авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

Содержание

Научная философия как "культурная система" (О Владимире

Заглавие статьи

Николаевиче Ивановском и его идеях)

Автор(ы)

И. Ю. АЛЕКСЕЕВА

Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 3-9

ФИЛОСОФИЯ РОССИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX ВЕКА

Рубрика

Место издания Москва, Россия

Объем 25.1 Kbytes

Количество слов 3087

Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/28345975 статьи Научная философия как "культурная система" (О Владимире Николаевиче Ивановском и его идеях) Автор: И. Ю. АЛЕКСЕЕВА Статья посвящена концепции науки и научной философии в работах В. Н. Ивановского (1867 - 1939).

The article deals with the conception of science and of philosophy as science in the papers of Vladimir Ivanonsky (1867 - 1939).

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Ивановский, философия науки.

KEY WORDS: Ivanovsky, Philosophy of science.

В 1922 г. профессор М. Шлик, возглавивший кафедру философии индуктивных наук Венского университета, организовал на базе семинара при кафедре группу единомышленников, которой предстояло войти в историю под именем "Венского кружка".

В 1923 г. профессор Ивановский, работавший в Белорусском государственном университете, опубликовал книгу "Методологическое введение в науку и философию".

Выдвинутая членами Венского кружка программа создания научной философии и реконструкции языка науки (программа "логического позитивизма") приобрела мировую известность. На протяжении десятилетий "философия науки" ассоциировалась с реализацией установок "Венского кружка", породивших формалистичную и статичную модель науки. Следующий этап в философии науки, получивший название "постпозитивизм", связан с такими достижениями, как отказ от одномерного образа науки, обращение к истории науки как источнику философско-методологических идей, внимание к социальным и психологическим факторам развития научного знания. Это происходит в 60-е годы XX в.

Созданная Ивановским к началу 1920-х гг. многомерная модель науки как "живого целого" охватывала социальные, психологические, логико-методологические, мировоззренческие аспекты науки, учитывала разнообразие типов, методов и содержаний разных наук, связывала их развитие как с внутренними факторами, так и с взаимодействием с другими науками и другими областями культуры.

стр. Сегодня имена и идеи представителей логического позитивизма занимают достойное место в научных публикациях, в учебных пособиях по философии науки и истории философии. Имя же Владимира Николаевича Ивановского почти забыто. Как правило, о нем не знают даже исследователи, работающие в области философии науки, и даже те из этих исследователей, кто живет в пределах России и Беларуси. Это несправедливо.

Концепция науки и научной философии, созданная В. Н. Ивановским, заслуживает того, чтобы быть не "музейным экспонатом", но полноправным участником современных дискуссий о будущем науки и философии.

*** Концепция научной философии, органично связанная с общей концепцией науки и культуры, изложена В. Н. Ивановским в книге "Методологическое введение в науку и философию" [Ивановский 1923]. Книга эта написана на основе курса "Введение в философию", неоднократно читанного автором в Московском, Казанском и Белорусском университетах. "Мой курс, - пишет Ивановский во вступительной части работы, - читался в последнее время студентам всех отделений Педагогического университета: и математикам, и естественникам, и словесникам, и историкам. И если бы мне удалось каждую из этих групп специалистов до известной степени заинтересовать науками, изучаемыми остальными группами, я счел бы себя удовлетворенным. Это было бы приближением к идеалу более широкого научного образования, скрепляемого в некоторое единое целое научно-философским рассмотрением методологии и истории знания" [Там же, VII].

Для В. Н. Ивановского "научная философия" и "философия как наука" - синонимы. Он противопоставляет собственную научно-философскую позицию тем, кто ищет в философии главным образом удовлетворения эмоциональных запросов и настроений, кто превращает эту область знания в "смесь поэзии с пророческими вещаниями". Однако для автора неприемлемо и сведение философии к простой сумме положений и законов отдельных наук, равно как и стремление основать философию лишь на какой-то одной науке или группе наук.

Научная философия, по В. Н. Ивановскому, обладает следующими чертами. Во-первых, она является такой же теоретической дисциплиной, как и отдельные частные науки. Во вторых, такая философия строится научными методами. В-третьих, она считается с положениями и выводами частных наук, делает эти положения исходным пунктом и объектом своего анализа. В-четвертых, использует историю науки и философии как материал для общей теории научно-философского мышления.

Следует подчеркнуть, что предмет изучения так понимаемой философии - не только наука, но и вся культура. Ивановский характеризует философию в целом как "осознание человеком основ той культуры, которою он живет", как "самосознание культуры в человеке".

Теория культурных систем Миссия философии определяется ее положением среди других основных областей культуры, которые В. Н. Ивановский называет "культурными системами". Автор настаивает, что выражение "культурные системы" больше подходит для обозначения этих областей, чем "ценности" ("как иногда называют немецкие мыслители") или "факторы" (в смысле Е. В. Де-Роберти). В. Н. Ивановский выделяет девять культурных систем. Первые три имеют дело, прежде всего с "мотивами человеческих действий". Сюда относятся: 1) сфера личных (эгоистических) интересов субъекта;

2) сфера интересов альтруистических;

3) этическая система, предполагающая действие в соответствии с осознанными нормами.

Вторую "тройку" культурных систем образуют те, в которых центральное место принадлежит чувствованиям, "эмоциональному" мышлению и творчеству. В эту "тройку" входят: 4) "жизненная лирика";

5) искусство;

6) религия. Следующие три культурные стр. системы имеют своей основой знание, "истину в собственном смысле". Здесь мышление приобретает характер не эмоционально-волевой, а познавательный. Эти системы: 7) наука;

8) философия;

9) техника. Философия, будучи одной из наук, обладает особенностями, позволяющими выделить ее в особую культурную систему и сопоставить с областью наук "отдельных", "частных".

Каждая из перечисленных систем имеет свою историю, развитие каждой начинается с элементарных, грубых, порой близких к зоологическим, проявлений и ведет ко все более тонким, сложным, дифференцированным и богатым содержанием формам. Каждая культурная система, подчеркивает В. Н. Ивановский, "коренится в особых сторонах человеческой природы, развивается по свойственным ей законам, имеет свои критерии положительного и отрицательного, - словом, представляет собою область, принципиально отличную от других сфер культуры, хотя и стоящую со всеми ими в теснейшем взаимодействии. На это их взаимодействие в значительной мере сводится развитие, усложнение и усовершенствование каждой из них" [Там же, 3 - 4].

Характер философии как одной из "знаниевых" систем выявляется в соотнесении ее с двумя другими - техникой и наукой. Техника как культурная система трактуется В. Н.

Ивановским весьма широко. Технические системы в его понимании могут иметь дело с природой неорганической, с живой природой, а также и с человеком. К сфере техники Ивановский относит и медицину как систему приемов заботы о здоровье человека, и педагогику как учение о способах содействия воспитанию людей, и право как систему норм, с помощью которых общество стремится заставить людей выполнять одни действия и воздерживаться от других, и политику как систему планомерного воздействия одних групп людей на другие группы людей или на сферы жизни. Технической системой, по В.

Н. Ивановскому, является та, где на первый план выдвигаются соображения целесообразности, эффективности, практичности, пригодности. Подобными соображениями определяется и выбор теоретических положений, которые можно использовать для "выдвигаемых жизнью целей". Философия и наука противопоставляются технике на том основании, что их главной целью является не эффективность, а истина как таковая.

Многомерная модель науки Многомерная модель науки, представленная В. Н. Ивановским, описывает и социально психологические, и логико-методологические, и собственно философские аспекты науки как "культурной системы". Социально-психологический план в целом характеризуется как влияние "жизни" на науку (автор берет слово "жизнь" в кавычки). Ивановский подчеркивает, что науку создают люди, и условия жизни людей, природные и социальные, обеспечивают саму возможность научной деятельности. Условия жизни не могут не сказываться на содержании знания - ведь они дают изучающим запас опыта, снабжают аналогиями, пригодными для объяснения неизвестного, для формулирования гипотез. От "жизни" зависит и то, какие воззрения ученых будут признаны в науке в ту или иную эпоху. Ученый всегда рискует опередить эпоху, быть не понятым, не оцененным, не признанным современниками. Наука, подчеркивает Ивановский, есть система взглядов, не только проверенная и доказанная, но также и признанная за истинную известным (хоть никогда не очерченным с достаточной четкостью) множеством людей. Проблема признания научных истин характеризуется как родственная проблеме признания технических изобретений. Изобретатель может придумать техническое устройство, способное породить при известных условиях чудодейственные эффекты. Если же этих условий в окружающей действительности нет, то изобретение останется свидетельством гения его творца, но не превратится в социальный факт.

