авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |

«СОДЕРЖАНИЕ ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ6 Е.Ф.СЕРЕБРЕННИКОВА6 В ПОИСКАХ «ГЛУБИННОГО УРОВНЯ»: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ...»

-- [ Страница 7 ] --

(7) Mir sint so erwachse – immer Russisch, Russisch. Wenn mir sint in tie Schul gegange, ta konnten mir nicht taitsch, нельзя было! Konnten niks. Und tes war schwer for uns.

Как уже было сказано, школьный предмет «немецкий язык» изучался информантами до депортации в качестве родного, а после высылки как иностранный. Согласно проанализиро ванным метатекстам, отсылающим к военным и послевоенным годам, упомянутая дисцип лина подчеркнуто ассоциируется с литературным, «книжным» языком, при этом зачастую используются такие его характеристики, как «чужой», «другой» или «непонятный»:

(8) In russisch Schuhl habe ich trei Klasse geendigt unt literaturisch habe ich da gehehrt! Nach literaturisch sprouche [ich] net.

(9) В войну какая там школа (вздыхает), ага, все колхоз, и этот городской [язык] не по нимаю, по-простому могу.

Согласно метатекстовым данным, в указанный исторический период владение немецким говором рассматривается как способность, которую желательно не афишировать или даже скрывать (см. примеры 17, 18). Немецкий говор выступает средством внутригрупповой ком муникации и его целенаправленное использование в присутствии русскоязычных говорящих может осуществляться, например, для утаивания содержания разговора (пример 12).

(10) Я хоть и знала, что она спрашивает [учительница немецкого языка], но лучше мол чала (...) скажут опять «Фашист»!

(11) Un nun bissje do gelernt, die Buchstaben gelernt und ein bissje lese gelernt, ja. In Schul al les uf Russisch, Russisch, mir reden nur russisch! А то! Mein Bruder (…) ist geganga in die Schul, konnte net Russisch. Dahinter is er geschlage, alle Tage bis er komma (…) die gekreischt: «Du Fa schiste, Du Fritze!»

(12) А чтобы учительница нас не понимала, мы раз, и на своем (смеется)!

Основные черты языковой биографии «средней» возрастной группы немцев, проживающих в Томской области (война и после военные годы) Упоминаемые Установки / Ассоциации языки сферы использования языков внутрисемейная запрещенный язык;

Немецкий говор внутригрупповая (соседи знания языка необходимо скрывать, не спецпереселенцы) афишировать Немецкий литератур- письменный, книжный «чужой», дру школа ный язык гой язык общение с русскими конвоирами во время язык Сибири, язык новых соседей;

Русский язык депортации;

непонятный язык (прежде всего для общение с местным русскоязычным насе- родителей);

лением нелюбимое русское слово «фашист»

Таким образом, осуществляемое нами языковое биографическое исследование представ ляет собой анализ метатекстовых данных в диахронической перспективе, который позволяет реконструировать пережитый путь языкового развития носителей миноритарного языка. Со бранные метаязыковые комментарии дают представление о том, какие языки и в каких ком муникативных сферах использовались информантами на том или ином этапе их биографии (таблица). В метатекстах также содержится информация о языковых установках, ассоциаци ях в разные исторические периоды, в частности, военные и послевоенные годы (см. таблицу).

Изучение «устной истории языка» является актуальной задачей для современной диалекто логии, полевой лингвистики и исторической социолингвистики. Такой подход к «наивным»

знаниям о языке открывает новые источниковедческие перспективы, позволяет проследить динамику развития языковой ситуации малых этносов во взаимосвязи с изменением соци ального статуса и престижа их языка / языков, иллюстрирует трансформацию языковой ло яльности и идентичности изучаемой этнической группы.

Библиографический список 1. Александров, О.А. Немецкий «островной» говор Томской области [Текст] / О.А. Александров, З.М. Богословская. – Томск : Изд-во Томск. политех. ун-та, 2008. – 182 с.

2. Ростова, А.Н. Метатекст как форма экспликации метаязыкового сознания (на материале русских говоров Сибири) [Текст] / А. Н. Ростова. – Томск : Изд-во Томск. ун-та, 2000. – 193 с.

3. Berend, N. Sprachliche Anpassung : eine soziolinguistisch-dialektologische Untersuchung zum Russlanddeutschen [Текст] / N. Berend. – Tьbingen : Narr, 1998. – 253 S.

УДК 81. ББК 81. А.А. Артюнина :

В статье категория времени рассматривается с точки зрения системного анализа, проводится разграничение времени на физическое, биологическое и внутреннее, разделяются понятия объективности времени и субъективного сознания времени, дается описание механизма восприятия времени человеком. Время обладает двойственными характеристиками: с одной стороны, оно переживается, с другой стороны, оно измеряется и количественно оценивается.

Ключевые слова: категория времени;

последовательность и длительность времени;

опространоствование времени;

физическое время;

биологическое время;

биологические ритмы;

объективность времени;

субъективное восприятие времени;

ощущаемое и воспринимаемое время;

внутреннее время;

феноменологическое сознание времени A.A. Artyunina ON COMPARATIVE CHARACTERISTICS OF BIOLOGICAL AND SUBJECTIVE TIME The category of time has been for long discussed in physics, biology and philosophy. The author examines the difference between the objective time and the subjective time perception. Time appears double-natured: on the one hand it is experienced and on the other one it can be measured.

The phenomenological-structural opposition of time perception has come under scrutiny in the article.

Key words: time category;

time sequence and duration;

to space the time;

physical time;

biological time;

, biological rhythms;

objective character of time;

subjective time perception;

time sensed and perceived;

inner time;

phenomenological time consciousness Определение времени с общефилософской точки зрения. В условиях современности нау ке нельзя ограничиваться отдельным анализом пространственного аспекта отдельно от вре менного, они связаны воедино. По словам Тимофеева-Ресовского, в любое определение, ко торое мы пытаемся сформулировать для понятия системы, должно входить время, история, преемственность, иначе все теряет смысл, и понятия «система» без остатка идентифицируется с понятием «структура»… Так же, как элементарные составные части данной системы явля ются звеньями именно этой системы и неотделимы с точки зрения этой системы, так и время относится к числу этих неотделимых элементарных, составных частей [Биологическое время, 2009].

В физике время – это условная сравнительная мера движения материи, а также одна из ко ординат пространства-времени, вдоль которой протянуты мировые линии физических тел.

Значит, то или иное состояние пространственной организации живых систем (в трехмерном пространстве) всегда относится к какому-то определенному моменту (до, после). Развертыва ние структуры в пространстве неотделимо от развертывания ее во времени, которое для сис темы становится четвертым измерением. Пространство в естествознании выражает протя женность, порядок и характер размещения материального объекта, их взаимное расположе ние. Время в естествознании отражает последовательность процессов изменений и длитель ность существований объекта.

Время – это проявление бытия с точки зрения прошлого, настоящего и будущего и покоя щихся на них отношений «раньше», «позже», «одновременно». Время неразрывно связано с изменением. Без изменения, т.е. без процессов нет времени. Но время не тождественно изме нению и изменяющемуся. Оно относительно независимо от них в том смысле, что время без различно к тому, что именно изменяется.

Время представляет собой единство (целостность) прошлого, настоящего и будущего и ха рактеризуется, прежде всего, длением, течением, открытостью. Время длится – это значит, что настоящее существует. Смысл понятий «прошлое», «настоящее», «будущее» содержит два компонента. Один (абстрактный), остающийся жестким, неизменным ядром понятия, яв ляется чисто временным, т.е. касается существования. Второй (конкретный) относится к со бытиям, наполняющим прошлое, настоящее, будущее, т.е. совершающимся процессам. Если происходят изменения конкретного наполнения настоящего, то говорят – время течет. Время течет в будущее, события уходят в прошлое. В отличие от уже осуществившегося прошлого и от наполненного событиями настоящего, будущее не наполнено ими и открыто для созида ния. Это свойство времени называется открытостью.

Время вплетено во все сферы бытия, потому определенное истолкование времени входит в разные области духовной культуры: грамматику естественного языка, мифологию, филосо фию, теологию, искусство и литературу, науку, обыденное сознание. Способы его измерения различны: движение небесных тел, психологическое восприятие, смена времен года, биоло гические ритмы, исторические эпохи, процесс счета, часы. Процедура измерения времени осуществляется за счет мысленной остановки течения времени, необходимой для того, чтобы можно было приложить эталон к измеряемому времени. Этот прием называют опространст вованием времени, или его геометризацией, если речь шла о физике, где появились высокоаб страктные модели времени, которые далеко отстоят от конкретного бытия как природы, так и человека. В них время репрезентируется множеством моментов, и на это множество наложена определенная система отношений между моментами. Все моменты имеют одинаковый статус существования, т.е. их нельзя характеризовать понятиями «настоящее, прошедшее, будущее».

В результате расширяется брешь между физико-математическими моделями времени и вре мени человеческого существования [Философский словарь, 2001, с. 103].

Проблема «биологического времени». С понятием временной организации тесно связана проблема специфичности течения времени в живых системах, или, как ее называют, проблема биологического времени.

