авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«Содержание Научная философия как "культурная система" (О Владимире Заглавие статьи Николаевиче Ивановском и его идеях) Автор(ы) ...»

-- [ Страница 2 ] --

модель государства всеобщего благосостояния пережила три кризиса: экономический, идеологический и философский, которые привели к необходимости кардинального обновления и модернизации общих оснований самой концепции.

стр. Что же произошло с государством всеобщего благосостояния за десятилетия реализации этой модели? Розанваллон пишет, что в конце 1970-х гг. казалось, что вот-вот в общественной жизни восторжествует мечта об общественном идеале, и люди будут защищены от нужды и основных жизненных рисков. Однако начиная с 1980-х годов, рост безработицы и появление новых форм бедности показали иллюзорность этих предположений. Государство всеобщего благосостояния переживало свой первый (экономический) кризис.

Второй кризис- идеологический- приходится на 1980-е г., когда под вопрос была поставлена эффективность методов государственного вмешательства в экономику при решении социальных проблем. Особенно активной переоценке в этот период подвергались растущая бюрократизация государственного аппарата и закрытый характер принятия решений, результатом чего стала путаница приоритетов, вызвавшая кризис легитимности [Розанваллон 1998, 11].

Ситуация еще более обострилась в 1990-е г., когда наступила новая фаза кризиса. Помимо проблем финансирования и управления под вопрос были поставлены принципы общественной солидарности и концепция социальных прав - концептуальные и ценностные основы модели государства всеобщего благосостояния.

Среди негативных последствий политики Welfare State (наряду с возникшими экономическими трудностями) - снижение уровня трудовой активности населения из-за сверхвысокой социальной защищенности;

развитие социального иждивенчества.

Человечество и в прошлом сталкивалось с подобными последствиями патернализма.

История, связанная с принятием закона Спинхемленда в 1795 г. в Великобритании, иными попытками патерналистской заботы о социальных нуждах граждан, представляет опыт моральной деградации населения в условиях широкой безвозмездной помощи государства7. В этом контексте опасения социал-дарвинистов не были абсолютно беспочвенными.

Помимо всего прочего, как отмечают зарубежные исследователи, государству всеобщего благосостояния не удалось построить общественные отношения, исключающие методы контроля как основания общественной организации. Альтернатива "свобода -порядок", которая находит вариант разрешения в модели государственного вмешательства и смешанной экономики, определенный баланс рыночной конкуренции в условиях гарантированной социальной защиты, предполагает допущение контролирующих механизмов и право государства на их использование, хотя бы в качестве превентивной меры в отношении преступности. "Это инструмент, - пишет А. Блунден, - который работает наряду с полицейской охраной порядка, чтобы "разубедить" людей зарабатывать на жизнь воровством. Нравится нам это или нет, благосостояние - это неотъемлемая часть, условие подавления тех способов жизни, которые считаются социально неприемлемыми" [Блунден 2004].

Н. Роуз в 1996 г. опубликовал статью "Смерть социального? Пересмотр сферы управления" ("The death of the social? Re-figuring the territory of government"), в которой он обращается к вопросу об альтернативах государству всеобщего благосостояния в условиях кризиса парадигмы. Альтернативой государству благосостояния и социальному в том понимании, которое придавалось этому понятию в XIX-XX вв., Роузу видится феномен сообщества: "Сообщество стало новой формой управления: неоднородного, многочисленного, связывающего отдельные личности, семьи и всех остальных в соревнующееся культурное сообщество, состоящее из отдельных личностей и граждан" [Роуз 1996, 327].

Прежде всего, Роуз отмечает, что почти во всех развитых промышленных странах, от Швеции до Новой Зеландии, старая вера в "государство всеобщего благосостояния" подвергается критике, и в настоящее время концепции социального государства претерпевают изменения. В них предполагаются приватизация общественных благ и функций благосостояния, перевод медицинского обслуживания на частную основу, социальное страхование и пенсионное обеспечение, образовательные реформы, которые приводят к конкуренции между школами и колледжами, внедрение в государственный аппарат новых методов управления, которые использовались до этого в частных организациях, новые договорные отношения между компаниями и их поставщиками и между специалистами и заказчиками, акцент на личной ответственности индивидов, их семей и объединений стр. для их же собственного благополучия в будущем и принятии активных мер для его обеспечения8.

Происходящие изменения, по мнению Роуза, не могут не сказываться на состоянии социальной теории. Более того, общество как объект в том значении, которое стали придавать ему в XIX в. (система обязательств и отношений между индивидами, и экономических, этических, политических событий внутри более или менее ограниченных территорий, регулируемых их собственными законами) стало утрачивать свою очевидность, и "социология" как область знания, которая подтверждала существование этой территории, теперь претерпевает что-то вроде кризиса самоопределения [Роуз 1996, 327].

Концептуальный аппарат теории государства благосостояния составляли такие атрибуты, как социальное государство, социальное страхование, социальное обслуживание, социальные выплаты, социальная защита и др. Государство всеобщего благосостояния было воплощением идеи социального. Кризис государства благосостояния предполагает пересмотр этих атрибутов - основ социального.

Дает ли кризис государства благосостояния основания для предположения о кризисе или даже "смерти социального"? - спрашивает Роуз. Чтобы приступить к этой задаче, следует начать с рассмотрения понятия социального.

Проблема "конец социального" была поднята французским философом Жаном Бодрийяром, предложившим для обсуждения три тезиса:

Социальное никогда не существовало, но всегда было чем-то вроде имитации социального отношения, которое сейчас пришло к десимуляции, распад которой был так или иначе воображаемой областью референции и действия зеркал.

Социальное реально существовало и сейчас окружает все, оно простирается от процесса разумного контроля за маргиналами - бездомными, душевнобольными, наркоманами - к государству, в котором каждый практически вытеснен или заключен под стражу в рамках проекта функциональной интеграции, оправданной социальными науками.

Социальное существовало в прошлом, но сейчас его больше нет - социальность контракта, отношения государства к гражданскому обществу, диалектики социального и индивидуального была разрушена из-за разделения СМИ, информации, компьютерного моделирования и возрастания значимости симулякра.

