авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«Содержание В. А. Лекторскому - 80 лет..................................................................................... 2 О жизни и философии. Беседа Б. И. Пружинина с В. А. Лекторским ...»

-- [ Страница 6 ] --

в источниках эпохи Камакура его правление описывают как праведное и счастливое. При нм при дворе проводилось множество буддийских обрядов, в том числе таинство по "закону пяти жертвенников", годампо:. Этот обряд обращен к пяти помощникам на пути буддийского подвижничества - "светлым государям", они же "государи знания", м:о:. Привлекая на свою сторону "светлых государей", подвижник подчиняет людские страсти и обращает их на пользу людям. Ниже упомянуты двое из "светлых государей": Неподвижный, Фудо:-м:о:, санскр. Ачаланатха (его место в центре) и Повелитель Трх Миров, Госандзэ-м:о:, санскр. Трайлокья-виджая (его место на востоке).

Дзиэ-дайси Р:гэн (912 - 985) - знаменитый наставник школы Тэндай, происходил из незнатной семьи, прославился как чудотворец. "Совершал таинство" - выступал как адзяри, санскр. ачарья, исполнитель "тайного" обряда, прошедший все необходимые для этого посвящения. Монах Кант: (918 - 998) происходил из государева рода, доводился дядей государю Мураками и считался крупным знатоком "тайного учения". И по происхождению, и по званию он был старше, мог бы руководить обрядом, но в этой роли выступает Р:гэн - видимо, по воле государя, и правильность этого решения подтверждается чудесами.

На самом деле цитируется не сутра, а сочинение китайского наставника Чжэн-гуаня (738 - 839) "Ключ к полным значениям в дополнение к толкованию Сутры цветочного убранства", кит. "Да фангуан фо Хуаянь-цзин суйшу янь-и чжао", яп. "Дайхо:ко: буцу Кэгон-к: дзуйс энгис:" (ТСД 36, N 1736, 189b). Бодхисаттва Всеобъемлющая Мудрость, яп. Фугэн, санскр. Самантабхадра, - по учению Тэндай, помощник на пути подвижничества, заступник всех тех, кто следует учению "Лотосовой сутры".

"Сутра о том, что не растт и не уничтожается", кит. "Фошо буцзэн буцзянь-цзин", яп.

"Буссэцу фудзо: фукан-к:" (ТСД 16, N 668, 467b). Пять путей здесь - те же шесть, ад и мир асур считаются за один путь. Шесть переправ, рокудо, санскр. шад парамита - шесть уровней совершенствования бодхисаттвы: подаяние, соблюдение заповедей, терпение, продвижение к сути, спокойное размышление, мудрость и разумение.

Эн-но г:дзя (VII-VIII вв.) - знаменитый чудотворец, считается основателем японского горного подвижничества сюгэндо:.

Государь Хранилища. Дзао:-гонгэн - один из богов, особенно чтимых в горном подвижничестве Японии. Изображается окружнным языками пламени, в динамичной позе, волосы дыбом, цвет кожи тмно-синий.

Предание, которое пересказывает Мудзю:, существует и в другом изводе: будто бы сначала Будда явился подвижнику Эн в образе милосердного бодхисаттвы Дзидзо:. Эн сказал, что подобное обличив для Японии не годится, и тогда Будда принял облик Дзао:. В горах Кимпусэн недалеко от стр. города Нара бога Дзао: чтили как "условно-явленное обличье" будущего будды Мироку.

Название этого края буквально значит "Золотые горы", и имя Дзао: объяснялось так:

сейчас бог Дзао: хранит золото в недрах гор, а когда он явится в мир как новый будда, залежи золота откроются людям.

Источник этого предания неизвестен.

Отсылка к китайской книге "Сюнь-цзы" (III в. до н.э.), глава I, "Наставления к учбе":

"Вот синяя краска: получают ее из травы индиго, но синий цвет темнее, чем цвет травы индиго. Лед образуется из воды, но холоднее ее.... Когда совершенный человек обладает большими знаниями да к тому же ежедневно проверяет себя и анализирует свое поведение, тогда он мудр и не совершает ошибок" [Феоктистов 1976, 175].

Перевод со старояпонского и примечания Н. Н. Трубниковой стр. Заглавие статьи Поэтология знания Автор(ы) Й. ФОГЛЬ Источник Вопросы философии, № 8, Август 2012, C. 106- ФИЛОСОФИЯ И НАУКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 45.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Поэтология знания Автор: Й. ФОГЛЬ Метод поэтологии знания отслеживает специфическую связь между способами представления и объектами знания и описывает историческую сингулярность системы знания. Поэтология знания руководствуется двумя основными рабочими гипотезами. С одной стороны, она подразумевает, что эпистемологические объяснения непосредственно связаны с эстетическими решениями. С другой стороны, она берет во внимание системы знания не только в тематическом или предметном аспекте, она сконцентрирована вокруг сплетений и пересечений, которые в единстве всех объектов знания могут продемонстрировать множественность гетерогенных способов его создания.

Method of poetology follows the specific connection between the ways of representation and the objects of knowledge and describes the historical singularity of knowledge. Poetology of knowledge is guided by two main working hypotheses. On the one hand it implies that epistemological explanations are directly linked with aesthetical solutions. On the other hand takes into consideration the systems of knowledge not only in thematic or subject aspect, it is concentrated around rumors and intersections, which, in the unity of all the objects of knowledge, may demonstrate the plurality of heterogeneous ways of its creation.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: поэтология, знание, наука, Кеплер, Фуко, Башляр, речевая ситуация, эпистемология.

KEY WORDS: poetology, knowledge, science, Kepler, Foucault, Bachelard, speech situation, epistemology.

1. Луна Кеплера - постановка проблемы Маленький текст, написанный в Праге в 1609 г., начинается с того, что герой-рассказчик после длительных астрономических наблюдений засыпает ночью в своей кровати и видит сон. Во сне ему попадает в руки книга, в которой появляется еще один герой-рассказчик, повествующий историю своей жизни. Он жил в древней Исландии, его вырастила мать, которая занималась оккультизмом. Потом он переехал в Данию, где поступил на службу к астроному Тихо Браге. Там он познакомился с астрономией как наукой. Затосковав по родной земле, он вернулся в Исландию. В светлую весеннюю ночь мать отводит его на перекресток, где заклинаниями вызывает странные дьявольские существа, один из которых - в нем мы угадываем Лунохода - становится третьим рассказчиком и повествует стр. о странствиях между землей и небом, о лунных существах, о лунных днях и ночах, о том, как выглядит Земля с Луны. Однако сон внезапно обрывается, персонажи из сновидений исчезают, дождик постукивает в окно, и первый рассказчик просыпается у себя в кровати.

Но на этом маленький текст не заканчивается. Йоханес Кеплер, сочинивший эту историю, до конца жизни постоянно обращался к тридцати страницам своего рассказа, дополняя его примечаниями, в которых собраны астрономические знания его эпохи. В 223 примечаниях (около 70 страниц текста) содержатся разъяснения имен, мифологические, исторические, литературные и автобиографические комментарии, в том числе и физические пояснения, геометрические подсчеты, телескопические наблюдения и астрономические гипотезы [Кеплер 1993, 315 - 379].

Луна, о которой идет речь в рассказе, представляет собой все что угодно, но не простой объект. Она является астрономическим референтом, гипотетической вещью и предметом литературной фантазии. Аллегории сна, теории Коперника, астрономические инструменты и математические знания совместно и равным образом одинаково участвуют в создании объекта знания, который не зарождается ни в области искусств, ни в сфере наук. Он не конструируется при помощи воображения, не дается в опыте, и все же равным образом одинаково относится к тому и другому. Такой объект знания выходит за границы определенного узкого профиля современного дисциплинарного знания, или точнее, он "размывает" сформированные в настоящем дисциплины и научные направления.

Так, "Сомниум" Кеплера одновременно относится к истории античных и средневековых рассказов о снах и сновидениях ученых, к истории современных знаний и технологий, ко времени коперниканского переворота, к пифагорейской традиции и, наконец, к истории оккультного знания. Кеплеровский текст неизбежно становится неким опасным пограничным объектом, который не может не затронуть современный академический порядок вещей. Если представить историю знания не только как историю высказываний и высказанного, но придать особое значение имеющей к ним отношение модальности, то становится понятным, что кеплеровский текст апеллирует к культурно-аналитическому методу, который можно обозначить как "поэтология знания". Тем самым открывается перспектива корреляции появления новых объектов знания и областей познания с формами их представления. Поэтология знания допускает, что каждый порядок знания подготавливает определенные способы его изображения, то есть по сути все то, что располагается поверх возможности, видимости, консистенции и корреляции предметов.

Таким образом можно выявить "поэтическую силу" такой формы знания, которую невозможно отделить от воли познания, от способа исследования и систематизации той области знания, которой занимается исследователь. Луна Кеплера выступает как предмет современного знания именно потому, что состоит из одинаково функциональных гетерогенных элементов, эмпирических данных, наблюдений и расчетов, фантазий, жанровых традиций и культурных преданий, и только в этой констелляции она обретает свой индивидуальный исторический формат и становится документальным подтверждением коперниканского знания [Фогль 2007, 249 - 258]. Каковы методологические перспективы и проблемные поля, касающиеся области исследования, концепта знания и общей теоретической направленности поэтологии знания?

