авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«Содержание Знание в современной культуре (материалы "круглого стола ")....................... 2 Общепризнанные социальные ценности (свобода, право, права и свободы, ...»

-- [ Страница 9 ] --

и в самом деле как небо и земля, поскольку родина этой настоящей профессии - это абсолютной идеи, абсолютной или чистой ценности... С другой стороны, родина призвания - это само Я, которое не просто ценит или оценивает, но, несмотря на все односторонние законченности и неясности, предчувствующим и предусматривающим образом само направлено на чистые и подлинные ценности, с любовью отдает им себя и соединяется с ними в творческой реализации" (HUA VIII S. 13)9.

Феноменологическая установка принимается "раз и навсегда" и как таковая должна определять всю жизнь философа, более того, само его Я. Решение стать философом - "это решение, в котором субъект сам, и именно как он сам - исходя из сокровеннейшего центра своей личности, - решается на лучшее само по себе в универсальной ценностной сфере познания и на жизнь в непрестанном стремлении к идее этого лучшего. Или же, можем мы также сказать, это решение, в котором сам субъект в некотором смысле себя с этим лучшим "абсолютно идентифицирует""10. В то же самое время феноменологическая установка является и профессиональной, поскольку применима только в философской работе, а не обыденной жизни: философ живет и умирает как философ", однако на выборы ходит, как гражданин [Гуссерль 2004, 185 - 186].

Для феноменологической установки, как и для любой другой установки профессионального интереса внутри общего личного времени, свойственна смена актуализации и деактуализации;

эта установка может "включаться" и "выключаться".

Потому возникает вопрос: как именно происходит "переключение" установки с естественной на феномено стр. логическую и обратно? Можно предположить, что такое переключение и, соответственно, исходное включение феноменологической установки производится актом воли 12. Именно такой точки зрения придерживается К. Хельд в известной работе: он интерпретирует гуссерлевский метод как прямое продолжение декартовского волюнтаризма, который, в свою очередь, коренится в поздней схоластике. В такой перспективе гуссерлевская феноменология предстает как один из примеров "опредмечивающего овладения" миром, основанного на самодостоверности познающего субъекта, выступающего в роли ущербной первопричины мира [Хельд 1980, 105]. Сходной точки зрения придерживается и А. Г. Черняков, который видит в как акте совершенной свободы [Гуссерль 1999, 97] субъекта своего рода основание для появления сферы чистых феноменов.

В программной статье, посвященной проблеме редукции, Черняков пишет: "Обретение трансцендентальной почвы есть дело "человеческого Я", которое в своей свободе становится "создателем" трансцендентального основания. Мне могут возразить: слово "создатель" вводит в заблуждение. Не "создатель", а "открыватель", открыватель "латентного". Трансцендентальная почва уже есть... на нее нужно только ступить.... Но в том-то и дело, что, говоря о сфере чистого трансцендентального сознания, мы имеем дело с горизонтом таких "предметов", для которых не так-то легко положить различие между "являться"... и "быть". Если и в самом деле эту дистинкцию в силу принципиальных причин положить невозможно, то как человеческий поступок, совершаемый в "человеческой" свободе, становится онтологическим основанием трансцендентального основания... Назовем этот парадокс... "онтологической апорией" феноменологического метода" [Черняков 2005, 369 - 370].

Черняков исходит из того, что "феноменологическое по своей сути тождественно нейтрализации суждения" [Там же, 368], переводу генерального тезиса "в состояние бездействия" [Гуссерль 1999, 72]. Если - это лишь акт суждения, то мотивация этого акта окажется "основанием основания" для феноменологии. Однако если "основание основания" коренилось бы в чем-то "случайном, биографическом" [Черняков 2005, 391], в поступке конкретного человека - Первофеноменолога - то она, с точки зрения самого Гуссерля, была бы уже не философией, а всего лишь формой субъективизма. Нам представляется, что такое прочтение гуссерлевской философии является следствием неразличения технического и "конверсивного" моментов феноменологического метода:

нет никакого сомнения в том, что включение и выключение феноменологической установки, составляющее неизбежную часть жизни преподавателя феноменологической философии, является действием воли;

однако можно ли свести к акту воли принятие общефилософской установки?

Это одна из главных проблем "Шестого Картезианского размышления". Финк настаивает на формальной парадоксальности редукции: чтобы дать доступ к истине, должно осуществляться уже исходя из феноменологической установки, которую оно, казалось бы, лишь призвано добыть [Финк 1998, 36 - 37]. "Мотивационная апория" феноменологической редукции, о которой говорит Черняков, означает, что осуществление феноменологической редукции соединено с трансформацией осуществляющего ее феноменологизирующего субъекта, причем эта трансформация опознается "ретроактивно". В вопросе о мотивации феноменологической редукции речь идет не только и не столько о "расщеплении" человеческого Я феноменолога на феноменологического наблюдателя и конституирующее Я, и даже не о "производстве" трансцендентальной субъективности, сколько о том, что сам переход от наивной установки к феноменологической (причем как для Первофеноменолога, так и для последующих поколений феноменологов) возможен, только если человеческое Я феноменолога уже содержит ростки феноменологической установки.

"Феноменологическая редукция предполагает сама себя", пишет Финк [Там же, 39].

Другими словами, мотивация к феноменологии - и, скажем шире, мотивация к философии - не сводима к акту воли. В ней есть нередуцируемый момент пассивности, она есть то, что случается с человеческим Я начинающего феноменолога;

говоря словами Финка, "идея основания в гуссерлевской философии должна прежде всего быть понята как пафос феноменологии", как увлеченность мысли (Leidenschaft des Denkens) [Финк 1966, 163].

стр. Точно так же для Гуссерля мотивация к (феноменологической) философии есть "зов", исходящий от Прекрасного и преобразовывающий мое Я: "Итак, это и есть то единственное всемирное царство прекрасного, должен я сказать себе, которому я сам принадлежу в сокровеннейшем центре моей личности, и которое в свою очередь принадлежит мне как мое собственное, как то, которое взывает ко мне, ко мне лично, то, к чему я призван. Я как тот, кто я есть, не могу отделить себя от этого царства прекрасного (и, говоря практически, в чистом виде благого), мое дело - воплотить его, это сфера моего профессионального долга. И если я следую этому призыву, то что я делаю, как не лишаюсь себя, себя как конечного, как чувственного, неподлинного, неистинного Я, чтобы обрести себя самого, свое подлинное и истинное Я, бесконечное и очищенное от земного? Живя так, предчувствуя в земном вечное, в нечистом чистое, в конечном бесконечное и воплощая это как чистую красоту в неустанном деянии любви, я обретаю не просто "счастье", но "блаженство", а именно то чистое умиротворение, в котором я только и могу найти покой;

и только так я воплощаю самого себя, только так я только и могу назвать себя сущим в духе и истине" (HUA VIII S. 16).

Описание смены установки философствующего субъекта в терминах религиозного обращения13, или тотальной, требующей всего человека целиком, конверсии (), отсылает нас к античным началам философии, в первую очередь к Платону (Resp. 525с, в русском переводе: "чтобы облегчить самой душе ее обращение от становления к истинному бытию"). Философ должен повернуться "от теней к образам и свету" (Resp.

532b), который есть созерцание истинного бытия;

и как "глазу невозможно повернуться от мрака к свету иначе чем вместе со всем телом, так же нужно отвратиться всей душой ото всего становящегося" (Resp. 518с). Поэтому философия как обращение к свету есть непременно и "упражнение в смерти" (Phaed. 67e), которое, по удачному выражению Адо, является одновременно и "упражнением в жизни" [Адо 2005, 44 - 45]. Именно в этом ключе следует понимать Гуссерля, когда он пишет о себе, как о том, кто "во всей ее серьезности испытал в своей жизни судьбу философского бытия" (HUA VI §7 S. 17/ [Гуссерль 2004, 36];

перевод изменен, курсив мой. - А. Я.), или говорит о философии как о "прыжке самопревосхождения собственной естественной самости, собственного человеческого бытия" [Финк 1998, 33]. Поздние его тексты, излагающие философскую работу в терминах, или, если воспользоваться терминологией М. Фуко, определенной "техники себя", в то же время не сводятся к сига sui, заботе о себе или работе над собой;

они неразрывно связаны как с размышлениями Гуссерля о "пробуждении", пассивности и шире, с его размышлениями о том, каким именно образом Я обнаруживает себя (см.: [Бенуа 1994, 74 - 79]).

Аскетической настороженности, которая видна как в введении редукции в курсе 1907 г., так и в поздних описаниях "Кризиса" и "Картезианских размышлений", нет в "Идеях I":

тут все, что связано с трансформацией философствующего субъекта, осталось "за кадром". Кажется, конституирующее сознание, этот "профессиональный узурпатор звания философа" [Мерло-Понти 1996, 169] остается "исполнителем" редукции и, соответственно, своего рода "производителем" феномена. Хотя феномен как таковой и не объявляется "продуктом" сознания (поскольку целью усмотрения являются не вещи, но "сами вещи", точнее, сущности, которые усматриваются в "идеирующей процедуре" редукции [Финк 2004, 308]), он сущностным образом оказывается зависим от Я, которое, в свою очередь, является своеобразным "остатком" редукции.