Почти за четыре десятилетия до выхода в свет "Структуры научных революций" Т. Куна русский ученый обращал внимание на значимость психологических предпочтений и традиций в развитии социальных и естественных наук, на роль научного сообщества ("коллектива" в широком смысле слова). "Реально наука воплощается в деятельности стр. тех, кто над нею работает. А эти работники могут иногда (хотя бы бессознательно) отдавать предпочтение одним решениям вопросов перед другими, руководствуясь, напр., политическими соображениями,... религиозной ревностью, разного рода бытовыми, психологическими предпочтениями, привычкой и т.д." [Там же, XIII]. Сознавая, что влияние социально-психологических факторов сказывается на форме и содержании научного знания, определяет его общественную роль и значение, В. Н. Ивановский выступал против проявлений вульгарного "классового подхода" к науке, имевшего место в советском марксизме послереволюционного периода. Критикуя утверждения Бухарина о том, что пролетарская наука выше буржуазной, ибо пролетариат не заинтересован в сохранении старого и оттого якобы более дальнозорок, Ивановский подчеркивает значение научной традиции, отмечая, что традиция эта не составляет одного общепризнанного "кодекса", в ней неизбежны колебания, внутренние трения, "смена господства одних принципов господством других".

Характеризуя науку как многомерную систему, русский ученый высказывает ряд идей, относящихся к психологии познания и творчества. В. Н. Ивановский пишет о "теоретическом инстинкте любознательности" как психологической основе стремления к истине, указывает на сходство этого "инстинкта" со свойственным высшим животным удивлением, вызываемым новым, неизвестным и непривычным. "Теоретический инстинкт любознательности" мыслится как включающий "логический мотив", характерный именно для человека. Это мотив высшего порядка, переносящий познавательный интерес на систематическое развитие знания, на изучение того, что не имеет непосредственного отношения к жизненным потребностям, но обусловлено ранее познанными отношениями связности, цельности и т.д.

Логику В. Н. Ивановский называет "горнилом", через которое мысль должна пройти, чтобы стать "наукой". Требования доказанности, истинности, "значимости" обезличивают все достижения мысли, отрывают их от субъективных корней и мотивов. Исследователь может быть движим чисто теоретической любознательностью, побуждениями общественно-этического, религиозного, эстетического или иного характера. Все это касается психологии исследователя, однако остается вне содержания научного знания.

"Логической проверкой" (которую В. Н. Ивановский трактует достаточно широко, относя к ней и процедуры подтверждения опытом, то есть проверку эмпирическую) обеспечивается объективность науки. В научный капитал человечества входят и содержащие объективное знание элементы идейных систем, не являющихся научными в целом (алхимик, желая обогатиться, пробует получить золото из менее ценных материалов, и в этой работе обнаруживает ряд научных, относящихся к химии фактов и законов). Истина не потому истина, что она выработана таким-то лицом, а потому, что она истинна, т.е. проверена и доказана, - подчеркивает В. Н. Ивановский.

Систематичность - необходимое свойство науки, отличающее ее от совокупности разрозненных сведений. В основе науки всегда лежат определенные принципы, общие предпосылки. Сведения становятся научными, когда они включаются в логическое целое, подчеркивает Ивановский, ссылаясь, вслед за А. В. Васильевым, на историю возникновения геометрии: древние восточные цивилизации накопили многочисленные факты и правила для целей землемерия и архитектуры, но не создали из них науки, возникновение науки геометрии стало возможным благодаря "греческому гению".

"Каждая развитая наука есть систематическое целое, в котором чем дальше, тем больше элементы содержания, прямо подсказываемые жизненным процессом, как таковым, тонут в массе данных, обусловливаемых "реальной жизнью" лишь косвенно, ближайшим же образом возникающих из теоретико-систематического интереса" [Там же, XV].

Автор подчеркивает, что далеко не все результаты науки находят и должны находить практическое применение - примером служит математика, многие из теорий которой (будучи под влиянием "жизни" в своей динамике) по содержанию совершенно чужды всякой "практике". Выступая против узкого практицизма в отношении к науке, В. Н.

Ивановский утверждает, что общественная ценность подлинного научного творчества безмерна, -ведь именно здесь "совершается медленное поступательное движение человеческого ума, стр. движение несомненное, как бы пессимистически кто ни смотрел на прогресс в других областях жизни". Как "вещь известную" характеризует ученый и педагог благотворное влияние науки и научных интересов на нравственность человека ("этическое влияние").

Внутренняя дисциплина, критическое отношение к своим и чужим мыслям, отказ от субъективных, непроверенных взглядов и предрассудков - положительные результаты научных занятий. Здесь раскрывается творческий потенциал человека, "развиваются внутренние силы, направляемые на служение общему благу".

Настаивая на необходимости учитывать разнообразие типов, методов и содержаний наук, В. Н. Ивановский объясняет особенности общественных наук тем, что они имеют дело с социальными фактами и, отражая в своем содержании существующие отношения, могут оправдывать их, но могут критиковать, и наконец, преобразовывать, творить новое.

Своеобразие философии Философия - настоящая, научная философия в понимании В. Н. Ивановского - обладает всеми свойствами, присущими науке вообще. На эти свойства указывает следующее определение науки: наука есть "совокупность общих и частных "познаний", систематически охватывающих какую-либо область действительности или мысли или деятельности человека, создаваемая, помимо всякого внешнего авторитета, разумом человека, состоящая частью из достоверных, частью из предположительных утверждений, опирающихся на проверку и доказательства и сопровождаемых указаниями относительно того, кем, когда и как эти положения были выработаны и установлены" [Там же, 36].

Философия вполне соответствует этому определению. Философия содержит общее и (в известном смысле) частное знание, систематизирует собственное содержание, апеллирует к разуму человека. Суждения философов аргументируются и дискутируются, принимаются или опровергаются. Знание о том, кем, когда и как были созданы учения и концепции или высказаны отдельные чем-либо интересные мысли, не только присутствует в философии, но составляет весьма значительную часть ее содержания.

Вместе с тем Ивановский отстаивает понимание философии как особой науки, отличающейся от остальных, частных наук своей всеобщностью, "изучающей с своих, специфических точек зрения, предметы всех наук, и не только всех наук, но и содержание всех вообще культурных систем" [Там же, 48]. Философия занимается, прежде всего вопросами предельными, пограничными в системе человеческих знаний, "пограничность" ее вопросов делает более необходимым и неизбежным, чем в других науках, применение гипотез, шансы же этих гипотез на доказательность слабее, чем в других науках.

Выделяя в качестве общих для всех наук и всех культурных систем предметов, или проблем, проблемы метода, системы и оценки, Ивановский утверждает, что философия, поскольку она занимается первою из этих проблем, есть всеобщая методология. В методологический отдел философии входят логика, гносеология и методология наук.

Второй раздел философии - систематический - обнимает проблемы систематизации данных науки и других культурных систем в "некоторое общее и цельное представление о мире, природе, человечестве и о самом индивидууме в его отношении к миру, природе и обществу". Совокупность этих данных составляет "мировоззрение", которое служит основой субъективного "мироощущения". В третьем, оценивающем разделе философии, выделяются общая теория оценивающей функции человеческой психики и теории частных, специальных оценок.

Философия как самосознание культуры должна быть принципиально независима от внешнего авторитета. Научная философия обращается к разуму, к мысли человека.

Последней основой философии не могут быть ни "откровение", ни "мудрость веков", ни традиции старины, ни инстинктивные уверенности, ни эмоции и настроения. В принципиальной независимости философии от отдельных культурных систем, в возвышении ее точек зрения над каждой такой системой и восприятии динамики культуры автор "Мето стр. дологического введения" видит главный источник благотворного влияния философии на человека - влияния, освобождающего умственные силы, отучающего человека от косного догматизма, делающего его воззрения и оценки более широкими, более способными "схватывать истинный дух и смысл явлений".

*** Масштаб, глубина и ясность концепции научной философии, разработанной В. Н.

Ивановским, определяется рядом факторов. Несомненно, в этом ряду - разносторонняя образованность автора. В. Н. Ивановский получил историческое образование в Московском университете, занимался в зарубежных научных центрах (Берлин, Лондон, Оксфорд, Париж), слушал лекции Дильтея, Зиммеля, Бергсона, изучал состояние культуры (в частности, организации университетов и средней школы) в европейских странах. В 1900 г. выступал с докладом на I Международном философском конгрессе в Париже [Ивановский 1901] и до начала 1920-х годов представлял Россию в Бюро философских конгрессов. В 1902/1903 учебном году В. Н. Ивановский читал лекции по истории, теории наук и философии в "Парижской русской школе общественных наук". В переводе В. Н. Ивановского вышли "Система логики силлогистической и индуктивной" Дж. Ст. Милля, "Основы этики" Фр. Паульсена, "Современное мировоззрение и естествознание" М. Ферворна.

Внимание к психологическим и педагогическим аспектам при разработке концепции науки и научной философии не могло не быть связано с профессиональными занятиями В.

Н. Ивановского в области истории психологии и педагогики. Им опубликованы работы по истории ассоцианизма [Ивановский 1893;

Ивановский 1897;

Ивановский 1909], по истории образования [Ивановский 1900], перевод "Психологии" А. Бэна, "Психологии в беседах с учителями" У. Джемса. С уроков педагогики началась преподавательская деятельность В. Н. Ивановского в 1894 г. в Московском училище ордена св. Екатерины, психологию он стал преподавать в 1897 на Высших женских курсах. Впоследствии В. Н.