Исходя из этих тезисов, Бодрийяр приходит к выводу об эфемерности социального, о том, что "социальное" изобретено историей, заряжено политическими пристрастиями, и следует воздерживаться от использования этого конструкта в качестве некого стандарта.

"Приверженцы удивительной по своей наивности социальной и социалистической мысли, - пишет он, - умудрились объявить универсальной и возвести в ранг идеала прозрачности столь неясную и противоречивую, более того, остаточную и воображаемую, и более того, упраздняемую своей собственной симуляцией "реальность", какой является социальное" [Бодрийяр 1983, 86];

цит. по: [Роуз 1996].

Ж. Делез в предисловии к книге "Охрана семьи" Ж. Донзло обозначает задачи в более сдержанных тезисах. "Очевидно, что это не задача определения, которое оговаривает набор явлений, с которым имеет дело социология: социальное обращается к особенной сфере, в которой можно объединить различные проблемы и отдельные обстоятельства, эта сфера включает в себя специальные учреждения и коллектив, состоящий из квалифицированного персонала" [Делез 1979, ix];

цит. по: [Роуз 1996].

Таким образом, социальное не представляет собой неизменную сферу существования человеческой социальности. Скорее оно определяет термины для направления, в котором человеческие интеллектуальные, политические и моральные авторитеты осмысливали совместный опыт и воздействовали на него, в определенном географическом пространстве и времени, в конкретных местах и ситуациях. Этот непривычный уровень формирования территории существовал параллельно и наравне с другими пространственными представлениями: кровью и территорией, происхождением и религией, городом, областью и страной.

В первые десятилетия XX в. политики в разных национальных ситуациях в Европе и Северной Америке были вынуждены признать, что управление хотя бы некоторыми стр. проектами социальной сферы должно стать обязанностью государственного аппарата и его чиновников. Политические рациональности, которые сыграли большую роль в XX в. социализм, социальная демократия, социальный либерализм- различались во многих аспектах, но все соглашались с тем, что государством нужно управлять. Следует поставить вопрос о том, как управлять "с социальной точки зрения". "Социальное" стало априорным в политической мысли: режим должен быть социальным или он прекратит свое существование.

В логике социального управления возникают и другие проблемы. А. Хиршман отмечает быстрое распространение "ответной реакции" на парадоксальные черты анти благосостояния в государстве всеобщего благосостояния: его издержки, затраты, проблемы в судебной ветви власти, которые пришли из разных политических областей [Хиршман 1991];

цит. по: [Роуз 1996]. Существовала разнообразная критика квалифицированной власти, установленной государством благосостояния, и неограниченного поля деятельности, предоставленного системой благосостояния специалистам и бюрократам9. До сих пор эта политическо-этическая критика социального правительства была разной, но все же имела черты "фамильного сходства". В частности, аргументы правых или левых либертарианцев, прогрессистов, гуманистов, правозащитников и уполномоченные адвокаты соглашались с новым определением субъектов управления. Люди, которыми нужно управлять - мужчины и женщины, богатые и бедные - теперь воспринимаются как личности, которые должны принимать активное участие в управлении. И нельзя больше понимать их ответственность как своего рода обязательство гражданина перед обществом, установленное и контролируемое через посредническую роль Государства: скорее, это отношение привязанности и ответственности за тех, кто в наибольшей степени нуждается в заботе и чья судьба не должна быть безразлична. Каждый субъект занял место в ряде различных пересекающихся сетей, состоящих из личной заботы и участия, охватывающих его самого, его семью, соседей, общину, место работы. Таким образом, главной моральной целью нового образа мышления и стратегий управления становится новый вид отношений между стратегиями для управления другими и техниками для управления собой, расположенными в новых отношениях взаимных обязательств в обществе.

Итак, при всей привлекательности модели Welfare State, это государство, просуществовав в течение нескольких десятилетий, оказалось в ситуации кризиса. Случаен или закономерен этот результат?

Прежде всего отметим, что кризис в той или иной форме неизбежен для любой социальной модели. Различаются лишь его конкретные причины. Почему? Начнем с того, что все несовершенное чревато деградацией, а совершенство как таковое принципиально недостижимо.

Представитель отечественной философской традиции П. И. Новгородцев в своих фундаментальных трудах "Кризис правосознания" (1909), "Об общественном идеале" (1921) обращается к проблеме оптимального общественного устройства. Большое внимание Новгородцев уделяет проблеме общественного идеала, рассматривая его как философскую проблему. "Когда вопрос об общественном идеале ставится в качестве философской проблемы, - пишет Новгородцев, - решение, которое при этом ожидается, должно иметь не частное и временное, а общее и безусловное значение..." [Новгородцев 1991, 55].

Определяя общественный идеал подобным образом, Новгородцев утверждает, "что в качестве абсолютного предела он не может иметь никаких конкретных признаков, взятых из сферы относительных явлений. Вот почему безусловно неправильно, когда высшую форму нравственного развития пытаются связать с каким-либо конкретным историческим явлением, будет ли то церковь, государство, народ или что-либо иное в этом роде. Все это будет лишь незаконной абсолютизацией относительных форм" [Новгородцев 1991, 113].

Говоря об общественном идеале как недостижимой цели, Новогородцев трактует его как принцип всеобщего объединения на началах равенства и свободы [Новгородцев 1991, 111 112]. Постановка вопроса о недостижимости данной цели как абсолютной предполагает недостижимость осуществления данных желаемых условий - то есть построения общества на началах равенства и свободы как исходных. Тем самым Новгородцев затра стр. гивает важнейшую проблему, разрешение которой не было достигнуто ни в социальных утопиях (в их теоретически-фантазийном варианте, и тем более в попытках практической реализации), ни в проектах государства с рыночной экономикой.

Он обозначает сразу несколько препятствий, стоящих на пути практической реализации проектов идеального общественного устройства:

(1). Эти проекты не могут ответить на вопрос: как быть далее, как идти вперед, как удовлетворить потребности прогресса?