Подводя итоги, скажем несколько слов о том, какой оказалась судьба редукции после Гуссерля. Если Хайдеггер отказался от практики редукции- во всяком случае, в гуссерлевском смысле, если Мерло-Понти утверждал, что главный урок Гуссерля заключается в невозможности полной редукции, то у Ж. -Л. Мариона или М. Ришира снова обращаются к редукции, хотя и в видоизмененной форме. Редукция как творческий акт, порождающий как область феноменологической работы, так и сам субъект в качестве определенного феномена, включающая аспект поворота, самопревосхождения и философски-аскетического самоограничения, по-прежнему находится в центре феноменологической работы.

стр. Примечания Вспомним зафиксированный в воспоминаниях Хайдеггера отказ "привносить в беседу авторитет великих мыслителей" [Хайдеггер 1995, 34].

Реплика Левинаса при обсуждении доклада о. Германа ван Бреда на конгрессе в Руайомоне (см. [Бреда 1959, П8]).

Далее ссылки на Гуссерлиану: HUA VI - Husserl E. Die Krisis der europaischen Wissenschaften und die transzendentale Phanomenologie. Eine Einleitung in die phanomenologische Philosophic / Hrsg. von Walter Biemel. Husserliana. Edmund Husserls gesammelte Werke. Vol. 6. Den Haag: Martinus Nijhoff, 1976. HUA VIII - Husserl E. Erste Philosophic (1923/24). Zweiter Teil: Theorie der phanomenologischen Reduktion / Hrsg. von Rudolf Boehm. Husserliana. Vol. 8. Den Haag: Martinus Nijhoff, 1959.

Нельзя не отметишь, что если для немецкой феноменологии "удивление перед миром" является единственным легитимным источником феноменологической работы (см.: [Финк 1966, 182;

Хельд 2008, 197]), то ведущие французские феноменологи, например, М. Анри и Э. Левинас, пытаются создать "акосмическую" феноменологию, в которой момент философской конверсии оказался бы смещен и освобожден от сущностной связи с миром, "космосом", бытием. Так, для Анри феноменологический метод исключает платоновское изумление, поскольку оно предполагает известное запаздывание в рефлексии и, тем самым, дублирование философского опыта по сравнению с исходной данностью мира [Анри 2003, 150], а для Левинаса аристотелевское удивление "тому, что есть" означает забвение размерности трансцендентного, того, что "по ту сторону бытия", и первый шаг в сторону идолопоклонства [Левинас 1993, 191 - 193]. Иначе говоря, между французской и немецкой традициями в феноменологии нет согласия даже в том, что же является "самой вещью" феноменологии: мир как измерение открытости, трансцедентальная субъективность или явление явления, которое является в субъекте как в среде феноменализации.

Сходное различие между подлинно философским "путем" и научным, т.е. сугубо техническим, "методом" есть и у позднего Хайдеггера: "В философии есть только пути, в науке, напротив -только методы, то есть способы продвигаться вперед" [Хайдеггер 2001, 115].

Перевод В. И. Молчанова: "предметы в определенном... модусе" [Гуссерль 1994, 136].

Как пишет Анри, "Стремясь достичь 'чистого феномена', 'феномена в смысле феноменологии', Гуссерль не проводит четкого различия между тем, что является, и самим явлением. Эта двусмысленность соответствует понятию 'абсолютной данности', 'самоданности' (absoluten Gegebenheit, Selbstgegebenheit), обозначающему одновременно то, что дано, и тот способ, которым оно дано" [Анри 2003, 89].

Ср. в "Парижских докладах": "Так вместе с трансцендентальной редукцией происходит некоторый вид раскола в Я: трансцендентальный созерцатель возвышается над самим собой, созерцает себя, причем созерцает себя так же и как прежнее, отдавшееся миру Я" ([Гуссерль 2005, 355]. См. также [Вернет 1994, 15]).

Мы благодарны Е. А. Шестовой за перевод этого и последующих фрагментов из HUA VIII.

Там же, S. 10. Отметим, что это "лучшее" есть одновременно и "прекраснейшее", вызывающее бесконечную любовь.

по свидетельству О. Финка, последние слова, которые умирающий Гуссерль произнес в полном сознании: "Я жил как философ и как философ я умираю" [Финк 2004, 77].

Нельзя не отметить, что Гуссерль дает к тому многочисленные поводы, ср., например, в "Кризисе европейского человечества": "Теоретическая установка... основывается, следовательно, на волевом по отношению ко всякой естественной, в том числе и высокого уровня, практике в рамках своей собственной профессиональной жизни" [Гуссерль 2000, 643].

Существует ряд работ, исследующих исключительно практический аспект редукции или даже сравнивающих практику редукции с медитативными практиками различных религиозных традиций;

однако это направление нам представляется непродуктивным. Как писал Финк, направление философского метода определяется его задачей [Финк 1966, 180], задача же философствования, согласно Гуссерлю, есть задача не аскетическая, а теоретико-познавательная, и, как таковая, чисто теоретическая, т.е. "целиком и полностью непрактическая". "Смысл и задача" жизни философа заключается "в бесконечном надстраивании теоретического познания в том, чтобы воздвигать in infinitum теоретическое познание на теоретическом познании" (HUA VI S. 332 / [Гуссерль 2000, 647], перевод изменен. - А. Я.). Философия возникает из чистого, свободного от любых прикладных моментов, незаинтересованного удивления,, которое, по Гуссерлю, характеризуется тем, что протекает "под знаком от любого практического интереса" (там же), в том числе и религиозного. Это направление исследований не представляется нам перспективным также и потому, что в нем "метафизический", конверсивный момент феноменологического метода выступает в отрыве стр. от задач, для которых этот метод был создан;

таким образом, подобный подход точно так же сводит феноменологическую редукцию к ее техническому, прикладному аспекту, хотя этот технический аспект и анализируется нетрадиционным способом. В сущности, рассмотрение метода феноменологической редукции в отрыве от целей и задач, для которых он был создан, лишает его сущностного своеобразия, которое состоит в переплетении технического и экзистенциального моментов.

ЛИТЕРАТУРА Адо 2005 - Адо П. Духовные упражнения и античная философия. Пер. с франц. при участии В. А. Воробьева. М., СПб.: Степной ветер, 2005.

Анри 2003 - Henry M. Phenomenologie de la vie. Vol. 1. De la phenomenologie. Paris: PUF, 2003.

Бенуа 1994 - Benoist J. Autour de Husserl: l'ego et la raison. Paris: Vrin, 1994.

Бернет 1994 - Bernet R. La vie du sujet. Recherches sur l'interpretation de Husserl dans la phenomenologie. Paris: PUF, 1994.

Бреда 1959 - Breda van H.L. La reduction phenomenologique // Husserl: Cahiers de Royaumont. 3. Paris, 1959.

Гуссерль 1991 - Гуссерль Э. Феноменология [Статья в Британской энциклопедии].

Предисл., пер. и примеч. В. И. Молчанова // Логос. М., 1991. N 1. С. 12 - 21.

Гуссерль 1994 - Гуссерль Э. Феноменология внутреннего сознания времени. Пер. В. И.

Молчанова. М.: Гнозис, 1994.

Гуссерль 1999 - Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I. Пер. А. В. Михайлова. М.: Дом интеллектуальной книги, 1999.

Гуссерль 2000 - Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия / Гуссерль Э.

Логические исследования и другие работы. Мн.: Харвест, 2000. С. 626 - 666.

Гуссерль 2004 - Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная философия.

Введение в феноменологическую философию. Пер. с немецкого Д. В. Скляднева. СПб.:

Владимир Даль, 2004.

Гуссерль 2005 - Гуссерль Э. Избранные работы. М.: Территория будущего, 2005.

Гуссерль 2008 - Гуссерль Э. Идея феноменологии. Пять лекций. Пер. с немецкого НА.

Арте-менко. СПб.: Гуманитарная Академия, 2008.

Левинас 1993 - Levinas E. Dieu, la Mort, et le Temps. Paris: Grasset, 1993.

Мерло-Понти 1996 - Мерло-Понти М. В защиту философии: Сборник. Пер. с фр., послесл.

и примеч. И. С. Вдовиной. М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1996.

Финк 1966 - Fink E. Studien zur Phanomenologie. 1930 - 1939. Den Haag: Martinus Nijhof, 1966.

Финк 1998 - Fink E. VI Cartesianische Meditation. Teil 1. Die Idee einer transcedentalen Methodlehre. Husserliana Dokumente II /1 - 2. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1998.

Финк 2004 - Fink E. Nahe und Distanz. Freiburg: Karl Alber, 2004.

Хайдеггер 1995 - Хайдеггер М. Мой путь в феноменологию. Перевод В. Анашвили при участии В. Молчанова // Логос. М., 1995. N 6. С. 28 - 34.

Хайдеггер 2001 - Хайдеггер М. Семинар в Церингене 1973 года. Перевод И. Инишева / Борисов Е. и др. (ред.) Исследования по феноменологии и философской герменевтике.

Мн.: ЕГУ, 2001. С. 108 - 123.