Ивановский преподавал в Казанском, Московском, Самарском и Белорусском университетах и вел занятия не только по философии, но также по психологии, истории педагогики, дидактике. В. Н. Ивановский был секретарем журнала "Вопросы философии и психологии" (1893 - 1896 гг.), секретарем Московского Психологического общества ( - 1900 гг.), работал в комиссии по реформе средней школы (1899 - 1900 гг.). Работая в Казанском университете, В. Н. Ивановский энергично занимался общественной деятельностью. Он стал одним из инициаторов создания в Казани Высших Женских курсов и Казанского общества народных университетов [Основные моменты б/г, 3].

"Состоя членом Совета семейно-педагогического кружка, - вспоминал А. А. Красновский, - он с группой студентов организовал площадку для игр беднейшей городской детворы и тем положил в Казани начало внешкольной работе с детьми и дошкольному воспитанию детей трудящихся" [Красновский 1939].

Излагая в начале 1920-х гг. концепцию научной философии, В. Н. Ивановский демонстрирует сочетание русского универсализма, стремления к европеизации и лояльного отношения к Советской власти. "Пройти хорошую философскую школу, подчеркивает он, - это значит понять частичность всех философских достижений, уметь выделить в них истинное и синтезировать эти частичные истины в новое, более широкое целое. При этом окажется, что частично правы различные школы и направления...

Нужна каждая частная истина: ибо целое слагается из таких частных достижений, создаваемых отдельными мыслителями в зависимости от всех моментов, под влиянием которых жила их мысль" [Ивановский 1923, 140]. Мягко критикуя богдановскую идею "пролетарской науки", Ивановский замечает: "Но тут, очевидно, недоразумение: автор имеет в виду не особые, пролетарские науки, а некоторые факты и теории в сравнительной филологии и астрономии, психологические корни которых, быть может, доступнее психике пролетариев, чем других классов общества". И здесь же предлагает собственное истолкование "пролетарской науки" как "вклада нового общественного класса в исторический капитал истин, отнюдь не стр. отменяющего всего того, что было, как проверенное и доказанное, установлено при других общественных условиях". В. Н. Ивановский констатирует свое расхождение с "большинством представителей материалистического направления", поскольку выдвигает на первый план методологию и гносеологию, и кроме того, не видит необходимой (в логическом смысле) связи между материализмом общественным и собственно философским.

Считая, что Россия, "несмотря на случайные уклонения, в общем европеизируется быстрее, чем это было ранее", философ подчеркивает, что "усвоение западной теоретической науки отнюдь не должно отставать от горячего стремления быстро усвоить промышленную технику Запада Европы и Америки". Критикуя идею "русской национальной философии", он замечает, что, во-первых, содержание национальной мысли народов непрерывно меняется, а во-вторых, "национальность" есть естественная форма освоения и творчества - от нее никуда не уйти, поэтому ее надо умственно "вынести за скобки" и "просто заняться научной работой искания истины". Недостаток религиозной (в том числе православной) философии В. Н. Ивановский видит в стремлении "оправдать веру отцов", в то время как задачей философии должно быть познание истины в действительности, а не оправдание чьих-либо верований.

ЛИТЕРАТУРА Ивановский 1893 - Ивановский В. Н. Ложные вторичные ощущения // Вопросы философии и психологии. 1893. N 5.

Ивановский 1897 - Ивановский В. Н. К вопросу об апперцепции // Вопросы философии и психологии. 1897. N Ивановский 1900 - Ивановский В. Н. Движение к распространению университетского образования в России // Вестник воспитания. 1900. N 3.

Ивановский 1901 - Ивановский В. Н. Первый международный философский конгресс в Париже // Журнал министерства народного просвещения. Апрель 1901.

Ивановский 1909 - Ивановский В. Н. Ассоцианизм психологический и гносеологический.

Ч. I. Казань, 1909.

Ивановский 1923 - Ивановский В. Н. Методологическое введение в науку и философию. Т.

1. Минск, 1923.

Красновский 1939 - Красновский А. А. Памяти Владимира Николаевича Ивановского // Советская педагогика, N 3. 1939.

Основные моменты б/г - Основные моменты деятельности и жизни проф. Вл. Ник.

Ивановского. Архив Е. В. и Т. В. Ивановских.

стр. Владимир Ивановский и Густав Шпет: методологический проект Заглавие статьи "истории понятий" Автор(ы) Т. Г. ЩЕДРИНА Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 10- ФИЛОСОФИЯ РОССИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX ВЕКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 32.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Владимир Ивановский и Густав Шпет: методологический проект "истории понятий" Автор: Т. Г. ЩЕДРИНА В статье рассматривается методологический проект "истории понятий", которым руководствовались В. Н. Ивановский и Г. Г. Шпет в процессе разработки "Словаря философской терминологии" в 1922 г.

The article deals with the directing methodological project of "concepts history" by Vladimir Ivanovsky and Gustav Shpet ("Dictionary of philosophical terms", 1922).

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия и методология науки, история понятий, философская терминология, В. Н. Ивановский, Г. Г. Шпет.

KEY WORDS: philosophy of science, methodology of science, concepts history, philosophical terms, Ivanovsky, Shpet.

Размышляя о развитии гуманитарной науки в России, И. О. Лосский писал: "Не зная и не изучая своего прошлого, мы не умеем ценить свою культуру и не можем сознательно развивать и укреплять ее. Между прочим мы до сих пор не научились ценить свою научную и философскую литературу. Нам кажется, будто всякое философское направление появляется в России под влиянием Запада, и для изучения его в его оригинальной форме нужно обращаться к иностранной литературе. Между тем, в действительности, зачастую основные идеи того же направления зарождались более или менее одновременно и в нашей литературе, воплощались в яркой и своеобразной форме и, если бы мы не оставляли такие произведения русских писателей в тени, отдавая предпочтение "знатным иностранцам", они служили бы ядром для дальнейшего развития мысли, были бы использованы так полно, как это бывает в органически развивающейся литературе Запада и приобретали бы влияние также и за пределами России" [Лосский 1918]. Рассуждение Лосского в полной мере можно отнести и к такой актуальной ныне области гуманитарных исследований, как "история понятий". Когда сегодня мы работаем в этой области, то обращаемся, как правило, к европейской методологической традиции (в основном к трудам Р. Козеллека, Э. Ротхакера, И. Риттера);

см. об этом: [Материалы 2010]. Но при этом очень важно, чтобы наше обращение к этой традиции, наш исследовательский интерес не был бы прямым за стр. имствованием, простым калькированием конкретных методик. Необходимо, чтобы усвоение европейского интеллектуального опыта стало рецепцией, т.е. осмыслением с учетом реалий русского исторического опыта и русской философско-методологической традиции, обогащающей исследования в этой области. А традиция эта в русской философии есть.

В 1921 г. был создан Институт научной философии. Густав Густавович Шпет стал его первым директором, а Владимир Николаевич Ивановский - действительным членом по секции методологии науки. Как свидетельствуют протоколы заседаний, сохранившиеся в архиве РАН, фундаментальным направлением деятельности института становится "разработка вопросов научной и философской терминологии с целью подготовки материалов для словаря научных и философских терминов";

см.: [Отчет 1995, 115]. В комиссию для разработки плана словаря вошли Г. Г. Шпет, В. Н. Ивановский и Я. А.

Берман. Трудно судить о том, в чем состояла научная роль Бермана в этой работе1, но методологические подходы Ивановского и Шпета остаются актуальными и сегодня именно в рамках разработки проблем "истории понятий".

Словосочетание "история понятий" не имеет сегодня однозначной интерпретации. И прежде всего потому, что многозначен сам термин "понятие". Что исследует история понятий сегодня? Понятие, выраженное в слове (слово-понятие), или понятие как исторически меняющийся смысл слов? Понятие как лингвистический объект, или понятие как объект исторический или объект научный. Направляет ли история понятий свой интерес на смысл понятий или на культурную и историческую обусловленность их?

Можно ли говорить о возможных соотношениях понятий и идей и можно ли полагать, что "история понятий" и "история идей" исследуют одни и те же тематические пласты?

Входит ли в компетенцию "истории понятий" "история рецепции понятий"? и т.д.

Тематический разброс исследований, выполненных в рамках "истории понятий", свидетельствует прежде всего о размытости границ этого методологического направления. А это значит, что в рамках "истории понятий", которое определяется в современной методологии как исследование исторической семантики терминов, могут существовать самые различные методологические стратегии.

И в этом смысле об "истории понятий" можно говорить уже не только как об историческом феномене, что предполагает исследование методологической стратегии Козеллека и его коллег, но и как о феномене методологическом. Этот разворот позволяет нам обозначать методологическую стратегию Вл. Ивановского и Г. Шпета как один из вариантов "истории понятий". К сожалению, в отличие от "истории понятий" Р.

Козеллека, охватившей значительный по объему эмпирический материал, "история понятий" Шпета и Ивановского содержательно практически не была осуществлена.

Словаря философских и научных понятий им так и не удалось создать. Остались отдельные статьи, наброски, размышления в письмах и формулировки общих принципов работы. Поэтому, я думаю, будет исторически правильнее говорить об "истории понятий" Шпета и Ивановского как о проекте.

