авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |

«СОДЕРЖАНИЕ ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ6 Е.Ф.СЕРЕБРЕННИКОВА6 В ПОИСКАХ «ГЛУБИННОГО УРОВНЯ»: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ...»

-- [ Страница 8 ] --

В англоязычной терминосфере БЖД по способу образования выделяются следующие виды терминов: простые, основа которых совпадает с корнем (266 единиц или 6% от общего объема выборки): alarm – тревога, тревожный сигнал, аварийная сигнализация, боевая тревога, alert – состояние боевой готовности, боевое дежурство;

аффиксальные, основа которых содержит корень и аффиксы (676 единиц или 16% от общего объема выборки):

activities – боевые действия локального характера, disarmament – разоружение, dosage – доза поглощения, warning – предупреждение;

сложные, имеющие в своем составе не менее двух корневых морфем (151 единица или 3,6 % от общего объема выборки): breakout – вспышка, массовое проявление эпидемии, dosemeter – дозиметр, earthshock – крупное стихийное бедствие, fallout – выпадение радиоактивных осадков;

терминологические сочетания (ТС) (2 686 единиц или 64% от общего объема выборки): explosion wave – взрывная волна, flight safety – безопасность полетов;

сокращения (548 единиц или 10,3% от общего объема выборки): OSH – Occupational Safety and Health – охрана труда и санитария, raddef – radiological defence – радиационная защита.

Аффиксация является одним из эффективных способов образования терминов. В исследуемой выборке функционируют простые однословные термины, основа которых содержит корень и аффиксы такие, как re-, pre-, -ing, -er/-or, -ment, -ity: relocate – переселять, warning – предупреждение, durability – выносливость, saver – спасатель, assurer / assuror – страховщик, adjustment – адаптация. Также встретились 2 суффикса романского происхождения -tion, -sion, причем суффикс -tion является самым продуктивным в нашей выборке: precaution – предосторожность.

Анализ ТС на материале англоязычной терминологии БЖД позволил выявить основные тенденции в структурной организации сочетаний, определить виды синтаксических связей между терминоэлементами, установить системность, присущую данному виду терминологических единиц в виде ядро-гнездовых отношений.

Синтаксическим способом образовано 2 686 терминологических сочетаний (64% от общего количества выборки), из которых двухкомпонентных ТС – 2 522 (60% от общего объема), 142 трехкомпонентных ТС или 3,3% от общего количества выборки.

Сопоставление структурной организации двух- и трехкомпонентных связных ТС в англоязычной терминологии БЖД позволило выделить следующие наиболее продуктивные модели:

Adj+N: chemical defense – противохимическая защита, medical officer – офицер медицинской службы.

N+N: neutron hazard – опасность повреждения нейтронным излучением, radiation injury – лучевое поражение.

Adj+N+N: prompt radiation exposure – мгновенное радиоактивное облучение, public health hazard – опасность для общественного здоровья, regional fire frequency – региональная частота пожаров, first aid station – пункт первой медицинской помощи.

Adj+Adj+N: maximum permissible dose – предельно допустимая доза, comprehensive international security – всеобъемлющая международная безопасность, supersonic transport contamination – загрязнение стратосферы сверхзвуковыми самолетами.

N+N+N: gamma radiation dose – доза гамма-излучения, death toll estimates – подсчеты жертв, disappearance range gauge – измеритель видимости.

Многокомпонентные сочетания, состоящие из четырех и более элементов, немногочисленны. Четырехкомпонентные ТС представлены 18 единицами (interim maximum acceptable concentration – временная предельно допустимая концентрация, unseparated high level wastes disposal – захоронение высокоактивных отходов), пятикомпонентные – единицами (no apparent public health hazard – неочевидная опасность для здоровья населения (воздействие которой ниже порогового уровня), 30 km hazard hot zone – 30 километровая зона высокой радиоактивности), шестикомпонентные – одной единицей (50% end point lethal aerosol dose – аэрозольная доза 50% летальности).

Анализ синтаксических связей и степени их устойчивости внутри ТС в англоязычной терминосфере БЖД показал, что отношения между терминоэлементами внутри многокомпонентных ТС оформляются с помощью порядка слов, предлогов или союзов.

Исходя из этого, согласно классификации Л.Б. Ткачевой, мы определили ТС связного и свободного типа, фразовые ТС.

Под связным ТС понимается устойчивое многокомпонентное ТС, в котором невозможна субституция составляющих его элементов без нарушения семантической целостности всего сочетания, например, accident measures – меры предупреждения случайностей.

Свободное ТС определяется как ТС, внутри которого возможна синонимическая субституция одного или двух составляющих его элементов с сохранением семантической целостности всего сочетания и тождества референта, например, aid post = aid station – медицинский пункт, factory accident = industrial accident – несчастный случай, авария на производстве, acoustic alarm = audible alarm = audio alarm – звуковой сигнал тревоги.

Терминологические сочетания, в которых синтаксические отношения выражены с помощью предлогов или союзов, мы вслед за Л.Б. Ткачевой называем «фразовыми, поскольку по своей структуре их построение напоминает построение фразы» [Гринев, 1993, с. 132], например: impact on human organism – влияние на организм человека, insurance against fire – страхование от пожара, management of health risk – меры по снижению риска для здоровья, rescue and recovery service – поисково-спасательная служба. Этим способом образовано 214 терминологических единиц или 5% от общего количества выборки.

В составе рассматриваемых англоязычных многокомпонентных ТС БЖД были выделены термины, которые являются основой для создания данных терминологических единиц, поскольку несут в себе основную информационную нагрузку. Такого рода термины называются ядерными.

Проведенное исследование англоязычных многокомпонентных ТС связного типа подъязыка БЖД позволило выявить ряд продуктивных ядерных терминов, причем продуктивными считались те ядерные термины, с помощью которых образовано более двадцати связных ТС.

В английском подъязыке БЖД можно выделить следующие ядерные термины: accident, явившийся основой для образования 72 связных ТС, alarm – 24, damage – 23, disease – 50, disposal – 20, dose – 62, emergency – 22, exposure – 33, hazard – 30, health – 25, safety – 48, security – 20, waste – 70.

Англоязычные ядерные термины БЖД неоднородны по своему происхождению и семантической насыщенности в пределах исследуемой терминологии: одни термины выступают как базовые, т. е. передают основные понятия, характерные только для соответствующей области знания, другие привлекаются из смежных терминосистем и служат структурно-семантической опорой для создания многокомпонентных ТС. Так, в подъязыке БЖД из 14 ядерных терминов, характерных только для соответствующей области знания, базовыми являются accident, damage, disease, hazard, safety, security.

При образовании многокомпонентных ТС ядерные термины могут занимать как постпозицию, так и препозицию. Однако общая тенденция для английского подъязыка БЖД – это постпозиционное положение ядерного термина. Указанные выше 14 ядерных терминов, например, образовали 450 терминологических сочетаний, находясь в конечном положении, и 76 терминологических сочетаний, занимая начальное положение: wide-scale accident – крупномасштабная авария, service instructions – правила эксплуатации, physical security – физические средства защиты на АЭС, safety arrangements – меры по охране труда.

Сокращения являются еще одним структурным типом образования англоязычных терми нов безопасности жизнедеятельности и составляют 548 единиц или 10,3% от общего числа терминов выборки. На основе классификаций сокращений, предлагаемых некоторыми ис следователями (В.В. Борисов, Л.К. Кондратюкова, Л.Б. Ткачева), нами были определены виды и подвиды сокращений, имеющихся в выборке англоязычных терминов безопасности жизнедеятельности. Наиболее распространенным видом сокращений явились инициальные, когда сокращенная форма образуется только по начальным буквам компонентов терминоло гического сочетания или термина. При этом в инициальные сокращения могут входить не только начальные буквы слов, но и элементы сложных слов. Число таких терминоединиц в совокупности составило 464 единицы или 84% от общего количества сокращений в выбор ке, например: ABR – annual biting rate – годовая интенсивность нападения переносчика ин фекции.

Среди инициальных сокращений выявлены такие их подвиды, как:

1) акронимы – инициальные сокращения, в которых сокращенная форма случайно или умышленно в результате усечения одного или более компонентов терминосочетания совпадает с общелитературным словом или может быть прочитана по правилам английской орфоэпии. Данный способ представлен 37 терминологическими единицами, что составляет 7% от общего числа сокращений:

CAT (общелит. «кошка») – clear air turbulence – турбулентность в ясном небе;

CHESS (общелит. «шахматы») – Community Health and Environmental Surveillance System – система контроля за состоянием здоровья населения и окружающей средой;

2) особые случаи акронимии, а именно:

а) инициальные буквенные сокращения с графическими компонентами (34 единицы или 6,2% от общей выборки сокращений):

AD&D – accidental death and dismemberment – смерть или увечье в результате несчаст ного случая;

б) инициальные сокращения с выпадением одного или нескольких элементов (13 единиц или 2,3% от общей выборки сокращений):

asr – aged-standardized incidence rate – стандартизированная по возрасту частота забо леваний;

в) инициальные сокращения, содержащие элементы союзов и предлогов в своем составе (11 единиц или 2% от общей выборки сокращений):

DWI – driving when intoxicated – вождение в нетрезвом состоянии;

г) инициальные сокращения с добавлением элемента «s» как грамматического признака множественного числа существительного (5 единиц или 0,9% от общей выборки сокращений), например:

ADRs – adverse drug reaction(s) – побочное действие лекарственного средства, неблаго приятная реакция на лекарство.