Хельд 1980 - Held K. Husserls Ruckgang auf das phainomenon und die geschichtliche Stellung der Phanomenologie // W. Orth (hg). Dialektik und Genesis in der Phanomenologie.

Phanomenologische Forschungen. Bd. 10. Freiburg, 1980. S. 89 - 145.

Хельд 2008 - Хельд К. Хайдеггер и принцип феноменологии // Ежегодник по феноменологической философии. 2008 (1). С. 190 - 220.

Черняков 2005 - Черняков А. Г. Феноменология как строгая наука? // Историко философский ежегодник'2004. М.: Наука, 2005. С. 360 - 400.

стр. Информационно-поисковый тезаурус ИНИОН РАН по Заглавие статьи науковедению: наука и образование Автор(ы) О. М. КОРЧАЖКИНА Источник Вопросы философии, № 9, Сентябрь 2012, C. 167- ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 15.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Информационно-поисковый тезаурус ИНИОН РАН по науковедению:

наука и образование Автор: О. М. КОРЧАЖКИНА Востребованность информации в области науки, образования и новых технологий и необходимость обмена опытом между учеными и специалистами по науковедению подтверждается многолетними исследованиями, которые проводит Центр научно информационных исследований по науке, образованию и технологиям Института научной информации по общественным наукам Российской академии наук (ИНИОН РАН).

С 1984 г. в ИНИОН РАН создатся и постоянно обновляется уникальная по объму и охвату предметных областей библиографическая база данных по науковедению, которая содержит около 250 тыс. документов - аннотированных указаний на монографии, сборники статей, авторефераты диссертаций, отдельные статьи из сборников, журналов и прочих периодических изданий на русском, западноевропейских, славянских и восточных языках. Последнее пополнение ресурса, датированное 1 февраля 2012 г., составило новых документов.

В условиях современного "информационного бума", когда объм информационных потоков по всем отраслям знаний нарастает в геометрической прогрессии, особенно актуальной становится задача организации рациональной и эффективной системы поиска требуемой информации в текстовых базах данных. Для этого специалисты создают дополнительные ресурсы-посредники, называемые тезаурусами, которые обеспечивают возможность автоматизированного поиска требуемых ресурсов по вводимому запросу.

Информационно-поисковый тезаурус (ИПТ) - одна из разновидностей лингвистических ресурсов, используемых в системах информационного поиска на основе баз библиографических данных, нормализованных ключевых слов, рефератов или концептов, представляющих собой термины и понятия в определнной предметной области. Согласно действующим стандартам, ИПТ "это нормативный словарь, явно указывающий отношения между терминами и предназначенный для описания содержания документов и поисковых запросов" [Лукашевич 2011, 23].

При составлении тезаурусов как инструментов информационного поиска эти термины и понятия извлекаются из соответствующих текстов "вручную" путм так называемого ручного индексирования. Эта процедура достаточно трудомкая, что обусловлено наличием многоуровневых отношений между морфологически связанными лексемами, представленными в текстах, которые очень трудно поддаются формализации по ряду причин. Среди них специалисты отмечают следующие: обширный объм при содержатель стр. ной неполноте ресурсов;

трудности выявления сложных иерархических отношений между семантически связанными лексемами и, как следствие, трудности снятия омонимии, то есть многозначности слов;

снижение качества информационного поиска при расширенных запросах, трудности отбора текстов, подвергаемых индексированию и, наконец, уровень квалификации и качество работы индексаторов [Там же, 10, 12].

Специалисты по разработке тезаурусов подчркивают, что оптимальное число терминов как основных элементов ИПТ не должно превышать 10 тыс., причм дескрипторов1 среди них должно быть не более 60 - 70%, а остаток покрывается аскрипторами (недескрипторами, т.е. синонимами или близкими по смыслу терминами). Это количественное соотношение обусловлено тем фактом, что, "с одной стороны, набор дескрипторов тезауруса должен быть достаточен для описания произвольного документа предметной области, с другой стороны, дескрипторов не должно быть слишком много, поскольку слишком большая величина тезауруса повышает субъективность индексирования и затрудняет развитие и использование тезауруса" [Там же, 38]. Н. В.

Лукашевич приводит примеры более обширных тезаурусов, в которых учитывается специфика определнных предметных областей: "Тезаурус по архитектуре и искусству" содержит более 30 тыс. дескрипторов, что объясняется необходимостью индексирования не только информационных источников, но и музейных экспонатов;

"Медицинский тезаурус MeSH" охватывает более 25 тыс. дескрипторов, что обусловлено необходимостью включения в ресурс "внутренней" терминологии многочисленных отраслей медицинского знания.

С целью унификации процедуры индексирования с 1970-х годов создаются национальные и международные стандарты разработки ИПТ, в которых определены области их применения, в частности, содержатся рекомендации по ограничению использования тезаурусов в автоматических системах индексирования [Там же, 12, 23]. Поэтому потребности обеспечения систем автоматизированного поиска соответствующими ИПТ заставляют разработчиков искать новые способы создания тезаурусов, предназначенных именно для автоматического индексирования и отличающихся от традиционных тезаурусов, составленных в соответствии с национальными и международными стандартами [Добров и др. 2009, 112].

Специалисты указывают, что для целей автоматического индексирования, т.е. при автоматической обработке текста согласно описанию его содержания в виде дескрипторов, традиционные ИПТ должны быть дополнены формализованными сведениями, которые обычно использует индексатор для определения основной темы текста. Эта процедура требует расширения зоны охвата специфических терминов путм составления соответствующих указателей - дополнительных словарей в составе ИПТ, что на практике обеспечивает переход к запросам по понятиям более высокого уровня [Там же, 119]. Поэтому для повышения качества пользовательских запросов и релевантности результатов поиска ИПТ, разрабатываемые для целей автоматического индексирования, должны содержать описание различных навигационных типов концептуальных отношений между входящими в него терминами в дополнительных синонимических указателях, называемых тезаурусными расширениями [Маннинг и др. 2011, 200 - 201]2.

Существуют и другие подходы к созданию ИПТ, предназначенных для автоматического индексирования, которые основаны на статистических методах обработки текстов, а также на сводах правил, описывающих совокупность синтаксических и морфосинтаксических трансформаций, причм есть примеры, когда таких правил бывает установлено до тысяч (!) для одного тезауруса [Добров и др. 2009, 116;

Лукашевич 2011, 50].

Образцом удачно составленного ИПТ, предназначенного для автоматизированного поиска информации и содержащего тезаурусные расширения, является "Информационно поисковый тезаурус ИНИОН по науковедению: наука и образование" [Информационно поисковый тезаурус 2011] (ИПТ "Науковедение"). ИПТ "Науковедение" создан в ИНИОН РАН как основной компонент лингвистического обеспечения автоматизированной библиографической базы данных ИНИОН РАН по науковедению. На базе ИПТ "Науковедение" создана автоматизированная поисковая система по науковедению (http://83.149.253.12/scripts/Rweb.exe?DBNAME=scien&DCNFN=152133&SYSLANG=R U).

стр. ИПТ "Науковедение" предназначен для индексирования входного потока документов и запросов и обеспечивает возможность интеллектуального поиска информации в библиографической базе данных ИНИОН. По тематическому охвату тезаурус ориентирован на следующие области: теорию и методологию науковедения, историю и современное состояние науки, науку и общество, организацию науки, высшую школу.

ИПТ "Науковедение" как лингвистический ресурс включает отраслевую терминологию, терминологию других наук, рассматриваемую в науковедческом аспекте, общенаучную лексику. Авторы ресурса подчркивают специфичность лексики тезауруса, обеспечивающую эффективную обработку документов и пользовательских запросов.

Тезаурус составлен по типу расширения на базе трхуровневого указателя: алфавитного лексико-семантического, систематического и пермутационного указателя (общий объм полиграфического варианта - 494 с, формат 60 х 84/8, 62 усл. печ. л.). Наличие систематического и пермутационного указателей отличает ИПТ "Науковедение" от традиционных ИПТ, предназначенных для неавтоматического индексирования.

Алфавитный лексико-семантический указатель, являющийся основным, содержит словарных статей (терминов), из которых 4054 являются дескрипторами, а 2573 термина аскрипторами. В словарных статьях дескриптора представлены его связи с другими дескрипторами и аскрипторами по типу недифференцированных иерархических отношений, ассоциативных отношений и отношений синонимии. В словарных статьях аскрипторов делается отсылка к соответствующим дескрипторам. Авторы указывают, что Алфавитный лексико-семантический указатель "обеспечивает возможность адекватной обработки запроса, а при неудовлетворительных результатах поиска - изменение стратегии поиска, в том числе за счт использования дескрипторов, входящих в словарную статью" [Информационно-поисковый тезаурус 2011, 8].

В Систематическом указателе ИПТ "Науковедение" дескрипторы распределены в алфавитном порядке по рубрикам Рубрикатора ИНИОН и представлены в следующих разделах: общая лексика;

науковедение;

развитие современной науки, будущее науки;

наука и общество;

научный труд, научное творчество;

организация науки, политика в области науки;

методика и техника исследовательской работы;

экономика науки;

научные кадры;

международное сотрудничество в науке;

библиографические и справочные издания. Систематический указатель тезауруса используется для поиска дескрипторов в тематической рубрике при формулировке запроса, а также с целью повышения его релевантности.

