авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«Содержание В. А. Лекторскому - 80 лет..................................................................................... 2 О жизни и философии. Беседа Б. И. Пружинина с В. А. Лекторским ...»

-- [ Страница 4 ] --

Самое время вспомнить о мещанских добродетелях. Первая и самая важная из них civilisatia, по-русски воспитанность, следование правилам хорошего тона. Средневековые авторы хвалили жителей Майнца за необыкновенную вежливость и учтивость, миланских женщин за королевскую осанку, а граждан итальянского города Павии за то, что они так сердечны в личных контактах и даже встают, когда кто-нибудь входит. С другой стороны, считалось неприличным слишком откровенное публичное покаяние или излияние эмоций, а больные и иные страдальцы не могли себе позволить слишком громко кричать или плакать. Спонтанная, не втиснутая в общепринятые формы откровенность или неистовая, "юродивая" религиозность также считались неуместными [Россио 1996,220 - 223].

Солидарность, соседская и корпоративная взаимопомощь составляли вторую группу добродетелей [Россио 1996, 198 - 199]. Они ничуть не противоречили еще одной важной городской добродетели- индивидуализму. Весьма распространенной ошибкой многих русских наблюдателей западноевропейской жизни было построение следующего силлогизма: коль скоро горожанин стремится быть индиви стр. дуалистом, то исходя из личных корыстных интересов он никогда не поможет ближнему, оставит его в беде, ибо видит в нем конкурента. Подобные рассуждения - плод недоразумения, причины которого кроются в особенностях сельского, дворянско крестьянского мышления. Индивидуализм и эгоизм - далеко не синонимы. Первое добродетель. Разумеется, добродетель городская, мещанская, но как долго мы будем придавать понятию мещанства одно лишь отрицательное значение? Второе - порок, который распространен всюду, в том числе и в деревне. Нет никакого парадокса в том, что именно индивидуалист больше уважает чужие личные интересы и чужие убеждения. В условиях городской скученности и социальной разнородности, чреватой конфликтами, выгодно прислушаться к иначе мыслящему и живущему, даже к конкуренту, выгодно в случае надобности и помочь ему, чтобы он также уважал твои взгляды, а в случае надобности помог тебе.

Разумеется, что таким образом сформулированная апология индивидуализма является идеальной схемой, а в реальной жизни вс было гораздо сложнее и нередко бесчеловечнее. Приход в город вс новых и новых переселенцев из патриархальной деревни также не способствовал социальной гармонии. Однако в принципе городское общество, как микрокосм, заключающий с себе по необходимости целую гамму малых микрокосмов, было не только цивилизованнее, но и солидарнее, в конечном итоге гуманнее деревни, ибо солидарность как свободный индивидуальный выбор, а не навязанная самой природой необходимость означает не триумф "мещанского" эгоизма, а наоборот, его посрамление и обуздание.

Другой важной мещанской добродетелью была точность и пунктуальность, в своем крайнем проявлении перерождавшаяся в педантизм, которому немало досталось от многочисленных "аграрнородных" авторов. Механические часы, появившиеся на городских или церковных башнях на рубеже XIII-XIV вв.1, надолго определили ритм жизни западноевропейских городов в целом и каждого их жителя в отдельности. В мире, существовавшем в значительной степени за счет торговли, не могло быть иначе, так как сама жизнь учила горожан, что время - деньги2, а деньги - это относительная свобода и относительный, но вс же прогресс. Бесполезная трата времени считалась первым и тягчайшим грехом [Вебер 1934, 148]. Другой причиной уважения к времени была насущная потребность в сохранении установленного, т.е. придуманного и хорошо продуманного, порядка. В городе беспорядок может привести не только к большим убыткам, но также к бытовым и социальным катаклизмам, в частности к большим пожарам, распространению заразы, бунтам. Вот почему детей с малых лет не просто пускали на весь день погулять во дворе, а следили за тем, чтобы они возвращались домой, к примеру, от соседей или из школы, точно по часам.

Пунктуальность горожанина была непосредственным образом связана с двумя причинами:

со спецификой городского труда, сводившегося к ремеслу, торговле или к учебно-научно медицинской деятельности, и с ярко выраженной ограниченностью городской территории.

Стены защищали город от грозившей ему со всех сторон опасности, и большая продолжительность жизни горожан по сравнению с крестьянами уже в XIII в.

подтверждает этот неоспоримый факт. Но те же самые стены, порождавшие невообразимую скученность (а строить вне стен категорически запрещало городское право), обрекали жителей города на такое в прямом смысле слова тесное взаимодействие, что строгий порядок и соблюдение строгого режима жизни, основанного на "часовом" ритме, становились самой насущной необходимостью. Безалаберность, расхлябанность и разболтанность оказались в этих условиях недопустимой роскошью "принцев" или "нищих".

Специфически западной чертой городской культуры и городской добродетелью были уважение не только к натуральному, но также к формально выраженному праву и неукоснительная подчиненность установленному правопорядку. Еще Макс Вебер отмечал, что западноевропейский город в зрелой форме представляет собой совокупность пяти необходимых элементов: 1) крепостных стен с военным гарнизоном;

2) центральной рыночной площади;

3) резиденции автономного суда;

4) корпораций с юридически определенным статусом и 5) взаимно координированных органов самоуправления [Вебер 1947, 523]. Населенные пункты, обладающие первыми двумя элементами, существуют на всем земном шаре, но только в Западной Европе и в некоторых бывших колониях западноев стр. ропейских стран жизнь городов определяется тремя последующими элементами, которые относятся к сфере правопорядка и управления обществом [Пайпс 1980, 264].

Спешу заметить, что слово управление в данном случае следует понимать не с учетом привычных всем нам русских коннотаций ("управлять" означает для русского человека командовать сверху, с позиции полномочной власти, которая требует от подчиненных беспрекословного исполнения своих распоряжений), а как эквивалент английского management или немецкого Leitung. Уже в доисторические времена в древнегерманских соседских общинах- марках- появились первые удачные попытки организовать свою жизнь самостоятельно, "снизу", и появились первые избираемые органы самоуправления допустим, советы мудрецов (witena gemot) у англов и саксов [Пайпс 1999, 190 - 194]. Эти попытки удались, и удались они только в германских землях, главным образом благодаря специфическому германскому праву, к которому относились очень серьезно, ибо у германцев не принято было обходить законы или решения суда стороной или ставить обычай над установленным и формально выраженным правом.

"Три кита" юридически закрепленного германского образа жизни - самоуправление, корпоративность и формальность общественных отношений - сыграли огромную роль в формировании судопроизводства, просвещения и, конечно, устройства жизни городов.

Всем этим нужно было управлять, и по мере развития общества вс больше управленческих функций брали на себя не церковные, феодальные или политические иерархи, а само гражданское общество, используя для этого органы самоуправления.

Западная Европа веками училась у германцев сложному искусству брать на себя ответственность за судьбы людей, не ожидая милости ни от неопределенной судьбы, ни от вполне определенного "начальства". Следует, однако, подчеркнуть, что ценою создания самоуправляемого общества она отказывалась от таких казалось бы "естественных" действий, как устройство дел "по-родственному" или "по знакомству", не прибегая к порою сложным судебным процедурам и обходя формальные запреты. В знаменитом трактате "Общность и общество" (1887) немецкий социолог Фердинанд Тннис впервые указал на кардинальное различие Gemeinschaft (общности низшего уровня, которая организована на основе неформальных, к примеру кровно-родственных или дружеских отношений) и Gesellschaft (гражданского общества, организованного на формально правовой основе) [Тннис 2003]. Нетрудно догадаться, что первый тип отношений более характерен для деревни, второй -для города, где друг с другом соседствуют не родственники, а люди с разными взглядами и интересами.

*** Ценою гибели девственных лесов, исчезновения болот и загрязнения кристально чистых вод человек Запада достиг того, к чему особенно стремился - личной свободы. Свобода в специфически западном понимании этого слова- порождение западноевропейской городской цивилизации, городского образа жизни. Старая немецкая пословица "Городской воздух делает свободным" означала всего-навсего то, что если подневольному крестьянину удавалось убежать от своего сеньора и прожить в городе один год и один день, то он в полном соответствии с правом обретал личную свободу [Перцик 1999, 92].

Однако в тесном пространстве города дышалось свободнее также в более широком, переносном смысле. В городе человек работал и зарабатывал деньги не по повелению господина, а на свой страх и риск или как наемный рабочий, который в любой момент мог уволиться. Неаграрный, в сравнительно небольшой степени зависящий от капризов природы характер городского труда явился залогом того, что "свободолюбие" любого, в том числе восточноевропейского, города было универсальной чертой европейской культуры в целом. Макс Вебер в этой связи утверждал, что "и в древности, и в России, и на Западе с развитием денежного хозяйства город был тем местом, где совершался переход от несвободы в свободное состояние" [Вебер 1923, 30]. При этом важно подчеркнуть, что главным субъектом городской свободы была отдельно взятая человеческая личность, что нисколько не противоречило принципам корпоративности и гражданственности: наоборот, стр. только осознающий свои права, обязанности и известные ограничения абсолютной вседозволенности гражданин мог стать относительно, т.е. реально, свободным. Как верно указывал Д. С. Лихачев, существовало три главные особенности общеевропейской культуры в духовной сфере: личностное начало, восприимчивость к другим личностям и культурам и, наконец, свобода творческого самовыражения [Лихачев 2000, 45]. На Западе Европы к этому добавлялись еще две: свобода предпринимательства и свобода гражданской деятельности3.