Другими видами сокращений, выявленных в англоязычной терминологии безопасности жизнедеятельности, являются:

1) усечения, полученные путем сохранения первого слога, реже второго или последнего в термине, или в компонентах терминологического сочетания (49 единиц или 8,9% от общей выборки сокращений):

vent – ventilation – вентиляция;

2) стяжения, полученные в результате сохранения нескольких согласных и гласных букв, образующих термин (22 единицы или 4% от общей выборки сокращений):

bkg – breakage – авария, поломка;

3) гибридные образования, построенные путем сокращения части компонентов терминосочетания или сложного слова с сохранением полной формы другой части компонентов (12 единиц или 2,1% от общей выборки сокращений):

SOD activity – superoxide dismutase activity – супероксидисмутазная активность (маркер радиационного повреждения организма).

Итак, результаты исследования способов и моделей терминообразования в пределах англоязычной терминологии БЖД позволяют сделать вывод о том, что самым продуктивным способом образования терминов являются связные терминологические сочетания;

для двухкомпонентных сочетаний наиболее распространенными в английском подъязыке БЖД являются структуры A+N, N+N, для трехкомпонентных – A+N+N, A+A+N, N+N+N;

каждый ядерный термин, базовый или привлеченный, образует гнездо терминологических сочетаний;

наиболее характерное положение для ядерного термина в данном подъязыке – постпозиционное.

Библиографический список 1. Борисов, В.В. Аббревиация и акронимия. Военные и научно-технические сокращения [Текст] / В.В. Борисов. – М. : Воениздат, 1972. – 320 с.

2. Гринев, С.В. Введение в терминоведение [Текст] / С.В. Гринев. – М. : Московский лицей, 1993. – 309 с.

3. Кондратюкова, Л.К. Становление и развитие терминологии вычислительной техники [Текст] : дис. … канд. филол. наук : 10.02.04 / Л.К. Кондратюкова. – Л., 1984. – 190 с.

4. Ткачева Л.Б. Основные закономерности английской терминологии [Текст] / Л.Б.Ткачева. – Томск : Изд-во Том. ун-та, 1987. – 200 с.

5. Англо-русский словарь по общественной и личной безопасности (с указателем русским терминов) [Текст] / сост. П.К. Горохов. – М. : РУССО, 2001. – 640 с.

6. Англо-русский экологический словарь [Текст] / под ред. Г.Н. Акжигитова. – М. : Рус. яз., 2000. – 608 с.

7. Воронина, Н.Л. Англо-русский словарь страховых терминов [Текст] / Л.Н. Воронина, Л.А. Воронин. – М. :

ИРТИСС, 2001. – 424 с.

8. Экологический словарь-справочник [Текст] / под ред. А.Н. Каменева. – М. : Муравей-Гайд, 2000. – 352 с.

9. Environmental Health Perspectives. Journal of the National Institute of Environmental Health Sciences [Text]. – 2002. – № 10. – Р. 67-85.

10. National Institute of Occupational Safety and Health [Electronic resource]. – 2006. – URL: Режим доступа:

www.cdc.gov/niosh.com (дата обращения: 15.12.2011).

УДК 81-112. ББК 81. С.В. Колтунова ( XVI-XVII.) В статье рассматриваются особенности описания категории падежа в испанских грамматиках XVI-XVII вв. Показано, каким образом в лингвистическом сознании того времени происходила адаптация греко-латинского грамматического канона применительно к испанскому языку. Отмечается, что преобразования, внесенные в описание категории падежа, сыграли заметную роль в обновлении базовых постулатов канона.

Ключевые слова: история языкознания;

канон грамматического описания;

испанские грамматики Золотого века;

части речи;

грамматические категории;

падеж;

падежная парадигма S.V. Koltunova TRADITION AND INNOVATIONS IN THE CASE CATEGORY DESCRIPTION (IN THE SPANISH GRAMMARS OF THE XVI-XVIITH CC. ) The article focuses on the peculiarities of the case category description in the Spanish grammars of the XVI-XVIIth cc. The adaptation of the Greek-Latin grammatical canon to Spanish in the linguistic consciousness of that time is discussed. It is pointed out that the transformation of the case category description played a noticeable role in renewing basic postulates of the canon.

Key words: history of linguistics;

canon of grammatical description;

Spanish grammars of the Golden Age;

parts of speech;

grammatical categories;

case;

case paradigm В истории испанской лингвистической мысли несомненный интерес представляет собой эпоха Золотого века (XVI-XVII вв.) – время, когда в испанском обществе в результате освое ния античного наследия возникло понимание того, что родной язык так же, как и классиче ские языки (латинский и древнегреческий), может быть объектом описания и изучения.

Стремление испанцев закрепить за своим языком статус «языка империи» привело к появле нию первых грамматических описаний родного языка, призванных, с одной стороны, норми ровать его, а с другой стороны, обучить ему всех желающих. Примечательно, что большинст во грамматик было издано не в Испании, а в Нидерландах, Италии, Англии, Франции.

М.М.Раевская связывает это с внешнеполитическими и военными успехами Испании в Евро пе в первой половине XVI в., имперским размахом в деле освоения новых земель, зарождаю щимся национальным самосознанием. Все это способствовало укреплению у испанцев чувст ва превосходства и ориентировало их на деяния за пределами своей страны [Раевская, 2006, с.

26].

Появление первых руководств по испанскому языку пришлось на период расцвета евро пейского гуманистического движения, возрождавшего интерес к античному наследию. В свя зи с тем, что античная система знаний в эпоху Золотого века признавалась универсальной, в качестве модели описания испанского языка послужил канон грамматического описания, вы работанный на материале древнегреческого и латинского языков. Перед авторами испанских грамматик стояла непростая задача, которая сводилась к приложению постулатов традицион ной грамматики к родному языку. Адаптация канона грамматического описания примени тельно к испанскому языковому материалу привела к многочисленным инновациям в трак товке фундаментальных положений грамматики – эти изменения затронули как поверхност ный, так и глубинный (категориальный) уровень грамматического описания.

Обращает на себя внимание то, что в научной литературе по истории лингвистической мысли Золотого века исследованию характера описания частей речи отдается явное предпоч тение по сравнению с исследованием принципов описания грамматических категорий. В из вестной степени это объясняется тем, что категориальный уровень характеризуется излишней аскетичностью и в большинстве случаев имплицитностью подачи информации о теоретиче ских и практических положениях, лежащих в основе описания различных языковых явлений.

Между тем, именно этот уровень грамматического анализа может предоставить в распоряже ние исследователя максимум сведений относительно процедур и методов анализа, которыми руководствовались авторы грамматик при описании языка, именно он отражает механизмы систематизации и каталогизации описываемого языкового материала, именно он дает воз можность для реконструкции понятий и терминов, которыми оперировали составители грам матик, т.е. дает возможность воссоздать специфику метаязыка грамматического описания своего времени.

В связи с этим представляется небезынтересным обратиться к изучению одной из грамма тических категорий, являющих собой своеобразную константу испанских грамматик Золотого века, – категории падежа. Примечательно, что в системе грамматического описания падеж представляет собой одну из наиболее спорных грамматических категорий, причем не только в рамках испанской, но и в целом западноевропейской грамматической традиции того времени.

На примере данной категории проследим, каким образом приложение принципов греко латинского канона к испанскому языку отразилось на ее описании, выясним, каким образом традиционные признаки падежной парадигмы соотносились с теми инновациями, которые были внесены в канон в результате восприятия и осмысления нового языкового материала. В нашей работе рассмотрение особенностей в описании категории падежа ограничивается толь ко именем, поскольку такая часть речи, как местоимение, имеет существенные отличия в опи сании данной категории, требующие специального рассмотрения. Что касается имени, то в грамматиках Золотого века к трактовке данной части речи сохранялся подход, утвердившийся в античности и сохранявшийся в Средневековье. Согласно этому подходу, в имя принято бы ло включать такие классы слов, как существительные, прилагательные, числительные и в ря де случаев артикль.

Прежде чем приступить к изучению закономерностей описания категории падежа в испан ских грамматиках Золотого века, рассмотрим, каким образом в истории языкознания проис ходило становление и развитие учения о падеже. Известно, что оно уходит своими корнями в эпоху эллинизма, когда наметились первые черты нового знания о языке, ставшего впослед ствии неотъемлемым элементом любого грамматического описания. Первым, кто использовал термин «падеж» (падение) в своих трудах, был древнегреческий философ Аристотель (IV в.

до н.э.). В двадцатой главе его работы «Поэтика» падеж, или «отклонение», приводится в ка честве одной из «частей словесного изложения». Используется этот термин и в других его со чинениях: «Топика», «Об истолковании», причем этот термин в трактовке Аристотеля доста точно многозначен: он обозначает формы слова, отклоняющиеся от основной (исходной) его формы. Это и косвенные падежи имени (специальных наименований отдельных падежей у Аристотеля еще нет), и повелительная форма глагола, и времена глагола помимо настоящего, и наречные формы, регулярно образуемые от прилагательных, и формы сравнительной и пре восходной степеней прилагательных, и некоторые другие формы [Перельмутер, 1980, с. 174].

Как пишет М.Макиейера Родригес, под падежом в учении Аристотеля подразумевается любое изменение формы слова, при этом исходная назывная форма слова в число «отклонений» не входит [Maquieira Rodrнguez, 1989, p. 686]. Ученые обращают внимание на то, что в аристоте левском понимании падеж представлял собой не столько лингвистическое, сколько логиче ское понятие [Тронский, 1996, с. 25-26;

Agud, 1980, p. 56].