Пермутационный указатель выполняет вспомогательные функции по отношению к Алфавитному лексико-семантическому указателю, поскольку содержит дескрипторы и аскрипторы без словарных статей. В Пермутационном указателе по однословным терминам и ключевым словам формируются словарные гнезда, иллюстрирующие употребление соответствующих лексических единиц в контексте, что позволяет использовать данный указатель для поиска нужных дескрипторов по ключевым словам в словарном гнезде.

В Предисловии к ИПТ "Науковедение" авторы подробно описывают структуру тезауруса и приводят примеры работы с каждым типом указателей [Там же, 5 - 11].

Таким образом, ИПТ "Науковедение" построен так, чтобы обеспечить поиск словарных статей по заглавным дескрипторам (с помощью алфавитного лексико-семантического указателя), поиск дескрипторов в рубриках (с помощью систематического указателя) и поиск дескрипторов и ключевых слов в словарном гнезде (с помощью пермутационного указателя). Эти возможности, заложенные его составителями, позволяют использовать тезаурус в системах автоматической индексации.

Если же рассматривать ИПТ "Науковедение" не как прикладной инструмент для обеспечения автоматизированного поиска информации по науковедению в библиографической базе данных ИНИОН РАН, а как классический тезаурус, т.е. словарь сборник сведений, понятий, определений и терминов в области знаний по науковедению (ИПТ по науковедению содержит свыше 6600 терминов), то в доброй трети своих науковедческих материалов база данных может предложить философам самую новую информацию, базирующуюся на современных исследованиях и разработках, связанных с осмыслением структуры научно стр. го знания, теорией познания, методологическими проблемами науки, историей науковедения. Термины "философия" и "философские науки" встречаются в базе данных в каждой 30-й работе, а если добавить термин "философские проблемы", то в каждой 15-й работе. Основное содержание рубрики "Теория и методология науковедения" более чем на 70% - это теория познания, логика и методология науки, философия науки. В рубрике "История науковедения. Персоналия" представлены как российские учные - В. И.

Вернадский, Б. М. Кедров, С. Р. Микулинский, М. К. Петров, И. Т. Фролов, B.C. Стпин и другие, так и западные - Дж. Бернал, П. Бурдь, М. Палани, Р. К. Мертон, Б. Рассел, Т.

Кун, Ж. Ж. Соломон, Д. Прайс и другие. В рубрике "Теория науки. Методологические проблемы истории науки" содержатся материалы по философии естественных наук в целом и философии отдельных наук и научных дисциплин. История развития философии, философских наук, философской мысли составляет самостоятельный массив публикаций.

Разделы "Будущее науки", "Наука и общество", "Современная научно-техническая революция", "Наука и идеология", "Наука и политика", "Технократия", "Глобальные проблемы человечества", "Наука и нравственность", "Наука и религия", "Феномен интеллигенции", "Социальная ответственность учных" обширны по объему единиц информации. Проблематика научного творчества рассматривается не только с позиций психологии индивидуальности, но и под философско-мировоззренческим углом зрения. В рубриках "Личность учного", "Проблемы общения в науке" размещены указания на публикации о философах различных стран мира, их научных трудах, научных школах и направлениях. В базе данных присутствуют материалы о современном состоянии исследований в области философских наук, о деятельности отдельных философских институтов, вузов, научных обществ. Отдельного внимания заслуживает информация о подготовке кадров философов, истории философских факультетов, деятельности аспирантуры и докторантуры. Самостоятельным массивом располагаются материалы о преподавании философии в вузах и школах, а также о международном сотрудничестве в области философии и философских наук.

ЛИТЕРАТУРА Добров и др. 2009 - Добров Б. В., Иванов В. В., Лукашевич Н. В., Соловьв В. Д. Онтологии и тезаурусы: модели, инструменты, приложения: Учебное пособие. М., 2009.

Информационно-поисковый тезаурус 2011 - Информационно-поисковый тезаурус ИНИОН по науковедению: наука и образование / РАН ИНИОН. Центр информатизации, Фундаментальная библиотека;

Магай Е. В., Мдивани Р. Р., Хадиаров Г. Г.;

Ред.: Макешин Н. И., Мдивани Р. Р. М.: ИНИОН РАН, 2011.

Лукашевич 2011 - Лукашевич Н. В. Тезаурусы в системах информационного поиска. М., 2011.

Маннинг и др. 2011 - Маннинг К. Д., Рагхаван П., Шютце Х. Введение в информационный поиск / Пер. с англ. М., 2011.

Примечания Дескриптор - лексическая единица, авторизованный термин, входящий в ИПТ, т.е.

однозначно поставленный в соответствие группе ключевых слов естественного языка, отобранных из текста, относящегося к определенной области знаний;

словарная статья.

Об эффективности поисковой системы, построенной на базе указанного тезауруса, можно судить по доле релевантных результатов поиска в общем наборе бинарных соотношений "запрос - документ" [Маннинг и др. 2011, 166], которая составляет 90 - 95%.

стр. А. П. ОГУРЦОВ. Философия науки. Двадцатый век: концепции и Заглавие статьи проблемы Автор(ы) В. А. Бажанов, Н. Г. Баранец Источник Вопросы философии, № 9, Сентябрь 2012, C. 171- КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 22.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи А. П. ОГУРЦОВ. Философия науки. Двадцатый век: концепции и проблемы Автор: В. А. Бажанов, Н. Г. Баранец Часть I. Философия науки: исследовательские программы. 501 с.

Часть II. Философия науки: наука в социокультурной системе. 493 с.

Часть III. Философия науки и историография. 335 с. СПб.: Міръ, 2011.

Отечественная философия науки, представленная в советский период в основном философскими вопросами естествознания, привлекала к себе исследователей, которым были чужды господствующие идеологические соображения и установки;

эти исследователи имели свои собственные взгляды на природу философского знания как такового.

К крупным представителям этого течения отечественной философии принадлежит А. П.

Огурцов. Он всегда смел иметь сво собственное мнение, высказывал его, и поэтому в советские годы судьба испытывала его на прочность. Однако он не только устоял и активно работал в области истории и философии естествознания в 70 - 80-е годы, но и смог аккумулировать такой потенциал, который полностью раскрылся в постперестроечные годы. Его монографии "Дисциплинарная структура науки" (М., 1988), "Философия науки эпохи Просвещения" (М., 1994), "От натурфилософии к теории науки" (М., 1995) были заметными событиями в развитии отечественной философской мысли. А если иметь в виду продолжительную работу А. П. Огурцова в энциклопедических изданиях, то его творчество можно оценить как масштабное по разносторонности и глубокое по содержательности. Поэтому выход нового обширного издания трудов А. П.

Огурцова - большое событие в отечественной философии науки. Это издание своеобразный компендиум, представляющий в виде единой системы собрание работ автора за более чем полувековой период научных исследований.

В первой части А. П. Огурцов стремится осмыслить эволюцию концепций науки в XX в. в плотном социокультурном контексте. Анализ философских концепций, взаимовлияний и критики вскрывает исследовательские программы философии науки, представляющие собой "последовательность теорий науки, которые построены на основе общих фундаментальных принципов, разворачивают ту или иную теорию науки, конкретизируют е, восполняют круг проблем, поставленных и решаемых той или иной философской теорией" (ч. I, с. 7;

далее ссылки включают номер части и страницу). Автор показывает, что противоборство между различными исследовательскими программами - эмпиризма и конструктивизма, реализма и конвенционализма, неорационализма и логического эмпиризма, критического рационализма и структурализма -оттачивало концептуальный инструментарий философии науки.

Соответственно, это противоборство включало в себя несколько этапов.

Первый этап - это довоенный период с захватом первых двадцати лет после войны, т.е. до середины 60-х годов XX в., когда, по мнению автора, философы науки исходили из своего рода эпистемического приоритета научного знания: "При всех различиях в трактовке науки независимо от того, исследовались ли структура научного знания или его рост, от того, как понималась истина, на которую ориентируется научное знание, на какие методы научного исследования делается акцент, независимо от этого научное знание рассматривалось как когнитивная деятельность, направленная на постижение истины и регулируемая определенными методами исследования и изложения" (ч. I, с. 17). Так, Венский кружок стремился не к элиминации метафизики, а к построению научной философии, понятой как научное миропонимание. Усилия логического эмпиризма были направлены на выявление соответствия между словарем наблюдений и теоретическим словарем. В это время была создана стандартная концепция науки.

В послевоенный период, отмеченный формированием Большой науки и превращением е в мощный социальный институт, исследователи концентрируются на социальных параметрах научного исследования. Единицей анализа науки в социологии науки уже становится научное сообщество. Книга Т. Куна "Структура научных революций" формулировала новые установки, нацеленные на поиск социальных индикаторов развития науки. "Социология науки, ставшая исходной в социальной истории науки, была восполнена культурно-историческим подходом к науке. Социокультурный анализ науки не мог осуществляться иначе, как в детальном изуче стр. нии "отдельных случаев" - описания истории семьи, биографий учных, их образования, культурного влияния, научных школ", - замечается в книге (ч. I, с. 20), а с 80-х годов в наукометрии и социологии науки начинают анализировать виртуальные сообщества - "ко лаборатории", а ведущей тенденцией в философии науки рубежа веков стал поворот в сторону лингвистических методов.