В этом плане европейский город также противостоял деревне. Крестьянский мир представлял собою, по известному определению Роберта Редфилда, переходную стадию от примитивной общности к городскому гражданскому обществу Нового времени, основы которого были заложены уже в позднем Средневековье [Редфилд 1956, 23]. Своего рода "тирания" природы, или, по меткому выражению Глеба Успенского, "власть земли", приучила крестьянина мыслить реалистически и вполне конкретно, в духе элементарного, но не рационального здравого смысла. Ему трудно было мыслить абстрактно: он знал, что такое две мили, но не умел объяснить, что такое расстояние;

он знал, кто такой король, но не знал понятия власти или государства. Подходя к людям как к конкретным индивидам, без сословных, национальных или религиозных предрассудков, крестьянин был, как правило, добр и инстинктивно порядочен. Для индивидуальных, поистине свободных решений жизненных вопросов в деревне не было места, потому как личное честолюбие и личное самосознание обычно растворялись в групповом сознании большой семьи или деревенской общины [Пайпс 1980, 204 - 208]. Спешу, однако, заметить, что во втором тысячелетии христианской эры во многих странах Западной Европы крестьяне пользовались определенными правами, например могли непосредственно жаловаться королю на своего сеньора, а самое главное то, что право стояло на страже их собственности на землю, что отличало их от совершенно бесправных русских крепостных крестьян XVII-XIX вв. [Пайпс 1980, 201 - 202]. Тем не менее крестьянские права были сильно ограничены по сравнению с правами горожанина, который, в отличие от крестьянина, уже в те далекие времена был гражданином своего города. Он обладал широкими формально установленными правами и был в них заинтересован, а потому абстрактное мышление и правовое сознание были у него развиты несравненно выше, чем у крестьянина. Недаром в западноевропейских языках лексемы, обозначающие понятие "гражданин", происходят от слов "город" и "горожанин": ср. французские слова cite и citoyen, английские (заимствованные из французского) city и citizen, немецкие Burg и Burger. Послепетровская Россия пошла по тому же пути, образовав во времена братьев Паниных, Новикова и Радищева соответствующую кальку (град - гражданин).

Важнейшей гарантией городской свободы была частная собственность. Этот древнейший правовой институт обрел наиболее сложные, продвинутые формы именно в Западной Европе. В V-X вв. вотчинное землевладение, преобладавшее в континентальной Европе, по сути дела напоминало порядки, господствовавшие в восточных деспотиях, так как тот, кто осуществлял политическую власть (суверенитет), в то же самое время являлся собственником подчиненных ему земель и живших на них людей. Теоретически вся земля в вотчине принадлежала властелину, а остальные жители этой территории пользовались ею условно, например в форме ленна. Со временем, однако, условное землевладение вс чаще трансформировалось, становясь практически независимым от суверена и переходящим по наследству от поколения к поколению. В XI в. Запад заново открыл римское право, которое ясно и однозначно определяло институт частной земельной собственности, и процесс превращения вотчин в частные феодальные поместья и крестьянские наделы еще более ускорился [Ковалевский 1901;

Блох 1939, 190 - 210]. В великолепной работе "Дух, лицо и стиль русской культуры" Федор Степун, говоря о том, что "ни как колонизатор, ни как крепостной, ни как общинный крестьянин не был русский сельский работник полным хозяином своей земли", вспоминает немецкое слово Scholle, обозначающее как раз такой, совершенно свой участок. "Звучащее почти сакрально в немецком языке, это слово почти непереводимо на русский", - замечает философ, в равной мере принадлежавший и к русской, и к немецкой культуре [Степун 2000, 585].

стр. И вс-таки ничто так не способствовало появлению и широкому распространению развитых форм частной собственности и прав, регулирующих взаимные отношения собственников, как появление городских общин. Если в деревне можно было превратить вотчину в частный земельный надел медленно, незаметно и неформально, в городе подобные процессы сразу же приобрели легальные формы. Дело было в том, что товары можно было продавать, а деньги пускать в оборот или инвестировать только тогда, когда их обладатель являлся их несомненным легальным владельцем.

Поскольку торговля предполагает, что продавец действительно обладает каким бы то ни было товаром, и поскольку торговля, основанная на отсроченной во времени доставке товара или позднейшей оплате, составляет главный предмет всевозможных сделок, становится практически неизбежным то обстоятельство, что собственность и связанные с ней договорные отношения в жизни города должны занимать столько же места, сколько они занимают в разного рода капиталистических институтах [Розенберг, Бирдцел 1986, 50]4.

Таким образом, характер специфически городских занятий стал причиной того, что тон в городе задавали частные владельцы. Частными, т.е. принадлежавшими обособленным, индивидуальным владельцам, были земельные участки, на которых могло вестись строительство, жилые дома, торговые и хозяйственные помещения, а также движимое имущество - деньги, товары, одежда, предметы домашнего обихода и прочее.

К началу XIII в. старые феодальные обычаи, сильно ограничивающие свободу предпринимательства и воспринимавшиеся третьим сословием как унизительные, были практически везде на Западе заменены либеральными системами, защищавшими интересы горожан. Предприниматели пользовались услугами независимых городских судов, могли свободно нанимать рабочих, осуществляли контроль над весами, складскими помещениями и рынками [Россио 1996, 182 - 183]. Во всм этом еще не было ничего принципиально нового: точно так же обстояли дела и в городах античного мира.

Неслыханное доселе новшество заключалось в том, что в феодальном мире, где каждый человек был подчинен другому человеку, а то и прикреплен к земле, появилось целое сословие иного рода собственников - живших за счет ремесла и торговли, богатых, а главное, лично свободных. И хотя социалисты XIX в. не без основания указывали на темные стороны свободы, основанной на частной собственности, неоспоримо то, что и наемный работник, и даже обнищавший пролетарий, которому, по словам Маркса, нечего терять, кроме своих цепей, в отличие от крепостного крестьянина, вс равно обладает личной свободой. Никто не отнимет у него права свободного выбора жизненных путей, никто не в силах заставить согласно лишь обычаю, без собственной воли совершать те или иные поступки, никто, наконец, не может заставить его даром работать на себя и на других. Если сегодня у него нет ни свободы, ни собственности, то завтра то и другое может появиться, - хотя это не значит, что обязательно появится. Мир частной собственности, он же мир общественно ограниченной, компромиссной или договорной свободы - это мир, где человеку предоставлены определенные шансы. Только лишь шансы, но вс же шансы.

Ричард Пайпс открыл необычайно важную закономерность, которую можно охарактеризовать как прямо пропорциональную зависимость между развитостью двух общественных институтов - частной собственности и гражданской свободы. Где частная собственность признается неотъемлемым правом каждого человека и охраняется законом, более того - где она испокон веков сопутствует каждому человеку, как естественная и органическая часть его жизни, там человек на самом деле свободен [Пайпс 1999, 9 - 14].

Не абсолютная свобода, волновавшая умы "вольных казаков" и утопистов, а свобода реальная и приемлемая для всех основывается на взаимном компромиссе. Чтобы его достичь, нужны хорошо налаженные договорные отношения. Нужны механизмы, позволяющие не полюбовно, не по обычаю, а формальным образом регулировать конфликты и споры - в том числе с сильными мира сего, магнатами и монархами. Одним словом, нужно право. И кроме того, нужно правовое сознание, которое благоприятствует его нормальному функционированию. Демократические свободы получили наибольшее развитие на западе, а не на востоке Европы потому, что Западу в силу разных стр. обстоятельств удалось уже к XIII в. в известной степени освоить или покорить природу, отделить от нее город - уникальную лабораторию относительно свободной жизни, свободного предпринимательства и общественного самоуправления, а затем там же, в городе, выработать хорошо продуманную и гибкую правовую систему, стоящую на страже как частной свободы, так и частной собственности. В этой связи обычно упоминают два великих документа - Великую хартию вольностей (Magna Carta Libertatum, 1215), которую король Иоанн Безземельный пожаловал городским общинам Лондона и других городов королевства, и немецкую Золотую буллу (Bulla aurea, 1222).

Знаменательный факт: оба документа датируются XIII в., причем первый из них формально является договором, подписанным папой Иннокентием III, королем и представителем лондонских баронов.

Если феодальный договор составил основу современного конституционализма, то привилегии, полученные горожанами от местных властелинов, можно считать фундаментом современных гражданских прав. Все мужчины, жившие в пределах городских стен, обладали, в соответствии с Магдебургским правом или с его аналогами, одинаковым правовым статусом и правом участвовать в общих коммунальных собраниях.

Это было беспрецедентным новшеством, поскольку воплощало в жизнь невиданный доселе принцип территориального права, вместо прав, обусловленных позицией в социальной иерархии. Лично свободными были все без исключения жители таких городов [Пайпс 1999, 169 - 170].

Так посреди аграрного общества, как оазисы среди пустыни, появились островки свободы, правопорядка и гражданского самоуправления. С этого момента urbanitas может не только рифмоваться с libertas, но и в значительной степени становится синонимом свободы5.