Тем интереснее нам сегодня сравнить методологический проект Шпета и Ивановского с нашими современными философскими достижениями. Я имею в виду два крупных энциклопедических труда последних десяти лет: "Новую философскую энциклопедию" (М., 2000) и "Энциклопедию эпистемологии и философии науки" (М., 2009), в которых предпринимаются попытки исследований в рамках "истории понятий". Можем ли мы сегодня увидеть преемственность современных терминологических исследований с принципами Шпета и Ивановского? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны соотнести содержательные принципы методологического проекта Ивановского и Шпета с принципами современных составителей, а также сопоставить отдельные сохранившиеся энциклопедические статьи с современными методологическими образцами.

*** Терминологическая работа всегда входила в сферу философских интересов Вл.

Ивановского. Уже в 1900 г. для участия в Первом международном философском конгрессе он заявил доклад "Sur la possibilite d'une terminologie commune a tous les philosophes" стр. ("О возможности философской терминологии, общей для всех философов");

см.:

[Ивановский 1899, 143 - 144], а затем вместе с А. Лаландом работал над известным словарем "Vocabulaire technique et critique de la philosophie". Он сообщал об этом в "Докладе действительного члена Института научной философии при Факультете Общественных Наук Московского Университета. 15 мая 1922", приложенном к письму Шпету;

см.: [Ивановский 1922б]2. "Давно заинтересовавшись проблемами философской терминологии, - писал он, - придя к убеждению, что многие недоразумения в философии и многие трудности ее усвоения зависят от невыясненности терминологической ее стороны, от невнимания к ней, что правильная постановка научно-философского образования и твердая ориентировка в философии зависят от ясности основных понятий и терминов, я прочел на I Международном философском конгрессе в Париже в 1900 году доклад на программную тему, соприкасавшуюся частично с интересовавшей меня проблемой: Sur la possibilite d'une Terminologie commune a tous les philosophes, в котором вкратце развил мою точку зрения. (Краткое резюме моего доклада помещено в отчете о конгрессе в Revue de metaphysique et de morale, 1900 г.). От организационного комитета конгресса докладчиком по этому вопросу выступил профессор Андре Лаланд, по предложению которого образовавшееся после этого конгресса Societe Francaise de philosophie стало издавать Vocabulaire philosophique. Основной задачей Vocabulaire была критика и отбор наиболее подходящих, по мнению сотрудников (Лаланд, Кутюра, Бело, Бруншвик и др.), значений французских терминов, причем учет значений терминов в других языках и в разнообразных философских школах ставился на второй план. Будучи приглашен к участию в Vocabulaire, я в своих небольших статьях давал обзоры значений терминов в том роде, в каком я их предлагаю сейчас вниманию Терминологической Комиссии" [Ивановский 1922б]. О результатах своих терминологических исследований Ивановский также докладывал и на Втором международном философском конгрессе (Женева, 1904), о чем свидетельствует его письмо организатору этого мероприятия Эдуарду Клапареду [Ивановский 1905, 51а].

Терминологические исследования Ивановского были близки Шпету, для которого герменевтический анализ "слова-понятия"3 составлял основание философской работы как работы научной. В то же время в философских установках Шпета и Ивановского имелись различия. Особенно ярко их концептуальные различия проявились в диспуте на шпетовской защите диссертации "История как проблема логики", где Ивановский выступил неофициальным оппонентом. Спустя шесть лет он опубликовал свои размышления по поводу шпетовского труда "История как проблема логики" в журнале "Труды Белорусского государственного университета" [Ивановский 1922а]. Здесь он изложил свои принципы, исходя из которых он и спорил со Шпетом.

В процессе анализа рецензии-статьи Ивановского становится очевидным, что основанием их концептуального спора является их понимание понятий науки, истории, логики исторической науки, а также их гносеологические установки. Шпет (вслед за Гуссерлем) рассматривает науку в ее идее, как целостное единство, он выходит за рамки неокантианской дихотомии и не разделяет науки о природе и науки о культуре.

Ивановский остается в рамках этой дихотомии.

Следующий пункт разногласия: понятие "история". Для Шпета история - это прежде всего "действительность, которая окружает нас" [Шпет 1916, 21], причем действительность эта вся есть социальная в том смысле, что она выражена в словах-понятиях и иначе существовать не может. Следовательно, для Шпета любая отрасль исторической науки:

будь то история естественная или история социальная, есть прежде всего социальная действительность. Ивановского именно эта "абсолютизация" социального и не устраивает в концепции Шпета. Он возражает именно потому, что сам выделяет историю как "конкретную действительность во всем многообразии ее сменяющихся во времени моментов" и действительность "социальную, взятую с известной стороны и изучаемой одною из социальных наук" [Ивановский 1922а, N 1, 18]. Заметим также, что здесь Ивановский формулирует один из важнейших принципов терминологической работы, которого он сам придерживается. Определение должно устанавливать значение термина раз и навсегда в пределах работы.

стр. Не менее важно, что Шпет и Ивановский по-разному понимают понятие "логика исторической науки". И прежде всего в силу разности гносеологических установок или способов отношения к тому, как возможно познание мира. Шпет полагает, что ученый может познавать мир как угодно (он отходит от жесткой нормативности логики в процессе познания), но способ выражения ученого всегда должен соответствовать определенным канонам стиля мышления той науки, в которой он работает. Это значит, что для Шпета "логика исторической науки есть наука о форме выражения исторической науки" [Шпет 1916, 62], как науки герменевтической. Ивановский остается в пределах понимания логики именно как науки нормативной и поэтому он формулирует свое разногласие со Шпетом так: "мы, в противоположность автору, убеждены, что "логика истории", т.е. теория основных понятий и методов исследования, должна лежать в основе именно процесса исторического изучения;

мало того, что без такой логики, без такой предварительной канвы или схемы (или, если угодно, без определенного исторического мировоззрения) невозможно никакое действительно научное историческое исследование.

Только такая основа может направлять работу историка над материалом" [Ивановский 1922а, N 1, 22]. И далее: "Мы убеждены, что не следует недооценивать регулятивного для исторического познания значения "номотетических тенденций"" [Ивановский 1922а, N 2 3, 44].

Отмеченные выше методологические различия в позициях Шпета и Ивановского не помешали в дальнейшем их совместной работе. Об общих принципах этой совместной работы и пойдет речь ниже. Но не отметить эти различия я не могла, поскольку они фактически уточняют принципы такой работы в их соотнесении с нынешними исследованиями в этой области. Но, повторяю, для меня в данном случае, в контексте темы традиции, важна именно общность их методологических (исследовательских) установок. Эту общность, надо сказать, ощущали и они сами. Несмотря на методологические разногласия, Шпет и Ивановский высоко ценили исследования друг друга. В 1918 г. Шпет редактировал серию "История философии в монографиях" и предлагал Ивановскому написать для этой серии книгу о "Дж. Ст. Милле и английском позитивизме" (XIX века) [Ивановский 1918]. А Ивановский по достоинству оценил книгу Шпета "История как проблема логики" и заканчивал свою критическую статью-разбор следующими словами: "Мы должны выразить наше убеждение, что к книге будут обращаться изучающие проблемы методологии истории.... Серьезные работы живут не одно десятилетие;

а интерес к научно-критической литературе может служить мерилом культурности самостоятельно мыслящей части народа" [Ивановский 1922а, N 2 - 3, 48].

Фактически, позиции Шпета и Ивановского соотносимы друг с другом и прежде всего в их устремленности к прояснению исторических смыслов "слов-понятий" (Шпет) или "философской терминологии" (Ивановский).

Шпет формулирует свое отношение к научной терминологической работе применительно к искусствознанию, но фактически подразумевает общие принципы построения научного знания, которые можно представить в виде следующих положений:

1) "Центром всех экспериментальных и вспомогательных институтов" - основою самого научного познания, как такого, - "является, должен быть и может быть только анализ самих понятий" [Шпет 2007, 161] (курсив мой. - Т. Щ.), которыми оперирует наука.

2) Начиная с вопросов самого общего плана "и кончая последними конкретно диалектическими и историческими определениями" - "везде, как эксперименту, так и объяснению предшествует вопрос: что это?, т.е. вопрос вещной номенклатуры и дифференцирующей терминологии" [Шпет 2007, 161]. А это значит, что любая терминологическая аналитическая работа исторична, она имеет "неуничтожимый конкретный характер" и может "служить иллюстрацией того, что анализ не непременно абстрагирующая операция, и что, следовательно, не противоречиво, а только диалектично, когда структурный анализ понятий есть вместе с тем и средство синтетического восстановления частей в связующее целое. Имея в виду необъятные перспективы открывающейся здесь научной работы, едва ли можно обойтись без ее коллективной организации, и прежде всего в форме сосредоточенной кабинетской работы. - Самый вопрос о методе, объяснении, теории, - второй вопрос, стоящий непременно после вопроса анализа и дескрипции" [Шпет 2007, 161 - 162].