(2). Сложно предположить, чтобы все члены общества добровольно превратились в некое подобие солдат, марширующих нога в ногу в военном строю. (3). Бурный поток общественной жизни эти проекты стремятся вдвинуть в узкие берега жизни придуманной и отвлеченной, остановить и успокоить то, что по существу предназначено к вечному течению и постоянному беспокойству. (4). Социальные утопии могут стать, скорее, препятствием к общественному прогрессу, чем путем к нему.

Итак, согласно Новгородцеву, проекты построения идеального общества неосуществимы, неосуществим и рай на Земле.

Однако, обосновывая недостижимость общественного идеала, Новгородцев все же признает возможность общественного прогресса, разделяет важность стремления к нему.

То есть, отказывая человечеству в возможности осуществления мечты о райской жизни на Земле, философ оставляет надежду на социальное совершенствование - общественный идеал недостижим, но это перспектива и путеводная звезда.

Почему государство всеобщего благосостояния не стало воплощением мечты о земном рае, об идеальном государстве? Философы, в том числе упоминавшийся ранее П.

Розанваллон, писали о концептуальном кризисе государства всеобщего благосостояния.

При всей проработанности проблемы на первое место была поставлена задача преодоления социального неравенства, нужды и бедности, обеспечения социальной стабильности, социальных потребностей. Этический же контекст остался нерешенным.

Достигли материального благосостояния - но не дошли до нравственных преобразований.

В этих условиях в отсутствии определенных этических регулятивов демократия благосостояния перерождается в общество потребления, появляется тип человека потребителя, развивается социальное иждивенчество, зависимость от Welfare. Обретя долгожданное благосостояние, человечество увязло в сетях потребления, негативные последствия политики Welfare State (падение конкурентоспособности, рост социального иждивенчества) стали препятствием на пути развития демократии благосостояния, во многом обусловив его кризис.

При всех декларациях демократических оснований Welfare State этому государству не удалось исключить контроль из системы своих базовых постулатов. Поведение людей все также требует контроля, в отсутствии которого далеко не все стремятся к активному трудовому участию в производстве общественных благ и в условиях возможного морального разложения способны на различные асоциальные действия.

Чему учит опыт государства всеобщего благосостояния? Человечество предприняло еще одну попытку достижения общественного идеала. Welfare State заняло свое место в ряду идей и концепций (от древних мифов, утопий эпохи Возрождения, проектов социалистов утопистов и т.д.), и реальных попыток их воплощения. Как и предыдущие попытки, этот проект не во всем удался. Но человечество обрело опыт существования в условиях государства благосостояния. Возможно, этот опыт и составляет важнейшее достижение политики и практики Welfare State.

ЛИТЕРАТУРА Байер 1988 - Bair H. Ehrlichkeit im Sozialstaat. Zurich, 1988.

Блунден 2004 - Blunden A. Welfare dependency: the need for a historical critique // Arena Magazine. June 2004.

стр. Бодрийяр 1983 - Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities or 'The Death of the Social'. New York: Semiotext, 1983.

Гончаров 2000 - Гончаров П. К. Социальное государство: сущность и принципы // Вестник Российского университета дружбы народов. Сер.: Политология. 2000. N 2.

Делез 1979 - Deleuze G. Introduction // Donzelot J. The Policing of Families: Welfare versus the State. London: Hutchinson, 1979.

Кондратьева 2000 - Кондратьева Т. С. Глобализация и государство благосостояния.

Реферативный обзор. М.: ИНИОН, 2000.

Макашева 2003 - Макашева Н. А. Дж. М. Кейнс и Россия: обнадеживающее начало несостоявшегося диалога // Общественные науки и современность. 2003. N 5.

Мартынов 2009а - Мартынов Д. Е. К рассмотрению семантической эволюции понятия "утопия" // Вопросы философии. 2009. N 5.

Мартынов 2009b - Мартынов Д. Е. К вопросу о семантической эволюции понятия "утопия" (XX в.) // Вопросы философии. 2009. N 10.

Новгородцев 1991 - Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М., Изд-во "Пресса", 1991.

Оффе 1982 - Offe С. Some Contradictions of the Modern Welfare State // Critical Social Policy.

1982. Vol. 2. N 2.

Понтуссон 1992 - Pontusson J. At the end of the third road: Swedish social democracy in crisis // Politics & society. L., 1992. N 20.

Развитие теории общественного договора 2008 - Развитие теории общественного договора и государства в сочинениях мыслителей Нового времени и эпохи Просвещения: Сборник материалов семинара по курсу "История зарубежной философии". Москва, 2007 г. / Отв.

ред. и сост. Т. Ю. Сидорина. М.: ГУ ВШЭ, 2008.

Роуз 1993 - Rose N. Towards a Critical Sociology of Freedom. London: Goldsmiths' College, 1993.

Роуз 1996 - Rose N. The death of the social? Re-figuring the territory of government // Economy and Society. 1996. Vol. 25. N3.

Розанваллон 1998 - Розанваллон П. Новый социальный вопрос. М., 1998.

Роик 1994 - Роик В. Д. Социальное страхование. М., 1994.

Руссо 1998 - Руссо Ж. -Ж. Об общественном договоре. М.: Кучково поле, 1998.

Сулейманова 1998 - Сулейманова Г. В. Социальное обеспечение и социальное страхование. М., 1998.

Уэбстер 1990- Webster's Desk Dictionary of the English Language. New York: Portland House, 1990.

Федотова 2005 - Федотова ВТ. Хорошее общество. М.: Прогресс-Традиция, 2005.

Фуко 2002 - Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002.

Фуко 1999 - Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Издательство "Ad Marginem", 1999.

Хирст, Томпсон 1995 - Hirst P., Thompson G. Globalization and the future of the welfare state // Economy & Society. L., 1995. N 24.

Хабермас 2007 - Хабермас Ю. Техника и наука как "идеология". М.: Праксис, 2007.

Хиршман 1991 - Hirschman A. The Rhetoric of Reaction. Cambridge, Mass.: Belknap Harvard, 1991.

Хюбнер 2001 - Хюбнер К. Нация. М.: Канон+, 2001.