В главе "Судьба метафизики в век физики" автор показывает, что эволюция позитивизма привела к признанию эвристической роли метафизики. Философы науки стали анализировать метафизические ядра научных парадигм и исследовательских программ.

А. П. Огурцов критикует сложившееся мнение о том, что критика неопозитивистами метафизики была неприятием философии вообще, а не критикой спекулятивных философских систем: "На самом деле логический анализ науки предполагал построение философии, ориентированной на науку, на точные методы анализа научного знания.

Подвергалась критике прежняя метафизика, а не философия как таковая" (ч. I, с. 62).

Отчасти возникновению ряда мифов о позитивизме и неопозитивизме способствовали постпозитивисты, например, К. Поипер, утверждавший (в "Логике научного исследования"), что позитивист отрицает существование подлинно научной теории и методологии и разрабатывает натуралистическую методологию или индуктивную теорию науки. На самом деле далеко не все представители Венского кружка разделяли это положение. А. П. Огурцов анализирует высказывания о Венском кружке И. Лакатоса, Й.

Йоргенсена, Ф. Сапе и настаивает, что стремление к унификации науки, присущее представителям Венского кружка, не должно превращаться в унификацию их взглядов, в подведении их под общий и идейно бедный фундамент. Только скрупулезное восстановление когнитивной и социальной институализации неопозитивистского направления позволяет избежать подобных стереотипов. Автором осуществлен подробный анализ исследовательской программы М. Шлика и эволюции от феноменолизма к пробабилизму.

А. П. Огурцов призывает оценить инновационность ряда идей феноменологической философии (анализ единого опыта, жизненного мира и кризиса науки Э. Гуссерля) для философии науки. Ему представляется плодотворным изучение научных текстов как нарратива через призму таких понятий, как дискурс, метафора (к чему призывали Х. Уайт, Р. Рорти). Много внимания уделяется автором проблеме интерсубъективности в контексте феноменологических исследований.

Весьма интересно описание А. П. Огурцовым особенностей перехода от социологии знания к социологии науки. Им анализируется деятельность М. Шелера по превращению социологии знания в самостоятельную дисциплину, его разграничение между реальной социологией и социологией культуры, частью которой являлась социология знания, и демонстрируется важность того, что К. Мангейм обратил внимание на подспудную связь между теорией познания и социально-духовной ситуацией соответствующего исторического периода: "В период своего формирования социология знания противопоставляла имманентный и трансцендентный подходы, т.е. анализ внутренней логики научного познания и внешних механизмов социализации его результатов. Позднее социология знания интерпретируется как дисциплина, которая объясняет изменения в когнитивной сфере изменениями в социокультурной среде. Эта установка обеспечила весьма длительное сосуществование социологии знания с позитивистской методологией науки, их параллельное развитие на протяжении нескольких десятилетий" ( ч. I, с. 307).

Вполне можно согласиться с автором в том, что определение контуров специфического предмета социологии науки потребовало значительных усилий. В социологии науки А. П.

Огурцов выделяет и подробно описывает три исследовательских программы: Л. Флека, начавшего с анализа связи интеллектуального сообщества и стиля мышления, Ф.

Знанецкого, который стремился осмыслить роль учных в историко-социальных исследованиях, Д. Бернала, изучавшего науку как социальный институт и его социальные функции. К концу 30-х годов XX в. социология науки стала специализированной областью, которая понималась либо как автономная относительно социологии познания, либо как подраздел социологии знания.

В главе "Идея "научной революции": е исторический контекст и аксиологическая природа" А. П. Огурцов реконструирует историю введения в дискурс философии науки метафоры "научная революция". Отталкиваясь от анализа философии науки Просвещения, автору удается убедительно показать, что идея научной революции в гносеологии и историографии Просвещения оказалась тесно связанной с идеей научного прогресса. Так, Б. Фонтенель называл исчисление бесконечно малых революцией в математике, подчеркивая выдающуюся роль Ньютона в ее развитии, а А. Клеро связывал с "Математическими началами натуральной философии" Ньютона революцию в механике.

Это означает, что первоначально термин "научная революция" использовался для оценки выдающихся открытий и концепций прошлого, особенно тех, которые были связаны с именем Ньютона. На стр. следующем этапе термин "научная революция' стал употребляться для оценки выдающихся открытий и теорий, уже созданных современниками. Тем самым, отмечает А. П. Огурцов, "идея научной революции оказывается одновременно и способом самооценки, поскольку учный, использующий эту терминологию, принадлежит к научному сообществу, принимающему новую, революционную концепцию, и способом отождествления себя с определенным научным сообществом, осуществляющим переворот в основаниях науки" (ч. I, с. 333). Постепенно идея научной революции дополнилась идеей революции в приложении различных наук к материальной и социальной жизни человечества (Кондорсе связывал победу человеческого разума и утверждение общественного состояния с применением научных результатов). Террор и репрессии, сопровождавшие политическую революцию, привели к разочарованию в идее научной революции. В сознании учных начала XIX в. утвердилось стремление к осмыслению науки и философии в терминах, относящихся к прошлому, возникли ретроидеологии, но к концу XIX в. и в начале XX в. вновь метафора "революции" стала использоваться при оценке достижений искусства, литературы и науки. "Чувство краха старой науки и предчувствие новой лихорадочной эпохи охватило и учных. Новые открытия стали оцениваться ими как научная революция, как революционный переворот в физических представлениях о структуре материи, о пространстве и времени, о взаимоотношении различных сил и форм движения", -замечает А. П. Огурцов (ч. I, с. 342 - 343).

Особое внимание автор уделил концепции В. И. Вернадского, который уже в начале XX в.

предложил новую историографическую программу, предполагавшую исследование не истории отдельных научных дисциплин, а развития естествознания в целом под углом зрения прогресса научного мировоззрения.

Глава "Томас Кун: между агиографией и просопографией" интересна прежде всего как образец использования в эпистемологических и историко-научных исследованиях не вполне традиционных методов.

Во второй части А. П. Огурцов проводит масштабный анализ науки в социокультурном контексте. Здесь показывается изменение в подходе к проблеме ценностной нагруженности научного знания в философии науки. До 40-х годов XX в. доминировало мнение, что научное знание имеет исключительно объективно-фактуальный характер, что оно свободно от ценностных суждений. Но постепенно, прежде всего в постпозитивизме, произошло осознание важности статуса оценочных суждений в науке. Поппер и последователи осуществили метафизическую интерпретацию принципов научного мышления. Кроме того, социология науки способствовала распространению исследований, связанных с анализом этоса научного сообщества. Осмысление и синтез этих тенденций в контексте марксистской доктрины в советской гносеологии привел к возникновению целого направления, занимавшегося исследованием проблемы идеалов и норм научной деятельности. Анализируя работы В. И. Вернадского и Д. И. Менделеева, автор показывает, что отечественные учные уже в начале XX в. выдвигали оригинальные идеи об эволюции норм и идеалов познавательной деятельности.

Полагаем, что для молодых исследователей особенно полезны будут главы, касающиеся идеалов научности и ценностей культуры. В них А. П. Огурцов дает обзор множества определений понятия "идеалы науки" и описывает подходы к их изучению, а также на материале преимущественно истории биологии показывает эволюцию этих идеалов.

Самостоятельный и чрезвычайно интересный раздел второй части образуют главы, описывающие отношения Советской власти и науки, формирование и развитие проблематики истории и философии науки в отечественной философской традиции, формирование философии науки в СССР. На конкретном историческом материале показано, как определялись место и функции философии науки, е цели и ценности на различных этапах истории нашей страны, а доминирующий образ науки (сциентистский, антисциентистский, инженерный) влиял на политику государственной власти по отношению к учным и науке.

Анализ становления философии науки в России сопровождается описанием А. П.

Огурцовым основных тенденций в западной философии науки и выделением влияний и антивлияний е идей на отечественные исследования. Он делает вывод, что "в настоящее время в философии науки сосуществуют две стратегии: пропозициональная (стандартная, логико-эпистемологическая концепция науки) и социокультурная. Они несоизмеримы, конструируют каждая свой специфический образ науки, осуществляют анализ науки специфическими средствами и тематизируют различные сегменты научного знания.

Задача философии науки в будущем - не отказываться от достижений логико эпистемологического подхода к науке во имя социокультурной тематизации научного исследования, а найти пути сближения этих двух стратегий, если не соединения" (ч. II, с.

232).

Особенно интересными, богатыми постановкой проблем, нуждающихся в дальнейшем осмыслении, представляются главы, посвященные анализу этоса науки и коммуникативной ра стр. циональности, исторических типов дискуссий, философии науки в эпоху глобальной коммуникации. Важно развить намеченный А. П. Огурцовым подход к осмыслению механизмов изменения норм коммуникации между учными в эпоху Интернета и осознать новые перспективы перед философией науки, которые открывает современное инновационно-развивающееся общество.

В третьей части дана реконструкция направлений в историографии естествознания. А.