Во-первых, такая концепция знания не исчерпывается нормативными ограничениями, выработанными за долгую европейскую традицию. Если в античной Греции понятие знания включало в себя различные области практической, технической и поэзисной деятельности, то у досократиков оно заметно было сужено до области умозрительной.

Платон и Аристотель разделили doxa (мнение и вера), phronesis (практическое умение и личное понимание) и aisthesis (простое восприятие органами чувств). Слияние учений о знании и познании - таково следствие сужения понятия знания, следы и вариации которого можно проследить до Нового времени. Так, по крайней мере, со времен Галилео Галилея слияние знания и научного познания обеспечивает инквизиторские функции и •ссылается на скрытые константы и закономерности природы. Такова эпистемологическая конфигурация, учреждающая связь между знанием, научностью, научным познанием и экспериментальной культурой. Определение рациональности субъекта познания посред стр. ством понятийной деятельности и соответствующей системы доказательств также свидетельствует о единстве знания и познания. Знание определяется как достоверное предположение, как обоснованная истинная вера, как true-justified belief, отличающая современный стандартный анализ знания. Знание характеризуется, таким образом, во первых, тем, что в предмет определенного предложения верят, во-вторых, тем, что оно является истинным и, в-третьих, тем, что находят адекватные причины доказательства веры в эту истину [Вильямс 2001, 13 - 27].

Поэтология знания, напротив, оперирует плохо определенным понятием знания, которое не совпадает с конфигурацией логически толкуемого знания. "Объекты знания" -не просто данные и стабильные референты высказываний, а совокупность различных методов, динамика и следы которых и создают конфигурацию их предметной области. Без сомнения, астрономические исследования Кеплера покоятся на реальных небесных событиях, определивших коды, темы и инструментарий его институциональной и социальной позиции, которые помогли ему в исследовании тела Луны. Научные или эпистемологические объекты представляют собой не только "природу вовне", они, скорее, результат конкретных манипуляций, материальных и символических практик, которым они обязаны своим существованием в системе знания. Только посредством таких составляющих можно определить их статус и свойство в процессе научных и культурных дискуссий, и только в таком поэзисном измерении эти объекты знания переносятся в мир и в нем "осуществляются". То, что в повествовательных предложениях несложно проговорить, в экспериментальных установках требует особенно обстоятельной репрезентации. В этом контексте нормативная перифраза знания как "истинного обоснованного мнения" скорее предлагается не как решение, а как постановка проблемы, с некоторыми методологическими оговорками. При этом речь идет не столько о разнообразных и противоречивых способах, ведущих к определенному обоснованному мнению, сколько о том, чтобы переместить дифференцию знания в среду его исторического профилирования. Однако вопрос об истории знания лишь частично совпадает с историко-философским и познавательно-теоретическим образом мысли о том, что может быть познано и что есть знание.

С одной стороны, отношение поэтологии знания к объектам истории знания отличается от научной взаимосвязи объектов. Само отношение между наукой и историей науки проблематично и неоднозначно: создавать научные объекты из предметного поля истории науки можно с большой осторожностью. Это связано не только с ошибками и неправильным мнением или совершенной бессмыслицей, но имеет непосредственное отношение к вопросу о сохранении и изглаживании из памяти событий, которые оставляет нам история знания и науки. В этом смысле кажется правильным не путать прошлое науки с той же самой наукой в ее прошлом [Кангилем 1981, 15], что для сформировавшейся позднее истории знания означает отсылку к той области знания, которая сегодня совсем не обязательно должна быть известна. Так, коперниканскую систему - еще во времена Кеплера - можно было определить как некий возврат к пифагоровской гармонии, хотя не имеющей с ней тех общих корней, какие современная астрономия имеет с Коперником.

С другой стороны, поэтология знания позволяет маркировать границу возможности осмысления знания. В появлении новой Луны как специфического объекта знания участвовали также имплицитно скрытые непропозициональные формы знания, которые заключались в ремесленных навыках (например, голландский шлифовальщик линз), в символических формах (как преобразование видимого в код "прямой перспективы") или в жанровых условностях (как письмо ученого). Таким образом появляется ряд материальных и символических процессов форматирования, теряющих значение знания и обретающих влиятельность только в том случае, если они не выражены как условие [Поланьи 1978,49 - 65, 162].

В контексте этих размышлений формируется расширенная концепция знания, подразумевающая нестабильное поле и плохо структурированную референтную область и вбирающая в себя новейшую историю релятивности знаний. Напомним, что уже в XIX в.

для различных дисциплин (от политэкономии, социологии до этнологии или психоанализа) было, безусловно, эффективным соприкосновение с элементами незнания в составе стр. знания, вирулентностью непознанного или неосознанного знания. Кроме того, можно выделить такие типы знания, которые, многократно прибегая к "диким" неевропейским формам мысли, спорят с системными категориями западноевропейских эпистем и с корреспондирующимися с ними формами рациональности.

Необходимость отграничения понятия знания и логических программ контроля от внутренних и внешних порогов и границ знания вновь поднимает вопрос о его специфическом содержании, релевантности, консистенции и жизнеспособности.

Последнее объясняет, что все современные речевые ситуации о знании обязаны таким трансформациям.

Поэтология знания означает, что "знание" понимается не как "единственное число коллективного". Она указывает на множественность форм знания и акцентирует значение их взаимосвязи, возникающее из отношений между формами знания: ars и scientia;

теоретическими и практическими;

эксплицитными и имплицитными;

повседневными и научными;

публичными и тайными;

доктринальными и апокрифическими. Имманентные правила этих форм невозможно свести в единое. Можно говорить о драмах перехода, на "порогах" которых возникают дисциплинарные, институциональные, эпистемологически упорядоченные, формальные сферы знания. В контексте проведенных границ и ограничений, нормативных регулирований, а также институциональных и социальных процедур включений и исключений знание становится чем-то варьируемым, спорным и полигомогенным, чье историческое пространство невозможно описать и организовать при помощи специфических познавательных и рациональных формул.

С одной стороны, это означает, что разграничение научного теоретизирования и донаучного опыта составляет не просто условие, но само есть рискованное предприятие. С другой стороны, только так возможно учесть "внешние" факторы и, тем самым, принять во внимание эффективность исторической контингентности (Kontingenz). Использование Галилеем телескопа также важно для истории астрономического знания, как и проверка этого телескопа консорциумом церковных математиков из Collegio Romano.

Таким образом, поэтология знания предлагает не историю научных понятий и референций, а проблематизирует то, что можно назвать истиной или познанием. Она не пытается приблизиться окольными путями к некоему горизонту реальностей, не ориентируется на источник или познающего субъекта. Она вбирает в себя гораздо большее и - это будет во-вторых - обозначает поэтологическое измерение процесса создания объектов знания и сфер познания, а также форм их представления. Поэтология знания выдвигает тезис, что каждый порядок знания вырабатывает и предпочитает определенные способы репрезентации, правила и методы, благодаря которым формируется контекст исторических высказываний и создаются гештальты, сохраняющие перформативную силу этого контекста. Поэтологию можно понимать как учение о составлении форм знания - их поэзиса, как учение о жанре и средствах изображения, расширяющее понятие жанра в диаграмме, в карте, перечислении или графике. При этом в игру вступают различные "гештальты" порядка или "жанры" знания, - как они представлены, например, в классификациях, систематизациях, энциклопедиях, графиках.

Поэтология знания действует индуктивно и охватывает одинаково текстуальные и визуальные, дискурсивные и недискурсивные, технические и медийные способы репрезентации. Понятие жанра или вида понимается довольно однозначно и акцентирует внимание на таких дифференциациях и методах, с помощью которых объекты знания гарантируют свою различаемость в плане созерцания, символа и понятия. Поэтология знания допускает, что каждая эпистемологическая ситуация и объяснение связаны и с эстетическим, и с логическим решениями.

В-третьих, в подобном поэтологическом измерении становится ясной историчность знания как такового. По эту сторону формы изображения отсутствуют данные, которые бы во внешнем вневременном пространстве были бы определены дискурсами, высказываниями и экзистенциальными утверждениями. Каждое обозначение, каждый вариант объекта знания осуществляет одновременно дискурсивное производство того же самого объекта, в котором репродуцируются коды и ценности культуры, системы и практики области знания. Это затрагивает не только вопрос, на каком ответвлении и пересечении образовались отдельные порядки знания, предметные области, дисциплины, их правила стр. и культуры. Гораздо более значим вопрос о прерывистостях в историческом процессе.

Однако долговечность тем не означает, что относящиеся к ним объекты и области основательно изменились: так, например, кажется, что Луна Кеплера наиболее близка по смыслу сочинению Плутарха "О лике на лунном диске", а не современной астрофизике;

перевод Кеплером "Libellus de facie, quae in orbe Lunae apparet" Плутарха предусматривался как добавление к публикации "Сомниума" [Кеплер 1993, 380 - 440].

История знания не то же самое что театральное представление, и эпохи в ней не отделены одна от другой занавесом, как акты и действия в пьесе. Роковая и часто противоречиво трактуемая "прерывистость" функционирует в процессе знания, скорее, как эвристическая гипотеза, как предположение, что историческая предметность не стремится к точным знаниям. Поэтология знания, как и любой последовательный анализ, допускает самостоятельность существования объектов. И если речь при этом идет о сложном взаимоотношении между постоянством и разрывом, о различно идентифицируемых временных промежутках, то такое противоречие вводит нас в поле "проблемной" истории.