стр. 3) "В связи с терминологическою работою и из нее непосредственно возникают требования, во-первых, систематики и диалектического упорядочения... теорий, и, во вторых, приведение во внутренне организованную систему наиболее пригодной современной теории. Чисто практическая необходимость последней иллюстрируется всем вышесказанным. Научная работа всегда совершается в известном кругу: от собирания материала до теории и обратно, ибо организованное накопление материала необходимо предполагает некоторое теоретическое руководство" [Шпет 2007, 162].

4) "Работа систематизации, основанная на изучении истории самой науки и ее теорий, создает побуждение укрепить общее положение и признание своей науки распространением классических трудов" [Шпет 2007, 163].

5) И наконец, проблема перевода. "Образцовые переводы служили бы не только целям выработки терминологии и целям систематики, но приучали бы к самой работе широкие круги" - "задача, выполнение которой удовлетворило бы и нужды самой науки и нужды просвещения" [Шпет 2007, 163]4.

Принципы, сформулированные Шпетом, принимал и Ивановский. И прежде всего в силу их конкретно-исторического характера. Ивановский формулирует следующие методологические возможности исследования философской терминологии: 1) "установление истории терминов как таковых";

2) "анализ истории понятий и их развития в ряде терминов, различных в разные времена и у разных народов";

3) "выработка нормальной, так сказать, системы терминов, отбор из них наиболее подходящих";

4) "изучение, которое исходило бы из фактически употребляемых терминов своего, родного языка, и устанавливало бы их происхождение и их связь с многообразием значений понятий у разных народов, в разные эпохи, в разных научных философских школах" [Ивановский 1922б]. Следовательно, каждый раз в зависимости от контекста исследователь может выбирать наиболее приемлемое основание для рассмотрения конкретных слов-понятий. В терминологической работе, намеченной Институтом научной философии, Ивановский предлагает руководствоваться четвертой возможностью и обосновывает свой выбор тем, что "такое изучение давало бы в качестве общей схемы работы систему терминов своего языка и использовало бы коллективный, мировой запас понятий на пользу прежде всего отечественной родной научно-философской мысли" [Ивановский 1922б].

Вл. Ивановский не только раскрывает методологические возможности и пути исторического исследования философских слов-понятий, но и представляет конкретные образцы такой работы. Это наброски энциклопедических статей для "Словаря философской терминологии".

*** Именно эти статьи я хочу сопоставить с аналогичными словарными статьями из "Новой философской энциклопедии" и "Энциклопедии эпистемологии и философии науки".

Первая статья Вл. Ивановского - "Апперцепция"5.

Апперцепция: (новолат. apperceptio, фр. apperception, англ. apperception, нем. Appercepzion) 1) Первоначальное значение = усиленное, доходящее до (ad-) сознания восприятие (perception);

2) У Лейбница, введшего в философию этот термин, - ясное и отчетливое восприятие мыслящею монадою заложенной в ней изначала системы аспектов всего мира и его частей и элементов, получающееся при максимальной активности и напряжении внутренних сил монады (метафизически-психологическое значение);

3) У Канта - принцип единства и активности познающего субъекта (гносеологическое значение);

4) У Гербарта - процесс переработки прежде сформировавшимся содержанием душевной субстанции составляющим единую диалектически напряженную систему, стр. вновь протекающего в душу материала, процесс взаимодействия, анализа, перегруппировки, обработки, усвоения, систематизации, истолкования и т. д. каждого нового содержания с ранее выработанных точек зрения и в связи с ранее усвоенным содержанием;

У Вундта: пассивная "апперцепция" - эмпирически констатируемая активность сознания, как единой деятельности, как она вырабатывается в актах оценки внимания, выбора, произвольного усиления или ослабления духовного содержания и т. д.;

"Активная" апперцепция - внутренняя основа пассивной апперцепции, гносеологическое, трансцендентально устанавливаемое единство познающего субъекта (пассивная апперцепция Вундта приближается к Гербарту, активная - воспроизводит сущность теории Канта).

В "Новой философской энциклопедии" статья "Апперцепция" написана О. С. Суворовым и практически полностью совпадает с наброском В. Н. Ивановского по своей структуре и содержанию;

см.: [Суворов 2000, 152 - 153]. Более того, Суворов приводит статью Ивановского "К вопросу об апперцепции" [Ивановский 1897] в качестве основного источника своей работы6. В "Энциклопедии эпистемологии и философии науки" статью "Апперцепция" писал А. Н. Круглов;

см.: [Круглов 2009, 67]. И если О. Суворов и Вл.

Ивановский выделяют в этом понятии первоначальный смысл, введенный Лейбницем, а затем предлагают историческую реконструкцию смыслов этого понятия, то Круглов ограничивается приведением только двух смыслов данного понятия (Лейбница и Канта).

Вторая статья, которую я взяла в качестве методологического образца для сопоставления:

"Идея".

Идея (греч., лат. idea, фр. idee, англ. idea, нем. Idee):

1) первоначальное значение- зрительный образ [(F) (видеа) ранее- диаграммой от корня Fid = вид-];

2) платоновское значение: умопостигаемые типы всех классов вещей, являющимися реальными, трансцендентно-образующими их (через их "причастность" идеям) силами;

3) "материальные идеи" схоластиков, материальные отпечатки вещей, воспринимаемые органами чувств;

4) декартовско-локковское значение: всякое состояние души, когда она мыслит;

5) берклеевское значение: идея есть всякое целое внешнее восприятие и всякий элемент такого восприятия (в противоположность notions), которые мы имеем от духов и их деятельностей). В этом значении на первом плане онтологически, а не критически гносеологический момент;

6) "идея" как воспроизведенное состояние сознания в противоположность ощущению:

юмовские perceptions of sensation и perceptions of ideas;

7) "идея" разума - в смысле Канта: регулятивный принцип познания разума за предмет собственно научного, рассудочного познания.

9) гегелевская Абсолютная Идея - мировой принцип, мировая основа, создающая мир своим диалектическим саморазвертыванием.

В "Новой философской энциклопедии" статья "Идея" написана А. П. Огурцовым, который определяет это понятие как "форму постижения мира в мысли" [Огурцов 2000, 83]. И далее он приводит исторические смыслы этого понятия, опираясь на его понимание Платоном, Кантом, Фихте и Гегелем. В "Энциклопедии эпистемологии и философии науки" статью "Идея" писал Т. И. Ойзерман. И его способ построения словарной статьи практически полностью совпадает с приведенной выше статьей Ивановского. Ойзерман нацелен на историческое раскрытие смысла термина "Идея", поэтому он, как и Ивановский, приводит "первоначальное этимологическое значение термина" [Ойзерман 2009, 266 - 269], а затем последовательно раскрывает авторские смыслы этого понятия, проводя его практически через всю историю философии (от Платона до современной аналитической философии). Тем самым автор фактически реализует установки Ивановского и Шпета.

Наконец, третья статья Ивановского, представляющая реальный методологический интерес для современных исследователей терминологии: "Идеализм".

стр. Идеализм (лат. idealismus, фр. l'idealisme, англ. idealism, нем. Idealismus) - может происходить либо от понятия "идея", либо от понятия "идеал": От понятия "идеал ":

1) настроение (или убеждение), выражающееся в стремлении к "идеалу", как бы таковой ни понимался:

А) как субъективный идеал, или Б) как объективная мировая сила;

От понятия "идея ":

2) платоновский "идеализм" - теория "идей", как прототипов классов сходных вещей;

3) субъективный идеализм (Локка, Юма, затем у Декарта);

4) берклеевский идеализм = соединение субъективного с объективно-теологическим;

5) кантовский "идеализм" (трансцендентальный, критический, методологический и т.д.), как он развит в Трансцендентальной эстетике и Трансцендентальной аналитике: учение об "идеальности", об априорности, объективно=идеальном характере чистых форм чувственности и рассудка, констатуирующих научное познание;

6) кантовский идеализм - в том смысле, в каком он развит в Трансцендентальной Диалектике и в Критике способности суждения: учение об идеях, как регулятивном элементе в познании разума, в изучении органической жизни и в понимании произведений искусств;

дальнейшее развитие его у Шеллинга;

7) приближающийся к солипсизму идеализм Фихте (позже также "имманентной" школы);

8) абсолютный идеализм Гегеля.

И в "Новой философской энциклопедии" и в "Энциклопедии эпистемологии и философии науки" статья "Идеализм" написана Г. Д. Левиным. Ее принципиальное отличие от статьи Вл. Ивановского в том, что Левин берет это понятие в чисто гносеологическом контексте (исходя из понятия "идея";

см.: [Левин 2000, 73 - 74;

Левин 2009, 261 - 262]), в то время как Ивановский предлагает две линии определения данного термина (от понятий "идеал" и "идея"). В первом случае термин "идеализм" характеризует определенное умонастроение, во втором - философское течение.

Несмотря на всю краткость и ограниченность приведенных архивных материалов (черновиков энциклопедических статей Ивановского), в целом философская преемственность просматривается здесь в важнейшем принципе терминологической работы: конкретность и историчность были важны для Шпета и Ивановского, они остались важны, а возможно, приобретают еще большую значимость для современных исследователей в этой области.