Штейн 1876 - Stein L. von. Gegenwart und Zukunft der Rechts und Staatswissenschaften Deutschlands. Stuttgart, 1876.

Ярошенко 1994 - Ярошенко С. С. Проблематика субкультуры бедности в американской социологии: эволюция принципов исследований и подходов. Диссертация на соискание учен. степени к.с.н. М., 1994.

Примечания "Золотая книжечка, столь же полезная, сколь и забавная о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия" (1516). В жанре утопии написаны "Город Солнца, или Идеальная республика. Политический диалог" (1602) Томмазо Кампанелла, "Крепость Христа, или Описание республики Христианополь" (1619) Иоганна Валентина Андреэ, Новая Атлантида" (1627) Фрэнсиса Бэкона, "История севарамбов" (1675) Дени Вераса, "Приключения Жака Садера, его путешествие и открытие Астральной (Южной) Земли" (1676) Габриэля де Фуаньи, "Базилиада, или Кораблекруше стр. ние у плавучих островов" (1753) Этен-Габриэля Морелли, 2440 год" (1770) Луи Мерсье, "Путешествие в Икарию" (1840) Этьена Кабе и др.

Анархия как вариант общественного устройства также рассматривалась, но социальные утопии с продуманной системой организации общества, безусловно, численно превалировали.

Интересно отметить, что с момента создания "Утопии" (1516) характер этого жанра претерпел существенные изменения. Если сочинение Мора прежде всего было направлено против негативных сторон общества того времени, и описание чудесной Утопии во второй части произведения предполагало усиление критической оценки реальности, то постепенно жанр утопии утрачивает характер критических заметок и сводится к описанию возможных вариантов счастливой общественной жизни. В своем исследовании семантической эволюции понятия "утопия" Д. Е. Мартынов пишет: "Первое поколение читателей "Утопии" было впечатлено контрастом между критикуемой реальностью Англии с ее огораживаниями и средневековым правом, и идеальной республикой, предстающей из описаний Рафаэля Гитлодея... возникает весьма развитый жанр романов, описывающих путешествие главного героя в некую страну, с порядками, аналогичными идеальному острову Т. Мора... Все эти сочинения построены однотипно, и, в общем имитируют "Утопию" Мора: критика современных нравов и обычаев маскируется под описание путешествий... В XVIII в. происходит важнейшая мутация: утопия оказывается связана с историческим оптимизмом, а само понятие становится многозначным... 1) Воображаемая страна;

2) Идеальное государство;

3) Идеальное правительство;

4) Литературный жанр: путешествие в совершенную страну;

5) Страна всеобщего счастья" [Мартынов 2009а]. Подробнее о содержательной эволюции понятия "утопия" см.:

[Мартынов 2009а;

Мартынов 2009б].

У истоков теории общественного договора работы Т. Гоббса ("Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского"), Дж. Локка ("Два трактата о правлении"), Б. Спинозы ("Политический трактат"), Д. Юма (О первоначальном договоре), Ш. Монтескье ("О духе законов") и др. Подробнее см.: [Развитие теории общественного договора 2008].

П. И. Новгородцев, оценивая позицию Руссо, отмечал: "Руссо... был одним из тех, которые всего более способствовали утверждению этой веры (в лучшие времена. - Т. С.) Горячий энтузиазм проповедника и пророка внушал мысль о том, что в пламенных произведениях Руссо содержится новое евангелие, новая благая весть, которая должна спасти людей от старых цепей неправды и рабства". См.: [Новгородцев 1991, 23].

Интересно, что исследователи видят в теории общественного договора истоки концепции государства всеобщего благосостояния. Так, К. Хюбнер полагает, знаменитое произведение Руссо, как и во многом следующие ему французская Декларация прав человека от 1789 г., а также, изданный в ходе американской революции, Билль о правах, включают в себя не только просветительские идеи об организации оптимального общественного устройства, а собственно представляются сводом основных положений политики государства всеобщего благосостояния. См.: [Хюбнер 2001].

Термины "государство благосостояния" (от английского Welfare State), "государство всеобщего благосостояния", "государство (общество) всеобщего благоденствия" нередко употребляются наряду с понятием социального государства в качестве синонимов.

Более подробно о социальных последствиях принятия закона Спинхемленда см. в книге К. Поланьи "Великая трансформация".

В. Г. Федотова анализирует проблему неспособности современного государства соответствовать модели идеального государства: "Основной вопрос для западной социал демократии, которой принадлежит идея и практика социального государства, состоит в том, возможно ли удержать социальное государство в связи с переходом общества из индустриальной фазы развития в информационную, постиндустриальную, а также в связи с процессом глобализации. Сегодня демократическое социальное государство Запада оказалось перед этими вызовами, а также перед вызовом европейской интеграции. Суть проблемы состоит, во-первых, в том, что технологические инновации, переход к "новой" (основанной на знании и информации) экономике не позволяют государству достигнуть консенсуса с профсоюзами и работодателями относительно полной занятости тех людей, чья квалификация не соответствует новым требованиям (и таких людей будет становиться все больше и больше). Прежде демократическое социальное государство Запада справлялось с этой задачей". [Федотова 2005, 433 - 434] Более подробно об этом см.: [Роуз 1993, 283 - 299].

стр. "Капитал" XXI века: симулякр как объект анализа критического Заглавие статьи марксизма Автор(ы) А. В. БУЗГАЛИН, А. И. КОЛГАНОВ Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 31- ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 48.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи "Капитал" XXI века: симулякр как объект анализа критического марксизма Автор: А. В. БУЗГАЛИН, А. И. КОЛГАНОВ Авторы характеризуют изменения, которые претерпевает система отношения рыночной экономики под влиянием экспансии мира симулякров, нового вида товаров - симулякров.

Раскрывается природа и противоречия этого нового вида товаров и рынка, "человека симулякра", связанных с этим превратных форм и фетишей. Статья позиционируется как развитие классической диалектико-материалистической философии и политэкономии, фрагмент "Капитала XXI века ".