*** А что было на Руси?

Начну издалека, то есть... с современности. Даже сейчас, в эпоху всемирной глобализации и культурной униформизации, и житель России, и ее иностранный наблюдатель могут легко убедиться в том, что русская культура глубоко дихотомична. Существует интеллигентный образ жизни, для которого характерным является высокий общий уровень образованности, цивилизованные (в западном понимании этого слова) формы внешнего поведения, высокие нравственные требования, умение держать свою волю и эмоции в известных границах и еще многое другое, многократно описанное русскими писателями. Но интеллигентов в России мало. Преобладает иной тип культурного поведения. В советские годы его можно было бы назвать колхозно-совхозным, причем это определение вполне подходило и ко многим жившим в городе рабочим, а также к людям умственного труда (по официальной номенклатуре - "служащим"), ибо поведение офицерского состава Советской Армии, милиционеров, вахтеров или бухгалтеров в принципе не отличалось от поведения колхозников. В последние два десятилетия в связи с естественной сменой поколений на смену колхозно-совхозному культурному типу приходит человек "попсы", т.е. массовой потребительской культуры, яркими примерами которой могут служить рестораны фирмы "Макдоналдс" или низкопробные боевики.

Так или иначе на протяжении всего XX в. тонкому образованному слою в России противостояла могучая стихия полуобразованности. Но особенно примечательно в данном случае то, что третьей культурной силы, которая способствовала бы взаимопониманию или хотя бы сглаживанию существующего между простонародьем и интеллигенцией антагонизма, в нашей стране пока что не существует.

Причиной так сложившейся ситуации обычно считается развращающее влияние советского образа жизни. В самом деле трудно переоценить крайне отрицательную роль советского строя и трудно не согласиться с тем, что такой культурный тип, как булгаковский Шариков, мог появиться не ранее 1917 г. в результате целой серии исторических катаклизмов, начиная с проигранной мировой войны и кончая красным террором и введением военного коммунизма. Однако культурной триады (аграрно крестьянский традиционализм -феодальная куртуазность - бюргерский демократизм) в качестве основополагающего принципа всего строя национальной культуры в России не существовало и до Первой стр. мировой войны, несмотря на наличие трех соответствующих ей общественно хозяйственных укладов. При самом поверхностном взгляде на Россию классического периода (вторая половина XVIII в. - начало XX в.) вновь и вновь бросается в глаза очевидная социально-культурная дихотомия. С одной стороны, мы видим нищую допетровскую деревню, с другой же - богатую дворянскую усадьбу, колыбель и надежное прибежище высочайших достижений отечественной культуры, обитатели которой, с некоторыми оговорками, вели себя вполне по-европейски. И это несмотря на то, что жизненная практика неразрывно связывала высшее и низшее сельское сословие множеством неразрывных нитей. У дворян и крестьян, как в Западной Европе и во всем остальном мире, была общая забота - вовремя вспахать землю, вырастить и собрать урожай, обеспечить хороший приплод скота. Однако культурные навыки и культурные традиции русского крестьянина и русского дворянина классической поры восходили к совершенно разным источникам. Даже по-русски они говорили как бы на разных языках6, потому что были воспитаны в духе разных представлений об основополагающих ценностях и пользовались разными культурными кодами, а потому были обречены не только на сословный антагонизм, но и на полное взаимное непонимание.

Не книжные и заморские - христианские, а "тутошние", "нормальные" - языческие представления преобладали в миросозерцании и во внутренне когерентной системе ценностей крестьянина. В то же время культурное поведение русского образованного дворянства было основано не на продолжении средневековой национальной традиции, а на подражании западным - античным и христианским образцам. Традиции древнерусских бояр и дружинников были не просто давно забыты - на протяжении ряда веков они запрещались и насильственно подавлялись верховной государственной властью, поскольку та не без причины видела в них культурную программу политической оппозиции. Последнюю точку в этом процессе поставила деятельность Петра I. Понимая глубочайший драматизм подобного рода преобразований, я не вижу в них, однако, признаков катастрофы и в целом оцениваю их положительно, потому что дальнейшее развитие элитарной отечественной культуры (но не культуры социальных низов) обеспечило ее небывалый расцвет и принесло честь и славу нашему отечеству. Как справедливо заметил Герцен, русский народ "в ответ на царской призыв образоваться ответил через сто лет громадным явлением Пушкина" [Герцен 1954 - 1966 VI, 18], а после Пушкина явились Гоголь и Достоевский, Чайковский и Менделеев, Мейерхольд и Бахтин.

Вряд ли вс это было бы возможно без насильственного петровского поворота. Позволю себе вс же обратить внимание на то обстоятельство, что просвещенное русское дворянство XVIII в., обращая взоры на современную ему Западную Европу, усваивало не куртуазную культурную модель в ее чистой, феодально-антибюргерской форме, а именно городскую западную культуру, облагороженную на заре Нового времени благодаря многовековому ее диалогу с королевским дворцом, феодальным замком и усадьбой знатного землевладельца.

Именно дворянство, зачастую вопреки своим так называемым "классовым интересам", взяло на себя задачу демократизации и рационализации общественной жизни и культурных образцов, в определенном смысле выполняя в России ту же роль, которая на Западе стала уделом третьего сословия [Кантор 2008, 245 - 260]. Дворянские усадьбы явились очагами городской упорядоченности, городского демократизма, городской веротерпимости посреди чуждой всему этому стихии полуазиатского русского села [Щукин 2008, 443 - 446]. В противоречивом, дихотомичном строе общенациональной культуры ее магистральная дворянская линия развития в конечном итоге оказалась ближе по духу исконно городской, разночинно-интеллигентной - их трудный диалог во второй половине XIX в. вс же оказался возможным и плодотворным. Этому вселяющему надежду согласию, как безмолвный Сфинкс, противостояла культура крестьянского большинства, предвещая одну из величайших трагедий жестокого XX в. - трагедию русской городской интеллигенции в бушующем море "колхозности" и "совхозности".

Одной из причин этой трагедии было то, что западноевропейская тринарная система взаимодействия социально-культурных традиций так и не была воспринята в России, которая оставалась верна культурной бинарности, в духе раннесредневекового pro et contra.

стр. ЛИТЕРАТУРА Блох 1939 - Block M. La societe feodale;

la formation des liens de dependance. Paris: A. Michel, 1939.

Бродель 1979 - Braudel F. Civilisation materielle, economie et capitalisme, XV-XVIII siecle.

Les structures du quotidien, le possible et l'impossible. Paris, 1979. Русский перевод: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика, капитализм. XV-XVIII вв. Т. 1: Структуры повседневности: возможное и невозможное / Пер. с франц. Л. Е. Куббеля. Вступ. статья и ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: Прогресс, 1986.

Вебер 1923 - Вебер М. Город / Пер. Б. Н. Попова. Под ред. Н. И. Кареева. Пг., 1923.

Вебер 1934 - Weber M. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus. Tubingen, 1934.

Вебер 1947 - Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. 3. Ausgabe. Tubingen, 1947.

Вебер 1981 - Weber M. General Economic History. New Brunswick-New York: Transaction Books, 1981.

Герцен 1954 - 1966- Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т. М.: Издательство АН СССР, Наука, 1954 - 1966.

Иконников 1985 - Иконников А. В. Искусство, среда, время (Эстетическая организация городской среды). М.: Советский художник, 1985.

Кантор 2008 - Кантор В. К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

Ковалевский 1901 - Kowalewsky M. Die Okonomische Entwicklung Europas bis zum Beginn der kapitalistischen Wirtschaftsform. Bd. 1. Berlin, 1901.

Лихачев 2000 - Лихачев Д. С. Русская культура. М.: Искусство, 2000.

Мругальский 2008 - Mrugalski Z. Czas i urzadzenia do jego pomiaru: Zegary dawne i wspolczesne. Warszawa: Cursor, 2008.

Пайпс 1980 - Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. с англ. В. Козловского. Изд. 2-е, испр. Кембридж, Массачусетс, Harvard University Press, 1980.

Пайпс 1999 - Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1999. P. 190 194.

Пайпс 2000 - Pipes R. Wlasnosc i wolnosc / Przelozyt Lech Niedzielski. Warszawa:

Warszawskie Wydawnictwo Literackie MUZA S.A., 2000.

Перцик 1999 - Перцик Е. Н. Города мира. География мировой урбанизации. М.:

Международные отношения, 1999.

Редфилд 1956 - Redfield R. Peasant Society and Culture. Chicago: University of Chicago Press, 1956.

Розенберг, Бирдцел 1986 - Rosenberg N., Birdzell L.E.Jr. How the West Grew Rich. New York, 1986.

Россио 1996 - Rossiaud J. Mieszczanin i zycie w miescie // Cztowiek sredniowiecza / Pod redakcja J. Le Goffa. Tfumaczyla M. Radozycka-Paoletti. Warszawa-Gdansk: Oficyna Wydawnicza VOLUMEN, Wydawnictwo MARABUT, 1996.

Степун 2000 - Степун Ф. А. Сочинения / Составление, вступительная статья, примечания и библиография В. К. Кантора. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000.

Тннис 2003 - Тннис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии.

СПб.: Фонд "Университет", 2003.

Франклин 1836 - 1840 - Franklin В. Adrise to a joung tradesman // Franklin B. The Works of Benjamin Franklin: containing several political and historical tracts not included in any former edition and many letters official and private, not hitherto published: with notes and a life of the author / By Javed Sparks. Boston: Hilliard, Gray and Company, 1836 - 1840.

Щукин 2008 - Щукин В. Г. Российский гений просвещения. Исследования в области мифопоэтики и истории идей. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007.