Основа современной теории падежа, по свидетельству историков языкознания, была зало жена в работах представителей стоической философской школы – Зенона, Хрисиппа, Кратеса Малосского и др. (III в. до н.э.). Взяв за основу аристотелевское учение о падеже, они внесли в него ряд изменений. Во-первых, они причислили к падежам исходную назывную форму слова, во-вторых, они ограничили употребление этого термина лишь именами, в-третьих, они предложили термины для обозначения падежей [Тронский, 1996, с. 30;

Ольховиков, 1985, с.

69-70;

Maquieira Rodrнguez, 1989, p. 687]. В учении стоиков падежная парадигма была пред ставлена пятью падежами. Работа Хрисиппа «О падежах» целиком была посвящена рассмот рению этой проблемы. Пятичленная падежная система состояла из «прямого падежа» (имени тельного) и четырех «косвенных падежей», известных сегодня как родительный, дательный, винительный и некий пятый падеж, в более позднее время получивший название «обраща тельный». Что касается этого пятого падежа, то, как отмечают некоторые ученые (Г.Штейнталь, И.М. Тронский), стоики не всегда признавали его падежом, так как синтакси ческие соображения заставляли выделять обращение особо [Тронский, 1996, с. 30;

Перельму тер, 1980, с. 194-195].

Разделение падежей на прямой и косвенные получило дальнейшее развитие в трудах алек сандрийских грамматистов – Аристарха Самофракийского, Дионисия Фракийского, Аполло ния Дискола и др. (II в. до н.э.). Они сохранили то количество падежей, которое было выделе но стоиками, при этом пятый падеж получил название «звательный», или вокатив. В их уче нии падеж входил в число именных акциденций после таких, как род, вид, образ, число [Тронский, 1996, с. 30;

Agud, 1980, p. 87]. Как и у стоиков, он ограничивался лишь именными частями речи, о чем свидетельствует, в частности, определение глагола, данное Дионисием Фракийским: «Глагол – это беспадежная часть речи, принимающая времена, лица и числа и представляющая действие или страдание» [Античные теории, 1996, с. 131].

В латинскую грамматику учение о падеже вошло путем приложения принципов александ рийской грамматической школы к латинскому языку. Свой вклад в становление латинской грамматики внесли такие представители интеллектуальной элиты Древнего Рима, как Марк Теренций Варрон, Марк Туллий Цицерон, Гай Юлий Цезарь, Марк Фабий Квинтилиан и др. В результате осмысления строя латинского языка падежная парадигма пополнилась шестым па дежом, которого не было в греческих грамматиках. Первоначально этот падеж не имел опре деленного наименования – Варрон так и называл его «casus sextus», т. е. шестой падеж. В ис тории языкознания нет единого мнения о том, кому принадлежало авторство в создании тер мина для нового латинского падежа. Существует предположение, что название ему дал Юлий Цезарь (I в. до н.э.). Как пишет Е.А. Бокарев, шестой падеж получил название ablativus лишь в работах Квинтилиана (I в. н.э.) [Бокарев, 1951, с. 31].

Кроме того, внимание римских грамматистов было сосредоточено на склонении слов, в чем огромная заслуга принадлежит Варрону (I в. до н.э.). В своем трактате «О латинском язы ке» он обратил внимание на значимость склонения для любого языка, подчеркивая, что «склонение вошло в речь не только латинскую, но и всех людей в силу пользы и необходимо сти: ведь если бы этого не произошло, то люди не могли бы заучивать такое число слов» [Ан тичные теории, 1996, с.85]. Важным достижением в учении Варрона, по мнению Н.Г.Сулимовой, является тезис о том, что в любом языке существуют различные типы семан тико-синтаксических употреблений одной и той же лексемы, и именно эти типы употребле ний являются падежами [Сулимова, 2005].

Свой канонический вид описание категории падежа получило в наиболее авторитетных ла тинских грамматиках, авторами которых были Донат (IV в. н.э.) и Присциан (VI в. н.э.). В них падеж (casus) занял прочную позицию среди таких категорий имени, как качество (qualitas), сравнение (comparatio), род (genus), число (numerus), фигура (figura). Падежная парадигма ла тинских имен насчитывала шесть падежей, следовавших в строгой последовательности: но минатив (nominatiuus), генетив (genetiuus), датив (datiuus), аккузатив (accusatiuus), вокатив (uocatiuus) и аблатив (ablatiuus). Эта парадигма из шести падежей в латинской грамматиче ской традиции признавалась бесспорной, именно она нашла свое отражение в испанских грамматиках XVI-XVII вв.

Анализ испанских грамматик Золотого века свидетельствует о достаточно сильном влия нии греко-латинской грамматической традиции, которое проявилось прежде всего в том, что, несмотря на отсутствие у имени падежного словоизменения в испанском языке XVI в., авто ры первых испанских грамматик неизменно продолжали включать падеж в свои работы наря ду с такими именными категориями, как род, число, вид, качество, фигура. Помимо того, что сохранение категории падежа в первых руководствах по испанскому языку было своего рода данью традиции, перенесение основных атрибутов латинской модели в описание строя ис панского языка было обусловлено и практическими целями. Как пишет М. Марти Санчес, большинство испанских грамматистов приводили в своих работах схемы склонения имен, ме стоимений и артиклей исключительно из педагогических соображений [Martн Sбchez, 1988, р.347-349]. В то же время испанскими грамматистами руководило стремление приблизить ис панский язык к тому статусу, который был свойствен классическим языкам, что достигалось за счет тесной связи с идеалом, которым продолжала оставаться латынь.

Несмотря на то, что все без исключения авторы испанских грамматик включали падеж в репертуар именных акциденций, многие из них вслед за А.Небрихой отмечали, что падежа в привычном его понимании в испанском языке нет. В анонимной грамматике 1559 г. речь идет о том, что имена в испанском языке по падежам не изменяются, однако латинские падежи по лучают свое выражение в испанском языке с помощью предлогов [Gramatica, 1559]. Такого рода рассуждения встречаются и в грамматиках начала XVII в., так, Г.Корреас писал, что в языке греков и римлян падежи были, а у испанцев их нет [Correas (1626), 1903, p. 56;

Correas, 1627, p. 17]. И далее в его грамматиках дается подробное описание категории падежа, где средствами выражения падежных значений выступают не флексии, а предлоги.

Схожая ситуация сложилась и в португальской лингвистической традиции того времени.

По свидетельству М.А. Косарик, грамматисты, с одной стороны, отмечали отсутствие падежа в португальском языке, а с другой стороны, рассматривали средства выражения падежных значений не морфологическими, а синтаксическими средствами, тем самым, трактуя падеж и как грамматическую, и как универсальную логико-семантическую категорию [Косарик, 1998, с. 26]. Именно то, что категория падежа трактовалась тогда как категория универсальная, присущая всем языкам, привело к тому, что она получила отражение во всех западноевропей ских грамматиках, при этом адаптация канона для каждой традиции осуществлялась по своему.

Несколько иначе влияние грамматической традиции отразилось на описании склонения (declinacion), которое тесным образом связано с понятием падежного словоизменения. В грамматиках Доната и Присциана склонение не включалось в число именных категорий, в средневековых трактатах оно также находилось за рамками категориального уровня. Как пи шет А.В. Грошева, это было связано с тем, что в понимании средневековых грамматистов оно имело меньшую, чем падеж, значимость для конструкции [Грошева, 1985, с. 234]. Авторы ис панских грамматик Золотого века не только не возводили склонение в ранг именных катего рий, но и почти единодушно отрицали наличие склонения у испанского имени. По мнению Дж.С. Меррилл, такой подход к трактовке этих канонических понятий, с одной стороны, сви детельствует о преемственности традиции, а, с другой, отражает новые веяния в лингвистиче ском сознании Золотого века [Merrill, 1962, p. 165].

Однако некоторые грамматисты, отрицавшие склонение, все же выделяли в испанском языке так называемые типы склонения. Например, А. Небриха, выделил три типа склонения (formas de declinacion), по сути, представлявшие собой числовые парадигмы. A. Рамахо Каньо отмечает явное сходство этих типов склонения с теми, которые были представлены в грече ских грамматиках, что свидетельствует о том, что знание греческого языка помогало первому испанскому грамматисту в описании родного языка [Ramajo Caсo, 1987, p. 108]. Приведем примеры типов склонения, представленных в грамматике Небрихи: 1) la tierra – las tierras, 2) el cielo – los cielos, 3) la ciudad – las ciudades и другие имена, оканчивающиеся на d, e, i, l, n, r, s, x, z [Nebrija (1492), 1946, p. 69].

Помимо Небрихи аналогию с латинской традицией в вопросе о склонении пытались про водить и другие авторы испанских грамматик. Так, в соответствии с пятью типами склонения Х.Вильяр выделил пять групп имен (deduciones, derivaciones), различающихся формами окон чания множественного числа: 1) -as, 2) -es, 3) -is, 4) -os, 5) -us [Villar, 1651, p. 7]. Иную интер претацию получили типы склонения в грамматике Р.Персиваля. Примечательно, что Перси валь был одним из тех немногих грамматистов, кто возвел склонение в ранг именных акци денций, однако типы склонения имени, аналогичные латинским, не получили в его работе своего отражения. Грамматист разделил по типам склонения другую часть речи – местоиме ния: к первому типу склонения он отнес местоимения yo, tu, i, ко второму – el, aquel, ete, mio, tuyo, uyo, nuetro, vuetro, mimo, к третьему – que, quien, el qual [Percyvall, 1591]. Как видим, типы склонения местоимений представляют собой их разряды, которые в грамматике Перси валя получили следующие названия: личные (изначальные), указательные, притяжательные (производные) и относительные. Выделение типов склонения в некоторых испанских грамма тиках Золотого века служит ярким примером того, как происходило приложение принципов грамматического канона, выработанного на материале флективных языков, к испанскому языку, обладавшего в то время всеми признаками аналитизма.