Authors give characteristic of the changes of the market economy, which are the result of the expansion of the new world - world of simulacra, world of commodity-simulacra. They show the nature and contradictions of this new type of commodity and market, of the 'Mansimulacra', irrational forms and fetish phenomena, produced by this type of market. The article is qualified by the authors as development of classic dialectical materialist philosophy and political economy, fragment of the "Capital of the XXI century'.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: "Капитал XXI века", марксизм, классическая философия, классическая политэкономия, диалектика, симулякр, рынок, превратные формы, фетишизм, постмодернизм.

KEY WORDS: "Capital of the XXI century', Marxism, classic political economy, classic philosophy, dialectic, simulacra, market, irrational forms, fetishism, post-modernism.

То, что современная система отношений товарного производства, распределения, обмена и потребления и представляющий ее на поверхности явлений рынок, равно как и отношения капитала и наемного работника и все остальные отношения капиталистической общественно-экономической системы существенно изменились по сравнению с моделью, описываемой в работах представителей классической экономической теории позапрошлого и прошлого веков, никому доказывать не нужно.

Нужно и можно исследовать эти изменения.

Именно этому была посвящена вышедшая первым изданием в 2004 г. книга авторов "Глобальный капитал" (см. [Бузгалин, Колганов 2007]), новым разделом будущего, существенно исправленного и дополненного издания которой и является предлагаемый вниманию читателей текст.

стр. Предварительные ремарки. О некоторых ключевых чертах рынка XXI века Что касается рынка, то эти изменения привели к развитию, во-первых, рыночного тоталитаризма и, во-вторых, локального манипулирования отдельными сегментами рыночного пространства-времени со стороны крупнейших корпоративных капиталов (авторы их образно назвали "пауками"), формирующих "поля зависимости" ("паутины").

В-третьих, наряду с "обычными" товарами все более активно развивается принципиально новый рынок - рынок симулякров. Первый феномен заметил широкий круг лиц - от Дж.

Сороса, обозначившего его как "рыночный фундаментализм" до писателей, прямо назвавших современную систему подчинения индивида товарным отношениям "рыночным тоталитаризмом"1. Второй так же известен науке: он обозначается в неоклассике понятием "рыночной власти", в неоинституционализме - "переговорной силы", в марксизме - "локального монополистического регулирования" ("неполной планомерности"). О первом и втором авторы уже писали, поэтому ниже мы сосредоточим внимание на третьем, тем более, что он в наибольшей степени связан с социо философской проблематикой.

Поскольку предлагаемый ниже текст, как легко заметит искушенный читатель, строго позиционирован как марксистский, постольку мы можем начать наши размышления с констатации того, что рынок был и останется (в рамках нашей парадигмы) не более чем формой системы отношений товарного производства, обмена, распределения и потребления, развивающихся в систему производственных отношений капитализма.

Соответственно, товар - эта исходная (с точки зрения марксистской методологии) категория системы производственных отношений капитализма - одновременно является результатом воспроизводства всех отношений капитализма как единой системы. Таковы исходные аксиомы марксистской социально-экономической теории, которые как таковые не устарели и сегодня, но сегодня требуют существенного обновления.

Зафиксируем: в условиях позднего капитализма товарные отношения и представляющих их формы рынок являются продуктом функционирования всей системы в целом. И потому в условиях позднего капитализма рынок есть:

* форма взаимодействия производителей, чей труд все более носит творческий характер;

* форма товарных отношений в мире не только материальных продуктов и утилитарных услуг (услуг, удовлетворяющих материальные потребности человека и общества), но и виртуальных феноменов;

* продукт манипулятивных воздействий со стороны корпораций-"пауков", искусственно формирующих спрос на те или иные продаваемые на рынке феномены;

* экономическое пространство, в основном подчиненное (вследствие финансиализации) движению фиктивного финансового виртуального капитала2...

Этот перечень можно продолжить, опираясь на размышления, содержащиеся в названных выше предшествующих публикациях авторов. Но даже если на это не обращать специального внимания, то простое обращение к эмпирическому материалу современному рынку товаров и услуг, покажет, что он во все прогрессирующей мере становится (но так и не стал и до конца никогда не станет) не просто тотальным рынком, но и рынком симулякров.

"Логика товара распространяется, управляя сегодня не только процессами труда и производства материальных продуктов, она управляет всей культурой, сексуальностью, человеческими отношениями вплоть до индивидуальных фантазмов и импульсов. Все охвачено этой логикой не только в том смысле, что все функции, потребности объективируются и манипулируются под знаком прибыли, но и в том более глубоком смысле, что все делается спектаклем, т.е. представляется, производится, организуется в образы, в знаки, в потребляемые модели", - эти строки Бодрийяра, по-своему выразившего идею генезиса тоталитарного рынка симулякров, были написаны сорок лет назад, но особенно актуальными стали именно в последние десятилетия [Бодрийяр 2006, 239 - 240]3.

стр. Феномен "снмулякр ": социо-философский и социо-экономический подходы Термин "симулякр" уже давно вошел в тексты работ по проблемам социальной философии, широко используется в самых разнообразных гуманитарных произведениях вот уже более четверти века как одно из ключевых понятий постмодернизма, дополняя ряд ключевых категорий этой методологической парадигмы, отрицающей значимость любых парадигм. В то же время в экономической теории (что классической, что неоклассической) это понятие до сих пор не завоевало достойного места.

Напомним: непосредственно симулякр есть обозначение как бы реальности - феномена, который является результатом деконструкции, децентрации, детерриализации реальности в процессе некоторых толкований контекстов того, что само есть не более чем текст (то же деконструированный). Результатом этой деконструкции, но уже как объективного процесса и становится мир симулякров4.

Подчеркнем: термин "симулякр" принципиален, ибо он фиксирует настроенность на оперирование исключительно в пространстве искусственно созданных форм, с самого начала ориентированных на симулирование, а не адекватное отображение реальности.

Более того, как отмечает, например, Томас С. Рэй, симулякр делает неразличимым а жизнь (a-life) и жизнь, a-реальность и реальность [Сим 2011, 66].