Такую модель уже давно предложил Франсуа Жакоб в "Логике живого"1. История биологии вступает в противоречие с проблемной историей, которая не позволяет на одном и том же уровне сравнивать естественную историю Бюффона и эволюционную теорию Дарвина. И это означает, что различные дисциплины и дискурсы в конкретный период времени обнаруживают большую схожесть друг с другом, чем внутренняя эволюция одной дисциплины на протяжении длительного времени [Жакоб 1972]. "Логику живого" стоит сравнить с работой "Опасное родство душ. Эссе по истории науки" [Лепенис 1989, 129]. Эвристический тезис "прерывистости" побуждает не путать темы с объектами, а инерции выражений с длительностью понятий.

2. Poiesis & episteme Троичная постановка проблемы поэтологии знания- вопрос о формате знания, об отношении знания и формы его представления, о роли истории - может претендовать на различные источники вдохновения. Нужно напомнить, что понятие poiesis представлено различными интенциями. Если греческое prattein обозначает Telos (завершение какого либо действия), a dran - аспект делания, совершения, то poiein акцентирует произведение, изготовление, делание, работу над предметом и означает процесс, во время которого одинаково важны конкретные, материальные и технические условия. В этом отношении poiesis можно определить как подлинное, обусловленное обстоятельствами действие, включающее эффекты и результаты как следы процесса его осуществления (Аристотель.

Никомахова этика, 1140a1 - 23, 1140b4 - 7). Таким образом, связанное с этим процессом знание позднее, начиная с Аристотеля, систематически отличается от теоретического знания episteme как знания об общем, необходимом и принципиальном и исключает из своей сферы значимости обстоятельства его создания (Аристотель. Никомахова этика, 1139b15 - 31). Именно это противоречие - проявляющееся уже в различии между knowing how и knowing that [Риль 1949, 26 - 77] - становится исходным пунктом поэтологии знания, которая ищет в действии порядка знания не только генетические следы и варьируемые конструкции, но и контингентные факторы и определения обстоятельств. В этой связи можно выделить некоторые точки соприкосновений концепций новой истории знания и истории науки.

Так, поэтология знания корреспондирует с некоторыми позициями science studies, имеющими целью конструкцию эпистемологических объектов, и обращает особое внимание на огромное количество различных внутренних и внешних факторов - практик, лабораторных техник, символических операций, взаимовлияния одушевленных и неодушевленных агентов, - а также на научно-историческое пространство, освобожденное от идеи прогресса научной рациональности [Райнбергер 1992;

Латур 2000]. Такие постановки вопроса отсылают к исследованиям исторической эпистемологии и социологии знания 30-х годов XX в. При этом оказывается важным введение в историю знания статуса "действительно-научного" (Wissenschaftswirklichen) как процесса становления научных фак стр. тов и темы дискретности и эпистемологических разрывов [Башляр 1988, 11;

Флек 1980]. В системе размышлений, отрицающих научный факт как модель, единство субъекта, очевидность предискурсивного опыта и инвариантную структуру познания, предметные области наук переступают свою внешнюю черту таким образом, что научное высказывание локализуется в гетерогенной совокупности практик и методик. У Гастона Башляра такой ход мотивировался уходом от привилегированного отношения к объекту, отказом от инстанции реального и, наконец, "полемическим характером" научного наблюдения и экспериментальной культуры [Башляр 1988, 18]. Формирование научного знания не идет здесь от предмета к понятию, а происходит, скорее, в обратном направлении: наблюдение и эксперимент возможны только в результате предшествующих действий. Денатурализация научного понятия факта относит его существование к практике понятий, на которой зиждется его основание. Становление научного знания нельзя поэтому описать ни как внутринаучный процесс, ни как отношение объектов;

воля к истине реализуется в науке как своего рода "эстетика интеллекта" (Aesthetik der Intelligenz) [Башляр 1986, 10]. С этим связан, в конце концов, и призыв к постоянно незащищенному способу выражения, который снимает свой референциальный характер и "чрезмерную образность" [Башляр 1993, 67], ориентируется на ненаглядность, перетолковывает фактическое в процессуальное и визируется в поэтологическом аспекте:

"Какой поэт, - вопрошает Башляр, обращаясь к последним достижениям физики его времени, - воплотит этот новый [научный] язык в метафоры?" [Башляр 1988, 20].

Как и Башляр, польский бактериолог Людвиг Флек выводит возникновение научного факта из факта его природного существования и таким образом релятивирует как превосходство объекта, так и участие познающего субъекта. При этом возникновение экспериментального научного знания представляется как poiesis, и Флек, соответственно, демонстрирует его наличие при помощи понятия "стиль мышления", очевидно, ориентируясь в своей терминологии на шелеровскую и мангеймовскую социологию знания. В понятии "стиль мышления" соединяются различные мотивы научно исторической концепции Флека: оно не обозначает всеохватывающую парадигму определенной эпохи, а представляет локальное устройство, состоящее из социальных и культурных форм;

оно состоит из гетерогенных элементов, взаимосвязь которых определяется не логически, а генеалогически, - его носители не персоны и познающие субъекты, а мыслительное силовое поле. Поэтологическая перспектива обнаруживает в науке формы "объективной поэзии", естественно-научный факт в которой определяется статусом коллективного творения;

тем самым открывается процесс исторического наслоения экспериментальных фактов [Флек 1980, 40 - 53]. С такими перспективами историческая эпистемология, наконец, направляет свое внимание на имманентные процессы нормирования, обосновывающие различные научные практики, при помощи которых Жорж Кангилем объяснил образование научных понятий сплетением значений и соотношением сил [Кангилем 1974;

Шмидген 2008, VII-LX].

Значимые переклички существуют также между поэтологией знания и некоторыми основополагающими размышлениями о соотношении между знанием и символическими или поэтическими формами. Так, понятие "поэтика знания" Рансьера подразумевает "исследование всех литературных приемов, получает статус науки и ее определяет" [Рансьер 1994, 17]. Он указывает на объединение рассказа и науки в конструировании исторического знания и тем самым присоединяется к исследованиям метаистории Хейдена Уайта, который анализировал историографические и историософские дискурсы, прибегая к характерным формам повествования в качестве путеводной нити [Уайт 1991].

Таким образом заявляет о себе поэзийное проникновение в историко-герменевтические познания и риторическую, или тропологическую, организацию аргументативных структур;

исходя из этого можно обозначить, по крайней мере, три отправных пункта генеалогии поэтологии знания. Первый можно обнаружить в основополагающих метафорологических исследованиях Ганса Блуменберга, где в качестве историко понятийной провокации утверждается действенность нередуцируемого метафорического образного субстрата в логической архитектуре философской понятийности, который относится, стр. кроме того, к "теории беспонятийного", раскрывающей суть генезиса знания до образований понятий, по ту сторону ясных и четких определений [Блуменберг 1986].

Второй отправляет нас к "Философии символических форм" Кассирера, поскольку там организация способов познания и конструирование научных понятий и суждений связаны с требованиями элементарных символических способов выражения. Кассирер отличает широту понятия logos, высвобождая его из тисков разума и объективного познания, и напоминает при этом о его происхождении в качестве речи и способе выражения. Здесь обозначается поворот, допускающий дологическую структуру мирового знания и конфигурирующий - с отсылкой к Вико, Гердеру, Вильгельму фон Гумбольдту- логику культурологии как логику способа представления, как "логику языка, поэзии и истории" [Кассирер 1961, 10 - 14]. Если конструирование культурного знания не сводится к простому отображению внешнего мира, соотношению отображений или adaequatio intellectus et rei, а направлено на имманентную силу порядка изображающих функций, то и это будет третий пункт -возникает вопрос об эффективности функций, научно теоретический статус которых невозможно объяснить переводом в область воображаемого, неправдивого и простого представляемого изображения. Здесь стоит отметить спорную попытку Ганса Файхингера обратить внимание на прагматическую эффективность оправданных или необходимых вымыслов в различных областях знания и в процессе интеллектуального освоения мира [Файхингер 1986].

Все эти различные линии происхождения перекрещиваются там, где появляется возможность вывести генеалогию поэтологии знания из самого генеалогического вопроса.

Так, генеалогический прием Ницше определялся не только предположением, что каждое строгое построение понятий обеспечивает забвение "примитивного мира метафоры", а функции языковой формы как таковые должны определяться не логикой и субстратами познания, а эффективными потенциалами иллюзии и жестами власти [Ницше 1969 III, 316]. Генеалогию морали Ницше можно обозначить как историзацию того, что до определенного момента не называлось историей. Основные понятия морали, познания и метафизики, как и аффекты, телесные состояния и компоненты человека-формы, относятся к историческому анализу, отличающемуся от исторической науки так же, как от истории философии. Это означает, с одной стороны, что кажущиеся постоянства, будь то моральные ощущения и формы рационального, понятия истины и ценности, соотносятся не с идеальными, а с разрозненными истоками, которые невозможно определить как вечное. С другой стороны, "адрес" генеалогического исследования находится в самом знании и в уверенности в собственном настоящем, - сама генеалогия приписывает себе лишь частичное и перспективное знание [Ницше 1969 II]. Начиная с XIX в. можно отметить распад единства знания, сознания и познания. Будь то ницшеанский интерес к генеалогии, марксистское понятие идеологии или фрейдистский концепт интерпретации во всех этих случаях проводится различие между сознанием и каким-либо бессознательным знанием;

будь то долгая история общественных формаций, инстинктов, физиологии и телесных состояний - все сводится к одной необходимой иллюзии, требующей исторической работы по ее расшифровке.