Большинство авторов подчеркивает, что время едино во Вселенной, какого-либо особого (например, биологического времени) нет, правомерно говорить лишь о субъективной оценке времени. Однако существует и противоположная позиция, имеющая немалое число сторон ников. Проблема биологического времени была поставлена более 100 лет назад К. Бэром, ос новоположником эмбриологии [Бэр, 1861]. Научно обоснованная идея о биологическом вре мени принадлежит В.И.Вернадскому [Вернадский, 1932], который в это понятие включил время, связанное с жизненными явлениями, точнее, с отвечающим живым организмам про странством, обладающим дисимметрией. По Леконте де Нюп, биологическое время нерегу лярно, поскольку нерегулярны изменения, лежащие в его основе. Это составляет отличие от физического времени. Ф. Чижек обращает внимание на то, что в разном возрасте нужно не одинаковое количество физического времени для совершения равной физической работы.

Примером отличия физического и биологического времени является календарный и биологи ческий возраст человека. По мнению В.А. Межерина, две формы времени (физическое и био логическое) не тождественны, при сведении биологического времени к физическому утрачи вается представление о специфике биологических систем. В современной научной литературе приводится много свидетельств довольно существенной изменчивости масштабов времени в психофизическом восприятии его течения человеком. Особенно это касается стрессовых си туаций, когда время «сжимается» или «растягивается» [Биологическое время, 2009].

Существование биологического времени признается не всеми. Некоторые ученые, начиная с И.Ньютона и заканчивая С.Хокингом, считают, что время обладает всеми свойствами физи ческого времени:

однонаправленность (необратимость);

одномерность (при наличии начала отсчета любой момент времени может быть задан с помощью только одного числа, а для фиксации любого события требуется один временной параметр);

упорядоченность (моменты времени расположены по отношению друг к другу в линейном порядке);

непрерывность и связанность (время состоит из несчетного множества мгновений, его нельзя разбить на части, чтобы в одной из них не было бы момента времени, бесконечно близкого ко второй части).

Однако исследования Г.Бакмана, Т.А.Детлаф, Г.П.Еремеева, Д.А.Сабинина и многих дру гих говорят о неодинаковости физического и биологического времени.

Биологическое время:

1.Неравномерно, нерегулярно, так как нерегулярны изменения, лежащие в его основе (фи зическое и биологическое время неодинаково, так как существует биологический и календар ный возраст человека).

2.Масштабы времени в живом отличны от масштабов физического времени (особенно это касается человека в стрессовых ситуациях, когда время сжимается или растягивается).

3.Биологическое время многомасштабно (живые системы противопоставляют себя внеш ней среде и существуют одновременно и как индивидуально дискретные особи и как единицы более сложных систем).

Временная организация биологических систем представляет собой центральную проблему области биологии, получившей название хронобиологии (от греческих слов хронос – время, биос – жизнь и логос – учение, наука).

Любые изменения в живых системах обнаруживаются только при сравнении состояний системы как минимум в двух временных точках, разделенных большим или меньшим интер валом. Однако их характер может быть различным. О фазовых изменениях в системе говорят в том случае, когда в системе последовательно сменяются стадии какого-либо биологическо го процесса. Примером может служить смена стадий онтогенеза, т.е. индивидуального разви тия организма. Изменения такого типа свойственны морфофизиологическим показателям ор ганизма после воздействия на него каким-либо фактором. Эти изменения характеризуют как нормальное течение процессов в организме, так и реакцию на воздействия. Имеется особый класс периодических изменений деятельности и поведения живых систем – биологические ритмы. Учение о биологических ритмах (в узком смысле) получило наименование биоритмо логии, так как сегодня признается, что биологический ритм – один из наиболее важных инст рументов исследования роли фактора времени в деятельности живых систем и их временной организации.

Ритмические изменения – когда воспроизводятся биологические явления или состояния биологических систем через приблизительно равные промежутки времени (цикл). Почему воспроизведение, а не повторение? Каждый новый цикл изменений только подобен преды дущему, его параметры обязательно отличаются от старого цикла. Это делает биологический ритм отличным от механического колебания. В новом цикле воспроизводится общая структу ра, форма ритма. Этот новый цикл, по форме похожий на старый, по своему содержанию от личается от него. Это очень глубокая и важная закономерность позволяет понять, каким обра зом возникает новое содержание в остающейся прежней структуре и почему необратим про цесс развития какой-либо функции, морфологического образования или организма в целом.

Образно можно сказать, что биологический ритм в данном случае подразделяет процесс раз вития на отдельные отрезки (кванты), т.е. делает развитие квантованным, этим достигается единство непрерывности и дискретности. Квантованность изменений, происходящих в живой системе, имеет прямое отношение в проблеме размерности (естественных единиц биологиче ского времени). Биологические ритмы обнаружены на всех уровнях организации живой при роды – от одноклеточных до сложноустроенных многоклеточных организмов растений и жи вотных, в том числе человека, и от молекулярных и субклеточных структур до биосферы. Это свидетельствует о том, что биологическая ритмика – одно из наиболее общих свойств живых систем. Биологические ритмы признаны важнейшим механизмом регуляции функций орга низма, заключающим в себе принцип отрицательной обратной связи и обеспечивающим го меостаз, динамическое равновесие и процессы адаптации в биологических системах. Благо даря тому, что процессы в организме испытывают колебания, сохраняется целостность сис темы при изменении внешних условий, например, артериальное давление у человека ритмич но изменяется на протяжении суток, месяца, года. В переживающей структуре нервной ткани наблюдаются ритмы потребления кислорода с периодами 1-4минуты, 2 часа, 24 часа и 5 суток [Биологическое время, 2009].

Субъективное время. Время принадлежит не только внешнему миру, но и внутреннему миру человека. Человек не только познает время, но и переживает его существование [Фило софский словарь, 2001, с. 103].

Вопросы соотношения субъективного и объективного времени подробно рассмотрены в трудах выдающихся философов конца XIX-начала XX в. Э.Гуссерля и А.Бергсона.

Э.Гуссерль, основатель феноменологической школы, во многих своих трудах подробно ис следовал механизм восприятия времени человеком и даже посвятил данной проблеме отдель ную книгу «Феноменология внутреннего сознания времени». В этой работе Э.Гуссерль четко отделяет объективное время, измеряемого хронометрами, и имманетного времени протекания сознания. Речь идет не о времени мира, не о существовании длительности вещи, но о «яв ляющемся времени, о длительности как таковой» [Молчанов, 2009, с. 86].

Понятие субъективного сознания времени вводится Э.Гуссерлем в первом издании второго тома «Логических исследований» при попытке освободить переживание от предметной зави симости. Определяя первое понятие сознания как «связку» или «переплетение психических переживаний» [Гуссерль, 2001, с. 396], Э.Гуссерль различает переживание в обычном и фе номенологическом смысле. Это различие потребовало следующего, парадигматического для его дальнейших рассуждений различия между восприятием и ощущением, которое Э.Гуссерль демонстрирует на примере цвета: если воспринимаемый предмет не существует, а является обманом или галлюцинацией, то его воспринимаемая окраска, как его свойство, то же не существует;

но все же существует ощущение цвета. Такой подход затем распространя ется на время: Гуссерль различает ощущаемое и воспринимаемое время. Это различие прово дится как пример из феноменологии пространства, а затем, по аналогии с ощущаемым цве том, вводится внутреннее время как ощущаемое время: «Если мы называем ощущаемым фе номенологическое данное, которое посредством схватывания делает осознанным объективное в живой данности, которое тогда называется объективно воспринятым, то мы так же должны тогда, в том же самом смысле, различать ощущаемое временное и воспринимаемое времен ное. Последнее означает объективное время. Первое, однако, не есть само объективное время (или место в объективном времени), но феноменологическое данное, посредством эмпириче ского схватывания которого конституируется отношение к объективному времени. Темпо ральные данные, если угодно, темпоральные знаки не суть сами tempora» [Гуссерль, 1994, с.

9]. Временные ощущения суть идеальные ощущения в том смысле, что не соотносятся с ка кой-либо предметностью и не обязаны с ней соотноситься [Молчанов, 2009, с. 88].

Система воспроизводящих актов воспоминания и имагинации составляет модель феноме нологического сознания времени. Проводя различие между актом как содержанием схватыва ния и схваченным предметом, Э.Гуссерль обнаруживает свойства времени, последователь ность и длительность, на обоих уровнях. Решающим является анализ свойств актов, позво ляющий в принципе ответить на вопрос, как возможно сознание времени, а не время как объ ективная величина. Если общераспространенное понятие переживания подразумевает, по Гуссерлю, восприятия, суждения и прочие акты, отнесенные к объектам, то феноменологиче ское понятие переживания имеет дело с переживанием «во внутреннем смысле»: определен ные содержания суть составные части в единстве сознания, в «переживающем» психическом субъекте. Эти части сосуществуют друг с другом, следуют друг за другом, переходят друг в друга;

соответственно, они требуют единства и устойчивости. Основой их единства, по суще ству единства ощущений, устойчивым элементом и посредником между частями имманент ного выступает сознание времени. Это сознание, как это ни парадоксально звучит, представ ляет собой всеохватывающую форму сознания мгновения, т. е. форму переживаний, сосуще ствующих в некоторой объективной точке времени. Возможно, анализ темпоральности пред ставляет собой наиболее аутентичную часть феноменологии Гуссерля. Эта проблематика рас сматривалась им на протяжении нескольких десятилетий и занимает важную позицию в зада че обоснования феноменологического метода в целом [Литвин, 2010, с. 153] В философииА. Бергсонапервоосновой всего является длительность – чистая нематериаль ная сущность. Время является одной из форм проявления длительности в нашем представле нии. Познание времени доступно лишь интуиции. А.Бергсон подчеркивает: «Ведь наша дли тельность не является сменяющими друг друга моментами: тогда постоянно существовало бы только настоящее, не было бы ни продолжения прошлого в настоящем, ни эволюции, ни кон кретной длительности. Длительность – это непрерывное развитие прошлого, вбирающего в себя будущее и разбухающего по мере движения вперед» [Бергсон, 2007, с. 126].