Дело в том, что одной из особенностей современной философии является характерный для нее пересмотр оснований своих абстракций. В поле зрения философских исследований попадает факт множественности онтологий, культурных, социальных, внутринаучных. Философия как бы заново погружается в историю, переживает свою историчность, свою погруженность в культуру. И связанная с этим терминологическая работа философии сегодня достаточно остро нуждается в рациональных, методологических принципах. Отсюда, настоятельная потребность в обращении к опыту этой работы, зарубежному и отечественному. Последний у нас имеется и достаточно богат, в чем, я надеюсь, эта статья убедит заинтересованного читателя. И если мы хотим сегодня осуществлять исследования в области истории понятий, то мы должны учитывать не только исторический опыт европейских коллег, но и опыт русской философской традиции, каковым является в данном случае методологический проект "Энциклопедии философской терминологии" Г. Шпета и Вл.

Ивановского. Русские философы уже тогда осознавали, что философские понятия существуют не в воздухе и даже не в метафизических системах только, они пронизывают систему словоупотреблений конкретных социальных языков (языка науки, политики, повседневности, техники). Поэтому для Ивановского и Шпета, как и для современных представителей "истории понятий" (Р. Козеллека, Э. Ротхакера, Й. Риттера) были важны исторические смыслы философских понятий не самих по себе, но в приложении к культурно-историческим контекстам7.

стр. ЛИТЕРАТУРА Ивановский 1897 - Ивановский В. Н. К вопросу об апперцепции // Вопросы философии и психологии. 1897. Кн. 36 (1).

Ивановский 1899 - Ивановский В. Н. Письмо К. Леону от 14/26 декабря 1899 года / Archives de la Sorbonne. Fond X. Leon. FB 669.

Ивановский 1905 - Ивановский В. Н. Письмо Эд. Клапареду. 1905 / Bibliotheque publique et universitaire a Geneve (BPU). Ms. fr. 4013. Ed. Claparede.

Ивановский 1918 - Ивановский В. Н. Письмо Г. Шпету. 25 марта - 7 апреля 1918 года / ОР РГБ. Ф. 718. К. 24. Ед. хр. 54.

Ивановский 1922а - Ивановский В. Н. Логика истории как онтология единичного / Труды Белорусского государственного университета в Минске. Минск, 1922. N 1, 2 - 3.

Ивановский 19226- Ивановский В. Н. Письмо Г. Г. Шпету. 1922 год / ОР РГБ. Ф. 718. К. 24.

Ед. хр. 53.

Круглов 2009 - Круглов А. Н. Апперцепция / Энциклопедия эпистемологии и философии науки. Гл. ред. и сост. И. Т. Касавин. М., 2009.

Левин 2000 - Левин Г. Д. Идеализм / Новая философская энциклопедия. Т. 2. М., 2000.

Левин 2009 - Левин Г. Д. Идеализм / Энциклопедия эпистемологии и философии науки.

М., 2009.

Лосский 1918 - Лосский Н. О. Психология в России // Вестник культуры и политики. 1918.

N4.

Материалы 2010- Материалы конференции "Теория и методология гуманитарного знания:

история понятий" (Москва, РГГУ, 29 марта 2010). http://www.rsuh.ru/news.html?id=254466.

Огурцов 2000- Огурцов А. П. Идея / Новая философская энциклопедия. Науч. -ред. совет B.C. Степин, А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, А. П. Огурцов. Т. 2. М., 2000.

Ойзерман 2009 - Ойзерман Т. Н. Идея / Энциклопедия эпистемологии и философии науки.

Гл. ред. и сост. И. Т. Касавин. М., 2009.

Отчет 1995 - Полугодичный отчет о деятельности Института научной философии. Публ.

Л. А. Когана // Вопросы философии. 1995. N 10.

Суворов 2000 - Суворов О. С. Апперцепция / Новая философская энциклопедия. Т. 1. М., 2000.

Теплое 1951 - Теплов Б. М. Психология. М., 1951.

Шпет 1916 - Шпет Г. Г. История как проблема логики. Критические и методологические исследования. Ч. I. Материалы. М., 1916.

Шпет 2005 - Шпет Г. Г. Язык и смысл / Шпет Г. Г. Мысль и Слово. Избранные труды.

Отв. ред. -сост. Т. Г. Щедрина. М., 2005.

Шпет 2007 - Шпет Г. Г. К вопросу о постановке научной работы в области искусствоведения / Шпет Г. Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии культуры. Отв. ред.-сост. Т. Г. Щедрина. М., 2007.

Примечания В одном из писем Шпету Ивановский замечает: "В понедельник 15/V я был, хотя с опозданием в Психологическом Институте, Якова Александровича Бермана не было.

Выходит по пословице: "Первый раз - случай, второй - судьба, третий - привычка". Чтоб не допустить до стадии привычки, Вы, быть может, двинули бы дело терминологической комиссии на ближайшем заседании всего института" [Ивановский 1922б].

Письма В. Н. Ивановского Г. Г. Шпету и доклад Ивановского о философской терминологии будет полностью опубликован в 9 томе Собрания сочинений Г. Г. Шпета "Философ в культуре: документы и письма" (М.: РОССПЭН, 2012).

Шпет не принимает идею языка, как предмета герменевтического исследования, поскольку отдает себе отчет в том, что язык как феномен (как целое) не может быть сам по себе положен в основу, т.е. не может быть взят в качестве единицы герменевтического анализа. Необходима еще и "часть" (слово), без которой язык теряет смысл, теряет свое принципиальное значение "контекста" в герменевтическом исследовании. Язык, по Шпету, есть не только целое, всеобъемлющее. Он, в силу своей фактичности, "точно так же, как и каждая его составная часть, имеет значение, имеет смысл только в контексте какого-то, всегда более обширного целого" [Шпет 2005, 569]. Для Шпета таким целым является "слово-понятие", как выражение словесного (языкового) сознания, как "архетип культуры".

стр. Замечу, что и Ивановский столкнулся с проблемой перевода. Он пишет об этом в письме к Шпету: "В прилагаемых образчиках того, как я представляю себе работу по изучению отдельных терминов, обращаю внимание на следующее:... я брал за основу русские значения терминов и указывал в скобках не (греч., лат., фр., англ. и нем.) синонимы, а переводы их (точнее их образцы);

при этом иногда значения этих иностранных терминов могут не совсем совпадать ни друг с другом, ни с анализируемым русским термином (например, одному русскому могут отвечать в разных случаях, оттенках и связях мыслей несколько терминов другого языка, или обратно - одному иностранному несколько русских и т. д.). Эти расхождения значений терминов я не учитывал, приводя иностранные термины рядом с русскими заголовками;

но они приняты во внимание в самом перечне значений терминов" [Ивановский 1922б].

Воспроизвожу наброски написанных В. Н. Ивановским статей "Апперцепция", "Идея", "Идеализм" полностью по архивным оригиналам [Ивановский 1922б].

В качестве второго и последнего он приводит книгу [Теплов 1951].

Вл. Ивановский вслед за Ф. Теннисом ищет возможности приложения философских понятий к логике и психологии, а Козеллек - к социальным и политическим контекстам.

стр. Welfare State как точка отсчета: место государства всеобщего Заглавие статьи благосостояния в социальной истории Автор(ы) Т. Ю. СИДОРИНА Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 19- ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 49.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Welfare State как точка отсчета: место государства всеобщего благосостояния в социальной истории Автор: Т. Ю. СИДОРИНА Статья посвящена феномену "государство всеобщего благосостояния" как попытке достижения общественного идеала. Мы обращаемся к модели государства всеобщего благосостояния как соотношению реальности и мечты. Опыт демократии благосостояния занимает важное место в ряду идей (от древних мифов, утопий эпохи Возрождения, проектов социалистов-утопистов) и реальных попыток воплощения общественного идеала (анархических коммун, лагерей стран социализма и пр.). Чему учит этот опыт, что приобрело и что потеряло человечество в результате подобных социальных экспериментов?

The article is devoted to phenomenon of Welfare State as an attempt to reach social ideal. We regard Welfare State model as a correlation of reality and a dream. The experience of welfare democracy plays an important role in a number of ideas (from the ancient myths, Utopias of the Renaissance, projects of Utopian socialists) and real attempts to implement social ideal (anarchist communes, camps of socialist countries and so on). What is the value of this experience, what has the humanity gained and what has it lost from these social experiments?

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: общественный идеал, идеальное государство, государство всеобщего благосостояния, политика.

KEY WORDS: public ideal, ideal state, welfare state, policy.

Человечество всегда мечтало о счастливой, благополучной жизни, пыталось найти некие справедливые стабильные основания общественных отношений, договориться о правилах сосуществования. Свидетельства этому мы находим в самых древних источниках. Одни из первых описаний справедливой общественной жизни мы встречаем в известных трудах мыслителей Древней Греции. В Средние века, эпоху Возрождения вопрос об оптимальном общественном устройстве воплощается в различных социальных проектах. Формируется направление утопической мысли, начало которому положила модель идеального общества Томаса Мора1. "Утопия" как критика негативных сторон общественного устройства, с одной стороны, а с другой - как форма выражения мечты, явилась выра стр. жением глубинной потребности человеческого духа. В ее основании лежит порожденная несовершенством реальной жизни устремленность человека к иной - "совершенной" (с его точки зрения) реальности.