На первый взгляд вся эта философская игра не имеет никакого отношения к проблемам политической экономии рынка. Но это только на первый взгляд. На самом деле эта связь есть и связь принципиально значимая.

Эта связь обусловлена приоритетным развитием в современном мире новых аспектов жизнедеятельности капитала, связанных с опережающим развитием превратного сектора таких сфер как финансовые спекуляции и военное производство, масс-культура и вызывающее пресыщение сверх-развитие утилитарного потребления, политическое и духовное манипулирование человеком и т.п. продукты современного капитала. Все они рождают особый мир симулятивного, призрачного, рождающего наваждения (если использовать образ, предложенный Ж. Деррида5) бытия. Каждая из этих сфер полна "симулякрами". Финансовые спекуляции на мировых рынках валют и т.п. симулируют реальные инвестиции в развитие материального производства или культуры. Маркетинг создает симулякры полезных человеку благ и действительных потребностей6. Это бытие "наведено" на людей капиталом так, как злой колдун наводит морок. В результате этого у людей формируются "наведенные" потребности - "оторваться с Фантой", "запепсовать мегахит", использовать для передвижения крайне неудобный в городских условиях гигантский Хаммер7, голосовать за политиков, вызвавших глубочайший кризис, искренне интересоваться тем, какая из "попсух" находится на каком месте в "горячей десятке", а то и "написать черной икрой по капоту белого Мерседеса "Жизнь удалась!"" (цитата из выступления профессора, депутата Государственной Думы РФ от правившей в 2008 г. в России партии). Конечно же, мир еще не до конца перешел в мир симулякров, но тенденция, улавливаемая постмодернизмом, очевидна: сфера "наведенных " потребностей и деятельностей, их производящих и удовлетворяющих, растет грандиозными темпами.

Но обо всем по порядку. Начнем с наиболее типичного примера товаров-симулякров мужского костюма (оставим в покое прекрасных дам и их вкусы), на подкладке которого имеется лейбл со знаменитым брэндом. В этом случае костюм, который шьется из китайской ткани на китайской (или российской) швейной фабрике и имеет себестоимость максимум в 50 долларов, получая нужную этикетку на подкладке и продаваясь в фирменном бутике, обретает цену едва ли не в 100 раз большую - скажем, 5000 долларов.

За костюм "от NN" - это даже немного. Что продается в данном случае - потребительная стоимость? Даже если предположить, что костюм от NN сшит особо тщательно (что далеко не всегда так: зачастую и у "брэндов" в парижских бутиках, куда мы специально заходили проверить, строчка косовата), а ткань особо хороша (что то же далеко не всегда истина), то даже в этом случае реальное качество реального товара к цене в 5000 долларов отношения не имеет: более качественный костюм может стоить в 2 - 3, но не в 100 раз дороже. Да и покупают его по стократно завышенной цене не из-за качества строчки или прочности ткани.

стр. Его покупают потому что... - потому что это - символическое благо8, указывающее на то, что его владелец богат и успешен (или на языке российских симулякров - "крут").

В данном случае происходит именно тот набор превращений, который выше мы описали на языке постмодернистской методологии. Первый шаг: потребительная стоимость материального блага (костюм) деконструируется и превращается в "текст" - костюм из предмета одежды превращается в знак благосостояния. Далее этот костюм-как-текст заменяется "контекстом" - лейблом фирмы, причем последний - третий шаг - "работает" только в определенном дискурсе - при покупке в бутике и использовании в соответствующей среде.

Существенно следующее. Если в XVII - XVIII вв. богатство вельможи определялось количеством бриллиантовых подвесок, золотого шитья и дороговизной ткани костюма, то есть действительной стоимостью одежды, то на рынке симулякров оно определяется знаком "крутизны", каковой формируют контекст (лейбл брэнда на подкладке) и дискурс (бутик), а не действительные качество и трудоемкость данного костюма (воплощенные в нем конкретный и абстрактный труд).

Другое дело, что на создание контекста-"брэнда" и подобных ему симулякров так же требуются огромные усилия. Но весь вопрос в том - какие? кого? и с какой целью осуществляемые?

Вот здесь и начинается политэкономия рынка симулякров (s-рынка), на котором продаются и покупаются товары-симулякры (s-товары) или то, что Жан Бодрийяр назвал политэкономией знака9, а Михаил Воейков - пост-классической политэкономией.

Прежде чем обратиться к первичной систематизации мира s-товаров, заметим:

практически любой симулякр в мире экономики есть в определенной мере и реальное благо, удовлетворяющее реальную потребность. Брэнд-костюм, как правило, несколько лучше костюма, продаваемого в магазине дешевой одежды, "Мерседес" по своей надежности и эксплуатационным качествам превосходит большинство автомашин, не имеющих столь мощного брэнда и т.д. Иными словами, говоря о s-рынке, мы всегда должны помнить, что это не более (но и не менее) чем некоторое видоизменение "нормального" рынка. Весь вопрос, однако, в мере.

Именно эту эмпирически описанную меру (о содержательном отличии s-товаров от "обычных" - ниже) мы и положим в основу первичной, поверхностной классификации феноменов s-рынка.

Первое подмножество рынка симулякров - это "обычные" товары, превращенные в символы и получившие в силу этого ценность, существенно превышающую ту, что имеют их аналоги. Один из примеров - костюм-брэнд, стоящий в десятки раз дороже не имеющего соответствующего лейбла костюма с аналогичными потребительскими качествами. Различие в цене в данном случае может служить косвенным количественным индикатором меры симулятивности некоторого вида товаров или целого сегмента рынка.

Более того, такой тип рынка порождает и феномен "человек-брэнд", когда создатели брэндов сознательно, а названная выше система отношений объективно формируют некие личности как симулякры определенного образа жизни. Как правило, это тот или иной вариант гламура, где за симулякром искусства (человека искусства) скрыто формирование имиджа тех или иных корпораций. В результате формируется человек-симулякр (s человек), создающий эпидемию симулятивно-подражательного поведения. Одним из примеров этого может быть симулякр "Мадонна".