А.Бергсон, как и Э.Гуссерль, предпосылает введению времени исследование чувств и ощущений. Исходным пунктом этого исследования является различие между качественными и количественными характеристиками и, соответственно, между экстенсивными, непосредст венно измеримыми величинами и интенсивными, лишь косвенно измеримыми величинами.

Он писал: «Некоторые состояния души представляются нам, верно или нет, самодовлеющи ми: например, глубокая радость или грусть, осознанные страсти, эстетические эмоции. Чистая интенсивность легче проявляется в этих простых случаях, где, по-видимому, нет никаких экс тенсивных элементов» [Молчанов, 2009, с. 91]. Так, радость он связывает с будущим, а печаль с прошлым.

Если Э. Гуссерль обращается сначала к ощущениям, а затем к чувствам при введении вре мени, освобождая как первые, так и вторые от предметности, то у А.Бергсона иной порядок:

сначала речь идет о чувствах как состояниях чистой интенсивности, затем о состояниях, ко торые сопровождаются «физическими симптомами», и только затем об ощущениях, которые имеют непосредственную связь со своими внешними причинами. Связь состояний и их те лесных проявлений указывает на то, каким образом количество попадает в сферу интенсивно сти. Явлением, которое может непосредственно предстать сознанию в виде количества или величины, А.Бергсон считает мускульное усилие.

Введение подлинного времени осуществляется А.Бергсоном с помощью противопоставле ния его однородному пространству и посредством апелляции к качественным, интенсивным состояниям. Если материальные предметы являются внешними по отношению друг к другу и к нам, то состояния сознания, утверждает французский философ, характеризуются взаимо проникновением, и в самом простом из них может отразиться вся душа.

Что касается чистой длительности, то в описаниях А.Бергсона она так же предстает, как пространство, но уже не однородное, а живое: «сущность времени состоит в том, что оно проходит, ни одна из его частей не остается на месте, когда появляется другая» [Бергсон, 2007, с. 126].

Таким образом, введение времени у А.Бергсона и Э.Гуссерля происходит через отвлечение от пространственно-ориентированного человеческого бытия, через такие особые состояния и интенсивные чувства, как радость или горе, через ощущения, лишенные предметного смысла.

Подводя итог вышеизложенному, можно констатировать тот факт, что люди издавна изме ряли время, а не только переживали его. Измерение – это один из способов получения эмпи рического знания, предшественник и необходимый элемент позднейшего научного познания времени. А осуществимость этой процедуры вызывала удивление уже у Августина. Когда из меряется время, нельзя иметь все значения (состояния) часов и измеряемого процесса, их прошлое, настоящее и будущее одновременно и нельзя приложить их друг к другу, как стер жень к краю стола. В процедуре измерения всегда имеется только «сейчас», настоящее как объекта измерения, так и измеряющих часов. Да, человечество измеряет время, но время ли оно измеряет, и измеряет ли оно время? Эта двойственность времени, как переживаемого, с одной стороны, и как измеряемого, количественно оцениваемого – с другой, на протяжении всей человеческой культуры стимулировала процесс познания во многих отраслях научного знания.

Библиографический список 1. Ахундов,М.Д. Концепции пространства и времени : истоки, эволюция, перспективы [Текст] / М.Д.Ахундов.

– М. : Наука, 1982. – 223 с.

2. Бергсон,А. Введение к сборнику «Мысль и движущееся» [Текст] / А.Бергсон // Вопросы философии. – 2007.

– № 8. – С. 126.

3. Бергсон,А. Непосредственные данные сознания. Время и свобода воли [Текст] / А.Бергсон. – Л. : Изд-во :ЛКИ, 2010. – 226 с.

4. Бергсон,А. Опыт о непосредственных данных сознания [Текст] : в 4 т. – М.: Московский клуб, 1992. – Т. 3.

– 336 с.

5. Бергсон,А. Творческая эволюция [Текст] / А.Бергсон. – М.: ТЕРРА - Книжный клуб, 2001. – 384 с.

6. Биологическое время // Философий факультет МГУ. Лекции по курсу «Философия и биология» [Электрон ный ресурс]. – 2009. – Режим доступа : http: // filosfak.ru / аспирантура / лекции-по-курсу-философии биологии-т-2 / (дата обращения : 15.11.2011).

7. Бэр, К. Какой взгляд на живую природу правильный? и как применить этот взгляд в энтомологии? [Текст] / К.Бэр // Записки Русского Энтомологического Общества в С.-Петербурге. – 1861. – №1. – С.1-39.

8. Вернадский, В.И. Проблема времени в современной науке [Текст] / В.И.Вернадский// Известия АН СССР, отделение математических и естественных наук. – 1932. – № 4. – С.511-541.

9. Винограй,Э.Г. Основы философии. Систематический курс [Текст] / Э.Г.Винограй. – Кемерово : КемТИПП, 2001. – 170 с.

10. Гуссерль,Э. Логические исследования. Исследования по феноменологии и теории познания [Текст] : в 4 т. – М. : Дом интеллектуальной книги, 2001. – Т. 3 – 472 с.

11. Гуссерль,Э. Идея феноменологии [Текст] / Г.Гуссерль. – СПб. : Гуманитарная Академия, 2008. – 224 с.

12. Гуссерль,Э. Феноменология внутреннего сознания времени [Текст] : в 2 т. – М. : Гнозис, 1994. – Т. 1. – с.

13. Казарян,В.П. Понятие времени в структуре научного знания [Текст] / В.П.Казарян. – М. : Изд-во МГУ, 1980. – 165 с.

14. Козырев, Н.А. Избранные труды [Текст] / Н.А.Козырев. – Л. : Изд-во Ленингр. ун-та, 1991. – 447 с.

15. Литвин, Т. О влиянии В. Штерна на феноменологию сознания времени Э.Гуссерля [Текст] / Т.Литвин // Логос. – 2010. – № 5. – С. 148-153.

16. Молчанов, В.И. Гуссерль и Бергсон : Введение времени [Текст] / В.И.Молчанов// Логос. – 2009. – № 3. – С.

82-97.

17. Ньютон, И. Математические начала натуральной философии [Текст] / под ред. Л.С.Полака. – М. : Наука, 1989. – 688 с.

18. Хокинг, С. Природа пространства и времени [Текст] / С.Хокинг, Р.Пенроуз. – Ижевск : Регулярная и хаоти ческая динамика, 2000. – 160 с.

19. Философский словарь [Текст] / под ред. И.Т. Фролова. – М. : Республика, 2001. – 719 с.

20. Фромм,Э. Иметь или быть? [Текст] / Э. Фромм. – М. : АСТ, 2010. – 320 с.

УДК 81. ББК 81. М.А. Гаврилюк :

Данная статья посвящена сопоставительному исследованию зооморфных метафориче ских номинаций китайского и русского языков с позиции когнитивного подхода. Описаны ас социативные представления о подобии «образов» человека и животного, выявлены универ сальные и национально-специфические особенности механизмов развития и функционирова ния метафорических значений.

Ключевые слова: зооморфная метафора;

зооморфизм;

процесс метафоризации;

основа ние для метафорического переноса M.А. Gavrilyuk THE CHINESE AND RUSSIAN ZOOMORPHIC METAPHORS: INTERLANGUAGE UNIVERSALS AND NATIONAL SPECIFICS The paper undertakes a contrastive study of Chinese and Russian zoomorphic metaphorical naming units is based on the cognitive approach. It describes associative notions of human and animal «images» similarity and reveals the universal and national specifics of metaphorical mean ings development and functioning mechanisms.

Key words: zoomorphic metaphor;

zoomorphism;

process of metaphorization;

ground for meta phorical transfer Метафора всегда привлекала исследователей своей неоднозначностью: ее определяли как языковой и ментальный феномен, как отклонение от нормы и как «вездесущий принцип язы ка» (А.Ричардс), как стилистический прием, украшающий речь, и как важнейший мысли тельный механизм. Несмотря на эту двойственность объекта исследования, взгляд на мета фору зачастую был односторонним. Однако в свете когнитивных исследований последних десятилетий (Дж.Лакофф, М.Джонсон, М.Тернер, Н.Д.Арутюнова, О.В.Александрова, Е.С.Кубрякова, Н.Ф.Крюкова, О.Н.Лагута, Е.О.Опарина, С.А.Хахалова, А.П.Чудинов, А.Н.

Баранов) появилась возможность интеграции различных подходов. Это позволило исследо вать не только семантическую структуру метафоры, но и описать ее в многообразии связей, в ее живом функционировании в рамках различных дискурсов и контекстов, в том числе и в контексте конкретной культуры.

Метафора, будучи универсальным способом языковой номинации, выступает как способ концептуализации окружающей действительности на основе образной аналогии, сквозь ко торую «просвечивают» этнокультурные основания характеристики соответствующих явле ний. В качестве одной из сущностных характеристик метафоры исследователями отмечается, что «базовая ассоциативная связь, существующая между признаком и предметом, в наи большей степени его выражающим, взаимодействует (но не отождествляется) с существую щими в национальном сознании параллельными ассоциациями, раскрывающими символиче ское отношение к тому или иному понятию» [Глазунова, 2000, с.64]. При этом «создаваемые и хранимые в памяти ассоциации относятся к различным уровням и обладают общечелове ческим, национальным, социальным, профессиональным или субъективно-личностным ста тусом» [Там же. С. 64]. Метафора рассматривается как основная мыслительная операция в процессах категоризации и концептуализации действительности: «Человек не только выра жает свои мысли при помощи метафор, но и мыслит метафорами, создает при помощи мета фор тот мир, в котором он живет» [Чудинов, 2001, с.7]. Кроме того, в метафорах наиболее наглядно отражается национальная специфика мировосприятия данного языкового коллек тива. Именно поэтому анализ и интерпретация метафорических образов могут выступать в качестве одного из способов изучения ментальных процессов и постижения индивидуально го, группового и национального самосознания.