Что же должно стать основой идеальной системы общественных отношений?

Известно, что проект Томаса Мора во многом был вдохновлен идеями платоновского государства. Поэтому и "Утопия" Мора, и последовавшие за ним сочинения предполагали устранение частной собственности, равный доступ к благам и равное распределение, т.е.

строились на основаниях эгалитаризма. Порядок с достаточно стройной социальной иерархией и системой мер - такова основа оптимального социума в данной системе координат2.

Разработка теории общественного договора (XVII-XVIII столетия) становится новым этапом в истории поисков идеальной модели общественного устройства и определенной альтернативой проектам эгалитарной, социалистической направленности.


Если в утопиях3 прошлого предлагались модели общественного благополучия, построенные на основаниях порядка, контроля и всеобщего признания, то теоретики общественного договора на первое место ставят свободу и права человека, принимая государство и договор относительно него как неизбежное зло, трагическую необходимость, определенный общепринятый защитный механизм, невмешательство которого в жизнь гражданского общества оговаривается принципиально4.

Один из важнейших теоретических документов в этой области - "Общественный договор" (1762) Ж. -Ж. Руссо. Сочинение Руссо основывалось на уверенности в возможной организации общества на основах свободы и равенства5.

Ни отдельный человек, ни целый народ, согласно Руссо, не может отдать себя или своих детей в рабство добровольно: "Утверждать, что человек отдает себя даром, значит утверждать нечто бессмысленное и непостижимое: подобный акт незаконен и недействителен уже по одному тому, что тот, кто его совершает, находится не в здравом уме. Утверждать то же самое о целом народе - это значит считать, что весь он состоит из безумцев: безумие не творит право, если бы каждый и мог совершить отчуждение самого себя, то он не может этого сделать за своих детей;

они рождаются людьми и свободными" [Руссо 1998,204].

Таким образом, с позиций общественного договора Руссо общественный порядок "утопии" воспринимается, скорее, как рабство и массовое помешательство.

В свете темы этой статьи я хочу обратить внимание на основополагающее противопоставление "свободы и порядка", а также различных трактовок равенства.

Существуют две трактовки равенства - социальное и экономическое. Социальное равенство - общественное устройство, при котором все члены общество обладают одинаковым статусом в определенной области. Политический аспект социального равенства заключается в рассмотрении правил общественного управления: право на участие в выборах, правила определения лидеров, права и обязанности лидеров, равенство перед законом. Экономический подход к трактовке равенства рассматривает процесс распределения благ: право на работу, распределение ресурсов, равенство возможностей (Фергюсон). При этом социальное равенство предполагает следующую градацию:

равноправие (равенство перед законом);

равенство возможностей;

принудительное равенство. Отдельно следует назвать концепцию эгалитаризма (фр. egalitarisme, от egalite - равенство), которая предполагает создание общества с равными возможностями по управлению и доступу к материальным благам всем его членам.

В случае теории общественного договора речь идет о равенстве перед законом равноправие как равенство естественных прав человека на осуществление какой-либо деятельности вне зависимости от социальных условий существования или несуществования власти, закона и государства. И здесь равенство не вступает в противоречие со свободой, как это имеет место, например, в случае равенства в условиях эгалитаризма, когда свобода противопоставляется равенству как элементу порядка и системы распределения.

Контроль неизбежно присутствует в обоих проектах, но его значимость в условиях демократии, где государство ограничено функциями "ночного сторожа", существенно стр. отличается от его роли в государстве социального порядка и равного распределения, когда контроль - это основное правило "игры".

Таким образом, в истории социальной мысли формируется определенная устойчивая альтернатива по отношению к базовым основаниям общественного устройства: "порядок, контроль и равенство распределения" и "свобода и равенство прав". Что же должно стать основой идеальной системы общественных отношений?

Важно, что социальные проекты прошлых веков далеко не всегда ограничивались рамками социально-философского жанра. XVII-XIX вв. известны попытками реального воплощения социальных проектов идеального общественного устройства- фабрики Нью Ланарка Роберта Оуэна, дворцы-фаланстеры Шарля Фурье, братства сенсимонистов, "Паноптикум" Иеремии Бентама, на основании которого он планировал организовывать работу на промышленных предприятиях.

При этом, возвращаясь к вопросу о социальном порядке как основе организации идеального государства, следует отметить, что Оуэн, Фурье и Сен-Симон известны своими просоциалистическими воззрениями, проект же Бентама сравнивают с моделью идеальной тюрьмы, в которой один стражник может наблюдать за всеми заключенными одновременно. М. Фуко называл Бентама "Фурье полицейского государства" [Фуко 1999].

Произведение Бентама демонстрирует предел развития социальной организации, построенной на основаниях социального порядка и контроля, негативные перспективы социалистического утопизма и эгалитаризма, то, что позже стало предметом рассмотрения антиутопий XX в.

Противопоставляя позиции Бентама и Руссо, Фуко сравнивает установки в понимании общественного устройства и власти. "Я бы сказал, - пишет Фуко, - что Бентам - это дополнение к Руссо. Какова, в самом деле, та руссоистская мечта, что вдохновляла стольких революционеров? Мечта о прозрачном обществе, одновременно видимом и читаемом в каждой из его частей;

мечта о том, чтобы больше не оставалось каких-либо тмных зон, зон, устроенных благодаря привилегиям королевской власти, либо исключительными преимуществами того или иного сословия, либо, пока еще, беспорядком;

чтобы каждый с занимаемой им точки мог оглядеть вс общество целиком;

чтобы одни сердца сообщались с другими;

чтобы взгляды больше не натыкались на препятствия;

чтобы царило мнение, мнение каждого о каждом...

Бентам - это одновременно что-то вроде этого и нечто совершенно противоположное. Он ставит вопрос о видимости, но при этом думает о какой-то видимости, целиком устроенной вокруг одного господствующего и наблюдающего взгляда. Он приводит в действие замысел всеохватывающей видимости, которая разворачивалась бы на пользу строгой и дотошной власти. Так к великой руссоистской теме (которая была своего рода лирикой Французской революции) подключается техническая идея осуществления некоей "всепросматривающей" власти, которой был одержим Бентам, причм эти двое прекрасно дополняют друг друга, и все работает: и лирическая восторженность Руссо, и одержимость Бентама" [Фуко 2002, 220 - 247].

В конце XIX столетия споры о путях достижения оптимального общественного устройства стали принимать форму либерализма и эгалитаризма.

Представители так называемой школы социал-дарвинизма стояли на позициях невмешательства государства в решение социальных проблем и признании ответственности самого человека за свое благосостояние. Социал-дарвинистская трактовка бедности основана на принципах борьбы за существование, естественного отбора, laissez-faire, отрицания необходимости социальных реформ и филантропии.

Представители этого направления (Г. Спенсер, У. Самнер, Ф. Гиддингс и др.) признавали естественным существование социального неравенства, причины которого они видели в законах общественного развития, "отягощенных" личными недостатками индивида [Ярошенко 1994, 32].

Один из последователей Г. Спенсера- Уильям Самнер (1840 - 1910)- писал: "Нужно понять, что мы не имеем других альтернатив кроме как: свобода, неравенство, выживание сильнейших и несвобода, равенство, выживание самых слабых. Первая ведет к развитию общества, последняя - к его кризису" [Цит по: Ярошенко 1994, 40].

стр. Из чего следует, что вмешательство государства не только не устраняет социальное неравенство, а наоборот способствует распространению бедности, позволяя человеку сократить усилия в борьбе за лучшее положение в обществе. Эта позиция определила известные либеральные модели общественного устройства и организации социальной помощи в государстве.

Противоположную точку зрения отстаивали представители эгалитаристского направления в объяснении и изучении проблемы бедности. Например, Жан-Жак Элизе Реклю (1830 1905) видел причину социальных невзгод в несправедливом устройстве распределительной системы и эксплуатации. Он считал, что существует жесткая взаимосвязь между бедностью и богатством: чем больше богатство, тем больше бедность.

Он видел необходимое условие прогресса в преодолении пауперизма через введение равного распределения продуктов земледелия и промышленности между всеми членами общества [Ярошенко 1994].

Так, на рубеже XIX-XX вв. складывались две основные тенденции социального проектирования - эгалитарные и либеральные проекты общественного развития. При этом дилемма "свобода - несвобода", "равенство - неравенство" так и не находила своего разрешения. Что же должно стать основой идеальной системы общественных отношений?

Социальное реформирование представляет собой некий Рубикон - между полюсами либеральной и эгалитарной политики в формировании общественного устройства. Далеко не все европейские страны следовали политике laissez-faire, непреклонной "невидимой руке рынка". Германия во второй половине XIX столетия начинает осуществление социальных проектов, разработку социального законодательства. Канцлер Германии Отто фон Бисмарк проводит ряд социальных реформ, предполагавших усиление роли государства [Роик 1994, 19].