Помимо ницшеанской перспективной истории воли к истине, генеалогический поворот особенно обязан работам Фуко, вопрошающего в западно-европейском духе о "жажде к знанию";

его исследования по морфологии могут по праву считаться основой для создания поэтологии знания. В методологическом аспекте это означает выбор уровня описания, на котором избегается, редуцируется или скрупулзно контролируется обращение к глобальным концептам и категориям и, в особенности, антропологическим, философским или политическим универсалиям. Чем меньше Фуко говорит о постоянных свойствах сумасшествия, жизни, сексуальности, государства, преступности, тем менее вероятно определить постоянство и трансформацию исторических порядков знания, ссылаясь на постоянные единства, такие как "опыт", "смысл", "познание", "субъект", "разум" [Фуко 2001 - 2005 IV, 779 - 780;

Фуко 2004, 15 - 16]. Генеалогический вопрос становится вирулентным, когда познание интерпретируется как "выдумка", а знание как полемический акт, как мотив и эффект жажды власти, что и продемонстрировал Фуко, интерпретируя отношение стр. между правовой практикой и процедурами познания [Фуко 2001 - 2005 II]. Смысловые отношения понимаются как отношения власти;

и эта "политическая история" познания и познающего субъекта [Там же, 683] ведет, с одной стороны, к тому, что невозможно провести параллели между познанием, миром и человеческой натурой. С другой стороны, к тому, что внимание переводится на "игры с истиной", в которых отношения власти и способы познания взаимно поддерживают и усиливают друг друга. Итак, знание не определяется соотношением "сознание - познание - наука". Важна его конфигурация, которая не содержится ни в дисциплинах, ни в науках, а также не имеет общечеловеческого смысла, но вероятно может быть структурирована "допонятийно" или "дологически", но не додискурсивно;

она является и разобщенно, и соединенно, одновременно проходя через различные жанры и дискурсы. Это знание есть область, в которой становятся возможными дискурсивные предметы, а также субъекты, говорящие об этом;

это пространство, в котором отодвигаются разграничения между предметами, дисциплинами и науками [Фуко 1981, 259 - 260]. Такое знание подразумевает ни науку, ни познание, оно требует поиска оперативных факторов и тем, которые возвращаются на различные территории. Там каждая из них занимает свою конститутивную позицию, не допуская при этом никакого единства и синтеза предмета. Такое знание становится, таким образом, той областью, в которой не подлежащие сравнению выражения, манеры говорить и виды текстов корреспондируются друг с другом.

3. Поэтологии культурного знания Поэтология знания получила некоторые предметные, тематические и методологические импульсы из различных направлений и принимает во внимание плюрализм форм знания с их способами репрезентативности. Она входит в область, которую мы могли бы предварительно назвать "культурное знание". Такое культурное знание можно описать как некое поле, на котором вырисовываются основные объекты и референтные области культурной коммуникации, их правила, методы и, наконец, разногласия и конфликты, касающиеся релевантности, функциональности и весомости объектов знания. Соединение знания и культуры указывает на динамический ансамбль, состоящий из символических порядков, технологий и стратегий, определяющих, в свою очередь, отношение общества к самому себе, к своей истории, а также к другим общественным формациям. Если можно определить культуру в общем и целом как горизонт того, что есть и на что способно общество, то также можно понять "культурное знание" как социальную область возможного;

как область, в которой границы, закономерности и их способы выражения рефлектируются;

как то, что может быть высказано и сформулировано в обществе за определенный отрезок времени. Такого рода знание не может быть отнесено ни к субъекту, ни к человеку, и является разве что "в коммуникации практикуемой условностью приписывания" [Луман 1990, 142].

Теперь мы можем сформулировать некоторые соображения, характеризующие предметную область и методологические основы поэтологии знания. Во-первых, предметность (культурного) знания вырабатывается ни в науках, ни в телеологии научных процессов познания, ни в рациональных формах отдельных предметных областей. Более всего (культурное) знание заметно на их границах, в пограничных областях и на переходных территориях, которые, скорее, невозможно определить логически и понятийно.

Вернемся к тексту Кеплера, с которого мы начали наш разбор: Луна Кеплера конфигурируется как адресуемый объект именно благодаря тому, что она собрала воедино все дивергентные и гетерогенные места происхождения и в них нашла универсальный ключ. Пифагоровские исследования и математика Нового времени, гипотезы Коперника, инструменты - тубус и телескоп, сближение астрономических и астрологических наблюдений, перспективная практика представления, институты, такие как Tycho Brahes Sternwarte Uraniborg на острове Вен, жанровые истории, касающиеся научной области или возникновения ссылок и сносок, и, не в последнюю очередь, выход книги, сделавший процесс наблюдения Луны в 1610 г. центральным всеевропейским событием- все это стр. превращает Луну Кеплера в комплексную референциальную систему, аналога которой нет.

Как астрономический объект Луна фигурирует постольку, поскольку астрономия Нового времени сама по себе негомогенно структурирована и - как текст Кеплера - одновременно занимается тропами и параллаксами, рассказами и мифами, звездной видимостью и созвездиями. В этом отношении поэтология знания преследует не цель единства объекта, а разобщенность, миграцию знаний, участвующих в создании предметности. Взгляд на ее внутреннюю множественность делает возможным различить значение генезиса знания и наблюдать множественность знаний как их неоднозначное взаимоотношение. Правила истины для дискурсов и правила формации объектов знания невозможно представить и упростить. Если притязания на истину мало что рассказывают об историческом месте их формации, то процессы возникновения сообщают о релевантных критериях, а вместе с этим о статусе и стратегическом диапазоне действия данного знания.

Во-вторых, важен поиск оперативных тем и факторов, которые относятся к различным предметным областям. Занимая определяющую позицию в своей области, они все же не являют ни синтеза, ни объединяющего предметного поля. Взять, к примеру, XVIII век.

Концепты "изобилия", "чистой прибыли" и "обращения" образовывают сплетение и параллели совершенно различных областей знаний: в политической экономии объясняют механизмы товарообмена и денежного оборота;

в медицине описывают гомеостаз жидкости в человеческом теле;

определяют образование и взаимодействие знаков...

Термины или категории этого типа не являются идеями (если понимать под идеями ограниченные и гомогенные представления), чья эффективность могла бы мотивировать взаимосвязь знаний. Они также не находятся в среде "интердискурса", поскольку тот подразумевает общий знаменатель и постепенный переход между специальными областями знаний [Линк 1983]. В далеко идущей дискуссии о "роскоши", вычурности и расточительности, о "фривольности", горячем увлечении и энтузиазме пересекаются не только различные области естественной науки, экономии, медицины, эстетики и т.д., но, более того, в каждой этой области эти концепты сами становятся понятийным множеством и устанавливают в своей гетерогенности имманентное взаимодействие отсылок. Эта цепочка, эта поперечная (transversale) линия не имеет никакого начала кроме себя самой. Она не допускает, что все области знаний можно одинаковым образом структурировать, или что они занимаются одними и теми же предметами исследования.

Их своеобразие выражается внутренним резонансом или совокупностью отношений импликаций. Так, например, вопрос перевода заключает в себе проблему выражения: уже структура предложения может до неузнаваемости изменить значение слов. Так, прилив крови невозможно представить без нарушения аффективной сферы, а коммуникация знаков соотносима с гидравликой тока [Фогль 1994, 80 - 95]. Эти взаимные импликации формируют наддетерминированную связь между различными регионами знаний, среди которых невозможно выделить изначальное знание, они не устанавливают единообразного предмета, а маркируют порог, где формируется особенный образ различных объектов: экономического, медицинского, естественно-исторического, эстетического. Помимо тематических различий можно идентифицировать общие системные правила.

Наконец, в-третьих, "культурное знание" можно понять как область, исходя из различных перспектив которой формулируется ограниченный набор возможных - релевантных, правильных, неправильных, противоречивых - высказываний, при их совпадении конструирующих неповторимую историческую материальность. Как условие возможности общего объекта знание о способе выражения различного порядка и типа равным образом совершается в литературном тексте, в научных наблюдениях, в иллюстрации или в обычном бытовом предложении. Даже если кеплеровские описания Луны в "Сомниуме" останутся абсолютной выдумкой, они все-таки будут характеризовать Луну как астрономический объект начала XVII в. С одной стороны, здесь размываются границы между субъективным и объективным, реальным и выдуманным, доказуемым и домыслом. С другой стороны, отсутствие намерения снять существующие различия между поэзией и наукой, знаниями и выдумкой равносильно нежеланию допустить стабильное и определенное отношение между наукой, знанием и литературой.