Примечания Изобретателем механических часов в Европе принято считать французского математика и механика Жербера д'Орийяка, впоследствии папы Сильвестра II (Gerbert d'Aurillac, 935 1003). Историки, однако, предполагают, что в Китае подобные часы были известны уже в VIII в. Первое упоминание о башенных механических часах содержится в тексте "Божественная комедия" Данте. Согласно сохранившимся документам, башенные часы в Милане появились в 1335 г., в Падуе стр. в 1344 г., в Лондоне в 1348 г., в Страсбурге в 1354 г., во Вроцлаве (Брацлаве, Бреслау) в 1368 г., а в Париже в 1370 г. [Мругальский 2008, 18].

Бенджамен Франклин, который в 1748 г. в "Советах молодому купцу" торжественно провозглашал: "Помни, что время - деньги" и "Деньги порождают деньги" - по всей вероятности, не был первооткрывателем этих двух небесспорных истин, по сей день определяющих поведение капиталиста-хозяина и капиталистического труженика [Франклин 1836 - 1840 II, 87].

Последнюю не следует путать с деятельностью политической. Граждане западных стран получили политические права сравнительно недавно в результате широкого распространения идей Просвещения к концу XVIII в.

Цит по: [Пайпс 2000, 167]. Перевод с польского мой. - В. Щ. Ср. также категорическое заявление Макса Вебера: "Не существует никакого связанного с деньгами объекта, который не имел бы отношения к индивидуальному владению" [Вебер 1981, 236]. Цит. по:

[Пайпс 2000, 167, примеч.].

Интересно, что однокоренными словами латинского libertas - "свобода" являются городские, "цивилизованные" понятия - liber - "книга" и libra - "весы". С другой же стороны, от пассивного глагола liceri - "торговаться" образовано существительное licentia - "вольность, свобода делать что угодно" (ср. licet - "можно, позволено").

Что не всегда было вообще возможно в конце XVIII - начале XIX в., когда для многих представителей высшего дворянства родным языком и языком ежедневного общения был французский.

стр. Размер имеет значение: Эволюция понятия "островная страна" в Заглавие статьи японской культуре Автор(ы) А. Н. МЕЩЕРЯКОВ Источник Вопросы философии, № 8, Август 2012, C. 72- ФИЛОСОФИЯ И КУЛЬТУРА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 50.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Размер имеет значение: Эволюция понятия "островная страна" в японской культуре Автор: А. Н. МЕЩЕРЯКОВ Размер имеет значение: Эволюция понятия "островная страна" в японской культуре В статье рассматриваются представления японцев о размере и "качестве" территории своей страны в период с VIII в. по сегодняшний день. Автор показывает, что эти представления характеризуются значительной вариативностью в зависимости от господствующей картины мира, накладывающейся на интеллектуальный и эмоциональный фон эпохи.

This article deals with the views of the Japanese on the size and "quality" of the territory of Japan from the 8-th century to present time. The author argues that these views were much of variability and dependent heavily on the picture of the world, intellectual and emotional context of the corresponding period.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Япония, территория, островная страна, конфуцианство, буддизм, синто, история, культурная география.

KEY WORDS: Japan, territory, island country, Confucianism, Buddhism, Shinto, history, cultural geography.

Определяя географическое положение Японии, современные учебники, книги по географии, путеводители и другие страноведческие сочинения в начале своего повествования непременно указывают, что Япония - это островная страна. Это касается как японских, так и зарубежных изданий. Островное положение Японии воспринимается как непреложный и "объективный" факт, не имеющий отношения к культуре и истории этой страны. Однако более глубокое знакомство с культурой Японии показывает, что понятие "островная страна" имеет длительную историю бытования, оно эмоционально окрашено, в разные периоды его наполнение бывало совершенно различным. В связи с этим целесообразно проследить, каким образом менялось содержание этого термина и какое место он занимал в разные периоды в сознании японцев. Это даст нам возможность уточнить и существенные черты японской культуры в ее динамическом развитии.

Наиболее ранние свидетельства того, как японцы определяли положение своей страны, относятся к VIII в. В мифах "Кодзики" (712 г.) и "Нихон ски" (720 г.) синтоистские боги Идзанаги и Идзанами создают в море "восемь больших островных стран" или "боль стр. шую страну, состоящую из восьми островов" (ооясимакуни);

см.: [Кодзики 1994, 41 - 42;

Нихонски 1997, 117 - 121].

При любом варианте перевода видно, что в то время носители культуры считали свою страну большой. Наряду с этим они наделяют территорию Японии превосходными характеристиками. Так, бог-демиург Идзанаги определяет Японию (Ямато) как страну спокойных заливов (т.е. страну замиренную), страну тысяч узких копий (т.е. страну мужественных воинов). Именно потому, что эта страна прекрасна, божество Ниниги примечает ее и спускается на нее с Неба. Первоимператор Дзимму, взобравшись на гору и обозревая страну, восклицает: "Ах, какую прекрасную страну я получил!". Он сравнивает ее очертания со стрекозой и нарекает "Стрекозиными островами" [Нихон ски 1997, 194].

Считалось, что земля Японии, находящаяся в "ведении" синтоистских божеств, отличается изобилием и богатством. Достаточно часто она именуется Тоакщусима Остров (острова) богатых урожаев;

Тоасихара мидзухо-но купи - Страна обильных тростниковых равнин и удивительных колосьев риса. В VIII в. фиксируется три случая изменения девизов правления, связанных с обнаружением полезных ископаемых - золота (2 случая) и меди.

В VIII в., когда были зафиксированы мифы, Япония испытывала сильнейшее культурное влияние Китая, и оформление японской государственности происходило в значительной степени по "китайскому лекалу". Китайская модель пространства предполагала, что вверху находится круглое Небо, а внизу - квадратная Земля (Поднебесная). В центре Поднебесной располагается "срединная страна" - сам Китай, окруженный с четырех сторон варварскими племенами и странами. Японии в этой модели уделялась роль "восточных варваров", которые обязаны приносить дань ко двору "сына Неба" (китайского императора). Японская элита не приняла эту концепцию и позиционировала Японию как независимую страну.

В связи с этим концепция Поднебесной была "клонирована" применительно к Японии- в том смысле, что она начинает позиционировать себя как "срединную страну" (тюгоку или нака-цу купи). Вначале этот термин относится к центральной части Хонсю (к району Кинай), где располагались резиденции японских правителей, потом расширяется до территории всей Японии. Концепция "срединной страны" предполагала, что она окружена варварами. На их роль были "назначены" племена хаято (обитатели юга Кюсю и прилегающих островов, "южные варвары"), к "восточным варварам" относили племена эмиси (предков айнов), населявших север Хонсю на побережье Тихого океана. Племена эмиси на севере Хонсю на побережье Японского моря считались "северными варварами", обитатели Силла и Бохай относились (с некоторыми оговорками) к категории "восточных варваров";

см.: [Мещеряков, Грачев 2010, 367 - 368]. Такая картина мира исключала возможность переживания "малости" Японии, скорее, наоборот: японская элита считала свою страну культурной и достаточно большой - настолько большой, что на ее периферии находилось место и для варваров.

Уверенность в достоинствах своей земли коррелирует с представлениями о том, что в Японии процветает конфуцианство - основа "правильной" государственности. В записи официальной хроники "Ску нихонги" за 704 г. (Кэйун, 1 - 7-1) сообщается, что китайские чиновники в разговоре с японским посланником Авата-но Асоми якобы так отзывались о Японии: "Нам часто доводилось слышать, что за Восточным морем лежит великая страна Ямато. Еще ее называют страной Конфуция, люди там богаты и веселы, там хорошо соблюдается церемониальность. Видим, что и ты хорош обликом и одеждой".

Следует подчеркнуть, что концепт "срединной страны" предполагал "недвижимость" порядков: Центр, где пребывает священный правитель - изначально и вечно культурен, обитатели Центра отличаются превосходными моральными качествами, периферия же не имеет шансов на то, чтобы превратиться в Центр. Осознание этого доставляло глубокое удовлетворение обитателям Центра, которые не ставили своей целью окультуривание периферии. Именно этим объясняется наблюдаемое в японской истории длительное и упорное нежелание расширять свою территорию. Считалось, что периферия непригодна для проживания там "культурного" человека. На севере слишком холодно и не растет стр. рис - основа пищевого рациона "настоящего" японца. На юге же слишком жарко, там ходят раздетыми. Правильная же одежда (та одежда, которая выполняет роль социального маркера) - это основа государственного и общественного порядка. Таким образом, природно-климатический фактор (реальный или же домысленный) играл огромную роль в идентификации страны уже в древности. Прямую зависимость "качества" страны и ее населения от природного фактора можно охарактеризовать как "географический детерминизм".

На всем протяжении японской истории несмотря на любые изменения в культуре, связь между территорией с определенными природно-климатическими условиями и "качеством" обитающих там людей была выявлена с большой определенностью. Авторы воинского эпоса "Хэйкэ моногатари" (XIII в.) описывают остров, предназначенный для ссылки, и приводят достаточно полный список климатических особенностей, которые оказывают непосредственное влияние на "качество" проживающих там людей: "Людей на острове мало. Цвет кожи у них черный, точно у буйволов, тело обросло шерстью, и речи их непонятны. Мужчины не носят шапки, женщины не убирают волосы в прическу.

Неведома им одежда, оттого и на людей они непохожи. Главный их промысел - убийство всяческих живых тварей, ибо на острове нет растений, годных для пропитания. Они не возделывают поля, оттого и нет у них риса, в садах не сажают деревьев тута, оттого и нет у них шелка и других тканей. Посреди острова высятся горы, вечно пылает там неугасимое пламя... Среди горных вершин непрерывно грохочут раскаты грома, в низины потоками низвергаются ливни. Кажется, ни единого дня, ни краткого мига невозможно здесь прожить человеку!" [Повесть о доме Тайра 1982, 110].