П. Огурцов показывает, что в историографии науки до 20-х гг. XX в. доминировала индуктивистская концепция науки. Развитие естественных наук представлялось как кумулятивный рост научных достижений, которые сохраняются на длительные промежутки исторического процесса. Дисциплинарные целостности здесь описывались вне конкретного исторического контекста. Только после научной революции в физике первой четверти XX в. пришло осознание того факта, что существуют дискретные целостные структуры в развитии научного знания (теории, не сводимые друг к другу, логически эквивалентные и одинаково эмпирически проверяемые), что переключило внимание исследователей на изучение смены и взаимоотношения теоретических концепций. С 30-х годов XX в. в историографии естествознания особое место занимает историографическая программа, получившая название "Интеллектуальная история, или история идей". Она была сформулирована А. Лавджоем в работе "Великая цепь бытия" (1936), где вводилось понятие "элементарной идеи, идеи единицы", которая проявляется в коллективной мысли и определяет ментальные привычки. К. Скиннер усилил этот подход, утверждая, что история понятий как таковых невозможна, а существует история их использования в спорах. Исторический контекст есть предельная система отсчета, помогающая определить конвенциональные значения, принятые в обществе. Идеи были отграничены от понятий, имеющих однозначное значение и образующих элементы теоретических построений. Среди понятий были выделены концепты, обладающие авторским смыслом, а также инвариантные, устойчивые в историческом времени альтернативные темы (темы-оппозиции).

В 70-е годы XX в.


в рамках коммуникативного поворота в методологии гуманитарных наук в целом и науковедческих исследованиях в частности произошел переход к изучению различных форм когнитивного обмена между представителями как науки, так и другими эпистемическими сообществами. В сфере рассмотрения оказались "зоны обмена" информацией, изучалось взаимоотношение естествознания со средствами массовой информации, гражданским обществом и различными институтами государства. По мнению А. П. Огурцова, коммуникативный поворот в истории науки привел к уяснению значимости логических правил для многообразных форм коммуникаций в научном сообществе: "Вместе с тем этот поворот привел к деконструктивистской историографии науки, к замыканию рациональных реконструкций истории науки лишь в пределах герменевтически истолковываемых коммуникаций между учными, что нашло свое выражение в тезисе о "несоизмеримости парадигм". В последнее десятилетие уже ощущается неприятие этой деконструктивистской программы в историографии и начинается поиск универсальных и актуальных посредников коммуникации, универсальных норм и правил, создающих "безличный мир" рациональности (е критериев, стандартов, регулятивов, методов, достигнутых истин)" (ч. III, с. 211 - 212).

Заслуживают пристального внимания соображения А. П. Огурцова о точках роста философии и философии науки (ч. III, с. 290 - 306). Эти точки роста намечаются и анализируются автором с учетом специфики гуманитарного знания вообще и философского в частности. А. П. Огурцов исходит из соображения, что идея прогресса неприложима к философии (возможно, здесь философия примыкает к искусству).

Поэтому надо осознать персоналистский характер философствования (мы бы добавили: и соответствующие выражения авторитета философа, часто выраженного в цитировании) и важность типологизации философов. Философ должен смириться с тем, что мы вступаем в постсекулярное общество и проблематика философии религии, по мнению автора, будет занимать вс более заметное место.

Разработка этической онтологии в силу индивидуальности поступка (в том числе поступка философа) представляется А. П. Огурцову весьма важной. Равно как и анализ соответствующего дискурса, сопровождающего поступок.

В числе точек роста автор называет и такие традиционные проблемы, как проблему сознания и проблему идентичности человека. Он опасается, что увлечение постмодернизмом может привести к замыканию познающего сознания на мире симулякров, которое повлечет его деонтологизацию и "самопожирание". К данному предупреждению безусловно следует прислушаться.

А. П. Огурцов с интересом всматривается в противостояние натурализма и констуктивизма в философии науки и замечает, что тенденция к натурализму (равно как и новому эмпиризму) является в философии науки рубежа XX и XXI вв. очевидной.

Различные направления развития современной науки приводят к их отходу от идеала единой науки. Однако этот идеал может стр. быть сохранен благодаря повороту в сторону психолого-антропологического исследования творчества ученых, когда в поле зрения анализа оказывается субъект познания с его конкретными предпочтениями и оценками в процессе принятия решений в условиях неопределенности. "Последует ли за этими исследованиями поворот эпистемологии и философии науки к психологии и антропологии?", - задается вопросом автор (ч. III, с. 306). Он выражает мнение, что в ближайшие десятилетие борьба различных направлений в эпистемологии и философии науки лишь усилится. Однако это будет означать дальнейший прогресс этих областей философского знания и экспликацию его оснований и когнитивных предпосылок.

Вызывает сожаление, что в этот трехтомник не вошли работы А. П. Огурцова по истории методологии науки. Интересно было бы увидеть продолжение исследований по реконструкции методологического сознания учных, которое А. П. Огурцов довел только до середины XIX в. Хотелось бы надеяться, что автор сможет завершить начатый им проект, и в дальнейшем мы будем иметь возможность познакомиться с развитием этой части его исследований.

Издание столь значительного объема не может быть абсолютно "ровным" и кристально выверенным. Местами изложение носит излишне описательный характер (например, ч. II, с. 83, 168), встречаются дословные повторы (например, ч. I, с. 22 - 23 и ч. И, с. 483;

ч. II, с.

200 и ч. III, с. 485).

Диапазон интересов А. П. Огурцова, оригинальность исследовательского взгляда, методологическая последовательность, энциклопедичность и колоссальный охват исторического материала делают данное издание весьма заметным явлением для отечественного философского сообщества. В истории науки, говорят, бывают архивариусы знаний (собиратели и систематизаторы) и новаторы (творцы нового и полезного, что будет использовано другими). Без первых и вторых невозможно развитие науки. В творчестве А. П. Огурцова сочетаются эти важные функции. Поэтому его работы ценны не только для начинающих свой путь молодых, но и сложившихся учных, способных найти в трудах автора новые идеи и восхититься нетривиальной философской эрудицией.

(Ульяновск) стр. Заглавие статьи Л. В. СКВОРЦОВ. Информационная культура и цельное знание Автор(ы) Г. В. Хлебников Источник Вопросы философии, № 9, Сентябрь 2012, C. 175- КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 25.6 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Л. В. СКВОРЦОВ. Информационная культура и цельное знание Автор:

Г. В. Хлебников М.: Изд-во МБА, 2011, 440 с. (Humanitas).

Эта книга, содержащая анализ проблем и их решений в сфере информационной культуры, философии, антропологии, когнитологии и многих других разделов человеческого знания, читается как интеллектуальный детектив. В нем тенденции и глобальные вызовы современного цивилизационного процесса надвигаются на читателя, сплетаются в узел апорий, но тут же получают в анализе автора, опирающегося на авторитетные исследования, свои решения и перспективы дальнейшего развития, чтобы почти тут же вновь сплестись в другое диалектическое противоречие, и снова разрешиться новым качественным вектором прогресса мысли.

На основе обобщения современной ситуации в информационной культуре Л. В. Скворцов переходит к рассмотрению духовных аспектов жизни общества, затем - к философскому исследованию и оценке функций информации и культуры, места в них человека;

анализируются функция когнитологии как науки, ее связь с метафизикой и философской антропологией, отношение к трансцендентному. Дается подробная расшифровка этих положений. В последних главах показана терапевтически-катарсическая роль философии, которая транслирует человеку цивилизационные ориентиры в мире, дает обоснование его возможности ставить цели, достигать их и выживать, демонстрируя уникальность цельного знания, которым он в состоянии обладать - один среди всех существ. В рецензии я вынужден ограничиться обзором лишь некоторых идей, дающих представление, как кажется, о разных и репрезентативных аспектах мысли автора.

Мир культуры (основной тезис Л. В. Скворцова) - это специфический мир субъект объектной феноменальной реальности, которая обладает смысловой структурой. В ней, с одной стороны, мир вещей и явлений обретает смысл лишь в своей соотнесенности с субъектом. С другой стороны, в феноменальной реальности жизнь субъекта обусловлена определенными качествами объективности. В мире культуры человек схватывает свое бытие как смысловое целое, с этим связана и символическая, символизирующая способность человека. Именно благодаря ей человек может строить свой цивилизационный мир. Смысловое целое культуры возникает исторически, соответственно формируются и стр. типы локальных культур. Культуры взаимодействуют путем диффузии или следуют принципу самоизоляции. Специфика феноменальной реальности диктует и специфическую гносеологию культурологии - гносеологию цельного знания, которая требует не только постижения объективных явлений и их закономерностей, но и определения такого структурирования феноменов, которое соответствует принципу гомеостазиса бытия субъекта. Культура исторически становится духовным механизмом разрешения, казалось бы, неразрешимых социальных противоречий. Она является адекватной предпосылкой вхождения индивида в социум, а эрозия культуры ведет к образованию лавины конфликтов на всех уровнях общественной жизни.