Возможность взаимосвязи литературы и знания стр. заключается ни в отражении, ни в отображении, ни в отношении текста и контекста, темы и формы. Знание литературного текста не ограничено пропозициональным содержанием его высказываний. Объединение "литературы" и "знания" предлагает, скорее, соотносить субстрат знания поэтических жанров и поэтические проникновения форм знания, сохраняя их в среде историчности. Вспомним в связи с этим соображение Делза по поводу трудов Фуко: "Главное достоинство "Археологии знания" состоит не в преодолении дуальности "наука-поэзия".... А в открытии и размежевании тех новых сфер, где и литературная форма, и научная теорема, и повседневная фраза, и шизофреническая бессмыслица, и многое другое являются в равной мере высказываниями, хотя и не сравнимыми, не сводимыми друг к другу и не обладающими дискурсивной эквивалентностью. То есть то, что не было достигнуто ни логиками, ни формалистами, ни толкователями. И наука, и поэзия являются в равной степени знанием" [Делз 1987, 34]2. Особенность объекта знания для поэтологии знания заключается, таким образом, в пересечении выражений различных порядков и способов.

Как поэтология знания начинается не с правдивости высказываний, а со способов и правил, делающих определенные высказывания возможными, так нельзя сводить отношение между (художественными) текстами и знанием до уровня тем и мотивов или серий предикатов и референц-актов. Каждый литературный текст возникает как часть определенной системы знаний, поскольку он продолжает, подтверждает, исправляет и сдвигает границы видимого и невидимого, выражаемого и невыражаемого.

Художественный текст и система знания не находятся в определенной и четкой взаимосвязи, их соотношение заключается в неоднозначном модусе несовместимости (disparatheit). Литература сама является довольно специфической формой знания, например там, где она превратилась в особенный орган и способ единства произведения и автора;

литература - это область знания там, где она создала особенный способ комментирования и возможность своеобразного говорения о говорении;

литература функциональный элемент знания там, где она выдающимся образом, как в истории гуманитарных наук, занимает поле творческой субъективности;

и, наконец, литература сама является продуктом системы знания там, где ее язык становится необходимым для того, чтобы высказать значимое, сформулировать сокрытое, прикоснуться к невыразимому.

Резюмируя, можно сказать, что для поэтологии знания консистенция культурного знания и гештальт в нем идентифицируемых объектов знания проявляются через многослойное сплетение взаимосвязей: через референциальную систему, которая позволяет сочетать различные практики представления;

через отношения импликаций, благодаря которым можно идентифицировать аналогичные правила представления в различных предметных областях;

через результат констатации интенсивности различия способов выражения систем и видов, сводящихся к специфическим узловым точкам. С одной стороны, это означает, что каждая форма знания предоставляет лишь ограниченное место соответствующим субъективным позициям (Subjektpositionen), что она дает предпосылки отношения к этому знанию. Под этим подразумеваются не только определенные институциональные должности и полномочия, но и эпистимологические позиции в узком смысле. Что и удалось предсказать кеплеровскому тексту: тот, кто говорит о Луне, подразумевает не только взгляд на Луну, но и взгляд с Луны на Землю и снова ощущает себя субъектом коперниканского знания, чьи ограниченные возможности действуют лишь в балансе с перспективным противником. С другой стороны, культурное знание вырисовывается благодаря нормативным импликациям и активизирует прагматику знания, прагматическое измерение, которое соединяет особый формат знания с "плохо" "средне" - "хорошо" определяемыми вариантами действия и указаниями к действию.

Каждая форма знания прямо или косвенно корреспондируется с номологическими знаниями и тем самым определяет способ и правила их присоединения или продолжения:

знание в зависимости от случая может тем или другим способом быть оправдано, осуществлено, проведено, защищено, оставлено, отвоевано, оптимизировано, обучено и проч.

Перевод с немецкого М. В. Киселевой стр. Литература Башляр 1986 - Bachelard G. La formation de l'esprit scientifique. Contribution a une psychanalyse de la connaissance. Paris, 1986.

Башляр 1988 - Bachelard G. Der neue wissenschaftliche Geist. Frankfurt/M., 1988.

Башляр 1993 - Bachelard G. Epistemologie / Lecourt D. (Hg.). Frankfurt/M, 1993.

Блуменберг 1986 - Blumenberg H. Paradigmen zu einer Metaphorologie. Frankfurt/M., 1986.

Вильямс 2001 - Williams M. Problems of Knowledge. A Critical Introduction to Epistemology.

Oxford u.a., 2001.

Делз 1987 - Deleuze G. Foucault. Frankfurt/M., 1987.

Жакоб 1972 - Jacob Fr. Die Logik des Lebendigen. Von der Urzeugung zum genetischen Code.

Frankfurt/M., 1972.

Кантилем 1974 - Canguilhem G. Das Normale und das Pathologische. Munchen, 1974.

Кангилем 1981 - Canguilhem G. Ideologie et Rationalite dans l'Histoire des Sciences de la Vie.

Paris, 1981.

Кассирер 1961 - Cassirer E. Zur Logik der Kulturwissenschaften. Ftinf Studien. Darmstadt, 1961.

Кеплер 1993 - Kepler J. Somnium / Gesammelte Werke. Bd. 11/2. Munchen, 1993. S. 315 379.

Латур2000 - Latour B. Die Hoffnung der Pandora. Untersuchungen zur Wirklichkeit der Wissenschaft. Frankfurt/M., 2000.

Лепенис 1989 - Lepenies W. Gefahrliche Wahlverwandtschaften. Essays zur Wissenschaftsgeschichte. Stuttgart, 1989.

Линк 1983 - Link J. Elementare Literatur und generative Diskursanalyse. Munchen, 1983.

Луман 1990 - Luhmann N. Die Wissenschaft der Gesellschaft. Frankfurt/M., 1990.

Ницше 1969 - Nietzsche F. Werke. Munchen, 1969.

Поланьи 1978 - Polanyi M. Personal Knowledge. Towards a Post-Critical Philosophy. London, 1978.

Риль 1949 - Ryle G. Der Begriff des Geistes. Stuttgart, 2002.

Райнбергер 1992 - Rheinberger H. -J. Experiment - Differenz - Schrift. Zur Geschichte epistemischer Dinge. Marburg, 1992.

Рансьер 1994 - Ranciere J. Die Namen der Geschichte. Versuch einer Poetik des Wissens.

Frankfurt/M., 1994.

Уайт 1991 - White H. Meta-History. Die historische Einbildungskraft im 19. Jahrhundert in Europa. Frankfurt/M., 1991.

Файхингер 1986 - Vaihinger H. Die Philosophie des Als Ob. System der theoretischen, praktischen und religiosen Fiktionen der Menschheit auf Grund eines idealistischen Positivismus. Aalen, 1986.

Флек 1980 - Fleck L. Entstehung und Entwicklung einer wissenschaftlichen Tatsache.

Frankfurt/M., 1980.

Фогль 2007 - Vogl J. Robuste und idiosynkratische Theorie // KulturPoetik. 2007. 7/2. S. 249 258.

Фогль 1994 - Vogl J. Homogenese. Zur Naturgeschichte des Menschen bei Buffon / Schings H. J. (Hg.). Der ganze Mensch. Anthropologic und Literatur im 18. Jahrhundert. Stuttgart, 1994. S.

80 - 95.

Фуко 1981 - Foucault M. Archaologie des Wissens. Frankfurt/M., 1981.

Фуко 2001 - 2005 - Foucault M. Dits et Ecrits. Schriften. Bd. 1 - 4. Frankfurt/M., 2001 - 2005.

Фуко 2004 - Foucault M. Geschichte der Gouvernementalitat II. Die Geburt der Biopolitik.

Vorlesungen am College de France 1978 - 1979. Frankfurt/M., 2004.

Шмидген 2008 - Schmidgen H. Fehlformen des Wissens / Canguilhem G. Die Herausbildung des Reflexbegriffs im 17. und 18. Jahrhundert. Munchen, 2008.

Примечания В 1970 г. французский генетик Франсуа Жакоб издал книгу "Логика живого: к истории наследственности" ("La logique du vivant, une histoire de l'heredite") - Прим. пер.

Русский перевод частично взят из статьи "Фуко" А. А. Грицанова, опубликованной в "Энциклопедии постмодернизма". - Прим. пер.

стр. Заглавие статьи Машинное угадывание (часть II) Автор(ы) Д. МИЛЛЕР Источник Вопросы философии, № 8, Август 2012, C. 117- ФИЛОСОФИЯ И НАУКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 41.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Машинное угадывание (часть II) Автор: Д. МИЛЛЕР Машинное угадывание (часть II) Во второй части статьи излагается некоторая форма критического рационализма Поппера.

Предполагается, что рациональность науки состоит исключительно в дедуктивных процессах, посредством которых предположения критикуются и улучшаются. Однако крайние формы дедуктивизма отвергаются. Статья завершается решительным отвержением взгляда, согласно которому работы по искусственному интеллекту, включая ДСМ-метод, активно разрабатываемый В. К. Финном, в какой-либо мере опровергает критический рационализм. Машинное обучение проливает мало света как на проблему индукции, так и на роль, которую логика играет в развитии научного знания.

In the second part of the paper a form of Popper's critical rationalism is described. It is supposed that rationality of science consists exclusively in deductive processes by which conjectures are criticized and improved. Nevertheless, extreme forms of rationalism are rejected. The paper ends with decisive rejection of the view that works on artificial intellect, including the DSM method of hypotheses generation actively developed by V.K. Finn, in any degree refute critical rationalism. Machine learning sheds very little light both on the problem of induction and on the role of logic in the development of scientific knowledge.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: критический рационализм, рациональность науки, дедуктивизм, порождение гипотез, искусственный интеллект, ДСМ-метод, машинное обучение, индукция.