Внимание к природному фактору, осмыслявшемуся как неотъемлемая характеристика человека, имела, в частности, следствием интенсивное воспевание (прежде всего поэтическое) красот японской природы. Начиная с "Кокинсю" (905 г.), императорские поэтические антологии непременно открывались природным циклом, в котором соблюдалась сезонная очередность (стихи разнесены по рубрикам времен года: весна лето - осень - зима). Это подчеркивало правильное географическое (климатическое) положение страны, праведное правление императоров. В противном случае наблюдались бы отклонения от размеренной погодной поступи. Показательно, что японская поэзия не фиксирует "аномальных" природных явлений - тайфунов, цунами, засух, морозов, землетрясений, извержений вулканов и т.п.

"Зависимость" верховной власти от природных явлений и катаклизмов (понимаемых как знаки свыше) сохраняется на всем протяжении японской истории вплоть до начала вестернизации (модернизации). Эта зависимость выражается в том, что девизы правления достаточно часто изменяются из-за природных (а также социальных) бедствий. Но если в "благополучных" VIII-IX вв. мы не наблюдаем ни одной смены девиза под влиянием отрицательных знамений, то в дальнейшем это становится делом обычным. Впервые смена девиза правления под влиянием неблагоприятных знамений (наводнения и болезни) фиксируется в 923 г., затем мы наблюдаем весьма частую смену девизов по этим причинам. Девизы правления были своеобразным заклинанием, они всегда имели благопожелательный характер, а их смена была направлена на то, чтобы избавиться от девиза, не оправдавшего свою действенность. 923 г. маркирует определенный слом в мировосприятии, которое теперь окрашивается в преимущественно пессимистические тона. Прежде всего это было связано с начавшимся упадком централизованного государства, утратой контроля Центра над делами в стране.

Начиная со второй четверти IX в. источники фиксируют нарастание природных и антропогенных катаклизмов. К ним относятся наводнения, засухи, землетрясения, эпидемии, мятежи, усобицы, пожары. Японцы того времени воспринимали указанные факторы как явления одного порядка - как гнев Неба. Разумеется, землетрясения, пожары и т.п. случались и ранее, но они не приводили к сменам девизов. Таким образом, субъективный (эмоциональный) фактор играл значительную роль в тех случаях, когда решался вопрос о смене девиза. Чрезвычайно показательно, что в период раскола правящего дома (когда параллельно сосуществовали северная и южная династии, 1336 1392), эти династии поль стр. зовались девизами, которые принимались по разным причинам, в том числе и природным.

Так, девиз Коэй (1342 - 1345) был принят северной династией ввиду распространения болезней, в то время как южная династия "не заметила" их. То же самое можно сказать и о девизах северной династии Дзва (1345 - 1350, болезни), Коан (1361 - 1362, эпидемия оспы, мятежи), Дздзи (1362 - 1368, мятежи, болезни) и т.д.

В древнем дискурсе параллельно сосуществуют представления и о срединном, и о восточном положении Японии. Кажется, что в сознании современников они не противоречили друг другу. Однако восточное (т.е. к востоку от Китая) позиционирование Японии следует все-таки признать преобладающим. Восточное положение Японии закреплено в ее достаточно частом именовании страной "Фусо". Страна Фусо (кит. Фусан) впервые упоминается в китайском сочинении "Шань хай цзин" (III-IV вв. до н.э.) в разделе "Каталог Заморья Востока". Эти земли населены диковинными созданиями (великанами, чудищами, черными и волосатыми людьми и т.п.). Таким образом, эти земли описываются как "дикие" и "варварские". Страна Фусо получила такое наименование потому, что на этом острове произрастает огромное чудесное дерево фусо (может пониматься и как шелковица), на ветвях которого расположено солнце2.

С течением времени понятия "Фусо" и "Япония" оказываются прочно связанными. Однако для японцев, в отличие от китайцев, восток неизменно имел положительные коннотации.

Восток стойко соотносится с рождением, жизнью и процветанием, а запад -со смертью (загробным миром), что было связано прежде всего с буддийским миропониманием.

Буддийское вероучение получает распространение в Японии с VI в. Особенно широкое распространение оно получает начиная с X в. В связи с этим синтоистская и китайская модели мира были в значительной степени потеснены картиной мира буддийской. Она предполагает, что в центре мироздания находится мировая гора Сумеру, окруженная четырьмя "материками". Японии отводилось место возле побережья Южного материка (Нанъэн бутай), на котором расположены Индия и Китай. И теперь вполне распространенным стало определение Японии, как зернышек проса, разбросанных в море - т.е. на окраине мира. Стран "с просяное зернышко" - много, то есть это понятие не только "умаляет" размеры Японии, но и лишает ее уникальных пространственных характеристик. Таким образом, Япония удалена от мировой горы и ее благодати, она противопоставляется "большим странам" - прежде всего Индии и Китаю, которые расположены ближе к Сумеру.

Одно из первых упоминаний Японии в качестве такой маленькой страны встречается в сочинении монаха Дзкэй "Гумэй хоссин сю" (рубеж XII-XIII в.), где тот говорит, что родился в неудачное время ("до Будды, после Будды") и в неудачном месте - "в маленькой стране с просяное зернышко, в стране Фусо, без кармы, позволяющей освободиться от привязанностей, без деяний, что позволяют достичь просветления и спасать живые существа" [Дзкэй 1995, 15].

"Страна-зернышко" может прямо ассоциироваться с бескультурьем и дикостью. В сборнике буддийских проповедей "Сясэкисю" (1283 г., автор - монах Мудзю, 1226 - 1312) безжалостно утверждается: "...будды и бодхисаттвы в западной стороне, в Индии, являли свои образы соразмерно склонностям тогдашнего, лучшего века, переправляли тамошних жителей на берег спасения. Наша страна - окраинная земля, подобная рассыпанным зернышкам проса. Грубые и дикие е жители не знали связи причин и последствий..."

[Сясэкисю 1966, 64]3.

Концепция "страны с просяное зернышко" восходит, как представляется, к "Сутре о человеколюбивых государях" (яп. "Ниннок"), где говорится о том, что такие малые и зависимые от более крупных держав страны имеют возможность с помощью Закона Будды спастись от порабощения. Таким образом, контекст сутры оставляет место и для положительных (или же более-менее нейтральных) толкований. Однако и для Дзкэй, и для большинства японцев того времени понятие "страны с просяное зернышко" имеет все таки отрицательные коннотации. "Страна наша - убогий край, подобный рассыпанным зернам проса, юдоль печали, плохое, скверное место!" [Повесть о доме Тайра 1982, 526].

стр. Жизнь Дзкэй (1155 - 1213)4 пришлась на то время, когда в Японии напряженно ожидали конца света (конца "буддийского закона", маппо). Эту концепцию можно определить как "хронологический детерминизм": после того, как Будда достиг нирваны, все реалии этого мира с неизбежностью ухудшаются. Это касается упадка набожности, невозможности достичь просветления, общего упадка и огрубления нравов, потери почтительности и церемониальности, сокращения продолжительности жизни, участившихся природных бедствий и мятежей и т.д. И люди сожалеют о том, что их жизнь пришлась именно на это время: "О, как несчастна моя судьба, видно, за грехи мои в прошлой жизни суждено мне было родиться в сей горестный век упадка!" [Там же, 101].

Уверенность в приближающемся конце света постоянно подкреплялась событиями внутренней жизни страны: упадком центральной власти, началом длинной эпохи междоусобиц, которая продлилась до начала XVII в. Следствием их, как считалось, были природные бедствия. Они были обусловлены и гневом высших сил (божеств, будд, Неба) и действиями разгневанных духов тех людей, которые были убиты в битвах или казнены.

Характерные для этого времени частые смены девизов правлений свидетельствуют о растерянности. На правление императора Годайго (1318 - 1339) пришлось наибольшее количество девизов - восемь, что служит прямым указанием на неблагополучие ситуации в стране, сотрясаемой мятежами и династическими раздорами.

С точки зрения аномальности поведения природы вряд ли это время было хуже других времен. Однако катастрофизм сознания был велик, люди искали неблагоприятных знамений и находили их. В то же самое время они перестали обнаруживать счастливые знамения. Несмотря на то что конца света так и не наступило, для этой эпохи характерен в целом пессимистический настрой. Письменные источники, описывающие эту эпоху, пестрят сетованиями по поводу наступления последних времен, когда даже буддийские монахи принимали участие в кровавых сражениях.

Ухудшение качества времени сказывается и на природе, и на отношении к ней: "Да, в старину не то что ныне - государи правили мудро, оттого и боги являли свою благодать людям, а деревья сакуры обладали душой чувствительной и цвели в три раза дольше обычного!" [Там же, 57]. В другом тексте мы наблюдаем сетования по поводу того, что человеческая жизнь сделалась много короче, чем в прежние времена. Сами люди - тоже нехороши, рождение честного человека - редкость. Об одном таком честном человеке говорится: "Излишне прямодушен и честен, черты лица слишком хороши для маленькой страны, где попадаются льстецы и обманщики" [Окагами 2000, 182]. Примеры ламентаций подобного рода можно множить и множить. Словом, всем казалось, что крошечная островная Япония - место не идеальное для проживания.