Большая часть метафор указывает на «высокий» уровень проявления признака, дает обобщенное представление о значении знака. Метафоры выступают как инструмент для пе редачи содержания признакового характера. Так, желая дать образную оценку человеку: его внешности, поведения, характера, интеллекта, особенностей взаимоотношений с другими людьми и пр., говорящий зачастую прибегает к метафорическим моделям, позволяющим охарактеризовать объект речи на основе разных видов образных аналогий. При этом одним из самых распространенных источников метафоры для оценочной характеристики человека выступает номинация представителей животного мира. Возникающая в результате такой но минации зооморфная метафора (или зооморфизм) является результатом когнитивной проек ции, связанной с применением «образа» животного к характеристике человека. Следует от метить, что зооморфная метафора, являясь одной из наиболее популярных моделей метафо рического обозначения, обладает ярко выраженным коннотативным потенциалом и употреб ляется не столько в номинативной, сколько в экспрессивно-оценочной, характеризующей функции. Она представляет своего рода двойную «проекцию», в том смысле, что мы не только используем воображаемый (и в то же время основанный на чувственном опыте) «об раз» животного для характеристики самого человека, но и, в силу антропоцентрического из мерения мира, наделяем животных «человеческими» свойствами. Такие метафоры обладают несомненной этнокультурной маркированностью, что вызывает особый интерес к их изуче нию в сопоставительном аспекте.

На продуктивность исследования метафоры в сравнительно-сопоставительном аспекте, в том числе с привлечением материалов неродственных языков, с целью выявления общих за кономерностей и национально-культурных особенностей механизмов развития и функцио нирования переносных значений, а также на необходимость описания возможных моделей ее метафорического осмысления указывали такие лингвисты, как Н.Д.Арутюнова, В.Г.Гак, О.И.Глазунова, В.Н.Телия, В.К.Харченкоидр. Для этих целей может быть применен сравни тельно-сопоставительный анализ узуальных переносных значений, зафиксированных слова рями и представляющих характеристику человека через сравнение с животным, с учетом эт нокультурной специфики образной семантики исследуемых номинативных единиц в разных языках. Такой анализ должен базироваться на выявлении ассоциаций, формирующих соот ветствующий зооморфный образ (т. е. оснований для сопоставления свойств животного и человека).

О.И.Глазунова, рассматривая природу ассоциативных связей, лежащих в основе метафо рических переносов, выделяет ассоциации общечеловеческие и национально специфические.

Так, к общечеловеческим она относит «ассоциации, основанные на общих принципах мыш ления или на общепринятой соотнесенности предмета и связанного с ним действия (ножни цы – стричь, пища – есть и т.д.), которые Ф.деСоссюр, а затем В. Порциг объединили поня тием синтагматических смысловых отношений. …. В качестве ассоциативных соответст вий национального уровня могут рассматриваться пары, основу которых составляют ассо циации по сходству: мышь – тихая (незаметная), медведь – неуклюжий, осел – упрямый и т.д. Ассоциативная соотнесенность по сходству включает субъективный фактор восприятия действительности, и, следовательно, для адекватной расшифровки закодированного значе ния признака необходимо обладать предварительными фоновыми знаниями относительно сложившихся в данном коллективе предметно-практических связей» [Глазунова, 2000, с. 69].

В качестве объекта исследования в рамках данной статьи были выбраны зооморфные ме тафорические номинации китайского и русского языков. Материалом для исследования по служили зооморфизмы, извлеченные из словаря.

1990 и «Толкового словаря русского языка : 80000 слов и фразеологических выражений» [Ожегова, 1998]. Применив метод компонентного анализа, мы выявили коннотативные семы, являющиеся основой развития вторичного значения зоо нима, а также базовые направления развития связанных с ними ассоциативных представле ний с учетом культурологической информации, содержащейся в народной афористике. В ре зультате проделанного сравнительного описания символических смыслов зооморфных об разов, используемых для характеристики человека в китайском и русском языках, нам уда лось выявить универсальные и национально-специфические особенности развития и функ ционирования метафорических значений, а также установить следующие типы соотношения образной семантики китайских и русских зооморфизмов, эквивалентных по исходному дено тату:   случаи полного совпадения переносных значений;

случаи частичного совпадения – при сходстве одних семантических компонентов, сопос тавляемых эквивалентных зооморфизмов, и несовпадении других;

случаи полного расхождения значений зооморфизмов в русском и китайском языках.

Рассмотрим ряд примеров, выявляющих универсальные и специфичные характеристики зооморфизмов в китайском и русском языках с учетом приведенных типов семантических корреляций.

Случаи полного совпадения (полное тождество значений зооморфных метафор):

[yngw] Попугай     Перен.: Тот, кто не имеет Перен.: о человеке, не имеющим собственно собственного мнения и по го мнения и повторяющим чужие слова;

тот, кто соглашается со всяким без вторяет чужие мысли, слова.

раздумий, вторит, поддакивает, подпевает.

  В обоих языках «попугай» является образным синонимом, используемым для обозначения человека, не имеющего собственного мнения и бездумно подражающего, повторяющего слова или действия за другими. В основе метафорического переноса лежит представление о способности попугая к копированию звуков человеческого языка, их бездумного механиче ского воспроизведения и соотнесение этой способности с особенностью поведения человека.

Ср.: (букв. Попугай учится человечьему языку), означающее «вторить как попу гай», и соотносительное по значению устойчивое выражение русского языка твердит (зала дил, повторяет что-нибудь) как попугай – повторять слова (одно и то же) вслед за кем-либо, не понимая их смысла, а также производное попугайничать – повторять чужие слова, под ражать кому-либо. Таким образом, в зооморфном образе «человек как попугай» маркирован ными являются признаки: болтливый, бессмысленно повторяющий одно и то же. Перенос ные значения данной зооморфной лексической единицы в китайском и русском языках экви валентны:

Хамелеон [biаnsиlуng]   Перен.: Человек, приспо Перен.: Об из сабливающийся к обста менчивом, лицемерном человеке, постоянно лавирующем и не имеющем своих новке, легко меняющий твердых убеждений и принципов.

свои взгляды, поведение, симпатии.

Общее основание для метафорического переноса вполне очевидно: «хамелеон – животное, способное менять цвет кожи», отсюда эквивалентное в обоих языках переносное значение зооморфизма – «человек, не имеющий устойчивого мнения, приспосабливающийся к об стоятельствам из соображений личной выгоды». Ср.: кит.

(Именно Чжан Ханьгуан предложил, чтобы его решительно изгнали, и он же сам потом встал на его за щиту. Что за хамелеон!) и рус. Как хамелеон меняя убежденье, Ты заслужил себе всеобщее презренье!

Случаи частичного совпадения (неполное тождество значений зооморфизмов при на личии общего основания для метафорического переноса):

Лиса [hъlн]   Перен.: хитрый, льстивый человек ( Перен.: коварный, хитрый, льстивый человек;

негодяй, подлец;

иску   сительница, обольстительница (бран.).

В данном случае можно говорить о неполной эквивалентности оценочных переносных значений китайской и русской лисы. В обоих языках основой метафоризации является эмоциональное восприятие особенностей характера животного, соотносимых с аналогичны ми особенностями характера человека. Маркированным компонентом зооморфного образа «человек как лиса» оказывается представление о лисе как об очень хитром, коварном звере.

При этом сема «хитрый», лежащая в основе метафорического переноса, разворачивается следующим образом: хитрый – лживый – неискренний – льстивый. Так, например, как в ки тайском, так и в русском языках для характеристики хитрого, коварного человека, обманщи ка часто употребляются устойчивые выражения / хитрая лиса, / хитрый как лиса, / старая лиса (Ср.: Кто ж его не знает, плута, Лисицу старую!). Также в китайском языке можно встретить выражение (букв. Дикая лиса лижет переносицу тигру) в значении «льстить, низкопо клонничать, заискивать», а в русском в этом значении употребляется лисой прикидываться (вертеться). Символическое значение «хитрого животного», присущее образу лисы, корре лирует в китайском языке не только с представлением о коварном, хитром и льстивом чело веке, но и с представлением о подлеце и негодяе, добавляя еще один оценочный нюанс в ха рактеристику человека, чье поведение по представлению китайцев сходно с поведением ли сицы: (букв. Сердце шакала и лисы) – хит рая, преступная, бесчеловечная натура,  (букв. Последователь, ученик лисы и мыши) – человек низких моральных устоев, (букв. Коварен как демон и хитер как лиса с мышью) – человек, вобравший в себя все низменные качества;

(букв.

Отпечаток мыши и след лисы) – человек, совершающий подлые поступки;

(букв. Лиса поздравляет курицу с Новым Годом) – вынашивать плохие намерения, иметь злобный умысел;

– дурные люди быстро находят общий язык и начинают действо вать сообща;

а также выражения, и в значении «отребье, вся кий сброд».