Как показывают наши наблюдения, авторы первых испанских грамматик подходили к опи санию падежа неоднозначно, поскольку в большей или меньшей степени они сочетали тради ционный подход к решению данной проблемы с собственным видением природы падежа. Од ним из примеров сосуществования в описании данной категории принципов традиции и ин новации служит вопрос о месте падежа в иерархии именных категорий. Строгая привержен ность положениям латинской грамматической традиции (ориентир преимущественно на грамматику Доната) объясняет позицию тех авторов, которые отводили падежу последнее ме сто в иерархии именных акциденций после рода, числа, вида, качества и фигуры. К ним отно сится не только А. Небриха (1492), но и ряд авторов XVII в., например, Л. Франчозини (1624) и Г. Корреас (1626). Однако далеко не все грамматисты строго придерживались канонической иерархии для акциденций имени. Так, в грамматике Анонима 1555 г. описание именных час тей речи начинается с категории падежа, которая предваряет описание таких важнейших именных категорий, как род и число, а в работе Р. Персиваля (1591) падеж занимает проме жуточное положение между ними, что по-своему отражает воззрения этих грамматистов на значимость падежа для лучшего понимания природы именных классов слов. Кроме того, пе ремещение падежа в иерархии именных акциденций свидетельствует о подвижности системы грамматического описания, находившейся в то время в процессе становления.

Анализ особенностей описания падежной парадигмы в изучаемых работах указывает на внесение значительно бульшего числа инноваций, чем на сохранение традиционных призна ков. Постулаты греко-латинского канона нашли своеобразное отражение в описании внешних признаков падежной парадигмы: из традиционной модели в описание испанского языка были перенесены количество и последовательность падежей в парадигме. Многие грамматисты ис пользовали в описании именных частей речи шесть канонических падежей, сохраняя при этом и принятую в традиции последовательность их в парадигме: номинатив (Nominatiuo), генетив (Genitiuo), датив (Datiuo), аккузатив (Accuatiuo), вокатив (Vocatiuo), аблатив (Ablatiuo). Именно в этом виде представлена парадигма склонения в работах Анонима (1555), К.Вильялона (1558), Дж.Миранды (1567), С.Удэна (1612) А.Саласара (1623), Х.де Луны (1623), Л.Франчозини (1624).

К нововведениям в описании категории падежа, возникшим в результате адаптации кано нической схемы применительно к испанскому языку, относятся следующие: во-первых, па дежная парадигма приобрела редуцированную форму;

во-вторых, появились аналоги назва ниям падежей;

в-третьих, изменилась форма подачи примеров, образующих парадигмы. На конец, содержание канонической категории падежа оказалось существенным образом пере осмысленным, поскольку из категории словоизменительной она превратилась в категорию синтаксическую, о чем свидетельствуют аналитические конструкции, которыми оказалась наполненной парадигма именного склонения. Остановимся на каждом из указанных преобра зований более подробно.

Одним из внешних признаков отхода от традиции применительно к описанию падежной парадигмы в испанских грамматиках Золотого века является редукция, обусловленная совпа дением форм некоторых падежей. Первым из них редукции подвергся аблатив – один из важ нейших компонентов латинской падежной системы. А.Небриха был первым, кто исключил этот падеж из парадигмы склонения имени. М. Макиейера Родригес объясняет это влиянием греческой грамматики, в которой парадигма склонения имени состояла из пяти падежей [Ma quieira Rodrнguez, 1989, р. 711-712].

Другим падежом, который в испанских грамматиках Золотого века довольно рано подверг ся редукции, был вокатив. В работах Г. Мерье, Дж. М. Алессандри д’Урбино, Р. Персиваля и Б. Хименеса Патона он оказался за рамками описания испанского имени, поскольку в пред ложении формы обращения совпадали с формами подлежащего. К тому же в античных грам матиках, на которые ориентировались грамматисты XVI-XVII вв., была отражена такая осо бенность латинского имени, как совпадение абсолютного большинства форм вокатива с фор мами номинатива. В определенной мере в сокращении канонической парадигмы до пяти па дежей могло сказаться и влияние тех стоиков, которые не включали формы обращения в со став падежей. Кроме того, исключение вокатива из парадигмы склонения имени может быть объяснено стремлением испанских грамматистов к сохранению симметрии в описании паде жа для всех именных частей речи (как известно, у местоимений формы звательного падежа отсутствуют).

В наибольшей степени падежная парадигма подверглась редукции в грамматике Анонима 1559 г., который ввел новый критерий для падежного противопоставления – беспредложные и предложные падежи. В дальнейшем эта идея получила воплощение при описании падежа в грамматике Д.Энкарнасьона (1624), в которой парадигма склонения редуцирована по особому. Сохранив каноническую номенклатуру падежей, этот грамматист основательно ее перестроил, объединив такие падежи, как номинатив и аккузатив, генитив и аблатив, датив и аккузатив. В результате этого аккузатив получил две позиции в парадигме склонения, пред ставленные предложной и беспредложной формами. Как видим, в основу преобразований па радигмы в этих двух работах положен новый признак – предложные / беспредложные формы.

Тем не менее, нельзя не увидеть того, что этот признак основывается на одном из фундамен тальных принципов традиционной грамматики – принципе аналогии. В ходе анализа измене ний, произошедших в описании категории падежа во французских грамматиках эпохи Возро ждения, Е.Н.Михайлова пришла к выводу, что постепенное сокращение количества описы ваемых или упоминаемых падежей нарушило равновесие в иерархическом устройстве компо нентов взятой за образец греко-латинской модели грамматического описания [Михайлова, 2008, с. 162].

Другие инновации в описании категории падежа связаны с введением аналогов традици онным терминам. Так, уже в первой испанской грамматике, у А.Небрихи, традиционные на звания падежей заменены порядковыми числительными (el primero, el segundo, el tercero, el cuarto, el quinto), что, несомненно, связано с пониманием качественного отличия между ла тинскими падежами и их испанскими эквивалентами, полученными в результате перевода. По свидетельству Л.Г.Степановой, использование порядковых числительных вместо привычных наименований падежей было нередким приемом в других грамматиках народных языков [Степанова, 2000, с. 396]. Вслед за Небрихой этим приемом воспользовались и такие авторы испанских грамматик, как Аноним 1559 г., Дж. Алессандри д’ Урбино, Дж. Миранда, что по своему может свидетельствовать о влиянии работы Небрихи на других авторов. По мнению Н.Г.Сулимовой, сложность вопроса о влиянии работы Небрихи на других грамматистов обу словлена тем, что она не переиздавалась ни в XVI, ни в XVIIвв., хотя имя первого испанского грамматиста неоднократно упоминалось авторами того времени, среди них были Корреас, Вильялон, Миранда, Мерье и др. [Сулимова, 2005, с. 35]. Анализ нашего материала показыва ет очевидное сходство между трудом Небрихи и работами других грамматистов в том, что связано с описанием категории падежа.

Еще одним показателем инноваций, внесенных в канон, стало изменение принципа экзем плификации в описании категории падежа. В античных грамматиках примеры падежной па радигмы принято было записывать в строчку, что затрудняло процесс заучивания наизусть данных в перечислении форм. Однако, переход от рукописной к печатной форме изложения во многом изменил степень формализованности грамматического описания. Как отмечает Л.Г.Степанова, с изобретением книгопечатания и совершенствованием полиграфической тех ники (выравнивание столбца) в практике грамматического описания утвердились вертикаль ные парадигмы [Степанова, 2000, с. 191]. Несомненно, что этот технический прием стал в то время значимым достижением в методологии знания о языке.

Наиболее важное для теории языка нововведение в описание канонической категории па дежа связано с переосмыслением ее содержания. Как известно, в латинском языке признаком падежного словоизменения выступали флексии. Поскольку у испанского имени падежного словоизменения не было, авторы грамматик XVI-XVII вв. приводили в качестве эквивалентов латинским флексиям служебные слова – в основном предлоги и артикли. В грамматике А.Небрихи в качестве этих эквивалентов приведены предлоги de и a (первый – для генитива, а второй – для датива), артикли и наречие о (для вокатива). По этому пути в дальнейшем шли такие грамматисты, как Аноним 1559 г., Г. Доергангк и Л. Франчозини, в их работах описание падежной парадигмы ограничено лишь наиболее распространенными предлогами de и a. Од нако, как пишет Дж.С. Меррилл, в связи с тем, что эти два предлога могли передавать лишь некоторые значения латинских падежей, в описание парадигмы склонения постепенно вводи лись все новые предлоги [Merrill, 1962, p. 166].

На примере наиболее репрезентативных грамматик испанского языка Золотого века можно проследить тенденцию того, как в рамках падежной парадигмы пополнялся арсенал средств выражения падежных значений. Во второй половине XVI в. для датива был введен предлог para, который использовали в своих работах К. Вильялон, А. Корро, Р. Персиваль, Б. Хименес Патон и Х. Луна. В то же время в парадигме склонения появился предлог por как показатель аккузатива, представленный в грамматиках Дж. Урбино, Дж. Миранды и С. Удэна, что указы вает на явную преемственность воззрений на язык от Урбино к Миранде и от Миранды к Удэну. Применительно к аблативу Х. Луна вывел предлоги con и por, однако наибольшая за слуга в данном вопросе принадлежит Корреасу, поскольку в приводимых им падежных пара дигмах (1627) к введенным ранее Небрихой и Луной показателям аблатива (de, con, por) были добавлены такие предлоги, как en, in, o.