Принципиальное нововведение заключалось в том, что в виде систем обязательного социального страхования государством впервые создавались крупномасштабные механизмы общественного перераспределения доходов с целью социальной защиты низших слоев населения, к которым в то время в первую очередь относились наемные рабочие промышленных предприятий. Тем самым по отношению к этим слоям законодательно закреплялись определенные социальные гарантии, обеспечивающие им приемлемый уровень благосостояния [Сулейманова 1998, 14].

Мировой кризис 1929 - 1933 гг., великая экономическая депрессия привели к осознанию ограниченности рыночного развития в том виде, как оно осуществлялось, активизировали сторонников государственного вмешательства в экономическую жизнь. По мнению специалистов, этот крупнейший кризис мировой капиталистической системы обнаружил неспособность существующих концепций ответить на вопрос о его причинах и путях стабилизации экономического развития. Концепция государственного вмешательства оказала значительное влияние на формирование новых моделей государства.

Провозглашенный Ф. Д. Рузвельтом Новый курс в США, сформировавшаяся в Великобритании и подхваченная в ряде стран доктрина государственного регулирования экономики с целью устранения кризисных явлений Дж.М. Кейнса (1883 - 1946) приобретали все больше сторонников. В пользу государственного регулирования экономики говорили шумно рекламируемые успехи первых пятилеток в СССР.

Теория Кейнса, обосновавшего необходимость активного вмешательства государства в экономическую жизнь общества, сыграла значительную роль в теоретическом развитии концепции государства всеобщего благосостояния. Кейнс считал, что высший долг государства заключается в том, чтобы обеспечивать благосостояние общества в настоящем. Реальное воплощение идеи Кейнса получили в модели "государства всеобщего благосостояния" с его высокими социальными расходами и ориентацией на полную занятость.

В 1920-х гг. центральной для Кейнса стала проблема будущего капиталистической экономики, точнее - ее выживания после Первой мировой войны и послевоенного кризиса.

В августе 1921 г. Кейнс писал: "Иллюзия процветания, очевидно, возникшая после войны, исчезла из нашего сознания, и пессимизм пришел на смену необоснованным надеждам весны 1920 г. Никто не знает, наверное, находимся ли мы уже в самой нижней точке колеса стр. истории, которое с течением времени вынесет нас опять наверх, или стоим перед началом долгого периода упадка" [Макашева 2003, 110].

В начале 1920-х г. со всей остротой встали вопросы: можно ли вообще реформировать капиталистическую систему или она может быть изменена только революционным путем, т.е. разрушена. Если же она может быть реформирована, то каким образом?

Кейнс делает выбор в пользу реформирования. Его позиция, его система взглядов опирались на убежденность в том, что при реформировании остается шанс сохранить ценности либерализма, а при революции - нет. Кейнс противопоставлял "новый либерализм" старому (или "консервативному") как доктрину, определяющую переход к системе, в которой либеральные ценности сочетаются с социальной справедливостью и социальной стабильностью как выражением социального порядка.

Необходимость государственного вмешательства была во многом обусловлена внутриполитическими причинами, такими как социальное неравенство, классовые противоречия.

Ю. Хабермас так обосновывает необходимость усиления государственного вмешательства в начале XX в.: "Постоянное регулирование процесса экономического развития путем государственного вмешательства возникло из желания защититься от дисфункций капитализма, предоставленного самому себе, чье фактическое развитие явно противоречило идее буржуазного общества, эмансипирующегося от всякого господства и нейтрализующего любую власть. Основополагающая идеология эквивалентного обмена, теоретически разоблаченная Марксом, практически распалась. Форма частного экономического использования капитала могла сохраниться лишь посредством ее государственной коррекции при помощи социальной и экономической политики, стабилизирующей оборот...

Система позднего капитализма в столь значительной степени определена сохраняющей лояльность масс наемного труда политикой возмещения ущерба, то есть политикой предотвращения конфликтов, что конфликт, как и прежде встроенный в саму структуру общества вместе с частно-экономическим приращением капитала, превращается в конфликт, который с довольно большой долей вероятности остается латентным. Он заслоняется другими конфликтами, которые, хотя и обусловлены также способом производства, но уже не могут принимать форму классовых конфликтов" [Хабермас 2007, 94].

Итак, с одной стороны, внутриполитическая обстановка, а также реальная экономическая ситуация обусловливали необходимость разработки программ государственного вмешательства как в развитие экономики, так и социальной сферы с целью обеспечения стабильности и защиты от рисков.

Одними из серьезнейших социальных событий XX столетия стала разработка теории государства всеобщего благосостояния и попытки реализации идеи социального государства как желанного варианта социального и экономического развития, воплощенного в модели социально-ориентированной экономики, совмещающей элементы "порядка и рынка"6.

Впервые понятие "социальное государство" было выдвинуто в середине XIX в. Лоренцем фон Штейном. Он считал, что идея государства заключается в разрешении социальных противоречий, в поднятии низших, обездоленных классов до уровня богатых и сильных, что государство должно "осуществлять экономический и общественный прогресс всех его членов, так как развитие одного является условием и следствием развития другого" [Штейн 1876];

цит. по: [Гончаров 2000, 52].

Идеи Штейна получили широкое развитие в среде социальных мыслителей, экономистов, правоведов, политиков. Что представляет собой социальное государство как научная категория, какова его сущность как общественного явления? Что является основой общественных отношений в таком государстве?

По мнению немецкого исследователя X. Байера, "современное социальное государство это централизованно управляемая забота об обеспечении всех граждан во всех жизненных положениях, которая раскрывается как первейшее проявление современной демократии, при том, что социальная справедливость основывается на экономическом либерализме" [Байер 1988, 9;

Цит. по: Гончаров 2000].

стр. К. Оффе отмечает, что "Государство всеобщего благосостояния являлось главной формулой мира развитых капиталистических государств с демократической формой правления в период после Второй мировой войны. К основным принципам такого государства относятся: во-первых, предоставлять помощь и поддержку (в денежном или натуральном выражении) тем гражданам, которые испытывают особую нужду и риск (основные характеристики рыночной экономики);

эта помощь обеспечивается в виде законного требования, право на которое предоставляется гражданам. Во-вторых, государство всеобщего благосостояния основано на признании роли профсоюзов в коллективных переговорах и в формировании государственной политики. Эти два структурных компонента государства всеобщего благосостояния призваны ограничить и уменьшить классовые конфликты, уравновесить асимметричное соотношение между трудом и капиталом и, таким образом, преодолеть состояние разрушительной борьбы и несовместимости, которое представляло собой самую выдающуюся особенность капитализма, предшественника государства всеобщего благосостояния. В целом, в послевоенный период данный тип устройства виделся как политическое решение социальных противоречий" [Оффе 1982, 7 - 14].

Один из фундаментальных английских толковых словарей "Webster's Desk Dictionary of the English Language" (1990) предлагает трактовку понятия Welfare State как государства, в котором правительство принимает на себя принципиальную ответственность за обеспечение основных социальных нужд его граждан [Уэбстер 1990, 1020].

Государство благосостояния в западных странах достигло своего расцвета после Второй мировой войны. Казалось бы, извечная мечта человечества достигнута, о чем свидетельствовал уровень и качество жизни населения этих стран, масштабы социальной защиты, стабильность заработка, размер пенсионного обеспечения и т.д. Важную роль, наряду с темпами экономического роста, играло наличие мощного рабочего движения, а также "традиционного" слоя избирателей - многочисленного рабочего класса, голосовавшего за левые партии. Именно эти обстоятельства способствовали тому, что на выборах, как правило, побеждали социал-демократы. Левые правительства обладали реальной возможностью проводить такую политику, которая создавала условия для роста экономики, повышения ее эффективности и в то же время обеспечивала относительно справедливое распределение результатов процветания между предпринимателями и наемными работниками;

см.: [Понтуссон 1992;

Хирст, Томпсон 1995];

цит. по:

[Кондратьева 2000].

Согласно К. Оффе, исторически государство всеобщего благосостояния явилось комбинацией последствий действия различных факторов, изменяющихся по структуре от страны к стране: социально-демократического реформизма, христианского социализма, просвещенной консервативной политической и экономической элиты и крупных отраслевых профсоюзов. Они сражались за признание и реализацию всеобъемлющих схем обязательного страхования, законов о защите труда, минимальной ставки заработной платы, развитие систем здравоохранения и образования, государственную помощь в получении жилья, а также признание профсоюзов законными экономическими и политическими представителями рабочих... В свете кейнсианской доктрины экономической политики государство всеобщего благосостояния в большей степени стало рассматриваться не как груз для экономики, а как встроенный экономический и политический стабилизатор... Многофункциональный характер, способность одновременно удовлетворять конфликтующие аспекты и стратегии сделали политические меры государства всеобщего благосостояния привлекательными широкому кругу разнородных сил" [Оффе 1982, 7 - 14].

Однако в конце 1970-х гг. государство всеобщего благосостояния столкнулось с серьезными экономическими проблемами. Чрезмерно широкие социальные гарантии, предоставленные государством своим гражданам, высокая безработица, старение населения требовали непрерывного увеличения расходов на государственные социальные программы.

Французский исследователь П. Розанваллон утверждает, что во второй половине XX в.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.