Кроме того, носители китайского языка обращаются к образу лисы для метафорической номинации женщины-соблазнительницы. Основой для метафорического переноса в данном случае становится существующие в традиционной китайской мифологии представление о «лисе-оборотне» (), способной превращаться в красивых молодых девушек и умело соблазнять мужчин ради энергии «ци», крови или семени, необходимых ей для дальнейшего совершенствования своих волшебных способностей. Считалось, что встреча с лисой оборотнем не сулила человеку ничего хорошего, поскольку неизбежно приводила к ослабе ванию его жизненной энергии и последующей смерти от истощения. Лиса же, таким обра зом, достигала высшей ступени своего развития и становилась бессмертной. Отсюда и со временное метафорическое использование слова в значении «женщины-вамп», «ко варной обольстительницы, соблазняющей мужчин ради денег и развлечений», а также появ ление производного глагола – завлекать, обольщать, очаровывать. Что касается носи телей русской культуры, то для них метафорическое обозначение женщины-искусительницы через аналогию с лисой неактуально.

Случаи полного расхождения значений зооморфизмов проявляется в следующих соот ношениях между значениями эквивалентных зооморфных лексических единиц в разных языках:

а) отсутствие совпадений у значений зооморфизма и / или свойственных ему оценоч ных коннотаций при общности основания для метафорического переноса:

[xiаng] Слон Перен.: О большом, громоздком, Перен.: Мощный, сильный;

величественный, неуклюжем человеке.

внушительный;

доблестный, мужественный.

  Основа метафорического переноса – семы «большой», «крупный», заключенные в прямом значении данного слова и отражающие прототипическое представление о слоне через на званный доминирующий признак внешнего вида (крупный размер). Ср.: прямое лексическое значение в китайском языке: «млекопитающее, самое крупное современное сухопутное жи вотное» и в русском: «крупное с двумя большими бивнями хоботное млекопитающее тро пических стран». Однако у слова «слон» в китайском и русском языках развивается проти воположная оценочность, что приводит к формированию зооморфных образов с диаметраль но противоположными коннотациями. Так, для носителей китайской культуры крупные раз меры животного ассоциируются с представлениями о чем-то величественном, грандиозном, возвышенном, поражающем своей силой и мощью: Ср. – сильный дух, решимость;

(букв. Тянуть носорога, вытаскивать слона) – выдвигать (рекомендовать) людей, обладающих выдающимися талантами (при этом слово в данном выражении имеет куль турно-обусловленное значение «высоконравственного и одаренного человека», «мудреца»).

Возможно, причина появления положительной оценки у образа «слона» в сознании носите лей китайского языка обусловлена влиянием религии Буддизма, где слон, как известно, явля ется наиболее почитаемым священным животным, символом духовного знания истабильно сти. Слон также считается одним из перевоплощений Будды. Поэтому не случайно, что в ки тайском языке наряду с общепринятым наименованием Буддизма – – существует и еще одно, менее употребительное – (букв. Слоновья религия).

У носителей русской культуры такое крупное по размеру существо, как слон, соотносится с представлениями о громоздкости, неповоротливости, неуклюжести и толстокожести (не чувствительности), вследствие чего его зооморфный образ имеет ярко выраженную отрица тельную оценочную коннотацию. Ср.: Слон в посудной лавке (о большом и нескладном чело веке, оказавшемся в тесноте, среди ломких, хрупких вещей);

как слон (неуклюж, громоздок, неповоротлив);

как слону дробина (совершенно нечувствительно).

Таким образом, одни и те же прототипические характеристики «образа» слона получают в китайском и русском языках противоположные оценочные акценты, что, соответственно, приводит к появлению диаметрально противоположных значений зооморфизмов.

б) полное отсутствие совпадений семантических компонентов, составляющих зна чение зооморфизма:

[tщzi] Заяц Перен.: о трусливом человеке;

о человеке, Перен.: Об испытывающем непреодолимый страх в опре умном, хитром человеке. Также употребляется в значении деленной ситуации. Также: безбилетный пас «очень быстрый».

сажир;

зритель, проникший куда-нибудь без билета (разг.).

Разные направления метафорического переноса обусловлены национально-культурными различиями, связанными с символикой прототипического «образа» животного. В китайском языке культурно маркированными оказываются интеллектуальные и физиологические осо бенности зайца. Ср.: (букв. У хитрого зайца три норы) – иметь множество уверток и лазеек;

(букв. Заяц не ест траву вокруг своей норы) – преступники не со вершают преступлений там, где их все знают;

(букв. Вскочить как заяц, взлететь дикой уткой) – быстро, внезапно, молниеносно;

(букв. Мчаться как волк, удирать как заяц) – поспешно убегать, бежать в панике, а также производный глагол – быстро (как заяц) ускользнуть, сбежать, удрать.

В русском языке культурно востребованной оказывается модель использования названия животного для указания на такое свойство человеческого характера, как трусость: труслив как заяц;

трястись, как заяц;

заячья натура;

заячья душа;

в нем жил заячий испуг. Кроме этого, слово заяц в русском языке имеет еще одно переносное значение, основанное, по всей видимости, на той же доминанте зооморфного образа животного, – безбилетный пассажир;

зритель, проникший куда-нибудь без билета. Безбилетный пассажир / зритель, как правило, боится быть оштрафованным, а потому имеет испуганный вид и старается вести себя как можно тише, опасаясь привлечь излишнее внимание, т. е. ведет себя подобно зайцу.

с) отсутствие метафорических соответствий, когда в одном языке развивается пе реносное значение, а в другом нет:

[tбnglбng] Богомол Крупное южное насекомое с передними ногами, хорошо ;

Перен.: слабые силы;

сла приспособленными для хватания пищи.

бый, тщедушный, малосильный.

В китайской культуре оказываются метафорически востребованными прототипические представления о богомоле, как о слабом и хилом насекомом, ср.: / (букв.

Защита богомола / сила богомола) – слабые силы против сильного врага;

(букв. Бо гомол плечом задерживает колесницу) = – пытаться сделать непосильное;

лезть на рожон;

прыгнуть выше головы. Для носителей русской культуры метафорическое обозна чение человеческой слабосильности через аналогию с богомолом неактуально.

[hiqнnj] Тетерев Перен.: о глухом человеке. Также: о Птица нескладном, медлительном, непонятли средних размеров отряда куриных, обитающая в лиственничных и вом человеке.

смешанных лесах.

В русском языке зооморфный образ тетерева используется для наименования глухого че ловека (ср.: Глухой тетерев. Глухая тетеря. – Ведь не стащишь? – Чего? – Не стащишь го ворю! – крикнула Просковья Игнатьевна и прошептала: – О, глухая тетеря!), а также – че ловека медлительного, нескладного, туго соображающего (ср.: Сонная тетеря;

ленивая те теря). В китайском языке этот зооморфный образ (маркированный в культуре русского на рода) не только не востребован для характеристики глухого или вялого, медлительного чело века, но и вообще не имеет эквивалентной по значению зооморфной метафоры.

Таким образом, зооморфные метафоры в китайском и русском языках имеют как сходные черты, наличие которых возможно благодаря общности человеческих наблюдений над ха рактером и повадками животных, так и различия, обусловленные национально-культурными особенностями восприятия «образа» того или иного представителя животного мира. При этом сходство зооморфных метафор в двух языках проявляется в следующем:

в общности основания для развития метафорического значения (единые прототипические представления о данном животном в сознании носителей китайского и русского языков);

в общности ассоциативных связей, лежащих в основе метафорического переноса (харак теристики внешнего вида и физиологического состояния, особенности характера, поведения и др.);

в общности процессов развития переносных значений.

Различия зооморфизмов в китайском и русском языках находят свое выражение:

в культурной маркированности одних типизированных представлений о том или ином животном, становящихся основой развития метафорического образа, и в нивелировании дру гих;

в репертуаре коннотативных компонентов значения у одной и той же зооморфной номи нации;

в степени продуктивности развития переносных значений у отдельного зооморфизма.

Следует также отметить, что различия в географическом положении, климатических ус ловиях и, как следствие, в особенностях животного мира привели к возникновению различий в популярности того или иного зверя у китайского и русского народов, что, безусловно, на шло свое отражение и в языке: зооморфные образы, развитые в одном языке, оказываются метафорически невостребованными в другом.

Библиографический список 1. Арутюнова,Н.Д. Метафора и дискурс [Текст] / Н.Д.Арутюнова // Теория метафоры : сб. статей. – М. : Про гресс, 1990. – С. 5-32.

2. Арутюнова,Н.Д. Функциональные типы языковой метафоры [Текст] / Н.Д.Арутюнова // Изв. АН СССР, Сер. лит. и яз. – 1978. – № 4. – С. 251-262.

3. Гак,В.Г. Метафора : универсальное и специфическое [Текст] / В.Г.Гак // Метафора в языке и тексте : сб.

статей. – М. : Наука, 1988. – С. 11-26.

4. Глазунова,О.И. Логика метафорических преобразований [Текст] / О.И.Глазунова. – СПб. : Питер, 2000. – 190 с.

5. Лакофф,Дж. Метафоры, которыми мы живем [Текст] / Дж.Лакофф, М.Джонсон. – М. : Изд-во ЛКИ, 2008. – 256 с.


6. Ожегов,С.И. Толковый словарь русского языка: 80000 слов и фразеологических выражений [Текст] / С.И.Ожегов, Н.Ю.Шведова. – М. : Азбуковник, 1998. – 944 с.

Ричардс,А. Философия риторики [Текст] / А.Ричардс // Теория метафоры. – М. : Прогресс, 1990. – С. 44-67.

7.