Постепенное пополнение арсенала средств выражения падежных значений указывает на достаточно глубокое осмысление первыми грамматистами природы испанского языка. Об этом же говорит и их стремление рассмотреть нюансы значений, стоящие за сочетанием предлога с употребляемым после него именем. Одним из наиболее интересных примеров, дающих представление о творческом отношении к описанию живого, динамично развиваю щегося языка, каким в ту пору был испанский, может служить грамматика Б. ХименесаПато на, в которой зафиксирована лишь наметившаяся в испанском языке тенденция к употребле нию предлога а с одушевленными существительными в роли прямого дополнения в отличие от неодушевленных.

Именно эти наблюдения за изменчивым узусом и стремление втиснуть формы живого язы ка в жесткий каркас латинской парадигмы склонения приводили к новым изменениям кано нической категории падежа. Эти изменения, в свою очередь, были частью тех масштабных преобразований, которые претерпел канон в целом. Как показали наши наблюдения, в испан ской грамматической традиции Золотого века учение о падеже находилось в постоянном раз витии, поэтому довольно сложно выявить определенную последовательность в его эволюции.

По мнению Н.Г. Сулимовой, достаточно сложно и в целом в рамках этой традиции просле дить за динамикой преобразований в описании частей речи. Причины этого, по ее мнению, связаны с тем, что каждая грамматика писалась, как правило, без учета того, что было сдела но до этого времени, а сами создатели грамматик ощущали себя творцами грамматической нормы [Сулимова, 2005].

Итак, анализ испанских грамматик XVI-XVII вв. показал, что в описании категории падежа нашли свое отражение противоположные тенденции: с одной стороны, они выражались в преемственности традиции и стремлении к сохранению атрибутов греко-латинского канона грамматического описания, с другой стороны, они выражались в серии преобразований, вне сенных в описание канонической категории в связи с приложением ее к новому языковому материалу и необходимостью как можно полнее отразить своеобразие испанского узуса.

Адаптация канонической схемы описания категории падежа привела к значительному числу инноваций, которые затронули не только разные элементы парадигмы, но и привели к преоб разованиям ряда основополагающих постулатов канона, в частности, переосмыслению поня тий «слово» и «конструкция». Как сохранение, так и преобразование основных постулатов канона показывают, что категория падежа в рамках испанской грамматической традиции Зо лотого века рассматривалась как категория универсальная, присущая всем языкам. Кроме то го, трактовка категории падежа и решаемые в связи с ее описанием проблемы свидетельству ют о достаточно высоком уровне лингвистического сознания эпохи Золотого века.

Библиографический список 1. Античные теории языка и стиля (антология текстов) [Текст] / общ. ред. О.М.Фрейденберг. – СПб. : Алетея, 1996. – 363 с.

2. Бокарев, Е.А. О категории падежа (Применительно к дагестанским языкам) [Текст] / Е.А.Бокарев // Вопро сы языкознания. – 1954. – №1. – С. 30-46.

3. Грошева, А.В. Грамматические учения западноевропейского средневековья [Текст] / А.В.Грошева // Исто рия лингвистических учений : Средневековая Европа. – Л. : Наука, Ленингр. отд-ние, 1985. – С. 208-242.

4. Косарик, М.А. Теория и практика описания языка (на материале лингвистических сочинений Португалии XVI-XVII вв.) [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук : 10.02.05 / М.А.Косарик. – М., 1998. – 48 с.

5. Михайлова, Е.Н. Категория падежа в лингвистических концепциях эпохи Возрождения [Текст] / Е.Н. Ми хайлова // Научные чтения Петербургского Лингвистического общества (Петербург, 15-17 ноября 2006 г.).

– СПб. : СПбГУ, 2008. – С. 159-167.

6. Ольховиков, Б.А. Теория языка и вид грамматического описания в истории языкознания [Текст] / Б.А.Ольховиков. – М. : Наука, 1985. – 279 с.

7. Перельмутер, И.А. Аристотель [Текст] / И.А.Перельмутер // История лингвистических учений. Древний мир. – Л. : Наука, 1980. – С. 77-92.

8. Раевская, М.М. Испанское языковое сознание Золотого века (XVI – XVII вв.) [Текст] / М.М.Раевская. – М. :

Комкнига, 2006. – 304 с.

9. Степанова, Л.Г. Итальянская лингвистическая мысль XIV–XVI веков (от Данте до позднего Возрождения) [Текст] / Л.Г. Степанова. – СПб. : Изд-во РХГИ, 2000. – 504 с.

10. Сулимова, Н.Г. История развития испанской грамматической мысли (XV-XIX вв.) [Текст] / Н.Г.Сулимова. – М. : МАКС Пресс, 2005. – 332 с.

Тронский, И.М. Проблемы языка в античной науке [Текст] / И.М.Тронский // Античные теории языка и сти 11.

ля (антология текстов). – СПб. : Алетея, 1996. – С. 11-32.

12. Agud, A. Historia y teoria de los casos [Text] / A.Agud. – Madrid : Gredos, 1980. – 491 p.

13. Correas, G. Arte grande de la lengua castellana (1626) [Text] / G. Correas. – Madrid: Tipografia de Ricardo Fи, 1903. – XXVI, 328 p.

14. Correas, G. Trilingve de tres artes de las tres lengvas : kastellana, latina i griega, todas en romanze [Text] / G.

Correas. – Salamanca : Oficina de Antonia Ramirez, 1627. – 338 p.

15. Gramatica dela Lengua Vulgar de Epaсa [Text]. – Lovaina : Impreo por Bartholomй Gravio, 1559. – [s.p.].

16. Maquieira Rodrнguez, M. Las ideas lingьнsticas en Espaсa en el siglo XVI: fonйtica y gramбtica [Text] : tesis doctoral / M.Maquieira Rodrнguez. – Leon: Universidad de Leуn, 1989. – 1360 p.

17. Martн Sбnchez, M. El complemento en la tradiciуn gramatical hispбnica (1492-1860) [Text] : tesis doctoral / M.

Martн Sбnchez. – Madrid : Edit. Univ. Complutense de Madrid, 1988. – 637 p.

18. Merrill, J.S. The Presentation of Case and Declension in Early Spanish Grammars [Text] / J.S.Merrill // Zeitschrift fьr Romanische Philologie. – Berlin : Gьnther Holtus. – 1962. – B. 78, H. Ѕ. – P. 162-171.

19. Nebrija, A. Gramatica castellana [Text] / A. Nebrija (la ed. princeps de 1492 por P. Galindo Romeo y L. Ortiz Muсoz. Prуlogo del D. J. Ibбсez Martнn). – Madrid : Silverio Aguirre, Grбficas Reunidas, 1946. – XL. – 303 p.

20. Percyvall, R. Bibliotecae hispanicae pars altera [Text] / R. Percyvall. – London : John Jackon, 1591. – [s.p.].

21. Ramajo Caсo, A. Las gramбticas de la lengua castellana desde Nebrija a Correas [Text] / A. Ramajo Caсo. – Sala manca : Ediciones Universidad de Salamanca, 1987. – 269 p.

22. Villar, J. Arte de la lengua espaсola [Text] / J. Villar. – Valencia : Francico Verengel, 1651. – 159 p.

УДК 81.322;

004.934;

004. ББК 81. А.Ю. Мордовин : ?

Причиной написания данной статьи послужила необходимость описания точной функции корпусов текстов как инструмента исследования и обучения языку. В статье рассматриваются понятия органического и статистического корпусов текстов в контексте дискурсивного сообщества;

и на этом основании приводятся причины, по которым применение статистических корпусов может неоправданно усложнять герменевтические усилия пользователя.

Ключевые слова: корпусы текстов;

корпусная лингвистика;

обучение иностранному языку;

лингвистическое исследование А.Yu. Mordovin TEXT CORPORA: A LANGUAGE RESEARCH OR STUDY TOOL?

The paper departs from the necessity to provide a precise delineation of the function of text corpora as a language research or study tool. The paper considers the notions of organic and statistic text corpora within the context of a discourse community. These considerations are then used to point out reasons underlying cases when application of statistic corpora may unjustifiably complicate the user’s hermeneutic effort.

Key words: text corpora;

corpus linguistics;

teaching foreign languages;

linguistic research Целью настоящей статьи является попытка проследить функциональные различия, связан ные сиспользованием корпусов текстов влингвистическом исследовании наоснове корпусного материала ипри обучении языку, атакже дать онтологическое обоснование этим различиям втерминах понятий дискурсивного сообщества иорганического / статистического корпусов текстов.

Материалом для исследования послужил дискурс представителей корпусной лингвистики натему использования корпусов вобучении языку, представленный ввиде трех статей зару бежных авторов иряда публикаций из сборника «Национальный корпус русского языка ип роблемы гуманитарного образования», опубликованных насайте НКРЯ.

Оттолкнемся отдопущения о том, вповседневной жизни национальный корпус любого данного языка неявляется предметом существенной необходимости для его носителей, однако остается потенциально полезным для исследователей языка и лиц, изучающих его как ино странный. Несмотря на очевидность этой пользы, ее причины и механизм реализации не ис следованы в достаточной степени. Предлагается выполнить анализ в указанном направлении в категориях органического и статистического корпусов текстов.