Ситуация с "размером" решительно меняется в период Токугава, когда после эпохи кровавых усобиц в стране наступает длительный и долгожданный мир. И тогда общественная мысль приобретает оптимистический заряд, начинает позиционировать Японию как страну благоденствия, как страну "божественную" - созданную синтоистскими божествами. Одновременно страна как бы прибавляет в размерах, а гора Фудзи начинает позиционироваться как самая высокая в "трех странах" (Китай, Корея и Япония)5.

В отличие от сегодняшнего дня, когда принято подчеркивать бедную ресурсную базу Японии, расхожее мнение того времени заключалось в том, что Япония обладает всем необходимым для благополучного существования: "...наша страна изобильна пятью злаками [рис, ячмень, чумиза, бобы, просо], богата пятью металлами [золото, серебро, медь, железо, олово] и во всем испытывает достаток, потому, видимо, имеет полное основание не оглядываться на других" [Канкай ибун 2009, 47].

Одновременно с похвалами относительно собственной страны умами овладевает сознание того, что от внешнего мира (стран Запада и Китая, где к власти приходит кочевническая и "дикая" маньчжурская династия) следует ждать только неприятностей. Сгунат проводит политику изоляционизма, отношения с зарубежьем почти прекращаются. В то же самое время буддизм перестает быть основным средством для осмысления мира. На смену буддизму (дзэн-буддизму) как официальной идеологии прежних сгунатов стр. приходит конфуцианская (неоконфуцианская) картина мира, в которой актуализирована прямая связь между природными условиями, качеством власти и жизнью общества.

Реанимация конфуцианства означала реанимацию тех взглядов на природу и общество, для которых характерен крайний географический детерминизм.

Общий оптимизм заставлял осмыслять географическое расположение Японии как благоприятное, что имело и международный аспект. Признание, что Япония расположена на крайнем Востоке, трактовалось как то, что Япония является источником света для знакомого ей мира. Знаменитый нативист Мотоори Норинага (1730 - 1801) слагал:

Благодаря свету, что исходит утром из страны восходящего солнца, и в Корею с Китаем приходит весна6.

Нисикава Дзкэн (1648 - 1724) принадлежит к числу тех мыслителей, которые внесли большой вклад в процесс переосмысления места Японии в мире. Он был известным ученым - астрологом и географом, знакомым и с европейскими науками. Одной из известных работ Нисикава Дзкэн стал трактат "Нихон суйдо ко" ("Размышления о японской земле", 1720 г.), в котором он обосновывал несравненные достоинства географического положения Японии [Нисикава Дзкэн 1988, 18 - 26].

В традиционных китайских (японских) мыслительных построениях наилучшее место это, безусловно, Центр, и Нисикава признает, что Япония находится к востоку от Китая, который и занимает центральное положение. Но положение Японии все равно более благоприятно по следующим причинам.

Нисикава отмечает: в "старых текстах" землю Японии сравнивали со стрекозой, однако на самом деле при взгляде на карту обнаруживается, что ее очертания - это дракон, что, разумеется, более "солидно". Причем спина дракона приходится на то место, где расположено святилище Исэ (родовое синтоистское святилище правящего рода). Именно отсюда исходит солнечный свет. Это обусловливает тот факт, что в Японии хороший климат, а у людей - не лживое сердце.

Япония - самая восточная страна, поэтому солнце освещает ее первой. В связи с этим там берет начало положительная (солнечная) энергия (яп. ки, кит. ци), дающая жизнь растениям. Япония расположена таким образом, что на ее земле кончается инь и начинается ян. Поскольку по теории пяти первоэлементов "дерево" дает жизнь "огню" (солнцу), то территория Японии благоприятна для солнечных (ян-ных) божеств, о чем и свидетельствует название "Япония" ("Нихон" - "основа солнца"). Кроме того, Япония - это страна воды, благодаря которой она обладает богатой растительностью.

Япония - это страна, где четыре времени года пребывают в гармонии, т.е. погоды сменяются в правильной последовательности, температурный режим - умеренный -здесь не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко. Все страны, расположенные на севере и юге, или очень жарки, или чересчур холодны. Япония же занимает "срединное" положение, а любая срединность имеет положительные коннотации. Район Киото, где расположен императорский дворец, находится в самом центре страны, поэтому климат там обладает наибольшей умеренностью, начала инь-ян пребывают в гармонии, что напрямую сказывается на людях - они там очень красивы.

Благоприятное географическое положение Японии обусловливает тот факт, что японцы обладают несравненными моральными качествами: человеколюбием и верностью.

Японцы любят светлое-чистое-белое, и ненавидят грязно-мутное, они следуют церемониальности, т.е. тем правилам поведения, которые направлены на поддержание иерархии в обществе. Японцы постоянно веселы, жизнерадостны, а уныние - ненавидят. И эти чувства народа - следствие естественного географического положения страны.

Мыслителей эпохи Токугава перестало удовлетворять прежнее определение "страны с просяное зернышко", им хотелось большего. Поэтому Нисикава вступает в полемику с мнением, что Япония - страна маленькая. В море расположено множество островов-стран, стр. но Япония среди них - самая большая. Земной шар - это 360 градусов, а протяженность Японии с востока на запад меньше этого числа всего в 32 раза.

Продолжая свою полемику против буддийской концепции мира, Нисикава отмечал, что большие размеры страны вовсе не означают, что такую страну следует считать "заслуживающей уважения". "Уважаемость" страны определяется климатом (правильностью смены четырех времен года) и его производной - качеством проживающих там людей. В странах со слишком большой территорией - чувства людей и их обычаи чересчур разнообразны, их трудно объединить. Китай - это большая страна, но там из-за ее размера обычаи людей чересчур разнообразны, что ведет к частой смене династий. Размеры Японии - не большие и не маленькие, обычаи ее людей, их чувства одинаковы, управлять ими - легко. Поэтому и правящая династия в Японии никогда не менялась, и это делает ее уникальной. Рассуждая в другом труде о непрерывности императорской династии, Нисикава писал, что сердца людей не позволили бы никому лишить императора трона, а если бы и нашлись такие злодеи, их немедленно настигла бы небесная кара. "То, что трон занимают только потомки божеств, объясняется устроением вод и земель в этой стране" [Нисикава Дзкэн 1996, 167].

Нисикава Дзкэн утверждал, что территория Япония превосходно "укреплена". По этому параметру она превосходит все другие страны. И это чрезвычайно важно - ведь закономерность состоит в том, что маленькие страны покоряются большим. Хотя земля Японии находится поблизости от больших стран, она отделена от них бурным морем и поэтому как бы далека. Поэтому она никогда не была покорена большими странами.

Японию с древних времен называют "Ураясу" ("страна спокойных заливов"), потому что она защищена от вторжения природными условиями. В предлагаемой системе ценностей морю придавались положительные смыслы - как стихии, которая отделяет и предохраняет "культуру" от "варварства". Море играло роль искусственного рва с водой. И такая точка зрения являлась в эпоху Токугава доминирующей.

Идеи Нисикава Дзкэн предполагали неизменяемость предложенного им толкования геополитики, исключали активную реакцию на происходившие в мире изменения. Такая позиция была близка и власти. Увеличивающаяся со временем угроза вторжения со стороны западных держав так и не побудила сгунат к сколько-нибудь активным действиям. Те, кто выступал с инициативой по подготовке отпора западному давлению, рассматривались властями как диссиденты. В этом отношении показательна судьба самурайского сына Хаяси Сихэй (1738 - 1793). В своем труде "Кайкоку хэйдан" ("Беседы о военном деле морского государства", 1786 г.) он широко использует термин "морское государство" (кайкоку) применительно к Японии. Однако его не интересуют возможности моря как среды, использование которой может доставить японцев в другие земли. Хаяси подчеркивает его двойную функцию - разделять и соединять, но оставляет эту возможность почти исключительно для иноземцев, одержимых торгово-захватническими целями: "То, что страна является морской, может сделать приход чужеземных разбойников в эту страну легким, но в то же время послужить препятствием к этому...

Говоря о трудностях, я имею в виду наши неприступные берега, со всех четырех сторон окруженные бескрайним морем, и это исключает возможность попасть в нашу страну без разрешения. Однако не следует и пренебрегать укреплениями на этих неприступных берегах" (цит. по: [Щепкин 2010, 151]).

В трактате Хаяси Сихэй обращает на себя внимание следующее обстоятельство:

рассуждая о мощи европейских судов, он говорит не столько о создании собственного японского военно-морского флота, сколько о строительстве оснащенных пушками береговых укреплений. Таким образом, он в значительной степени остается во власти представлений, что Япония является прежде всего сухопутно-земледельческим государством, и отдает море во власть других стран. Иными словами, "морскому государству" следует обороняться от моря.

Предложения Хаяси Сихэй - при всей их наивности и ограниченности - кажутся сегодня вполне разумными. Однако это взгляд из сегодняшнего дня. В указе сгуната отмечалось, что само допущение возможности проникновения иностранцев в Японию является стр. вздорным и вредным, а потому Хаяси Сихэй приговаривается к домашнему аресту, а его сочинение подлежит изъятию и уничтожению. В вину ему вменялось также копирование "не соответствующих действительности" карт [Там же, 23 - 24]. Образ Японии как страны недоступной в силу своего географического положения, фактически являлся частью государственной идеологии, а искажение этого образа приравнивалось к крамоле и диссиденству. Сгунат находился в плену своей идеологии (распространявшейся и на природу, и на географию), а потому и его последующая реакция на угрозы, исходившие с Запада, оказалась совершенно неадекватной и закончилась его свержением.