8. Русское культурное пространство : Лингвокультурологический словарь [Текст] / И.С.Брилева, Н.П.Вольская, Д.Б.Гудков, И.В.Захаренко, В.В.Красных. – М. : Гнозис, 2004. – Вып. 1. – 318 с.

9. Скляровская,Г.Н. Метафора в системе языка [Текст] / Г.Н.Скляровская. – СПб. : Наука, 1993. – 151 с.

Телия,В.Н. Метафора и ее роль в создании языковой картины мира [Текст] / В.Н.Телия // Роль человеческо 10.

го фактора в языке : Язык и картина мира. – М. : Наука, 1988. – С. 173-204.

11. Харченко, В.К. Функция метафоры [Текст] / В.К.Харченко. – М. : Изд-во ЛКИ, 2007. – 87 с.

12. Хахалова,С.А. Метафора в аспектах языка, мышления и культуры : монография [Текст] / С.А.Хахалова. – Иркутск : ИГЛУ, 2011. – 292 с.

13. Чудинов,А.П. Россия в метафорическом зеркале : когнитивное исследование политической метафоры (1991 2000) [Текст] : монография / А.П.Чудинов. – Екатеринбург : Урал. гос. пед. ун-т, 2001. – 238 с.

14. 2005.

15. /. :, 1998.

16. /. :, 2006.

17. /. 1990.

УДК 81.161. ББК 81. Л.В. Дамова - - В данной статье рассматриваются критерии оценки ошибок аргументации с позиции основных принципов прагма-диалектической теории аргументации и естественно рассудочной логики. Проводится обзор основных положений научных трудов в данной области и приводится анализ примеров естественной речевой аргументации на предмет ее ошибочности.

Ключевые слова: аргументация;

аргументативные ошибки;

аргумент ad hominem;

ad verecundiam L.V. Damova CRITERIA OF DETERMINATION OF ARGUMENTATIVE FALLACIES IN THE TERMS OF NATURAL LOGICS AND PRAGAMA-DIALECTICAL THEORY OF ARGUMENTATION The author determines pragma-dialectical and logical criteria for fallacious arguments in the course of natural argumentation. Also reviewed are the main theoretical approaches to the matter and analyses a number of natural argumentation examples, whether fallacious or not.

Key words: argumentation;

fallacies;

argumentum ad hominem;

argumentum ad verecundiam В рамках прагма-диалектической теории аргументации (ПДТА), первостепенной задачей которой является изучение аргументации в условиях естественного речевого общения, логи ка не оценивается на основании классического дедуктивного или индуктивного принципа, а определяется исходя из целесообразности и эффективности использования тех или иных ар гументов в контексте [Walton, 1992, р. 711]. Иными словами, имеется в виду естественно рассудочная логика, ибо «реальная речь человека далека от идеальных логических схем»

[Городецкий, 2003]. Следовательно, важным представляется вопрос о том, насколько опре деленной является целесообразность аргументативных ходов в ходе критической дискуссии.

Такая определенность учитывается в первую очередь при установлении ошибочности аргу ментов. Очевидно, что установление ошибочности должно осуществляться на стыке класси ческой, формальной логики и «естественной» логики, которая учитывает как специфические особенности участников критической дискуссии, так и допускает наличие неких имплицит ных элементов [Dessler, 1983], подлежащих реконструкции с учетом максим П. Грайса [Eem eren, 2003].

Целью данной работы является анализ и научный комментарий примеров естественной речевой аргументации, которые могут рассматриваться как ошибочные в свете классической логики силлогизма, но как рациональные с точки зрения естественно-рассудочной логики, принятой за основу в ПДТА.

Наиболее неоднозначными в ходе анализа на предмет ошибочности являются два типа ар гумента, которые в классической теории называют аргументами ad hominem и ad verecun diam. Поскольку и первый, и второй базируются на апелляции к личности, очевидно, что эф фективность и приемлемость данных аргументов должна рассматриваться риторически, с учетом целевой аудитории и объема общих фоновых знаний. Понятие разумности (reason ableness) такого рода аргументов является ключевым в современных исследованиях данного вопроса [Eemeren, 2000].

Аргумент ad hominem как термин впервые ввел философ Дж. Локк в XVII в. [Hamblin, 1970]. В ряде классических учебников по логике такой аргумент рассматривают как ошибоч ный и выделяют три его типа [Copi, 1953;

Kahne, 1973;

Rescher 1964]: 1) оскорбительный, 2) обусловленный контекстом (ты неправ, потому что в данных обстоятельствах тебе так вы годнее утверждать) и 3) «ты тоже» или tu quoque.

В качестве примера для оскорбительного варианта ad hominem И.М. Копи приводит сле дующее утверждение: «Bacon’s philosophy is untrustworthy because he was removed from his chancellorship for dishonesty» [Copi, 1972, р. 76].

Вариант ad hominem, обусловленный контекстом, поясняется следующим образом: A manufacturer’s arguments in favour of tariff protection are rejected on the grounds that a manufac turer would naturally be expected to favour a protective tariff. Иначе говоря, комментирует И.М.

Копи, в такого рода аргументах совершается попытка усомниться в приемлемости выдви гаемых пропозиций на основании того, что утверждающий сам в данной ситуации имеет не кий личный интерес.

Третью разновидность ad hominem И.М. Копи иллюстрирует классическим примером от вета охотника на обвинения в убийстве невинных животных, который говорит: Why do you feed on the flesh of harmless cattle? [Copi, 1972, р. 76].

И.М. Копи все три разновидности определяет как безусловно ошибочные [Ibid]. Однако, в ходе развития теории аргументации, Т. Говьер и Д.Н. Уолтон (1992) отказываются от такой однозначной трактовки аргументов данного типа и пытаются выделить ряд специфических контекстов, в которых ad hominem может рассматриваться как приемлемая аргументация [Govier, 1988;

Walton, 1992].

Т. Говьер приводит следующее высказывание, характерное для целого ряда примеров, в которых говорящий может усомниться в достоверности свидетельства, либо в экспертности мнения, предоставив фактическую релевантную информацию:

Berthell is a figure whose findings have been disputed by other people in her field. So, we cannot simply accept Berthell as an expert in this field. Thus, claims about the effects of low-level radiation are not to be accepted solely on Berthell’s authority [Govier, 1988, p. 111].

В данном случае, по сравнению с примером И.М. Копи, приведенным выше, ключевым моментом, определяющим приемлемость аргумента, является его контекстуальная релевант ность в рамках естественной рассудочной логики, поскольку приводятся объективные факты – мнения экспертов той же области.

В ходе нашего исследования мы также обнаружили ряд примеров использования аргумен та ad hominem и ad verecundiam с неоднозначной трактовкой. Рассмотрим следующий диа лог.

(1) М.ХАЗИН: Безработица выросла почти до 20 %. Загрузка производственных мощно стей за год упала с 90 % до 70 %.

А.ПОЧИНОК: Прежде чем называть цифры утопические, 20 % безработных, вы по смотрите, во-первых, 11 %, во-вторых. Слушайте, слава богу, про безработицу я не множко понимаю лучше вас [Гордон Кихот, 2010. Режим доступа :

www.1tv.ru/gordonkihot].

Аргумент ad verecundiam, выдвигаемый Починком (выделен полужирным курсивом), в данном случае нельзя считать ошибочным, учитывая профессиональное положение говоря щего – должность министра труда и социального развития. В данном споре его мнение дей ствительно может считаться экспертным, приемлемым. Отметим: приемлемым именно с точки зрения критериев ПДТА (а не с позиции этики, например), если рассматривать данный диалог в качестве критической дискуссии. Это случай, когда условия искренности – в их трактовке по правилам теории речевых актов – определяют силу аргумента.

Рассмотрим еще один пример рационального использования аргумента ad verecundiam.

(2) A: А ты откуда знаешь про крепостное право-то? Откуда ты знаешь-то? Тебе всего то от горшка два вершка.

B: Проходили, A: Учителя, што ли, рассказывали?

B: Но.

A: А они откуда знают? Там у вас ни одного старика нету.

B: В книгах.

A: В книгах… А они случайно не знают, отчего человек с похмелья хворает? [Шукшин, 2010, с. 321].

В этом примере раскрывается суть естественно рассудочной аргументации в условиях конкретного времени культуры. Протагонист (В) – восьмиклассник Юрка – является носите лем точки зрения (ТЗ), которую можно выразить следующей пропозицией: высший автори тет – учитель. Таким образом, получается типичный аргумент ad verecundiam, определяю щий опорный аргумент для молодого поколения 1960-х гг. в целом и для данного участника критической дискуссии в частности. Мальчик стремится получить образование, а это стиму лирует его к новому уровню осмысления действительности, на котором вышеприведенная пропозиция определяет ценностные суждения личности. Антагонист (А) – старик, Наум Ев стигнеич, представляет ТЗ, выраженную пропозицией: «Высший авторитет – старики», т.е.

носители традиционного знания и опыта. Это также аргумент ad verecundiam, но на него как ценностную основу опирается старшее поколение. Таким образом, приведенное высказыва ние представляет собой критическую дискуссию, которая ведется по правилам естественно рассудочной аргументации, а основанием последней служат аргументы ad verecundiam, бази рующиеся на противоположных значениях.