KEY WORDS: critical rationalism, rationality of science, deductivism, hypotheses generation, artificial intelligence, JSM-method, machine learning, induction.

§ 4. Критический рационализм Сейчас подходящий момент высказаться более полно о критическом рационализме и объяснить, почему, несмотря на видную роль, уделяемую им объяснительным гипотезам [Поппер 1957б;

Дойч 2011], он не признает абдукцию как процесс вывода. Учитывая, как часто критический рационализм излагался самим Поппером, его приверженцами вроде меня и его противниками, изложение его основных идей может показаться здесь излишним. Дело, однако, в том, что критический рационализм снова и снова представляли так, как будто он включает джастификационистские тенденции, ненужные и нежеланные, несмотря на некоторую их поддержку в отдельных высказываниях Поппера - например, в стр. его рассмотрении правдоподобности (verisimilitude) во второй главе [Поппер 1972] (§ 7) и [Поппер 1983] (часть I, § 2), обсуждаемом в моем [Миллер 2006, 126]. В главе 2 моей книги [Миллер 1994] я разобрал по заслугам многие критические замечания, сводящиеся к тому, что критический рационализм (или фальсификационизм) в его применении к эмпирической науке не может не прибегать к индуктивному выводу или к некоторому принципу индукции и потому должен быть объявлен потерпевшим неудачу. С другой стороны, под влиянием Лакатоса некоторые авторы, поощренные отдельными более примирительными формулировками Поппера, стали стряпать недоваренные версии критического рационализма с богатым (но на мой вкус неприемлемым) джастификационистским привкусом. Противники и сторонники в равной мере "по-моему, не желая того свидетельствуют о его [в данном случае Поппера. - Д. М.] оригинальности:

ведь... им так и не удалось понять главного в его философии", как сам Поппер писал в примечании 2 к главе II [Поппер 1945] о некоторых из тех, кто умалял новизну учения Гераклита о "всеобщей изменчивости". У критического рационализма есть и важные вторичные моменты, такие как то, что хорошие гипотезы решают подлинные проблемы, но его дух может быть сведен к трем принципам.

(a) Гипотезы могут угадываться свободно (как говорил Хьюэлл). Даже если и существует какая-то процедура для вывода гипотез из фактов, такие выводы не необходимы.

(b) Должно быть предпринято все возможное для опровержения выдвинутого предположения путем дедуктивного вывода из него следствий, способных противоречить фактам (или иным способом выявить неадекватность данного предположения).

(c) Не опровергнутое предположение остается принятым. Никакие дальнейшие действия не нужны (кроме продолжения проверок). Даже если "подтверждение" возможно, оно ничему не служит.

Согласно этой позиции наука на самом деле состоит не более чем из позитивных предположений, контролируемых негативными опровержениями. Индукция и абдукция не играют никакой роли в этой лихорадочной диалектике. Значение принципа (a) состоит в том, что в сфере изобретения индукция и абдукция не нужны. Значение (b) состоит в том, что в сфере оценки дедукция нужна. Значение (c) в том, что, опять-таки в области оценки, индукция и абдукция тоже не нужны. С предположением, пережившим суровые испытания, ничего не происходит;

оно не доказано, не опровергнуто и не поддержано. Но рассуждение играет большую роль - в отвержении предположений, но не в их построении.

Критический рационализм вполне заслуживает обоих своих определений - критический и рационализм. Хотя критический рационалист надеется распознать среди имеющихся объяснительных гипотез ту, которая лучше всего объясняет явления в исследуемой области, он не будет выводить ее не демонстративным образом из опытных данных, а попытается вывести ее на сцену, дисквалифицировав ее соперниц. И чем более он привержен эмпиризму, тем более эти дисквалификации будут поддержаны эмпирическими опровержениями, а не метафизическими возражениями и прочими критическими залпами. (Ничто в этой статье не должно рассматриваться как пропаганда простого (unaffected) эмпиризма.) Если опровержения избежит более чем одна гипотеза, критический реалист будет считать свой проект незавершенным. С этой точки зрения прибегать для его завершения к недемонстративному выводу выглядит как неэмпирическое жульничество. Как полагал уже Рассел, эмпиризму грозит нетерпеливое стремление к окончательности. Но у него не было ясного понимания того, что эмпиризм и рациональность можно спасти, выбросив за борт обоснование. Многие авторы думали, что предоставить формирование предположений необузданному и недисциплинированному воображению значит оставить слишком многое на долю случая. Пирс, например, спрашивал [Пирс 1903, 172 - 173]: "Как, однако, получается, что на всю эту истину проливает свет процесс, в котором нет ничего обязательного и даже нет никакой тенденции к обязательности?... Это что - случайность? Подумайте о множестве теорий, которые можно было бы предложить в поисках истины....Физик в своей лаборатории натыкается на какое-то новое явление....Подумайте о том, сколько триллионов триллионов гипотез можно было бы высказать, из которых истинна только одна;

и все таки после двух-трех, самое большее - дюжины догадок физик стр. почти без промаха попадает на правильную гипотезу. С помощью случая он, вероятно, не сделал бы этого и за все время, прошедшее с тех пор, как Земля затвердела. Вы можете представить то или другое прекрасное психологическое объяснение этого. Но позвольте мне сказать вам, что вся психология на свете оставит логическую проблему там, где она была... Вы можете сказать, что это объясняется эволюцией. Я не сомневаюсь, что это эволюция. Но чтобы объяснить эволюцию случайностью, просто не хватает времени".

Верно, что догадки не случайны и не находятся целиком на милости случая (как и эволюция). Догадки слепы. Даже тезис, который говорит разве что о том, что из известного не следует ничего о неизвестном, слишком радикален для многих сведущих людей, которым часто не нравится утверждение, будто остроумные идеи, на которые они затратили столько сил, - не более чем слепые (хотя, возможно, и блестящие) догадки.

Необъяснимым образом они ценят весомость своей окопавшейся науки больше, чем вспышки своего ничем не связанного воображения. Новые гипотезы вполне могут быть догадками, но они не просто догадки;

это информированные, или просвещенные, догадки.

Куайн [Куайн 1986, 332] сформулировал это так: "Перескакивать к выводам- наша повседневная практика. Перескакивать к разумным заключениям - образ действий занятого своим делом ученого". Но информированные догадки тоже могут быть слепыми.

Информированными информированные догадки делают более ранние догадки, ничуть не менее слепые, но пережившие критическое исследование, которому они подверглись.

Иначе говоря, существуют догадки, информированные тем, что предположительно известно, но слепые к тому, что неизвестно (т.е. слепые к тому, что выходит за пределы прежних догадок). Как мудро сказал Кэмпбелл [Кэмпбелл 1974, 422]: "Выходя за границы уже известного, можно двигаться только вслепую. Если бы можно было двигаться разумно, то это указывало бы на наличие некоей уже накопленной мудрости общего характера". Некоторые догадки при рассмотрении могут оказаться вытекающими из того, что уже известно, и соответственно не продвигать наше объективное знание. Но и в этом случае перед нами слепой, ведущий слепого [Миллер 2005б, 79]. В угадывании нет рационального компонента. Как решительно заявил Пирс во фрагменте, процитированном выше в § 3 первой части этой статьи, "для нее [абдукции] нельзя дать никакого основания (reason)... да ей и не нужно никаких оснований, поскольку она только высказывает предположения". Поппер, в то время мало знавший о философии Пирса, высказал примерно то же в § 12 работы "Назад к досократикам" [Поппер 1958]: "Есть лишь один элемент рациональности в наших попытках познать мир: критическое рассмотрение наших теорий. Сами эти теории - догадки". Этот факт тоже порождает немалое беспокойство. Например, Бернайс [Бернайс 1974], процитировав эти слова Поппера, добавил (§ 14): "начинает казаться, что... [в этих словах есть] скрытое предположение, что рациональность должна быть знанием", и призвал распространить роль разума за пределы критического процесса. В статье Бернайса я не нашел никаких существенных аргументов против мысли, что угадывание не содержит никакого рассуждения (reasoning), а именно это Поппер, несомненно, имел в виду. Ответ Поппера был уважительным, но он отверг приписываемое ему предположение и признал только, что предположения предшествуют рациональной критике - которая имеет смысл, только если критикуемые высказывания предположительны [Поппер 1974]. То, что предположения и опровержения тесно переплетаются, - я полагаю, никто не оспаривает. Позиция критического рационализма, что чистое угадывание не содержит никаких элементов рассуждения, отличается от обыденной точки зрения, возможно, только в отношении того, на каком уровне сменяющие друг друга предположения анализируются и выделяются. Неосознанные предположения, отвергаемые "сходу" и исключаемые из рассмотрения даже не будучи полностью сформулированными, остаются невидимыми на том уровне, когда карандаш прикасается к бумаге. Об этом ср. замечания Поппера о той легкости, с какой Рассел, судя по всему, составлял свои рукописи [Поппер 1978, 245], его рассказ о методе работы Эйнштейна (там же) и утверждение, что именно "осознанно критическое отношение...