Второе подмножество s-товаров - это чисто знаковые феномены, не имеющие "обычной" потребительной стоимости. Наиболее типичный пример - поток симулякров, идущих от СМИ10 и продукты масс-культуры, не имеющие собственно культурной ценности (не способствующие возвышению человеческих качеств), но имеющие очень высокую символическую ценность, создаваемую опять же специфическими методами (от "обычной" рекламы до особых механизмов "раскрутки" поп-звезд).

Третье подмножество - виртуальные s-товары. Наиболее типичный пример - товары на рынках, порожденных современными тенденциями эволюции фиктивного капитала и дальнейшего отрыва его от реального.

стр. Дополним наши поверхностные характеристики рынков симулякров некоторыми ремарками.

Во-первых, о не-любви экономистов (в том числе - теоретиков от экономики) к категории "симулякр". Она, эта не-любовь, не случайна: данное слово семантически не-нейтрально,.

Оно несет в себе определенный критический (по отношению к своему объекту) заряд.

Слово "брэнд" несет позитивный заряд, ассоциируясь с чем-то престижным, значимым.

Слово "симулякр" несет негативный заряд, ассоциируясь с обманом.

Во-вторых, методология постмодернизма, породившего на свет понятие "симулякр", так же создает определенные предпосылки, для того чтобы различение реальных продуктов и продуктов-симулякров стало невозможно. Особенно легко это продемонстрировать на примере искусства. Если мы, как это принято в постмодернизме, отказываемся от понятий Человека-субъекта и прогресса, критерием которого является развитие человеческих качеств, а так же от гносеологических (соотнесение истины и лжи), этических (добра и зла) и эстетических (красоты и безобразия) различений, то попсовый хит и "Игра в бисер" становятся качественно не-различимы, а критерием их сравнительной ценности становятся цены на рынке, однозначно доказывающие, что философский шедевр Гессе ничто в сравнении с песенкой о юбочке из плюша или розовых розах и яблоках на снегу.

Однако реактуализация классической философии и политической экономии позволяет иначе взглянуть на данную проблему.

Симулякры завоевывают рынки и подчиняют Человека: почему?

Характерный для классической философии акцент на каузальных и субстанциональных связях делает неслучайным вопрос: почему именно в последние десятилетия мир симулякров вообще и s-рынки, в частности, становятся все более массовыми, подчиняя себе жизнь человека, почему рынки симулякров превращаются в экзистенциальную доминанту XXI века? Анонс ответа на этот вопрос мы дали выше: прогресс технологий и капитала создал такие условия, когда такой рынок стал возможен и необходим. Развернем эти общие положения в систему аргументов.

Материальной предпосылкой экспансии симулякров вообще и s-рынков, в частности, стали двоякого рода технологические процессы.

Во-первых, развитие технологий, повышение производительности и роста креативной составляющей труда до такого уровня, когда стало возможным массовое производство товаров-симулякров, ориентированное на широкие круги общества. Еще одним слагаемым этого процесса стал поиск псевдо-альтернатив массовому производству в сферах так называемого "индивидуализированного" производства, ориентированного на якобы особого, индивидуального потребителя11. Эта в принципе рациональная тенденция так же получила свою симулятивную окраску, когда опять же в массовом масштабе (вот он парадокс!) стала развиваться s-индивидуализированная сфера услуг и миллионы визажистов и имиджмейкеров стали тиражировать симулякры индивидуальности для миллионов представителей upper-middle class 'a.

Во-вторых, к кругу технологических предпосылок массового развития s-рынков безусловно относится развитие и повсеместное распространение компьютерных технологий и Интернет-среды, что создало необходимые предпосылки для развития s рынков третьего рода (рынков виртуальных симулякров), а именно они растут быстрее всего в современных условиях.

В результате создание товаров-симулякров для сотен миллионов (а в случае масс культуры - миллиардов) потребителей требовало иных предпосылок, нежели создание благ в рамках "обычного" (создающего в массовом масштабе реальные потребительные стоимости) общества потребления первой половины - середины XX в. И эти предпосылки сложились в конце XX в.

Что же касается необходимости генезиса рынков симулякров в столь массовых масштабах, то она связана со специфическими противоречиями процесса накопления стр. капитала, характерными для второй половины прошлого- начала нынешнего века. Именно пределы накопления глобального корпоративного капитала создали необходимость продуцирования симулятивных товаров, т.е. предложение на симулятивных рынках.

Наиболее значимым с экономической точки зрения оказалось формирование спроса со стороны капитала на симулятивные средства развития, прежде всего различные симулякры денег и иных ресурсов для инвестирования, что стало следствием обострившихся вследствие перенакопления капитала пределов его экспансии. Но об этом мы уже писали и еще напишем в связи с упомянутым выше авторским анализом причин кризисов позднего капитализма.

Более того, сложилась (а во многом была полустихийно сформирована корпоративным капиталом) и специфическая s-элита - совокупность представляемых в роли как бы элиты высших слоев масс-культуры, профессионального спорта, профессионалов от финансового, рекламного и т.п. бизнеса, т.е. верхушки тех сфер, где создаются, рекламируются и продаются симулякры разного рода. Это именно как бы "элита": она не имеет реальной экономической и политической власти и по большому счету является функцией медийных, финансовых и т.п. корпораций, она вынуждена вести демонстративно-роскошный образ жизни, симулируя свою избранность и демонстрируя потребление прежде всего именно симулятивных благ - подчеркнуто дорогих брэндов и т.п.

Так соединяются в едином процессе возможность и необходимость формирования симулятивного производства, удовлетворяющего симулятивные потребности, а значит, и s - предложения, реагирующего на сформировавшийся s-cnpoc. Генезис этой новой реальности обусловливает и основные содержательные черты s-рынка и s-товара.

Итак, в условиях позднего капитализма кажется, что на смену материальному производству идут симулякры. И эта кажимость реальна, но это реальность превратной формы, а не содержания. Поэтому акцент на симулякрах есть доказательство правоты марксистской методологии, всегда утверждавшей, что теория должна критически развиваться по мере изменения практики. Вот почему только марксистский историко диалектический взгляд на капитализм позволяет показать, как, почему и в какой мере на определенном этапе своего развития капитализм, базирующийся на реальном материальном производстве, превращается в систему продуцирования и потребления симулякров, лежащих "по ту сторону" последнего.