В свете рассмотренных основных положений ПДТА такая дискуссия является рациональ ной, ибо ее участники опираются на принятые в определенных культурных сообществах (в данном случае речь идет о разных поколениях) ценностные критерии, определяющие прием лемость аргументов ad verecundiam. Очевидно, что результатом дискуссии, скорее всего, бу дет своего рода «интеллектуальная ничья». Ни один из спорящих не сможет поступиться собственной ТЗ. Несмотря на очевидную конфликтность такой аргументации, она представ ляет собой пример естественно-рассудочного мышления, которое может быть объяснено в рамках ПДТА.


Например:

(3) Е. ОСЕТИНСКАЯ: Действительно, страна уникальна тем, что нации чрезвычайно разные, их много, и белое большинство подпирается другими, это правда. Но есть одна очень сильная объединительная идея у всех людей, которые там живут: они очень хотят работать. Они хотят работать намного больше, чем европейцы. Да, это ментальная вещь.

Но люди с утра до вечера работают, самый большой рабочий день в США, самые короткие отпуска в США. И эта идея очень сильно двигает страну, все люди хотят развиваться.

А.ГОРДОН: Неужели в Соединенных Штатах – я только что оттуда вернулся – люди работают за… интерес к жизни? Да никогда в жизни я такого сказать не могу, прожив там 8 лет. Это всегда работа, стимулированная только растущим потреблением и только неким долгом [Гордон Кихот, 2010].

В данном случае антагонист (А. Гордон) ссылается на авторитетность собственного мне ния, обусловленную длительным сроком пребывания в стране, относительно которой идет спор. Считаем, что это корректное использование аргумента ad verecundiam по следующим причинам. Протагонист (Е. Осетинская) строит защиту собственной ТЗ, которую можно вы разить пропозицией «В США все хотят работать и развиваться» на основе следующих аргу ментов: 1)все работают с утра до вечера, 2)самый большой рабочий день в США, 3)самые короткие отпуска в США. По сути, эти аргументы доказывают тот факт, что люди работают.

Однако, если вернуться к формулировке ТЗ, нетрудно заметить, что использование глагола «хотят», обладающего модальным значением, и, значит, утверждение о том, что статистиче ские данные могут подтвердить или опровергнуть отношение людей к работе, однозначно ошибочное. Именно в этой связи аргумент ad verecundiam, апеллирующий к авторитету опы та проживания в стране, подразумевающий общение с реальными людьми этой страны, при обретает большую иллокутивную силу, нежели аргументы протагониста.

С точки зрения ПДТА и естественно рассудочной логики такое использование аргумента ad verecundiam не может считаться ошибочным, поскольку он соотнесен непосредственно с пропозициональным содержанием опровергаемой ТЗ и приемлем в данном контексте.

Далее обратимся к анализу примеров, где аргументация является ошибочной по ряду иных причин, хотя формально она также строится на аргументах ad verecundiam и ad hominem.

(4) В: Здешний народ надо держать в струнке! Сибирь – страна каторжная и просто людины тут каторжные. Поселения им да воинский дух ввести!

А: Не согласен с вами, ваше превосходительство, в суждении о простолюдинах. Народ здесь превосходный, работящий!

В: Вы близоруки, сударь! Чрезмерное увлечение металлами затмило вам глаза. Нет у вас воинского духа, сударь! Великий государственный ум граф Аракчеев инако думал и все гда поучал: «Русскому мужику казарма нужна и шпицрутены!» [Федоров. Режим доступа :

www.lib.rus.ec].

В данном примере протагонист (В) совершает целый ряд аргументативных ошибок. В первой реплике он использует поспешное обобщение: если в Сибирь ссылали, то все просто людины – каторжные. Такой аргумент известен как «априорное обобщение» и является – по условиям всех школ аргументации – необоснованным. Во второй реплике протагонист ис пользует и аргумент ad hominem, и ad verecundiam. Первый не может считаться релевантным.

Опираясь на принципы естественно-рассудочной логики, можно заключить, что предмет разногласий не обсуждается в режиме обмена экспертными мнениями. Из этого следует, что ТЗ антагониста выражена двумя пропозициями, одна из которых несет общую оценку («на род Сибири превосходный»), другая – дескриптивную оценку («народ Сибири работящий»).

Обе оценки не принадлежат к области специфического, экспертного знания. По этой же при чине нерелевантным оказывается и приведенный следом аргумент ad verecundiam протаго ниста (апелляция к мнению графа Аракчеева). Кроме того, использование оскорбительного аргумента ad hominem, направленного в адрес объекта (простолюдинов Сибири), приводит к отказу антагониста от дальнейшего ведения критической дискуссии: понимая, что преодоле ние различий в оценках невозможно, он переводит разговор в иное русло. Таким образом, несмотря на то, что различие во мнениях не было устранено, конфликта удалось избежать.

Возможна иная интерпретация: антагонист, понимая нерелевантность аргумента ad hominem относительно сути спора, отзывает собственные возражения, но от собственной точки зрения не отказывается. Последнее слово остается за протагонистом, но это не означает, что он одержал победу. Прагматическая цель ведения критической дискуссии не была достигнута, потому что оба участника не изменили их первоначальные точки зрения.

Данный пример показывает, что опытные участники дискуссии предпочитают не обост рять разногласия, если за рассуждениями антагониста усматривают радикальную привер женность определенным ценностям. Однако естественно рассудочная аргументация не ис ключает конфликтных ситуаций, в которых участники идут «до упора». Типичным приме ром конфликтной критической дискуссии может служить использование argumentum ad hominem в его разновидности tu quoque.

(5) – Ты братаешься с врагом – вот что!

– Глупость какая! «С врагом!». А кто прыгал от радости, когда Виктор приехал? Кто хотел взять у него автограф? У кого в спальне его статуэтка? [Роулинг. Режим доступа :

www.lib.rus.ec].

Данный пример иллюстрирует нарушение первого правила ведения критической дискус сии (правила конфронтации, см. [Ееmeren, 2003]), поскольку использование аргумента tu quoque препятствует выдвижению и защите ТЗ протагониста. Кроме того, аргумент tu quoque не соотносится с ТЗ, иллокутивную цель которой можно выразить пропозицией «Виктор враг», следовательно, является ошибочным. Пропозициональное содержание аргумента, ско рее, дает интерпретацию иллокутивной цели как «Ты хорошо относишься к Виктору», а факт отношения к человеку в данном случае не может определить сущность этого человека. Та ким образом, антагонист уводит русло аргументации в сторону от заданной протагонистом линии.

Это, конечно, обусловливает конфликтный характер дальнейшей дискуссии. Фактически из жанра дискуссии она переходит в жанр ссоры.

Обратимся к примерам, которые по форме очень похожи на предыдущие, но принципи ально отличаются по пропозициональному содержанию и по контексту интерпретации:

(6) – I believe you can safely trust me with the car, my driving is fine.

– Rubbish, you’ve borrowed my car twice and each time you’ve damaged it! [Leeson, 1980, p. 87] Пример (6) по лексическим маркерам схож с примером (5), однако в данном случае tu quoque соотнесен напрямую с ТЗ первого говорящего: you have damaged my car twice, conse quently your driving is not fine. Этот аргумент приводит ссылку на факты, которые подтвер ждают обоснованность выраженного сомнения относительно ТЗ, следовательно, не может считаться ошибочным.

В очередной паре примеров мы также сможем проследить зависимость релевантности ар гументов ad hominem от пропозиционального содержания и контекстуальной ситуации при схожих дескриптивных характеристиках.

(7) A: I believe that a Minister should not withhold any information from Parliament;

this would mean the end of democracy.

B: Of all people it is you who is saying this;

you, who once tried for months to hide a case of subsidy fraud from public [Hansard Parliamentary debates. URL : www.parlament.uk].

(8) A: I believe my scientific integrity to be impeccable;

my research has always been honest and sound.

B: Do you really want us to believe you? You have already been caught twice tampering with your research results [Ibid].

Как мы видим, в примере (7) личностная претензия к первому говорящему не соотносится с выдвинутой ТЗ, ведь А высказывается относительно честности министра, а его оппонент апеллирует к личности самого говорящего. Однако такого рода ошибочные аргументы обла дают довольно значимой иллокутивной силой, если дискуссия проходит публично. В таком случае аргументы tu quoque призваны подорвать авторитетность мнения говорящего и от влечь внимание аудитории от непосредственно защищаемой им ТЗ.

В примере (8) обратная ситуация: аргумент tu quoque, выдвигаемый говорящим В, можно расценивать как приемлемый ход критической дискуссии, поскольку он ставит под сомнение непосредственно пропозициональное содержание высказывания А, а именно: надежность результатов исследования самого говорящего. Таким образом, в данном случае использова ние аргумента tu quoque контекстуально обусловлено, следовательно, оправдано.

Стоит отметить, однако, еще один важный момент. Д.Н. Уолтон довольно четко разграни чивает виды диалогов [Walton, 1992]. Он уточняет, что не каждый тип диалога может быть реконструирован в виде критической дискуссии, следовательно, «Критическая дискуссия яв ляется основным контекстом диалога для применения нормативной модели при оценивании аргументов в качестве ошибочных или нет» [Walton, 1992, р. 133].

Например:

(9) A: Josh! You are in the way. Will you move it?

B: I am talking to everybody, no.

A: Seriously, you are in the way.

B: No, I am staying.

A: Come on, you are being stubborn just to be stubborn.

B: Yeah, well you leave the toilet seat up! [The Big Bang Theory. URL : www.cbs.com].

