства депортации и события первых лет, проведенных на новом месте жительства.

Депортация для российских немцев – это особый, самый трагический период вспоминае мой истории жизни. Так, германский лингвист К. Браке, который в своих работах анализиру ет тексты-воспоминания энических немцев из России, назвал депортацию «закрытой обла стью», т.е. такой автобиографической областью, события которой с трудом поддаются тема тизации посредством нарративного интервью [Brake, 1998. S. 436-443]. Полевые экспедиции Наибольшая доля всех немцев Томской области проживает в Кожевниковском районе. С 2000 г. группа ученых под руко водством проф. З.М. Богословской осуществляет регулярные полевые экспедиции в с. Кожевниково и в близлежащие насе ленные пункты.

Четыре этапа были выделены путем обобщения автобиографических рассказов информантов и анализа специальной лите ратуры, содержащей хронологию исторического развития немцев в России.

показали, что автобиографические рассказы, иллюстрирующие данный период, чрезвычайно сложны для практики полевого сбора и анализа: в процессе интервью информанты зачастую избегают этой темы, либо повествование перегружено эмоциональными переживаниями. С годами сталинских репрессий у информантов связана масса трагических переживаний, кото рые вытесняют прочие воспоминания и впечатления, в том числе и языкового характера. В связи с этим общий корпус текстов, непосредственно иллюстрирующий события насильст венного переселения в 1941 г., содержит небольшое число высказываний о языке.

Это же явление характерно и для собранных повествований, содержательно относящихся к событиям первых лет, проведенных опрошенными немцами в Сибири после высылки. Де портация, как известно, кардинально изменила языковую ситуацию рассматриваемой этни ческой группы: переселенные немцы оказались под интенсивным влиянием русского языка.

Так, например, N. Berend связывает с депортацией начало фазы нестабильности и дискретно сти в языковой ситуации российских немцев, которая, по ее мнению, продолжается и по се годняшний день [Berend, 1998. S. 18]. В связи с этим в собранных интервью, иллюстрирую щих первое десятилетие после переезда в Сибирь, было бы оправданным ожидать высказы вания о ситуациях языкового барьера, языковых конфликтах и о первоначальном опыте ус воения русского языка. Однако в повествованиях, затрагивающих обозначенную эпоху, ме татекстовый материал вновь составляет небольшую долю. В рассказах о том времени прева лируют темы гибели близких родственников в трудовой армии и на фронте, тяжелого труда родителей, бедности, неустроенности быта и т. д.

Малочисленность метатекстов в повествованиях, освещающих «объективно» релевантный языку этап жизненной истории опрошенных нами немцев, можно объяснить разными причи нами. С одной стороны, с годами сталинских репрессий и войны у интервьюентов связана масса трагических переживаний, которые вытесняют воспоминания и впечатления языкового характера. С другой стороны, опрошенная нами возрастная группа немцев прибыла в Сибирь в детском возрасте, т.е. в возрасте наиболее благоприятном для естественного, или, согласно терминологии Р. Франчискини, нефокусированного 1 усвоения языков. Возможно, что овла дение русским языком не было сопряжено с чрезмерными трудностями, потому оно не пози ционируется в собранных интервью как яркий автобиографический опыт. В пользу этого предположения говорит и то, что комментарии, тематизирующие «языковую изоляцию», за фиксированы только относительно представителей более старшего поколения (1). Кроме то го, в собранных метатекстах встречаются иллюстрации обозначенного естественного усвое ния неродного языка, которое осуществлялось немцами посредством общения с русскоязыч ными детьми во время игр на улице и в школе (2).

(1) Mama konnte schwache uf Russisch. Sie ist frih kestorbe. Sie konnte mit russisch Lait nicht spreche.

(2) А мы то все вместе бегали на улице [дети русских и немцев], играли и они какие там частушки пели, я все за ними повторяла. Не понимала, но повторяла, и даже так нехорошие слова выучила [смеется].

В этой связи представляется интересным отметить опыт исследования языковых биогра фий билингвальных жителей Уэльса, которые являются носителями родного валлийского и неродного английского языка. Германский ученый B.Treichel пришел к выводу, что осущест вленные в детском и подростковом возрасте информантов такие процессы, как изменение культурного стиля (смена традиционного уэльского уклада на английский) и сопутствующий ему процесс трансформации языковой идентичности (смена доминантной позиции родного и неродного языков) практически не поддаются тематизации в повествованиях, собранных по средством нарративного интервью [Treichel, 2004. S. 142]. По всей видимости, подобное яв ление наблюдается и у опрошенной нами средней возрастной группы российских немцев.

Согласно Р. Франческини при нефокуссированном усвоении языка речь идет о таком формировании компетенции нерод ного языка, которое осуществляется спонтанно и неосознанно в контексте бытового практического взаимодействия с ним [Franceschini, 2004. S. 133].

Тем не менее, анализ немногочисленных метатекстов, отображающих языковую действи тельность периода военных и послевоенных лет (1941-1945 гг.), позволил выделить некото рые особенности данного этапа конструируемой языковой биографии.

Так, в собранных метатекстах «депортационной тематики» упоминается первый контакт опрошенных информантов с русским языком:

(3) Ехали в больших вагонах, в которых скот возят. Когда приехали на станцию, было много народу,... они что-то говорили [на русском], я тогда не понимала, а потом узнала, что пришли на хвосты посмотреть, русские думали, что немцы с хвостами.

(4) Да когда приехали [на место депортации], die hot Russisch kesprouche, nu die russisch Lait!

Необходимо отметить, что согласно специальной литературе русский язык в АССР Нем цев Поволжья в предвоенные годы имел уже широкое распространение. Например, N. Berend пишет, что после революции 1917 г. данная языковая страта в Поволжской республике по степенно приобрела роль инструмента межэтнической коммуникации и к началу Войны она изменила статус с контактирующего языка на перекрывающий. Вместе с тем ученый при знает, что, хотя в 1937 г. русский язык был введен в поволжских школах как обязательный предмет, уровень его компетенции у поволжских немцев оставался незначительным [Berend, 1998. S. 13-15]. Осуществляемое здесь языковое биографическое исследование показывает, что опрошенные немецкие диалектоносители «средней» возрастной группы впервые контак тировали с русской речью в период их переезда из Поволжья в Сибирь (см. примеры 3, 4).

Вспоминая о первом контакте с русскими и русской речью, информанты зачастую упоми нают слово «фашист» (иногда «гитлеровец», «немчура»). Если выразиться ближе к собран ным контекстам, то «фашист» чаще всего называется в качестве первого слова, услышанного на русском языке (см. пример 5). Данная лексическая единица вызывает у опрошенных нем цев, как правило, негативные эмоции и воспоминания.

(5) Мы шли по улице, а дети в нас стали камнями кидать и кричать «Фашист!», «Фа шист!». А я не понимала, что они кричат. Потом у отца спросила..., я всегда к отцу об ращалась.

Согласно собранным интервью, в военные и послевоенные годы у информантов не было возможности регулярно посещать образовательные учреждения (вследствие бедности, отсут ствия обуви и теплой одежды, занятости на работе в совхозах и колхозах и т. д.), потому большинство из них так и не окончили среднюю школу. Часто немцы отказывались от школьного образования вследствие их дискриминации в школе по национальному признаку, негативного отношения к ним со стороны русскоязычных одноклассников, а также запрета на использование родного языка:

(6) Tie Lehrerin hat uns abgeweint [abgewцhnt]: «In Schuhl nicht Taitsch spreche, belaiwe [?] nicht!» – ну, не смейте в общем, nur Russisch, Russisch, Russisch!



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.