позволяло Эйнштейну быстро отвергать как неадекватные сотни гипотез еще до того, как рассматривать ту или другую из них более внимательно, если она казалась способной выдержать более серьезную критику" [Поппер 1966] (см. § xxi). Пренебрежение к тому, стр. что так и осталось не записанным, - единственное извинение (не говоря о глубоком незнакомстве с тем, как работают математики) для неспособности признать, что в новом математическом доказательстве "сначала возникает интуитивное, основанное на воображении представление о том, как могло бы выглядеть доказательство;


затем следует критическая проверка отдельных шагов этого доказательства - критическая ревизия, которая (чаще, чем наоборот) показывает нам, что доказательство неверно" [Поппер 1974] (см. § 28.iv).

§ 5. Чрезмерный дедуктивизм Критический рационализм иногда кратко называют дедуктивизмом, и это, конечно, неплохое название для доктрины, согласно которой все подлинные выводы дедуктивны.

Но здесь я избегал употребления этого термина, поскольку некоторые авторы распространили гегемонию дедуктивной логики еще дальше и стали рассматривать как результаты дедуктивного рассуждения даже догадки, с которых, по мнению критических рационалистов, должен начинаться рост знания. Уоррал [Уоррал 1995, 91] писал: "Факт, что ученые не просто угадывают свои теории;

они не делают "смелых" попперовских предположений. Вместо этого они приходят к своим теориям таким способом, который, хотя, конечно, он включает интуицию и творчество, тем не менее можно реконструировать как систематическую и логическую аргументацию, основанную на предшествующих успехах науки и на частях "фонового знания", взятых в качестве посылок... [Но] даже в отсутствие общего анализа построения теорий нетрудно показать, изучая детали конкретных исторических эпизодов, что такой анализ должен существовать".

Захар [Захар 2007] (см. гл. VI) и Масгрейв [Масгрейв 2009, 218 - 222] также предложили своего рода дедуктивистскую эвристику, или логику открытия. Похоже, они согласны, что таким образом открытия могут совершаться только на психологическом уровне, поскольку дедуктивные следствия гипотезы, рассматриваемые объективно, уже присутствуют внутри нее. Дедукция не является творческой (см. об этом "Введение" в первой части статьи). Разоблачая претензии силлогистического рассуждения, Милль справедливо отверг [Милль 2011, 177] попытки "придавать какое-либо серьезное научное значение такой увертке, какую представляет собой различение между тем, что подразумевается в посылках, и тем, что в них прямо утверждается" (см. кн. II, гл. iii, § 2).

Но мы не должны слишком много уступать сторонникам дедуктивной эвристики. Как минимум необычно, если в процессе дедукции обнаруживается какое-то удивительное заключение. Гораздо более обычно, если сначала возникает догадка, что заключение (или его отрицание) представляет собой теорему, а потом доказывается, что оно действительно теорема. Заключение, которое в типическом случае неожиданно обнаруживается в ходе дедукции или вычисления, - это тождество 0=0. Для меня действительно остается тайной, в чем заключается смысл тезиса Уоррала. Нет сомнения, что первоначально несформулированные гипотезы могут иногда включаться в дедуктивную сеть, основанную на "предшествующих успехах науки и на частях "фонового знания"". Это не так уж редко встречается в современной математике (большая часть которой может быть включена в аксиоматическую теорию множеств). Но это не может быть нормой, поскольку эта дедуктивная сеть (или одна из ее предшественниц) должна быть одним из тех ""смелых" попперовских предположений", которые избежали внимания Уоррала. Не может быть сомнения и в том, что работа, необходимая для встраивания гипотезы в "структуру уже существующих научных доктрин" [Поппер 1934], представляет собой скорее "пробы, ошибки, экспериментирование, догадки" [Халмош 1985, 321], нежели "систематическую и логическую аргументацию". Предшествующие доктрины управляют последующими примерно так, как берега реки управляют ее течением. Они не направляют, а перенаправляют их. Я не отрицаю исторической и культурной ценности такого прослеживания связей, но я отвергаю вывод о том, что дедуктивная организация законченного продукта раскрывает логику его открытия. Образовательный культ, известный как критическое мышление, или неформальная логика, - еще один пример затрачивания чрезмерных усилий на навязывание дедуктивной структуры стр. диффузным сегментам разговоров или письменных текстов. Основная задача, предписываемая изучающим "критическое мышление" (я чувствую, что это название должно все время сопровождаться неодобрительными кавычками), - распознавание и исправление того, что считается плохими аргументами, что зачастую состоит в распознании скрытых или опущенных посылок, способных восстановить дедуктивную верность рассуждения. Редко осознается, что подозрительные пассажи, объективно говоря, могут вообще не быть аргументами, даже плохими, несмотря на наличие в них таких маркеров, как если, итак и потому что. Поскольку предполагаемые заключения признаются плохо связанными с предполагаемыми посылками, было бы лучше рассматривать эти выводы как простые предположения, возможный привкус аргументации которым придавали бы такие слова, как если не, но и несмотря на, указывающие на наличие оговорок и негативных соображений. С объективной точки зрения "критическое мышление", следовательно, трижды плохо задумано [Миллер 2005a].

Во-первых, оно неправильно рассматривает предположения как заключения энтимем;

во вторых, оно уводит критическое внимание от того, что говорится в предположении, к кажущимся аргументам, которые якобы должны выдвигаться в его поддержку;

и, в третьих, оно создает впечатление, что если бы эти аргументы были сделаны дедуктивно законными, все было бы хорошо. Короче говоря, "критическое мышление" ошибочно представляет как цель, так и возможности критики. В конце концов, единственная функция аргументации (кроме как, возможно, в математике) - помочь нам выяснить, что верно (или ценно, или мудро, или благоразумно), а что - нет. Несостоятельный аргумент, стремящийся оправдать свое заключение, каким бы провоцирующим он ни был, заслуживает быть проигнорированным, поскольку он ничего не говорит нам о том, что мы хотим знать, - об истинности или ложности заключения. Даже если истинность других посылок не оспаривается, "отсутствующая посылка", которая должна закрепить верность вывода, ничего нам не дает, поскольку мы можем судить об истинности заключения только в том случае, когда эта посылка воспринимается нами как истинная. Масгрейв, конечно, прав, когда говорит, что "не каждый [несостоятельный] аргумент может рассматриваться как имеющий недостающую посылку" [Миллер 2005a, 206]. Но только если бесплодную задачу критики аргументов сочетать с плодотворной задачей критики их заключений, он будет прав в том, что дедуктивная логика лишится всякой критической функции, если все несостоятельные аргументы рассматривать как энтимемы.

§ 6. Вступают машины Выше, в § 3, я предложил использовать термин "вывод" применительно только к тем переходам к новым гипотезам, которые каким-то образом связаны правилами, а другие переходы рассматривать как догадки. Я был осторожен и не говорил, что недоказательные (индуктивные или абдуктивные) правила вывода не могут быть сформулированы, поскольку нельзя отрицать, что это возможно. Так же легко сформулировать контриндуктивные правила, позволяющие нам из сообщения, что во всех встретившихся случаях за X следовало Z, вывести, что ни в одном случае в будущем за X не будет следовать Z. Действующий человек, конечно, может позволить себе руководствоваться такими индуктивными правилами, и можно спроектировать машину, работающую в соответствии с ними. Нам надо разобраться в том, опровергает ли возможность таких индуктивных машин, как их можно назвать, точку зрения Поппера, что индукции не существует ни логически, ни психологически. Ибо, согласно Гиллису [Гиллис 1996, 53], сообщающему об "успехах машинного обучения", эту точку зрения "уже нельзя поддерживать в свете таких программ, как ID3 или GOLEM, которые делают индуктивные выводы, основанные на многочисленных наблюдениях, и стали частью научных процедур". Не отрицая изобретательности, проявленной при разработке таких программ и других им подобных, нам следует, по-моему, проявить осторожность, оценивая методологическое значение таких претензий. Прежде всего, как указывал Тамбуррини в своем детальном исследовании этого вопроса [Тамбуррини 2006, 268]: "Исследования обучающихся систем, проводимые в стр. рамках искусственного интеллекта, не вынуждают нас отказаться от попперовского радикального скептицизма по отношению к индукции. Правильное понимание результатов как теории обучения, так и машинного обучения не требует никакого обращения к так называемым принципам индукции, которые предположительно дают частичное обоснование гипотезам, эффективно порождаемым вычислительными агентами на основе имеющихся данных".

И далее он говорит, что "интеллектуальное поведение, демонстрируемое обучающимися системами, вполне можно объяснить в терминах процессов проб и исправления ошибок".

Поэтому, если и используется что-то, что можно назвать индукцией, она не регулятивна в том смысле, который был рассмотрен во "Введении" в первой части статьи. Кроме того, мы должны отметить неизбежную черту всех подходов, вводящих правила порождения гипотез или извлечения следствий: гипотеза, что это правило подходит для ситуации, в которой оно принимается, не входит в область действия этого правила и потому, если только она не порождается слепым угадыванием, должна порождаться или выводиться по какому-то другому правилу. Я отмечал в другом месте, что принятие некоторого правила принятия решений не избавляет принимаемые решения от неопределенности, внутренне присущей тому затруднению, которое делает решение необходимым. Исход принятого решения, конечно, остается неопределенным, но я не это имею в виду. Ибо не менее неопределенным остается целесообразность подчинения этому правилу. В байесианской философии, например, считается почти аксиомой, что хорошее принятие решений - это принятие решений согласно Бернулли с его правилом максимизации ожидаемой полезности.