Начало данного диалога можно реконструировать в виде критической дискуссии. Тем не менее, заключительная реплика переводит его в разряд диалога-ссоры, конфликта, что не по зволяет нам проводить анализ аргументов в свете принципов ПДТА. Причиной такого пере хода служит тот факт, что последняя реплика B не является контраргументом относительно выраженной ТЗ, а является лишь атакой против личности A. При этом, если сравнивать по добный аргумент с аргументом из примера (7), то несложно заметить, что в диалоге (7) пре тензия к говорящему соотнесена в целом с предметом спора, а именно: с личностным каче ством «честность», что затрудняет выявление ошибочности аргумента участниками дискус сии. В последнем же примере заключительная реплика использована лишь для того, чтобы поставить человека в неловкое положение. Таким образом, она не способствует достижению основной цели ведения критической дискуссии, а именно: устранению различия во мнениях.

Анализ подобных примеров необходим в ходе выявления критериев, определяющих оши бочность аргументации, так как он позволит более четко определить базу эмпирического ма териала, отбираемого для исследования, по принципу его соответствия прагматической цели.

Итак, в условиях естественно рассудочной аргументации определяющим фактором оцен ки приемлемости аргументов является контекст интерпретации. Поэтому закономерно, что принципиальным моментом для исследователей, занимающихся изучением вопроса система тизации ошибок аргументации, является выявление контекста, в рамках которого выдвига ются аргументы. Если речь не идет о критической дискуссии, то и оценка релевантности ар гументов не может производиться с опорой на прагма-диалектические критерии.

Само по себе соответствие аргумента силлогистической форме ad hominem или ad vere cundiam, без учета пропозиционального содержания, в первую очередь, контекста интерпре тации, не может являться достаточным основанием для однозначной трактовки аргумента тивного хода как ошибочного.

Критериями, достаточными для определения ошибочности аргументов, должны служить:

1) контекст интерпретации участников аргументативного дискурса;

2) непосредственная со отнесенность выдвигаемого аргумента с пропозициональным содержанием ТЗ;

3) использо вание аргумента в рамках критической дискуссии.

Библиографический список 1. Гордон Кихот [Электронный ресурс]. – 2010. – Режим доступа: www.1tv.ru/gordonkihot (дата обращения:

22.12.2012).

2. Городецкий, Б.Ю. Коммуникативные основы теории языка [Текст] / Б.Ю.Городецкий // Методы современ ной коммуникации. – М.: Изд-во МГЛУ, 2003. – Вып. 1. – С. 84-95.

3. Роулинг, Дж. Гарри Поттер и кубок огня [Электронный ресурс] / Дж. Роулинг. – Режим доступа:

www.lib.rus.ec (дата обращения: 22.12.2012).

Федоров, Е.А. Большая судьба [Электронный ресурс] / Е.А. Федоров. – Режим доступа: www.lib.rus.ec (да 4.

та обращения: 22.12.2012).

5. Шукшин, В.М. Космос, нервная система и шмат сала [Текст] / В.М. Шукшин. – М. : Эксмо, 2010. – 765 с.

6. Copi, I.M. Introduction to logic [Text] / I.M. Copi. – N.Y. : Macmillan, 1953. – 146 р.

Copi, I.M. Introduction to logic [Тext] / I.M. Copi. – N.Y. : Macmillan, 1972. – 4th ed. – 321р.

7.

8. Dessler, A. De la logique а l’argumentation et de l’argumentation а la logique [Text] / A.Dessler // Revue europиenee des sciences socials. – T. XXI, №65. – Genиve : Librarie droz, 1983. – P.277-290.

9. Eemeren, F.H. The (un)reasonableness of ad hominem fallacies [Тext] / F.H. Eemeren, B.van Meuffels, M.Verburg // Journal of Language and Social Psychology, 19. – N.Y. : APA, 2000. – 78 р.

10. Eemeren, F.H. van A systematic Theory of Argumentation [Тext] / F.H. van Eemeren, R.Grootendorst. – N.Y. :

Cambridge Univ. Press, 2003. – 340р.

11. Govier, T. A Practical Study of Argument [Тext] / T.A. Govier. – Bellmont, CA : Wadsworth, 1988. – 223 р.

12. Hamblin, Ch. L. Fallacies [Тext] / Ch.L. Hamblin. – London : Methuen, 1970. – 316 р.

13. Hansard Parliamentary debates [Еlectronic resource]. – URL: www.parliament.uk/business/publications/hansard (дата обращения: 22.12.2012).

14. Kahane, H. Logic and Philosophy [Тext] / H. Kahne. – Belmont, CA : Wadsworth, 1973. – 2-nd ed. – 276 р.

15. Leeson, R. Grange Hill Rules, O’Key? [Тext] / R. Leeson. – London : BBC books, 1980.– 198р.

16. Rescher, N. Introduction to logic [Тext] / N. Rescher. – N.Y. : St.Martin Press, 1964. – 184р.

17. The Big Bang Theory [Еlectronic resource]. – episode 4, season 2. – URL: www.cbs.com/shows/big_bang_theory (дата обращения: 22.12.2012).

Walton, D.N. Types of dialogue, dialectical shifts and fallacies [Тext] / D.N. Walton // Eemeren, F.H. van and 18.

Grootendorst, R. (Eds.), Argumentation Illuminated. –Amsterdam : Sic Sat, 1992. – P. 134-147.

УДК 811.111:658. ББК 81. Ю.В. Зорина :

- В статье рассматриваются наиболее продуктивные морфологические и синтаксические способы и модели образования англоязычных терминов терминологии безопасности жизнедеятельности.

Ключевые слова: образование терминов;

морфологический способ;

синтаксический способ;

простые, аффиксальные и сложные термины;

терминологические словосочетания;

сокращения;

ядерные термины Yu.V. Zorina FORMAL AND STRUCTURAL PECULIARITIES OF ENGLISH TERMINOLOGY OF PUBLIC AND OCCUPATIONAL SAFETY The article describes the most effective ways of term formation in English terminology of public and occupational safety.

Key words: term formation;

morphologic way (of term formation);

syntactic way (of term formation);

root, affixal and compound terms;

term word-combination;

abbreviations;

head terms В современных терминологических исследованиях особый интерес вызывают активно развивающиеся терминологии, которые постоянно поставляют обширный материал для терминологического исследования и поэтому нуждаются в упорядочении и стандартизации.

Современная англоязычная терминология безопасности жизнедеятельности как самостоятельная научно-профессиональная область деятельности может служить примером взаимовлияния и интеграции научных областей (безопасность труда в различных отраслях промышленности: в строительстве, сельском хозяйстве, на химическом производстве и др., радиационная безопасность, пожарная безопасность, защита в чрезвычайных ситуациях, ядерная безопасность, медицина катастроф, а также таких смежных наук, как физика, химия, технология материалов, биология, медицина и др.). Одним из этапов на сложном пути многоаспектного изучения англоязычной терминологии безопасности жизнедеятельности является выделение ее в отдельную терминосферу, возможность определения ее как языка для специальных целей и как аспекта языка технической науки.

Нами предпринят формально-структурный анализ указанной терминосферы как один из этапов такого многоаспектного исследования.

На заре человечества людям угрожали природные явления, опасными были представители биологического мира. С течением времени стали появляться опасности, творцом которых становится сам человек. Главным источником одной из таких опасностей является стремительное расширение и функционирование современного военно промышленного комплекса. Развитие теории надежности военной техники, космонавтики и ядерной энергетики, усложнение авиационной техники, с одной стороны, ряд чрезвычайных экологических ситуаций, созданных военными ведомствами в зонах испытательных полигонов, где возникает и длительно действует комплекс повышенных опасных и вредных факторов, с другой стороны, – все это является важнейшим источником пополнения теоретической базы науки о безопасности жизнедеятельности (БЖД), следовательно, и ее терминологического выражения.

Цель нашего исследования заключается в определении продуктивности морфологического и синтаксического способов и моделей образования терминов англоязычной терминологии БЖД.

Материалом исследования послужила выборка общим объемом в терминологические единицы, составленная путем сплошного просмотра двуязычных толковых, энциклопедических словарей, специализированных словарей («Англо-русский русско-английский экологический словарь-справочник» под редакцией А.Н Камнева, Е.А.

Истоминой;

«Англо-русский словарь страховых терминов», составленный Н.Л. Ворониной, Л.А. Ворониным;

«Англо-русский экологический словарь» под общим руководством Г.Н.Акжигитова;

«Англо-русский словарь по общественной и личной безопасности», составленный П.К. Гороховым), статей специализированных периодических изданий по безопасности жизнедеятельности на английском языке (Environmental Health Perspectives), глоссария терминов, предлагаемого Национальным институтом профессиональной безопасности и здоровья США, а также научно-популярных статей сети Internet.

Составленная нами выборка англоязычных терминоединиц БЖД в настоящее время насчитывает более 5000 единиц, что, согласно классификации С.В. Гринева, дает основание отнести ее к группе макротерминологий [Борисов, 1972, с. 73].

Предварительное моделирование логико-понятийной системы, характерной для данной области знания, выявило основные направления, по которым была осуществлена выборка терминов, а именно: медико-биологические основы БЖД, антропогенные, социальные, природные, биологические, техногенные, экологические опасности, а также экстремальные и чрезвычайные ситуации.

Исследование формально-структурных особенностей терминологии безопасности жизнедеятельности осуществлено на основе классификации, согласно которой термины разделяются на простые, сложные, терминологические сочетания и сокращения.

Терминологические сочетания, в свою очередь, анализируются по количественному и формально-грамматическому содержанию компонентов, находящихся в их составе и делятся на двух-, трех-, многокомпонентные и фразовые. Терминологические сочетания подвергаются также систематизации по видам устойчивости компонентов и разграничиваются на связные и свободные.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.