Когда Япония в середине XIX в. вплотную столкнулась с давлением западных держав и была вынуждена открыться миру, это привело к свержению сгуната Токугава, который стал осуждаться за свою изоляционистскую политику, приведшую к "отсталости" Японии.

Одновременно начинается и переосмысление стихии моря. Если раньше ее благодарили за то, что она предотвращает проникновение в страну иноземцев и их культуры, то теперь мы слышим сетования по поводу того, что море послужило препятствием для проникновения в страну достижений мировой культуры и цивилизации. И ныне следовало овладеть морской стихией - построить военный и торговый флот. Политика изоляционизма, которая раньше казалось благом, воспринималась теперь как преступная недальновидность.

В первые годы периода Мэйдзи (1867 - 1912) комплекс неполноценности овладевает японцами. Им казалось, что в Японии нет ничего привлекательного. Они стали казаться себе ничтожными - в том числе и по росту. Вслед за европейцами они стали говорить, что японец напоминает обликом женщину и ребенка7. Своя страна тоже казалась японцам слабой и крошечной по своим размерам. Япония представлялась в качестве крошечных островов, страну часто называют "одиноким островом". Термин "островная страна" воспринимается в это время как уничижительный.

В ламентациях тогдашнего времени хорошо слышна главная идея прошлой эпохи: какова земля, таковы и населяющие ее люди. Отметив, что японцы уступают по физическим кондициям не только европейцам, но и китайцам, и корейцам, видный философ Иноуэ Тэцудзиро (1855 - 1944) в 1889 г. писал: "Во всем мире для японцев существует лишь одно место для жизни - это Япония, следует помнить, что только в самой Японии может жить японец. Трудно ожидать изменения нынешней ситуации, когда японцы сумеют развиться, станут сильным и большим народом, распространятся по миру, станут переселяться в другие страны. Поэтому в течение определенного времени японцы смогут жить только в крошечной Японии" [Иноуэ Тэцудзиро 1889, 6].

В 1891 г. от имени императора Мэйдзи был обнародован знаменитый "Указ о воспитании", смысл которого заключался в необходимости воспитания японца, безгранично преданного императору и родине. Иноуэ Тэцудзиро было поручено написать книгу, разъясняющую этот указ. При ее написании Иноуэ консультировался с высокопоставленными чиновниками, рукопись просмотрел сам император Мэйдзи, что придавало книге вполне официальный статус.

В предисловии к книге Иноуэ говорил о том, что обучаясь в Европе, он своими глазами убедился в "слабости" Японии. Далее он констатировал: подавляющее большинство стран Африки и Азии превратились в европейские колонии, и только Китай и Япония сохраняют независимость. Однако Китай погружен в традицию и не демонстрирует стремления к обновлению. И только от Японии можно ожидать успехов на пути прогресса. Однако Япония - маленькая страна, ее население составляет всего лишь 40 миллионов человек, она окружена с четырех сторон врагами, а потому единственным способом отстоять свою независимость является готовность каждого японца пожертвовать своей жизнью ради государства, императора, родины [Огума Эйдзи 2010, 50 - 52].

Таким образом, в течение достаточно длительного времени тезис о крошечной и слабой островной Японии фактически являлся составной частью государственной идеологии.

Однако надежда на лучшее не оставляла японцев. Прогресс сделался символом их веры.

Теория биологической и социальной эволюции, олицетворяемая фигурами Дарвина и в особенности Спенсера давала надежду на лучшее будущее. В течение короткого времени стр. в стране Японии удалось создать "японскую нацию". В 1890-х гг. под прямым влиянием укорененной в традиции концепции патриархальной семьи она приняла облик "государства-семьи" во главе с императором. Таким образом, всех японцев связывали прежде всего родственные узы. Они признавались более основательными и крепкими, чем "общественный договор" нации политической.

К 90-м годам XIX в. Япония добилась больших достижений во многих сферах:

политической (первой в Азии она обзавелась конституцией и парламентом), образовательной, экономической, военной и т.д. Это повлияло и на восприятие понятия "островная страна". В деле переосмысления этого понятия вдохновляющим примером оказалась Великобритания.

Считается, что своим оптимистическим пониманием термин "островная страна" обязан историку Кумэ Кунитакэ (1839 - 1931). Весной 1894 г. в журнале "Кокумин-но томо" ("Друг народа") появилась его статья "Характер островитян". Таких "характеров", по мнению Кумэ, имеется два. В первом случае островитяне проводят изоляционистскую политику, страдают ксенофобией, не склонны заимствовать достижения мировой цивилизации и в результате превращаются в отсталую страну. Второй тип - открытый миру и для мира. Люди такого "островного характера" покоряют моря, склонны к цивилизационным заимствованиям и экспансии. Японцы относятся именно ко второму характеру, а изоляционистская политика сгуната Токугава была лишь досадным исключением. Островное положение совсем не обязательно является свидетельством обреченности. Ведь Великобритания тоже является островной страной, но при этом сумела стать самой могущественной державой мира. Англичане сумели развить свой активный "островной характер" потому, что они были привлечены морскими просторами.

А потому, заключал Кумэ, для Японии тоже не существует ничего невозможного в том, чтобы превратиться в такую же державу.

Именно такая "оптимистическая" трактовка термина "островная страна" становится господствующей в Японии конца XIX - начала XX в. За Японией прочно закрепляется величание "Англия Востока".

В современной историографии именно за Кумэ Кунитакэ закрепилась слава "пионера" в деле привнесения положительных смыслов в термин "островная страна". Однако это не совсем так. На самом деле желание считать свою страну "большой" витало в воздухе.

Аргументация могла несколько различаться, но это не влияло на вывод. В том же 1894 г., когда появилась статья Кумэ, в свет вышла и книга христианина Утимура Кандзо (1861 1930) "Тидзгт рон" ("Земля и люди"). Споря с "маловерами", он отмечал, что островная Япония расположена "на восточной оконечности Восточного [Азиатского] материка", и тем не менее площадь ее территории следует признать весьма значительной - она больше Англии, уступает Германии и Франции, чуть меньше Испании, но больше Италии. Что до населения Японии, составлявшего на тот момент около 40 миллионов человек, то оно больше населения Англии, меньше населения Германии, сопоставимо с Францией. Таким образом, японский народ следует признать одним из самых многочисленных в мире (вспомним, что число "40 миллионов" совсем недавно казалось Иноуэ Тэцудзиро исчезающе малым).

Утимура в опосредованной форме соотносил "островную Японию" с материковостью, что как бы увеличивало территорию страны. Он писал о том, что историческая миссия Японии - соединять в торговом и культурном отношении разные материки, подобно тому как Англия соединяет Европу и Америку, Сицилия - Европу и Африку, а Кипр - Европу, Африку и Азию. Миссия Японии - впитывать в себя достижения Азии и Америки.

"География отвечает на вопрос о небесном предназначении страны под названием Япония: оно состоит в том, чтобы быть посредником между Западом и Востоком, а потому разве можно говорить об ее ущербности? Это то небесное предназначение, которым не стыдно гордиться великому народу". В будущем же перед Японией открываются поистине блестящие перспективы. Утимура Кандзо не видит ничего невозможного в том, что Япония привьет разъединенному Западу свои ценности:

верноподданничество и сыновнюю почтительность, обладающие для японца "почти что религиозным смыслом", внушит этому стр. Западу благотворность института несменяемой императорской династии [Утимура Кандзо 2011, 166 - 169].

Поиски идентичности осуществлялись в самых разных направлениях. В том же достопамятном 1894 г. в свет вышла книга географа Сига Сигэтака (1863 - 1927) "Японский ландшафт", в которой он заявлял, что природа Японии - самая красивая в мире.

Прежде всего благодаря обилию вулканов и гор, невероятному разнообразию флоры и фауны8.

Сига Сигэтака был согласен с Кумэ Кунитакэ в его оптимистическом понимании термина "островная страна". Не останавливаясь на достигнутом, он преобразует "островную страну" в "островную империю". Однако в его подсознании (точно так же, как и в подсознании очень многих японцев) все-таки сохранялся "комплекс островитянина" по отношению к огромному материку. Он прорывается в именовании Японии "материковым островом", который когда-то составлял часть материка, но потом отделился от него.

Географические знания Сига Сигэтака позволяли ему именовать Японию материком хотя бы и бывшим. В глубине души японцы того времени горели поэтическим желанием избавиться от своей "островной" сущности, "примазаться" к материку и расшириться до состояния "материковости".

Сига именовал Японию "островной страной" и находил, что эту страну ждет "блестящее будущее". И действительно, он оказался прав. Военные успехи Японии создали принципиально новую ситуацию, при которой почти прекратились разговоры о малости Японии.

В 1894 - 1895 гг. Япония выиграла войну со своим всегдашним культурным донором Китаем. Ее территория приросла Тайванем. После победы в войне с Россией (1904 - 1905) в состав империи влилась южная часть Сахалина. Эта первая победа азиатской страны над страной европейской вызвала невероятный прилив гордости, но Япония еще не стала материковой державой.

И лишь после присоединения Кореи (1910 г.) мыслители и публицисты наконец-то получили веские основания, чтобы объявить Японию теперь уже "материковым государством", они наперебой заговорили и о том, что из "островной империи" Япония превратилась в "материковую империю". Это новое самоназвание как бы "распирало" японца и территорию его страны. В журнале "Тоа-но хикари" ("Свет Востока", 1910, N 10) Иноуэ Каору, видный политический деятель и один из архитекторов реформ периода Мэйдзи, писал: "Если посмотреть на Японию до настоящего момента, то это, конечно, остров. Она состояла только из островов - сам Хонсю, Сикоку, Кюсю, Хоккайдо, Сахалин, Рюкю, Тайвань. Да, Япония состояла всего лишь из многочисленных островов, но теперь к ней оказался присоединен Корейский полуостров, и ситуация сильно изменилась. Корейский полуостров - он и есть всего лишь полуостров, он выдается в сторону северного Кюсю и выглядит почти что как остров, и все же он является оконечностью материка".