Однако правило Бернулли не является неоспоримым "правилом рациональности", особенно если речь идет о субъективных вероятностях, и решение руководствоваться им может быть гарантировано только полностью предположительным суждением, что руководствоваться этим правилом целесообразно [Миллер 1998]. По ходу дела задействуется немалая доля проб и ошибок, но результаты, получаемые ID3, задача которой - "индуцировать правила классификации" [Гиллис 1996, 33], и GOLEM'ом, созданным для индуцирования обобщений [Там же, 41 - 44], не выводятся дедуктивно из входных данных. Эти программы (как и другие) действительно делают индуктивные выводы. В каждую из этих программ встроено правило вывода, и сообщается, что выводы, производимые по этому правилу, - хорошие выводы в некотором согласованном смысле.

Это не значит, что все эти выводы оказываются истинными или точными, но (как я полагаю) только то, что они по большей части оказывались успешными. Пока что в этом нет никакой проблемы. Но если есть гипотеза, что само это правило - хорошее правило, которое будет продолжать, в будущем и в других областях, производить хорошие выводы, то она не была получена с использованием этого правила. Аргумент Юма не так-то легко обойти. А если такой гипотезы нет, то успехи, записанные на счет этого правила, остаются не более чем интересным историческим курьезом. Возможность индуктивных машин, успешных при подходящих условиях, была объяснена самим Поппером в конце § v [Поппер 1957a] и более подробно в части II [Поппер 1983]. Попперовская машина порождает поток данных (последовательность шаров различного материала и цвета) и использует то, что он называет простым индуктивным правилом (иногда его называют прямым правилом), для вывода из наблюдаемых частот различных событий вероятностей их появления и универсальных обобщений, если есть какие-либо достоверные обобщения.

Например: "Таким образом можно обнаружить, что вероятность появления вслед за парой "стальной-медный" события "медный", или пары "стальной-медный", или любой тройки, кроме тройки "стальной-стальной-медный", равна нулю... Машина открыла "закон", согласно которому события "стальной" имеют тенденцию происходить.., как последовательности точно трех таких событий". Поппер замечает, что в конструкции машины заложено предположение, что мир, подлежащий исследованию, таков, что "к нему может быть успешно применено простое индуктивное правило". Как мы знаем из игры "Красные и синие" (описанной Поп-пером там же, часть II, § 8), это условие нетривиально. Поппер заключает: "Я никогда не говорил, что... мы не можем успешно использовать простое индуктивное правило, если это позволяют объективные условия. Но я утверждаю, что с помощью индукции мы не мо стр. жем обнаружить, позволяют ли объективные условия использовать простое индуктивное правило... создатели машины... должны решить, что составляет ее мир, что будет для нее индивидуальными событиями, что составляет повторение".

Можно, конечно, построить машину с задачей узнавать что-то о мире безо всякого представления о том, при каких условиях она должна работать. Невозможно оценить эффективность такой машины, если только она не окажется эффективной при любых условиях. Известно, что индуктивные машины не таковы. Поэтому, чтобы претензии на создание успешной индуктивной машины стоило рассматривать, существенно, чтобы проектировщик такой машины оговорил сферу ее применения. Мысль Поппера состоит в том, что индуктивная машина сама не может помочь нам обнаружить условия, при которых она будет работать (хотя она может помочь нам обнаружить условия, при которых она выйдет из строя). За каждой успешной индуктивной машиной или правилом индуктивного вывода стоит вольная догадка. Чем точнее мы описываем необходимые и достаточные условия ее успешного действия, тем ближе мы подходим к дедуктивному объяснению того, что делает машина. Тамбуррини в § 4 [Тамбуррини 2006] поставил по существу тот же диагноз программе ЮЗ: если "исходные предпосылки... или предубеждения, воплощенные в самой ID3 (которые определяют как язык выражения понятий, так и построение деревьев решений)... можно успешно сформулировать в декларативной форме, то алгоритм обучения понятиям, такой как ID3, можно переописать как доказатель теорем". На это Гиллис [Гиллис 2009] дал два ответа. Первый ответ, выражающий неспецифицированные сомнения в том, что ID3 на практике можно так переописать, можно проигнорировать. Второй ответ утверждает, что ID3, "переописанная как доказатель теорем, была бы гораздо сложнее, чем исходная ID3, представленная как система индуктивного обучения. Зачем нам вводить все эти ненужные усложнения, которые никогда не будут приняты на практике? [Если мы] допускаем введение индуктивных правил вывода, мы получаем простые индуктивные компьютерные системы, практически успешные... [Если мы] допускаем только дедуктивные правила... мы вынуждены пытаться преобразовать эти системы в эквивалентные доказатели теорем...

Это трудная, вероятно безнадежная задача, увеличивающая сложность безо всякой практической выгоды".

Такой ответ можно было бы ожидать от инженера, заботящегося только об эффективности машины, или от бухгалтера, занятого только затратами и выгодами. Саймон тоже кажется гораздо меньше заинтересованным эпистемологическим статусом, нежели сравнительной эффективностью различных методов обработки данных [Саймон 1973]. Более философским ответом было бы спросить, почему ID3 (или любая другая индуктивная машина) успешна в тех случаях, в которых она успешна? Есть ли в мире нечто объективное, что объясняет успех машины, или же ее успех есть артефакт устройства машины и способа ее применении? Невозможно отрицать, что мир явлений частично регулярен, а частично нет, и что одна из основных задач науки - распознавать регулярности, лежащие под поверхностью. Если исследователи искусственного интеллекта (ИИ) обнаружили еще более глубокие и более общие регулярности, объясняющие успехи, приписываемые обучающимся машинам, им надо было бы дать нам об этом знать.

§ 7. ДСМ-метод ДСМ-рассуждения - метод автоматического перехода от более или менее неорганизованных данных к соответствующей каузальной объяснительной теории. В моих кратких замечаниях я буду опираться на прекрасное краткое изложение Брча [Брч 2000], описывающего ДСМ-метод как метод слияния, или синтеза, данных, и в какой-то мере на более техническое изложение Финна [Финн 2011] и его же с соавторами [Аншаков, Финн и Виноградов 2005]. Подробного изложения не требуется для простых философских замечаний, которые я хочу сделать.

Использование ДСМ-метода начинается с плохо определенных и неполных данных о хорошо определенной области объектов с некоторым числом (монадических) свойств.

стр. В типическом случае в базе данных (БД) есть информация, что некоторые из исследуемых объектов имеют, а другие не имеют свойства Р. Для других объектов информации нет, а еще для других объектов есть противоречивая информация: в БД говорится, что эти объекты обладают как P, так и ¬P. Как я понимаю, первая задача состоит в том, чтобы расширить и скорректировать исходную информацию, экстраполируя любые выполняющиеся ограниченные обобщения и используя аналогии. Далее в БД вносится порядок с помощью того, что выглядит как метод проб и ошибок, постепенно заполняя пробелы и преодолевая избыточности. На некотором шаге процедура останавливается и ничего нового не возникает. Этот момент отмечает начало того, что Финн называет абдуктивной стадией автоматического исследования. План его состоит в том, чтобы найти для любого интересующего нас P то, что можно предположительно считать причиной P, используя метод, близкий к миллевскому методу согласия: рассматриваются все возможные каузальные гипотезы, и та из них, которая лучше всего подходит к определению максимальной причины, принимается как объяснение Р.

В Заключении своей работы Брч [Брч 2000] говорит о ДСМ-методе, что он "может давать полезные результаты на БД, содержащих только небольшое количество информации". По словам Финна [Финн 2002, 407 сл.], этот метод "способен решать проблемы определенного типа, требующие использования автоматизированного рассуждения... [и] не могут быть решены людьми за реальное время... [Это] синтез когнитивных процедур - индукции, аналогии и абдукции... в смысле Ч. С. Пирса...

[который был] испытан экспериментально в различных предметных областях (фармакология, биохимия, техническая диагностика, социология)". Насколько я понимаю, некоторые из этих успешных экспериментов использовали ДСМ-метод для установления каузальных связей в областях, независимо от этого хорошо понимаемых. Но мы уже должны были научиться, основываясь на замечании Поппера в [Поппер 1957a], см. § 1, не слишком обольщаться успехами такого рода. Мне хотелось бы больше узнать об областях, в которых этот метод не мог установить никаких каузальных связей, а также о том, на основе каких независимых критериев решался вопрос о том, считать ли такой результат успехом или неудачей. Особенно мне хотелось бы знать о результатах ДСМ-метода в малоперспективных случаях, таких как астрологические данные, собранные Гокленом и другими, в которых, как кажется, проявляются зависимости между датой рождения выдающихся личностей и областями, в которых они достигли известности [Гоклен 1988;

Эйзенк и Найас 1982]. Но прежде всего мне хотелось бы знать об условиях, при которых ДСМ-метод претендует на эффективность. Финн [Финн 2002, 413] перечисляет ряд синтаксических "условий применимости ДСМ-метода АПГ [автоматического порождения гипотез]". Но, как было объяснено в предыдущем параграфе, если мы хотим эмпирически оценить достоинства ДСМ-метода, нам требуется еще кое-что. Финн, как Саймон [Саймон 1973], Михальский [Михальский 1983, 87 сл.] (цит. в [Тамбуррини 2006, 268]) и многие другие, по-видимому, полагает, что философская проблема индукции нуждается в косметическом ремонте: "Проблему индукции в отношении универсальных теорий...



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.