Для этого, во-первых, отметим, что каждый носитель определенного языка неможет неяв ляться членом некоторой группы – «дискурсивного сообщества» поДж. Суэйлзу [Swales, 1990]. Во-вторых, втечение срока своей жизни каждый такой носитель порождает сам ивы ступает реципиентом определенного количества текстов. Таким образом, можно утверждать, что втечение жизни каждого носителя языка образуется два подкорпуса текстов: 1) корпус порожденных текстов (все сказанное или написанное индивидом засрок жизни);

2) корпус воспринятых текстов (все фактически услышанные или прочитанные засрок жизни индивида тексты). Оба подкорпуса возникают именно втом дискурсивном сообществе или сообществах, участником которых является носитель языка. Назовем это сочетание двух подкорпусов «ор ганическим корпусом текстов».


С онтологической точки зрения, органический корпус текстов выступает целостной иан тропоцентричной коллекцией текстов, ненуждающейся вкаких-либо внешних критериях це лостности, исвободной отлюбых количественных истатистических категорий. Идеальным бесконечно великим национальным корпусом является совокупность органических корпусов текстов всех носителей данного языка.

В первом приближении, этот вывод может показаться нетолько самоочевидным иабстракт ным, ноибесполезным. Струдом представляется вероятным, что вобозримом будущем воз никнут необходимые технические, организационные, наконец, юридические условия для то го, чтобы зафиксировать хотя бынебольшую долю органического корпуса отдельно взятого человека. Это связано нетолько стехническими сложностями фиксации текстового материала, ноиспонятием неприкосновенности личной жизни. Несомненной утопией представляется та ситуация, когда, спервоначального согласия родителей, азатем иссобственного согласия, вся жизнь человека срождения идосмерти проходит вприсутствии микрофона икопировальной техники для того, чтобы запечатлеть, азатем зафиксировать соответственный органический корпус текстов.

Тем неменее, при невозможности фактической реализации, понятие «органического кор пуса текстов» является весьма обоснованной моделью, способной отразить набор необходи мых принципов организации корпусов текстов.

Согласно этой модели, вне контакта сиными корпусами текстов, органический корпус тек стов языковой личности оказывается замкнутым впределах определенного дискурсивного со общества. Напрактике это означает, что для понятия органического корпуса текстов перво степенное значение имеет фактический этнический, социальный, возрастной, профессиональ ный, образовательный, коммуникативный статус личности, характер еегеографических, меж культурных имежъязыковых контактов. Для воспринимаемых текстов принципиальна факти ческая пропорция различных форматов ижанров текстов.

Таким образом, ниодин национальный корпус текстов неможет, поопределению, претендо вать насоотнесенность сязыковым опытом каждого из носителей данного языка. Впротивопо ложность органическому, т.е. естественному корпусу текстов, любой национальный корпус является статистическим, т.е. сточки зрения носителя языка – неестественно деперсонифици рованным. Под деперсонификацией следует понимать такую предметную и контекстуальную разнесенность текстов, которая, в пределах разумного допущения, не предполагает возмож ность их «соседства» в органическом корпусе текстов. Естественно, в данном контексте недо пустимо толковать деперсонификацию корпуса как отсутствие системы всписке авторов включенных внего текстов, потому что как раз это и является нормальным – втечение жизни владелец органического корпуса текстов нетолько неможет планировать авторов восприни маемых текстов, ночасто даже изнает, кем они являются.

Последнее наблюдение отражает несовсем естественный исравнительно новый феномен языкового общения. Доширокого распространения печати имассовых коммуникаций, набор авторов текстов, входящих ворганический корпус, всегда оставался вполне ограниченным иопределенным. Этими авторами были люди ближайшего окружения индивида, т.е. прочие члены дискурсивного сообщества. Даже нормативные тексты (законы, религиозные тексты) предполагали определенное авторство. Натот момент текстами без четкого авторства явля лись, пожалуй, лишь поговорки ииные продукты устного народного творчества.

Ожидание наличия автора утекста сохранялось ипосле появления книгопечатания – сочи нения без автора отчетливо воспринимались как «анонимные». Настоящая жереволюция вэ том отношении произошла помере распространения именно массовых коммуникаций – газет, радио, телевидения иИнтернет-вещания (ср. теорию трех информационных барьеров В.М.

Глушкова [Глушков, 1987]). Несмотря на то, что большинство масс-медийных текстов могут представляться подписанными, т.е. авторскими, это авторство нередко является номиналь ным, апонятие автора постепенно становится симулякром. Всовременных коммуникациях ав тор уже нетолько прошел этап псевдонима, когда заопределенным именем все-таки предпола гался определенный человек, носточки зрения реципиента текста стал полностью деперсони фицированным атрибутом. Если доэпохи массовых коммуникаций основу органического корпуса текстов составляли тексты, порожденные вполне определенными соучастниками дискурсивного сообщества, топозднее ихвзначительной мере потеснили тексты неизвестных или безличных авторов.

Возвращаясь кпротивопоставлению статистического иорганического корпуса текстов, от метим, что последний может включать лишь незначительное количество «случайно» прочи танных текстов, формат, тематика испособ размещения которых несоответствуют исходному дискурсивному сообществу индивида;

втовремя как большинство воспринятых текстов будут соответствовать уместному кругу устного общения ипринятых для данного дискурсивного сообщества масс-медийных ресурсов. Совокупность текстов ворганическом корпусе пред ставляется нестатистически или усредненно-вероятностно оправданной, а детерминиро ванной занимаемым местом вдискурсивном сообществе, или соответственным «нарушением»

его «границ».

Таким образом, единственным онтологически обоснованным объектом реального мира яв ляется органический корпус текстов как совокупность порожденных ивоспринятых текстов определенным индивидом – членом дискурсивного сообщества. Собственно говоря, вне кон такта снациональным корпусом текстов данного языка, только органический корпус текстов исуществует для любого наивного носителя такого языка. Тем неменее, как отмечено выше, целесообразность иполезность составления национальных корпусов невызывает сомнения инезаслуживает какой-либо критики.

Наша задача – попытаться проанализировать причины этой полезности ипредполагаемые модели взаимодействия члена языкового сообщества, атакже индивида, изучающего соответ ственный язык, снациональным корпусом.

В некотором смысле, несмотря навозможную путаницу втерминах, национальный, т.е. ста тистический корпус можно также отнести корганическим корпусам, однако более высокого порядка, т.е. «супраорганическим». Вкачестве супраорганического корпуса, качественный национальный корпус тоже представляет собой массив текстов, хорошо статистически обос нованный таким образом, как если быонпредставлял собой органический корпус текстов не которого «среднего» носителя языка – участника некоторого «среднего» российского, амери канского или другого дискурсивного сообщества. Существуют достаточные основания пола гать, что наобраз среднего носителя могут существенно проецироваться социальные иязыко вые характеристики авторского коллектива корпуса. В числе последних публикаций, позво ляющих ярко визуализировать основные характерные черты национальных корпусов текстов на различных языках необходимо отметить учебник по корпусной лингвистике В.П. Захарова и С.Ю. Богдановой [Захаров, 2011].

По нашему мнению, разделяемая многими концептуальная полезность национальных кор пусов зиждется именно наэтом методологическом представлении. Очевидно, что взависимо сти отстепени скептицизма критика можно усомниться втом, что такое усреднение вообще возможно: вопределенном смысле национальный корпус является «средней температурой по палате». Эквивалентом этой усредненной коллективной языковой личности в реальном обще стве можно полагать некоторый «средний класс», ксожалению, без возможности указать чет кий критерий этого среднего класса – экономический или образовательный, или некоторое сочетание того идругого.

В этом отношении уместно привести цитату изработы М. Маккарти – признанного автори тета западной корпусной лингвистики: «Какие именно источники включены вкорпус икак их ранжировать?... Нужно ли … чтобы было втри раза больше примеров изжелтой прессы, чем изObserver, Guardian или Independent, т.е. стремиться ктому, чтобы отразить реальный газетный язык, с которым каждый день сталкивается британское сообщество? … Стоит лиснисходить домасс? Унас по-прежнему сильно предубеждение против использования дан ных, полученных отлюдей снизким образовательным цензом» [McCarthy, 2008, цит. по:

http://studiorum.ruscorpora.ru/index.php?option=com_docman&Itemid=105].

Справедливее, но неудобнее было бы признать, что национальный корпус языка представ ляет собой искусственный «срез» по множеству органических корпусов текстов, которые мо гут оказаться слабо связанными или вообще онтологически несвязанными друг с другом;

т.е.

пообъективным причинам аналогичные тексты никогда несмогут одновременно войти ворга нический корпус одного человека. Однако именно вэтом изаключается сила иобоснованность применения национального корпуса как носителем языка, так и при обучении языку.

Национальный корпус текстов остается онтологически невостребованным до тех пор, пока носителем органического корпуса текстов не ставится задача «выйти» за пределы собствен ного языкового сообщества. Однако, когда такая задача все-таки появляется, нет ничего луч ше национального корпуса текстов. Если корпус хорошо (репрезентативно) составлен иобо рудован интерфейсом поиска повнеязыковым параметрами (социальным, возрастным, ген дерным ит.д.), онпозволит посмотреть, как говорят «там», запределами обычного для индиви да дискурсивного сообщества. Иначе говоря, для носителя языка национальный корпус тек стов выступает вкачестве справочной системы, которая при всей своей пользе несвязана ине обязана быть связанной сфактически существующим органическим корпусом текстов носите ля.