К этому времени произошла полная смена пространственной парадигмы: место замкнутого и крошечного островного пространства, отгороженного от мира водной преградой, мы наблюдаем дискурс, призывающий к неограниченному расширению.

Исторический оптимизм увеличивал жизненное пространство японцев - как на деле, так и в мечтаниях. Публицист-христианин Эбина Дандз (1857 - 1936) в журнале "Гаи" ("Восток", 1910, N 12) с грозной радостью предупреждал: "Настало время для простирания крыл над миром - с помощью той духовной силы, которую скопили на японских островах наши предки...".

Изначальная концепция Поднебесной не предполагает территориальной экспансии, но к этому времени она была уже переосмыслена и превращена в свою противоположность.

Япония объявила себя азиатским лидером, провозглашая идею паназиатизма под эгидой Японии, в 1913-х гг. она ввергла себя в серию войн, выиграть которую она не имела ни малейшего шанса. Поэтический модус описания действительности взял верх над трезвым расчетом, и реалии жизни не простили такой дискриминации - Япония потерпела жестокое поражение во Второй мировой войне.

После ее окончания в Японии господствовали пессимистические настроения, обусловленные как самим поражением, так и крахом прежней картины мира. Те исторические стр. представления, на которых она была основана, оказались разрушенными. Это сказалось на общем восприятии прошлого и науки истории. Однако потребность в национальной самоидентификации оставалась острой. И тут на арену выходят этнологи, предлагавшие другие подходы, которые казались им более универсальными. К их числу относятся прежде всего природные условия, которые в их понимании остаются неизменными.

Этнологам во главе с Янагита Кунио казалось, что именно природные условия являются ключевым моментом в формировании национального менталитета. В этом отношении они наследуют географический детерминизм правоверных конфуцианцев.

Термин "симагуни" - "островная страна" - был одним из наиболее частотных в их словаре.

Твердя о том, что островная Япония окружена водной стихией, послевоенные этнологи воспринимали море как преграду, а не как возможность для общения. Однако эта преграда воспринималась в сугубо положительном смысле - как возможность для выработки уникального японского менталитета и стиля жизни. Такой подход как бы возвращал японцев в эпоху Токугава, когда окруженность японцев стихией моря трактовалась как непреодолимая преграда как для иноземной экспансии, так и для проникновения в Японию дурных флюидов, исходивших из внешнего мира9.

Закончилась ли дискуссия по поводу того, каким смыслом наполнено понятие "островная страна"? Думается, что нет. В последние десятилетия в общественном дискурсе большой популярностью стало пользоваться понятие "Японский архипелаг", которое обозначает множественные острова с прилежащим к ним морем. Впервые в широкий оборот это понятие было введено премьер-министром Танака Какуэй, который в 1972 г. опубликовал книгу "Реформа Японского архипелага". Эта книга была опубликована на пике популярности дискурса, именуемого "японцы" (нихондзинрон), - дискурса, озабоченного поисками уникальности Японии и японцев. Поскольку в это время Япония стремительно превращалась в экономического гиганта, то в общественно-государственно-этническом дискурсе господствовали в целом оптимистические настроения, под влиянием которых в общественном сознании "увеличивалась" (не могла не увеличиться) и территория страны.

Этому осознанию способствовало официальное введение в 1982 г. после многолетних дебатов (начавшихся на рубеже 60 - 70-х гг. XX в.) исключительной экономической зоны, в связи с чем общая территория Японии, подверженной хозяйственному освоению, значительно возросла. Современный исследователь с азартом доказывает своим оппонентам, что Японский архипелаг - совсем не маленькая страна. Хотя площадь ее суши составляет 380000 квадратных километров (60-е место в мире), но с учетом исключительной экономической зоны она занимает уже почетное девятое место [Окамото Масатака 2010, 79].

Желание соотнести человека с территорией, на которой он обитает, видимо, имеет биологическое основание. Меняется человек, под влиянием антропогенного фактора меняется и территория. И теперь из уст японцев мы слышим не только похвалы японской земле и природе, но и призывы к их улучшению. Об этом свидетельствуют и правительственные программы по "улучшению" среды обитания. В 1998 г. кабинет Хасимото принял пятую после окончания войны программу по комплексному развитию Японии. Эта программа, рассчитанная на выполнение к 2015 г., имеет подзаголовок "Создание прекрасной земли". В преамбуле программы говорится о необходимости "продемонстрировать миру прекрасную землю, на которой живут японцы, которые обладают современной культурой и образом жизни, связанным с особенностями исторического пути и территории, продемонстрировать вызывающие чувство уважения острова-сад, утвердить идентичность нашей страны в условиях глобального мира".

Поддерживая эту программу, мыслитель Кавакацу Хэйта прямо утверждает, что идентичность японцев напрямую связана с понятиями "остров" и "сад", которые являются "визитной карточкой" Японии в мире. И потому он тоже призывает к тому, чтобы превратить Японию в "острова-сад" [Кавакацу Хэйта 2000, 20, 32 - 34]. Таким образом, мы видим, как и в нашем "рационалистическом" времени находится достаточно места и для мечты о "райском острове". Традиционная японская культура не выработала концепции заморского острова-утопии. Мечтания японцев как правило ограничивались своей землей, своими островами. Их мечта редко отрывалась от родной земли. Так было, так есть. Так и будет?

стр. Проведенный анализ показывает, что представления о размере страны имеют достаточно субъективный характер, обусловленный культурными особенностями, господствующей в тот или иной период картиной мира и эмоциональным настроем эпохи. Именно указанные факторы, а не точно измеряемая "площадь", имеют определяющее влияние на представление о размерности в общественном сознании и подсознании.

ЛИТЕРАТУРА Дзкэй 1995 - Дзкэй. Гумэй хоссин сю (О просветлении глупого и заблудшего сердца) / Кама-кура кюбукк (Старый буддизм в эпоху Камакура). Токио, 1995. Т. 3.

Иноуэ Тэцудзиро 1889 - Иноуэ Тэцудзиро. Найти дзакк рон (О совместном проживании во внутренних землях). Токио, 1889.

Кавакацу Хэйта 2000 - Кавакаиу Хэйта. Фукоку ютоку рон (О морали в богатом государстве). Токио, 2000.

Канкай ибун 2009 - Оцуки Гэнтаку, Симура Хироюки. Канкай ибун. Удивительные сведения об окружающих землю морях. Пер. В. Н. Горегляда. СПб., 2009.

Каталог гор и морей 1977- Каталог гор и морей (Шань хай цзин). Пер. Э. М. Яншиной. М., 1977.

Кодзики 1994 - Кодзики. Записи о делах древности. Пер. Е. М. Пинус, Л. М. Ермаковой, А.

Н. Мещерякова. СПб., 1994. Т. 1.

Мещеряков 2006 - Мещеряков А. Н. Император Мэйдзи и его Япония. М., 2006 (переизд.

М., 2009).

Мещеряков 2009а - Мещеряков А. Н. Быть японцем. История, поэтика и сценография японского тоталитаризма. М., 2009.

Мещеряков 2009б - Мещеряков А. Сэнго нихон: Янагита Куниора-но миндзокугаку-ни ру рэкисигаку-но хакай (Послевоенная Япония: разрушение исторической науки этнографами во главе с Янагита Кунио) // Interpretations of Japanese Culture. Views from Russia and Japan. Ed. by James C. Baxter. International Research Center for Japanese Studies.

Kyoto, 2009. P. 27 - 36.

Мещеряков 2010 - Мещеряков А. Н. Гора Фудзи: между землй и небом. М., 2010.

Мещеряков 2012а - Мещеряков А. Н. Стать японцем. М., 2012.

Мещеряков 2012б - Мещеряков А. Н. Природа Японии глазами эталонного японца // Восточная коллекция. М., 2012. N 1. С. 130 - 141.

Мещеряков 2012в - Мещеряков А. Н. Самая красивая: природа Японии в интерпретации Сига Сигэтака // История и современность. М., 2012. N 1.

Мещеряков, Грачв 2010 - Мещеряков А. Н., Грачев М. В. История древней Японии. М., 2010.

Нисикава Дзкэн 1988 - Нисикава Дзкэн. Нихон суйдо ко. Суйдо кайбэн. Каи цус ко (Размышления о водах и землях Японии. К пониманию вод и земель. Размышления о торговле с варварами). Токио, 1988.

Нисикава Дзкэн 1996 - Нисикава Дзкэн. Тнин букуро (Мешок горожан) // Кинсэй тнин сисо (Взгляды горожан в Новое время). Токио, 1996.

Нихон ски 1997 - Нихон ски. Анналы Японии. Пер. Л. М. Ермаковой и А. Н.

Мещерякова. СПб., 1997. Т. 1.

Огума Эйдзи 2010 - Огума Эйдзи. Танъицу миндзоку синва-но кигэн. Нихондзин-но дзигадзо-но кэйфу (Происхождение мифа о мононациональности. История автопортретирования). Токио, 2010.

Окагами 2000 - Окагами. Великое зерцало. Пер. Е. М. Дьяконовой. СПб., 2000.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.