Обычно полагают, замечает автор, что информационное общество и универсальная информационная культура несут с собой возможность разрешения всех основных цивилизационных противоречий. Это - иллюзия, ибо, разрешая ряд фундаментальных противоречий, информационное общество несет с собой свои специфические противоречия. Оно - разновидность постиндустриального общества, его специфика универсальный охват жизни общества информационными технологиями, которые затрагивают фундаментальные основания существования людей, порождают компьютерного человека, особенность которого в его отношении к миру через компьютерные и телекоммуникационные системы, он видит мир через информационную призму, созданную другими людьми. Осознание возможности информационных манипуляций рождает компьютерного сверхчеловека, признающего лишь способность управлять созданием информационных сетей и проникать в них, формировать информационные поля, создавая информационную цивилизацию, действующую по отличным от исторически сложившихся норм жизни. Здесь, как подчеркивает автор, возникает фундаментальная проблема типа ментальности компьютерного сверхчеловека.

Ведь он, как и все люди, подвержен влиянию привычек и стереотипов, субъективных представлений, а в данном случае субъективизм одного человека может стать причиной злоключений и даже катастрофы всего общества. Вместе с тем информационная культура позволяет находить технически тот средний путь, который в традиционной культуре был нереальным. Она снимает полярность социокультурных установок централизма и децентрализации, индивидуализма и коллективизма. Если, например, создается база данных с огромным объемом информации, то это - проявление централизма. Вместе с тем, если ею может пользоваться любой потребитель, - это уже выражение реальной децентрализации. Культура становится элементом информационного поля: она выходит из своей этнической, национальной, социальной сферы и попадает в универсальную информационную среду. Информационное поле не имеет цели вне себя самого. В этом смысле можно говорить о самодостаточности информации как феномена влияния.


Формирование глобальных информационных полей меняет духовную ситуацию современного мира: индивиды получают возможность своей самоидентификации в универсальных терминах. Человек в своем самоопределении становится все менее зависим от языка, культуры, этнической принадлежности. Так возникают структуры негосударственных связей и отношений, проникающих в различные сферы жизни:

"Рождаются космополитические общности различного толка: потребительские, религиозные, философские, культурные, спортивные" (с. 28). Информационная основа самоидентификации рождает коллективы, которые не имеют ни экономического, ни политического цемента, тем не менее, они могут быть чрезвычайно долговечными.

Информационная культура вызывает эрозию традиционных - религиозных и идеологических - критериев, определявших иерархию смыслов, порядок высших и низших ценностей. Здесь критерием выступает сам индивид и его самочувствие.

Информационные поля способны погружать субъект в специфическое бытие виртуальной реальности. Информационное поле -это объективированная виртуальная реальность, субститут действительной реальности. Специфика виртуального бытия определяется заключенным в нем тождеством бытия и небытия, виртуальное бытие - это становление (ключевое понятие в "Логике" Гегеля), считает автор (см. с. 47). В структуре информационной культуры общенациональный разум обретает свой эмпирический эквивалент в виде наличных банков знаний, экспертных систем, доступ к которым обеспечивается современными техническими возможностями. Анализ сущности информационных катастроф показывает возросшее влияние нематериальной реальности на материальную, что, в свою очередь, ставит проблему осмысленного "строительства" информационной нематериальной реальности (см. с. 95). Важный аспект этого процесса коренной сдвиг в понимании критериев подлинности жизни: из сферы реального бытия критерий подлинности переходит в сферу виртуального бытия. Однако, получая свободу выбора в виртуальном мире, человек вместе с тем обретает и иллюзию достижения состояния абсолютной свободы.

Таким образом, когда возможности информации рассматривают в качестве основного направления интеллектуального прогресса, обусловливающего неизбежность "отмирания" универсальных социально-правовых и нрав стр. ственных норм цивилизации, возникает противоречие между информацией и гуманитарным знанием. Последнее формируется на основе цивилизационного самосознания или посредством исторически складывающихся традиций, имеющих смысловой, а не технический характер. Смыслы определяют и синтагмы воздействия гуманитарного знания на массовое сознание (см. с. 227 - 229). В XX в. традиционные представления о высших исторических смыслах как цели политики начинают вытесняться концепциями "биовласти", т.е. идеей господства самого сильного и разработкой технологий влияния путем использования структур массовой информации. Возникает и философское обоснование этих тенденций. Чтобы легализовать идею "глобальной привилегии", необходимо преодолеть "философскую инерцию" сократической культуры, на которую традиционно опиралась западная цивилизация. Сократическая культура основывается на признании приоритета идеи общего блага. Теперь же привилегию блага для избранных следует представить как необходимое условие выживания. В этом случае социальное самосознание будет опираться не на понятия общей нравственности и прав человека, а выводиться из биополитической характеристики населения. Теоретическая легитимизация такой операции требует освобождения гуманитарного знания от "антропоцентрической иллюзии", возникает необходимость семантической адаптации "нормального" восприятия обыденным сознанием массовых убийств. В XX в. были легитимизированы две основные формы такой семантической подготовки. Это деление "враг народа" versus "слуга народа" и "высшая раса" (раса господ) versus "низшие расы" (недочеловеки). Обе, замечает автор, "работали" достаточно эффективно. С торжеством информационного общества стихия массового сознания воспринимает цивилизационную синхронизацию как продукт утверждения гегемонии доминирующей культуры.

Определяющим общим качеством информационно-манипулятивной культуры является ее приоритетная ориентированность на достижение успеха и практических целей, происходит подчинение истины утилитарному подходу. Культурная гегемония определяется способностью внушения культурных стандартов независимо от их качества.

Автор показывает, как с помощью современных технологий осуществляется информационное давление на страны-мишени. Не случайно некоторые теоретики рассматривают современную информационную политику как специфическую форму ведения войны, когда правомерны такие понятия, как "сетевая война" или "кибервойна".

Однако, как отмечает директор Центра культурологических исследований Голдсмит колледжа Лондонского университета С. Лэш, эпоха этих технологий начинает подходить к своему завершению. Для постгегемонистской эры на передний план выходит тип власти, которая действует не как механизм, а как сама "жизнь". Лэш считает, что экстенсивная политика вытесняется политикой интенсивности, а это означает переход от "эпистемологического" режима власти к "онтологическому";

от власти и политики в терминах нормативности к режиму власти, основанному на "фактичности". Это - общий переход от норм к факту в политике (см. с. 235). Лэш воспроизводит концепцию Уолтера Бенджамина, противопоставляющую эпистемологический и семиотический язык суждения онтологическому языку творчества, физического - метафизическому, экстенсивного - интенсивному. Язык становится все более онтологическим и все менее семиотическим или эпистемологическим. Онтологический режим влияния на сознание человека означает вытеснение доминирующей функции смысла слова доминирующей функцией смысла вещей - автомашин, рекламы, витрин, ассортимента товаров на формирование предпочтений человека. Согласно Лэшу, в противоположность "эпистемическому" "реальное" не имеет языкового выражения. Онтологический порядок возникает в результате многообразных самоопределений, которые размывают универсальные принципы и представления. Человек сам выбирает порядок своих действий, но при этом тип его поведения не следует универсальным цивилизационным принципам и нормам, сближаясь, таким образом, с типом поведения других живых организмов. Вещная ориентация в поведении человека означает конец абстрактной этики, универсальных абстрактных норм.

Такая ситуация отражает новый тип глобальных коммуникаций, изменяющих традиционную сущность правил поведения, так что становится невозможным основанное на общих нормах гражданское общество, тем более глобальное. Начинает доминировать не столько стремление к понятиям, сколько массовая жажда ощущений и впечатлений (см.

с. 236 - 237). Отходя от принципов гуманитарного знания, человек впадает в полную зависимость от манипулятивной культуры. Следствием становится эрозия фундаментального качества человека - способности свободного выбора. Позитивистская традиция перерастает в крайний эмпиризм мира вещей и событий, соединенного с виртуальным бытием, в котором человек играет роль исполнителя требований порядка, установленного внеперсональным, нечеловеческим интеллектом. Это ведет к духовному опустошению человека, распаду целостного восприятия жизни, без которого нет понимания ее смысла. Налицо кризис разума, сопровождаемый технологизацией и медиати стр. зацией самой жизни. Возникает ориентация на создание цивилизации, основанной на идее киборга. Эта идея кажется соответствующей современным тенденциям научно разработанной коррекции человека, его физических недугов и интеллектуальных ограниченностей. Поиск нового цивилизационного субъекта оправдывается тенденциями превращения народа в аморфную толпу, которая утратила свою единую культурную сущность и поэтому не может найти своего места в эволюции цивилизации.

В этой ситуации начинают искать "подлинность", которая компенсирует фальшь и противоестественность межличностных отношений. Наблюдаются попытки вдохнуть новую жизнь в теистические представления, либо легитимизировать общую форму теистической ментальности как механизм цивилизационной суггестии. Теистический гуманизм, несмотря на свою неопределенность, полагается более подходящим для современного мультикультурального мира. С метафизическим подходом начинает перекликаться и научно-техническое видение исходной сущности бытия как знаковой реальности. В точном восприятии знаковой реальности более адекватными оказываются новейшие компьютеры. Освобождение от "антропоцентрической иллюзии" означает, что математический расчет должен стать основанием для принятия человеком правильных решений во всех обстоятельствах жизни. Но математические и естественно-научные подходы к решению гуманитарных проблем оказываются ограниченными. Л. В. Скворцов приходит к выводу, что истина закона свободы постигается через высшие переживания субъекта, соединяющего его собственную сущность с сущностью Универсума.