Несколько сложнее обстоит дело с использованием национальных корпусов в целях обу чения языку. М. Маккарти напоминает: «Роль демографических факторов, обсуждение обще ственных и профессиональных предрассудков и ожиданий – важные аспекты корпусной лин гвистики, которые нужно донести допреподавателей» [Там же]. Это означает, что преимуще ства и возможности национального корпуса для носителя языка оборачиваются опасностями и трудностями для изучающего язык.


Единственной онтологически обоснованной моделью освоения языка является научение от определенного индивида или ихгруппы, однако всегда впределах некоторого одновременно допустимого числа языковых сообществ. Если речь идет опервичном научении языку – это семья, круг сверстников винститутах социализации, региональное / социальное дискурсивное сообщество. Вслучае научения языку как иностранному – это более широкий, однако также вполне определенный круг дискурсивных сообществ, который определяется форматом ице лью обучения, возрастом ит.д.

Группа студентов, изучающих язык под руководством преподавателя – это тоже опреде ленное иограниченное дискурсивное сообщество. Несомненно, что чем точнее будет опреде лено целевое иноязычное дискурсивное сообщество, навозможность вступления вкоторое на целено обучение, тем эффективнее окажется обучение. Таким образом, процесс научения языку всегда нацелен нанекоторое поддающееся общему определению иноязычное дискур сивное сообщество.

При кажущейся общности используемого языкового кода, различные дискурсивные сооб щества будут различаться структурой ценностей, предметной релевантностью областей об щения испособами использования языка. Изэтого следует два принципиально важных вывода относительно использования корпусов вобучении языку:

Являясь статистическим продуктом, национальный корпус текстов действительно спосо бен точно указать натекущее состояние развития тех или иных синтагматических отношений визучаемом языке в виде «среза» по обширному диапазону дискурсивных сообществ. Син тагматические отношения следует понимать широко: это могут быть любые просчитываемые илинейные параметры как самого языкового кода, так ииндивидуально обусловленные моде ли его использования, т.е. грамматические явления иустойчивые варианты сочетания смы слов.

Попытки использовать корпус для анализа значений как элементов парадигматических структур неизбежно приводят кконтекстуально-травматичным ситуациям, которые эквива лентны попаданию человека внеожиданную коммуникативную ситуацию впределах неиз вестного дискурсивного сообщества. Эти попытки требуют отпользователя корпуса сущест венных инеобоснованных усилий наврйменную адаптацию кдискурсивному сообществу иин терпретацию контекста высказывания. Иначе говоря, языковые усилия нагерменевтическое толкование смысла вобрывках контекста, который, как правило, весьма трудноуловим врам ках корпуса, идут вопреки принципу языковой экономии, инекомпенсируются ценностью по лученного результата. При прочих равных слагаемых, вбытовой ситуации изучения ино странного языка для интерпретации значения будет гораздо более целесообразно обратиться копосредованной языковой компетенции – т. е. ксловарю, чем предпринять трудоемкую опе рацию поинтерпретации ряда контекстов и, влучшем случае, достигнуть равного результата.

На первый взгляд, эти выводы невполне согласуются срекомендациями попрактическому применению корпусов текстов вобучении. Вчастности, они полностью несогласуются споня тием «обучения через исследование» (data-driven learning), врамках которого предполагается применение корпусов «для установления отношения форма – содержание… Обучение языку можно рассматривать как индуктивный процесс, связывающий значение сформой» [Ber nandini 2004, цит. по:

http://studiorum.ruscorpora.ru/index.php?option=com_docman&Itemid=105].

С целью пояснить мнение С. Бернандини, используем обширную цитату: «учащийся, ис пользующий корпус, каждый раз непросто находит информацию, ноипринимает самостоя тельное иответственное решение как еетрактовать иклассифицировать. Вэтом смысле корпус является неисточником примеров для подражания, ноинструментом для построения выборок языковых данных для исследования … Вконкордансах учащиеся обнаруживают новые, не известные иинтересные имслова иструктуры, которые увлекают ихдальше вкорпус, каждого своим собственным, уникальным путем. Изучающий язык становится исследователем, пер вооткрывателем, которому входе путешествия приходится решать бесконечное множест во задач» (выделение наше – А.М.) [Ibid].

Для автора приведенных строк вполне ожидаемо, что изучающий язык, т.е. человек, не имеющий еще достаточной языковой компетенции даже впределах языкового кода, вдруг, исключительно под действием собственной любознательности, превращается висследователя ипервооткрывателя, готового, несмотря нанедостаточное знание языка, бесконечно перево дить ианализировать все новые иновые контексты, буквально вырванные изчужих дискур сивных сообществ ивсе ради одной цели – «понять смысл». Что может заставить изучающего язык выбрать этот путь? Неявляется литакой способ понимания Сизифовым трудом, втовре мя, когда существует масса опосредованных ииндексированных источников значений – дву язычные итолковые словари, тезаурусы, комбинаторные словари?

Помимо обеспечения инновационных способов понимания смысла, обучение языку спо мощью корпусов призвано расширить границы языковой нормы: «Корпус – это ненавязыва ние нормы, анаоборот, своего рода прививка против некритичного принятия языковых явле ний иотносящихся кним формулировок» [Ibid]. Иэто было быверно, однако право ивыбор не следовать некоторой письменной норме могут существовать только нафоне уверенного вла дения этой нормой.

Эти наблюдения подводят нас квыводу онедостаточно четкой дифференциации двух видов деятельности: собственно обучения языку иизучения (исследования) языка. Первый заключа ется вприобретении языковой компетенции впределах языка онтологически обусловленного круга языковых сообществ, тогда как второй – это осознанное имотивированное наблюдение того или иного языкового явления на «срезе» множества усредненных дискурсивных контек стов. При этом второй вид деятельности объективно неможет предшествовать первому.

Для собственно преподавания языка корпусы пригодны всвоей вторичной, «не эвристической» функции, или, поопределению Дж. Лича [Leech, 1997], – путем «косвенного применения», аименно: вкачестве источников хороших примеров изреальной речи. «При по мощи НКРЯ можно проиллюстрировать теили иные вопросы русской грамматики реальными примерами, неоторванными отконтекста. Сначала, конечно, преподаватель должен выбрать изНКРЯ короткие примеры, которые неслишком трудно будет прочесть» [Янда, 2007, с. 61] (выделение наше – А.М.) – эта практическая рекомендация согласуется спредложенной нами гипотезой.

Корпус как инструмент индуктивного получения новых знаний изнаблюдения зафактами был иостается инструментом языкового исследования. Вфункции первичного обучения языку корпус может идолжен оставаться источником хороших иобоснованных употреблением при меров сцелью обеспечить выполнение принципа экономии языковых усилий иизбежать избы точных герменевтических усилий.

В дискурсе практиков корпусной лингвистики это мнение необязательно должно быть ос новано начетком разграничении обучения языку иизучения языка, что неменяет уровневой иерархии этих видов деятельности: «Поскольку корпуса состоят изматериалов естественного употребления языка, тексты ипримеры, взятые изних, всреднем достаточно сложны ииз-за этого вряд лимогут быть использованы наначальном этапе обучения. Кажется, что самый большой вклад корпуса могут внести вобучение филологов» [Мустайоки, 2007, с. 59].

По нашему мнению, выражение «материалы естественного употребления языка» следует понимать как указание напотенциальную несводимость контекстов врамки единого «вирту ального» органического корпуса, тогда как «сложность наначальном этапе» подразумевает нецелесообразность толкования контекстов для понимания значений. При этом врамках «обучения филологов», т.е. изучения языка, такая индукция уместна иобоснована. Вдействи тельности, филологов обучают неязыку, а быть филологами, т.е. исследователями уже изу ченного языка. Таким образом, вновь речь идет опротивопоставлении изучения и исследова ния языка как разных видов деятельности.

В этом контексте невозможно неудивляться, когда А. Мустайоки жалуется на то, что «в преподавании иностранных языков разные правила изучаемого языка зачастую приводятся преподавателем вготовом виде, без активной умственной работы учащихся», тогда как «про тивоположный, проблемный подход вызывает усамих учащихся желание делать собственные выводы наоснове отобранного языкового материала. Так, студентов просят составить правило склонения одушевленных существительных среднего рода вединственном имножественном числах. Поиск можно сделать спомощью Национального корпуса, «задав соответствующие грамматические параметры» [Мустайоки, 2007, с. 60].

Приведенная цитата указывает напоследнее свойство границы между применением корпу сов вобучении языку идля исследования языка – это еенестабильность исубъективность. При этом прослеживается следующая тенденция – чем более активный, исследовательский, «фи лологический» подход занимает человек, изучающий язык, кпроцессу изучения, тем наболее раннем этапе возможно включение вструктуру обучения языку исследовательских, не иллюстративных и «прямых», поДж. Личу, корпусных методов.

Таким образом, при применении корпусов текстов в обучении языку наиболее оправданы стратегии, учитывающие степень «органичности» их содержимого относительно дискурсив ных сообществ самих изучающих язык и целевых иноязычных дискурсивных сообществ. Для лингвистического или филологического исследования языковых / речевых явлений наиболь ший интерес представляют «статистические» параметры корпусов, позволяющие опосредо ванно пересекать границы дискурсивных сообществ, обычно труднопреодолимые в естест венном языковом опыте и интроспекции, что и обуславливает новизну корпусного подхода.