Это - опыт особого типа, несущий в себе универсальное знание, переживание исходного состояния Бытия. Философские рефлексии связаны именно с этим опытом. Из этого переживания исходит энергия, которая изменяет жизнь не только отдельных личностей, но и жизнь цивилизации в целом. Так, кочевые арабские племена, не являвшиеся сколько нибудь значительным историческим субъектом, под воздействием пророка Магомета, давшего толкование сущности скрытой от глаз основы Бытия, превратились в мощную силу, сломившую сопротивление своих соседей, и через сто лет оказались под Пуатье. Это - не переход одного и того же количества материи и энергии из одного состояния в другое, а интенсивное нарастание исторической энергии из "ничего", происходящее из нового смысла, разрушающего старые и вместе с тем определяющего новое целое, которое из себя черпает энергию. Специфика новых смыслов - в их синергетическом воздействии:

старые элементы "складываются" таким образом, что рождается новое энергетическое качество. Но с гегемонией компьютеров приходит и новая логика, в которой Ж. Ф. Лиотар увидел путь к коммодификации (превращению в товар) и меркантилизации знания, а вместе с тем и его инструментализации. Однако как быть с той "частью" реальности, которая в принципе не поддается компьютерной обработке? Это реальность двух видов.

Во-первых, это бесконечность универсума и, во-вторых, это свобода человека как бесконечность его внутреннего мира. Специфика гуманитарного знания определяется именно тем, что оно дает свое категориальное осмысление этих реальностей. Их "рационализация" оказывается возможной в специфических категориях - таких, как Абсолют и Ничто. Все основные цивилизации в конечном счете выстраивают свой образ жизни в соответствии с ориентацией на тот или иной образ Абсолюта, позволяющий синхронизировать массовое поведение и тем самым минимизировать неопределенность бытия. Знание сущности высшего смысла - это основание истинности и конкретного смысла цивилизационного знания, которое при этом получает статус всеобщности. Это открывает возможность смыслового контакта с миром. Понимание в этом контексте обретает характер постоянного самоопределения.

Но как можно говорить о самоопределении как истине? Ключ к ответу дают слова Гте:

"So Wahr, So Seiend". Истина открывается как полнота бытия даже в отдельном феномене жизни. Материальная сторона жизни, не имеющая внутреннего смысла, и идеальная форма без материального исполнения не составляют истину. Постижение истины всего как сущего оказывается адекватным тогда, когда удается в чувственном опыте открывать его скрытый смысл. И это - задача метафизики, понятия которой могут выявлять истину и неистину реальной жизни человека. Но как возможно теоретическое воссоздание метафизики после ее разрушительной критики? Ответ на этот вопрос автор книги находит в анализе концепций Х. Г. Гадамера об искусстве, через которое происходит прикосновение к скрытой сущности всего, понимаемого как "Абсолют". На чем может быть основана новая парадигма истины цивилизационного бытия? Информация как явление конкретной рациональности и практической ориентированности свободна от идеологического контекста, она истинна как реальный феномен, как событие.

Информационная реальность превращается в "заместителя" подлинной реальности, ее занавес отделяет сознание человека от сущности субъект-объектной цивилизационной реальности. Появляется тенденция поглощения информацией всей сферы гуманитарного знания. Реально же в ключевые условия цивилизационной стр. стабильности входит философская и культурологическая составляющие.

Опыт XX в. доказал, что успех социального и экономического развития сопутствовал тем странам, которые сохраняли свою цивилизационную стабильность. Реальность цивилизационных констант обеспечивала устойчивость и последовательность экономического и социального прогресса. Однако для России XX в. была характерна последовательная и осознанная деструкция своих цивилизационных констант, которые придают устойчивость социальной эволюции при любой модернизации. Именно поэтому Россия с ее богатыми ресурсами и талантливым народом периодически оказывается в тяжелейшем положении. Гуманитарное знание - это второе полушарие сферы научного знания (первое полушарие - это естественно-научное знание). Рассматривая проблему легитимности методологического "расширения" сферы научного знания, допустимости учета духовной истины в научном дискурсе, Л. В. Скворцов полагает - основываясь на работах X. Лейси, -что "принцип нейтральности" последнего легитимизирует специфику гуманитарного знания как научного, что дает возможность освободить научное знание от односторонности сциентизма и объяснить явления, которые ранее обходились научным исследованием. Для понимания этого процесса эвристична роль когнитологии. Искусно сконструированный когнитологический образ может оказывать существенное влияние на реальную жизнь людей. Негативные когнитологические образы оказывают деструктивное влияние не только на отдельных личностей, но и на целые народы и страны.

Когнитологический образ самого человека тоже меняется - прогресс кибернетики и информатики подводит к представлению, что в своей сущности человек является информационным организмом (инфоргом) (см. с. 320 - 321). В концепции Л. Флориди речь идет о создании технических субъектов, которые могут полностью заменить собой человека. Такая стратегия, а вместе с тем и прогресс научного знания не оставляют для человека позитивной перспективы. Формируется новая психология эгоцентрического аутизма, вершиной которого становится создание андроидов, которые будут обладать и машиннообученным выражением чувств. На фоне все более массового производства андроидов "другой" будет все шире восприниматься как "ад", произойдут глубокие изменению внутренних ориентаций в системе межсубъектных отношений. Всякое "живое" в системе отношений будет казаться "неудобным". Из обихода домашних общений будут вытесняться даже собаки, кошки и другие животные, которые сегодня считаются "друзьями". Этот процесс вытеснения будет освобождать средства, которые можно использовать для приобретения все более совершенных искусственных компаньонов. Речь идет об огромных суммах. Лучиано Флориди утверждает, что в 2007 г. в США на домашних животных было потрачено более 40 млрд. долл., - примерно столько же, сколько Саудовская Аравия планировала вложить в течение 20 лет для удовлетворения потребности в пресной воде. Возможен и кардинальный этический сдвиг: индивид в своем эмпирическом воплощении и своих несовершенных формах личного поведения может воспринимать себя в качестве симулякра когнитологического образа, а искусственный дубликат личности позиционируется как действительная ее сущность.

В середине XX в. возникают набирающие силу тенденции утверждения компьютерных версий разума и поведения человека. Ключевую роль в утверждении этих тенденций сыграли такие ученые, как Ньюэлл, Саймон, Чомски и X. Патнэм. Их позиция усилилась раскрытием природы действия нейронов человеческого мозга, имеющей "дигитальный характер", т.е. действующей по принципу "on - off", "включение -выключение".

Когнитивные операции, таким образом, могли конструироваться по типу "входа" и "выхода" ("input" - "output"). Такое конструирование и становится истоком когнитивизма.

Позиция последнего соответствует информационному прогрессу во всех сферах жизни, когда компьютер оказывает растущее влияние на типы мышления и речевой коммуникации. Однако оказывается принципиально невозможно выразить в компьютерной модели сознания контакт человека с трансцендентной реальностью. Если же исключить этот контакт, то человек утрачивает свою некомпьютерную парадоксальность, а вместе с тем и специфику, становится в один ряд с другими живыми организмами. Когнитивизм, который ассоциируется с компьютерно репрезентационалистской теорией разума, стимулирует иллюзию освобождения научного мышления от "произвольных" спекулятивных "образов-схем". Но человеческая реальность в своей сущности является цивилизационной, субъект-объектной. Абсолютные смыслы закрепляются в цивилизационном самосознании как абсолютные ценности, определяющие однозначное толкование истины. Здесь истина трансформируется в абсолютную ценность.

Л. В. Скворцов через анализ массового сознания показывает, как процессы глобализации влекут за собой разложение традиционных цивилизационных структур: доминирует упрощенная ментальность - постановка целей и определение оптимальных средств их достижения. Такая ментальность соответствует компьютерной модели разума, а когнитивизм можно рассматривать как стр. новую версию позитивизма, преодолевающую все формы современного метафизического мышления. Но он не может решить фундаментальные проблемы человеческой экзистенции. В этом контексте и возникает проблема истины Разума как соединения в одно альтернативных смыслов. Когнитологическая метафизика -это совокупность образов, воспринимаемых в качестве исходных ориентиров для подлинной самореализации человека в жизни, но вместе с тем выходящих за пределы реальных биологических, материальных потребностей. Через человека открывается интеллигибельная реальность, в которой Универсум раскрывает себя и свой смысл, а Разум является тем "механизмом", без которого смысл не откроется.

Автор предлагает исходить из очевидного факта, что духовная жизнь человека в ее многообразных формах - это "второе полушарие" Универсума. Первое составляет все многообразие материальных образований в их бесконечных превращениях, возникновениях и исчезновениях. Философская роль разума - это осмысление человеком своей космологической функции и выведение из нее форм поведения и образа жизни.

Культурный космос становится частью универсума, автономной реальностью, детерминантом адекватного цивилизационного формирования и поведения человека.

Массы двигаются под воздействием впечатлении и образов, а не под влиянием религиозных доктрин и философских систем, научных расчетов и взвешенных прогнозов.

XX век рождает массовое общество, в котором под воздействием образного когнитивного стиля восприятия реальности масса объединяет в себе разнообразные элементы, превращаясь в "плюрального субъекта".



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.