Библиографический список 1. Захаров, В.П. Корпусная лингвистика [Текст]: учебник для студентов гуманитарных вузов / С.Ю. Богданова, В.П. Захаров. – Иркутск: ИГЛУ, 2011. – 161 с.

2. Мустайоки, А. Роль корпусов в лингвистических исследованиях и преподавании языков [Текст] / А.Мустайоки // Национальный корпус русского языка и проблемы гуманитарного образования: материалы междунар. науч. конф. (Москва, 19-20 апреля 2007 г.). – М., 2007. – С. 58-60. – Режим доступа :

http://studiorum.ruscorpora.ru/index.php?option=com_docman&task=doc_view&gid=57&tmpl=component&format =raw&Itemid=102 (дата обращения : 11.03.2011).

3. Глушков, В.М. Основы безбумажной информатики [Текст] / В.М.Глушков. – 2-еизд., испр. – М.: Наука, 1987.

– 552 с.

4. Янда, Л.А.Студенты – пользователи Национального корпуса русского языка [Текст] / А.Л. Янда // Нацио нальный корпус русского языка ипроблемы гуманитарного образования. – М., 2007. – С. 60-73. – Режим дос тупа :

http://studiorum.ruscorpora.ru/index.php?option=com_docman&task=doc_view&gid=83&tmpl=component&format =raw&Itemid=70 (дата обращения : 11.03.2011).

5. Bernardini, S. Corpora inthe classroom. Anoverview and some reflections onfuture developments [Теxt]/ S. Bernar dini // How touse corpora inlanguage teaching / J.McH.Sinclair. – Amsterdam [u.a.] : Benjamins, 2004. – 307 S.

6. Leech, G. Teaching and language corpora: Aconvergence [Теxt] / G. Leech // Teaching and Language Corpora / A.

Wichmann, S. Fligelstone, A.M. McEnery, & G. Knowles (Eds.). – London: Longman, 1997. – Р. 1-23.

7. McCarthy, M. Accessing and interpreting corpus information inthe teacher education context [Теxt] / M. McCarthy // Language Teaching. – 2008. – Р. 563-574.

8. Swales, J.M. Genre Analysis: English inAcademic and Research Settings [Теxt] / J.M.Swales. – Cambridge: Cam bridge University Press, 1990. – 260 p.

УДК 811. ББК 81. О.Е. Приходько «DEATH»

В настоящей статье раскрываются характерные особенности концептосферы песенного дискурса музыкального направления метал, а также отличие вербализации концепта «смерть» в песенной лирике жанра от репрезентации данного концепта в национальной языковой картине мира.

Ключевые слова: концепт;

концептосфера;

языковая картина мира;

вербализация;

песенная лирика;

коннотация O.E. Prikhodko PECULIARITIES OF THE CONCEPT «DEATH» IN ENGLISH METAL LYRICS DISCOURSE The article aims at a description of peculiarities of metal rock music discourse conceptual sphere. In particular, differences between the concept «death» and its verbalization in metal lyrics, on the one hand, and in the national English language, on the other hand, have been scrutinized..

Key words: concept;

metal lyrics;

verbalization;

language picture of the world;

connotation Как известно, основной категорией когнитивной лингвистики является концепт. «Кон цепт» признан утвердившимся термином, однако он до сих пор трактуется неоднозначно.

Отсутствие единого универсального определения данному понятию В.А. Маслова объясняет многомерной структурой концепта, состоящей из понятийной основы и социо-психико культурной части, которая не столько мыслится носителем языка, сколько переживается им, он включает ассоциации, эмоции, оценки, национальные образы и коннотации, присущие данной культуре [Маслова, 2007, с. 47].

Кроме того, концепты иерархичны, их системные отношения образуют концептосферу, которая, в свою очередь, обуславливает особенности языковой картины мира. Под языковой картиной мира в современной лингвистике понимается совокупность знаний о мире, которые отражены в языке, а также способы получения и интерпретации новых знаний.

Термин «концептосфера» был введен в оте чественной науке академиком Д.С.Лихачевым. Концептосфера, по определению Д.С. Лихачева, – это совокупность концептов нации, она образована всеми потенциями кон цептов носителей языка. Концептосфера народа шире семантической сферы, представленной значениями слов языка. Чем богаче культура нации, ее фольклор, литература, наука, изобра зительное искусство, исторический опыт, религия, тем богаче концептосфера народа [Лиха чев, 1993].

Как в культуре, так и в языке каждого народа присутствует универсальное (общечелове ческое) и национально-специфическое. Национальная концептосфера складывается из сово купности индивидуальных, групповых, классовых, национальных и универсальных концеп тов, т. е. концептов, имеющих общечеловеческую ценность [Там же].

В.В. Красных предлагает также понятие «когнитивной базы», под которой понимается определенным образом структурированная совокупность необходимо обязательных знаний и национально-детерминированных и минимизированных представлений того или иного на ционально-лингвокультурного сообщества, которыми обладают все носители того или иного национально-культурного менталитета [Красных, 1998, с. 61].

Представляется, что базовое стереотипное ядро знаний, или когнитивная база народа, дей ствительно существует, но выделяется из индивидуальных концептосфер как некоторая их часть, в равной мере присвоенная всеми членами лингвокультурного сообщества.

Можно говорить также о существовании групповых концептосфер (профессиональная, возрастная, гендерная и т. д.). Для настоящего исследования особый интерес представляет концептосфера метал-субкультуры, ее сопоставление с национальной концептосферой.

Концепт «смерть» наряду с концептом «жизнь» является одним из универсальных кон цептов в языковой картине мира многих народов.

Трудно найти еще одну такую проблему, которая бы на протяжении всей истории челове чества так привлекала к себе внимание людей, представляла для них столь непреходящий и непосредственный интерес и служила источником постоянного страха, как проблема смерти.

Поскольку смерть – неоднозначное, многогранное явление, концепт «смерть» также включает множество значений: биологический феномен (необратимое прекращение жизне деятельности организма), философское понимание смерти, религиозное осмысление и т.д.

Смерть – одна из наиболее популярных тем в искусстве. И это не удивительно. Смерть – явление неизбежное, оно не минует ни богатого, ни бедного. Однако у каждого живописца или композитора свое видение вопроса о том, что такое конец жизни, что ждет нас после не го.

Особое место тема смерти занимает в музыке. «Аскольдова могила», «Песни и пляски смерти», «Остров мертвых» в русской музыке;

жанры музыкального Реквиема и Мессы, бес конечная вереница смертей, венчающая западноевропейскую оперу, «поющие» смерть и по гребение немецкие Lieder – лишь небольшие примеры бытия этой темы в классической му зыке.

В современном музыкальном пространстве образ смерти наиболее полно раскрывается внутри музыкального жанра метал, особенно в таких его направлениях, как блэк и дэт метал.

Метал или металл – музыкальное направление, экстремальный вид рок-музыки, возник ший в конце 1960-х – начале 1970-х гг. Для метала характерны агрессивные ритмы и сильно искаженный гитарный звук, достигаемый за счет использования особого гитарного эффекта под названием дисторшн (от англ. distortion – «искривление», «искажение»). Метал имеет достаточно большое число подстилей, сильно различающихся по своему звучанию, «тяже сти» и тематике песен: от сравнительно «мягких» (таких, как классический хэви метал) до весьма «тяжелых» и неприемлемых для большинства неподготовленных слушателей (дэт ме тал, блэк метал и т. п.).

Существуют разные мнения относительно того, как должен называться этот стиль на рус ском языке. В русскоязычных источниках наиболее распространено написание «металл», что является переводом на русский английского слова metal. Однако музыкальные направления, зародившиеся на Западе, в России традиционно получают названия, являющиеся кальками с английского (например: джаз, блюз, панк, рок-н-ролл). С этой точки зрения правильным рус ским названием данного направления является «мйтал». Кроме того, такое написание позво ляет отличить название музыкального течения от класса химических элементов. В названиях подстилей почти всегда используется второй вариант (спид-мйтал, пауэр-мйтал и т. д.) [URL : www.Wikipedia.com].

Наряду с ритмом и музыкой, одним из важнейших компонентов метала является его лири ка. Поэзия метала представляет большой интерес для языковеда, изучающего тексты разно образных жанров.

Тематика лирики блэк и дэт метала связана с мрачной и темной стороной жизни людей.

Блэк метал характеризуется крайней идеологизированностью. За это он подвергся жесткой критике со стороны средств массовой информации (так называемого «мэйнстрима» – англ.

mainstream – господствующая тенденция), так как изначально блэк метал раскрывает темы «темной стороны»: смерти, антихристианства, сатанизма, оккультизма, язычества. Считает ся, что идеология блэк метала формировалась под влиянием философов-антиидеалистов. По этому большинство приверженцев блэк метала – сторонники индивидуализма и «рациональ ного эгоизма», а наиболее распространенными являются темы мизантропии и нигилизма:

Those who got lost We entered this world and thought nothing Of no one or anything This world that we hold Came to us with our lives … Our boiling blood is pumping Damn you all for being so small You cannot kill What you cannot see (Satyricon «Now, diabolical») Для дэт метала также характерны темы сатанизма, оккультизма, мизантропии и нигилизма (самый агрессивный среди всех направлений метала). Однако ведущей темой является смерть во всех ее проявлениях (ориентация на тему смерти и экстремальная природа музыки, скорее всего, и породили название жанра). Насилие, жестокость, агония, адские мучения, из вращения, мании, фобии, суициды – все это можно найти в песнях дэтметалистов (или дэт стеров) [Mudrian, 2006, р. 43]:



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.