Рассмотрим эти непростые связи подробнее.

Симулякр: взгляд сквозь призму методологии превратных форм и теории классической политэкономии Авторы этих строк исходят из гипотезы, что симулякр в его рыночном бытии, бытии как товара есть превратная форма товара как исходной и всеобщей формы капиталистического мира или так называемой "рыночной экономики ".

Основание для такого утверждения - сама природа симулякра, о чем мы уже писали.

Теоретически эта связь должна выглядеть так: если s-товар есть превратная форма, то он должен обладать видимостью некоторой потребительной и меновой стоимости, но в глубине этой видимости должна лежать некая отличная от нее сущность. Если нам удастся содержательно раскрыть эти положения, то авторская гипотеза будет доказана (по меньшей мере, в рамках марксистской парадигмы).

Потребительная стоимость s-товара должна состоять в полезности данного товара для потребителя. В чем же эта полезность? В удовлетворении некоей потребности, способствующей развитию производства, человеческих качеств? - Нет, в этом случае мы бы имели дело с "обычным" товаром. Ее полезность состоит в удовлетворении симулятивной, т.е. в данном случае искусственно созданной, наведенной как морок потребности. Если же потребность "естественна", не является "наведенной", то удовлетворяющее ее благо есть обычный товар, а не симулякр - таково определение симулякра, исходные "правила стр. игры". Следовательно, встает вопрос: как (кем?) создается эта "наведенная", искусственная потребность и в чем именно ее искусственность?

Ответ на последний вопрос мы уже дали выше и он будет несколько тавтологичен:

потребность искусственна в той мере, в какой она не связана с развитием человека и его производительных сил12.

Ответ на второй вопрос более сложен. Абстрактно он может быть сформулирован так: s потребности создаются особыми условиями жизни и/или сознательной деятельностью некоторых субъектов по их формированию. Конкретно этот ответ предполагает раскрытие тех условий и той деятельности, которые создают s-потребности.

Начнем с конца, ибо в этом случае поиск ответа проще, и он поможет понять начало.

Примеры деятельности по формированию искусственных потребностей в симулятивных благах (симулякрах) хорошо известны: это прежде всего маркетинговая деятельность и, в первую очередь, реклама товаров и услуг, которые являются по большому счету бесполезными (напомним: мы ведем речь не о рекламе вообще, а о рекламе s-товаров, симулякров). Если Вам доказывают: для того чтобы у Вас все было "Кока-Кола!" (читай OK!, отлично!), надо выпить слабый раствор ортофосфорной кислоты, насыщенный диоксидом углерода и подкрашенный жженым сахаром или его заменителями, то Вам навязывают искусственную потребность если не во вредном, то, по крайней мере, мало полезном напитке. И это пример сознательной деятельности по созданию "наведенной" потребности. Ее "наводят" (слово заимствовано из лексикона модной ныне фэнтэзи: там колдуны и маги "наводят" на ничего не подозревающих жителей разного рода мороки), и это типичный отличительный признак превратной формы. Впрочем, в данном случае речь идет о симулякрах первого рода - некоем "дополнении" симулятивной составляющей в чем-то полезного продукта (в конце-то концов, Кока-Колой можно удовлетворить жажду, хотя полезней это делать при помощи кваса или просто чистой воды). Точно так же обстоит дело и в случае с продажей по баснословно высокой цене имеющего брэндовый лейбл костюма: в принципе полезная вещь получает симулятивную составляющую.

Еще раз оговоримся: с точки зрения неоклассической экономической теории и постмодернистской философии все сказанное выше не имеет никакого смысла, ибо в рамках их "дискурсов" критерием полезности частного блага является то, платят за него деньги на рынке или нет;

в рамках этого "дискусра" попса - это такое же произведение искусства, как и классическая музыка...


Но в рамках "большого нарратива", называемого "марксизм", такое различение есть и оно значимо для всех тех, кто считает, что производство должно работать на развитие человеческих качеств и производительных сил общественного человека, а не на все что угодно, лишь бы оно приносило прибыль. Поэтому в рамках нашей теории можно выделить специфическую потребительную стоимость симулякра, которая на поверхности явлений состоит в способности этих феноменов удовлетворять симулятивные потребности. Но это, повторим, превратная форма. Прежде чем начать разбираться с ее содержанием подчеркнем, что s-потребности формируются в условиях современного позднего капитализма не только целенаправленной деятельностью того или иного конкретного корпоративного капитала, но и тем объективно складывающимся образом жизни, который создается тотальностью рынка (рыночным фундаментализмом), который, как мы показали в начале статьи, превращает в неизбывное правило жизни все то, что создается корпоративным капиталом, проникая во все поры человеческой жизни, включая личные ценности и межличностные отношения (западные постмодернисты в данном случае с упоением пишут в первую очередь о сексе), сферы культуры и нравственности.

Так складывается система объективного формирования s-потребностей как не только продукта сознательной деятельности конкретных субъектов (отдельных корпораций), но и части объективно формируемого и воспроизводимого тотальной гегемонией капитала образа жизни.

В отличие от описанных выше превратных форм содержание потребительной стоимости s-товаров, формируемое деятельностью по навязыванию обществу s-потребностей стр. и общей объективной атмосферой такого навязывания, состоит не в том, что удовлетворяются пусть бессмысленные и искусственные, но (1) потребности (2) людей.

Действительная полезность производимых корпоративным капиталом s-товаров, содержание их потребительной стоимости состоит в том, что они, эти товары, позволяют снимать ограничения перенакопленного в реальном секторе капитала и получать среднюю и даже большую, чем средняя, норму прибыли в условиях, когда объективные границы реального сектора делать это далее не позволяют. Наиболее яркий пример этого бесконечное производство s-товаров (деривативов и т.п.) на финансовых рынках накануне Мирового кризиса, начавшегося в 2008 г. Несколько менее яркий, но от этого не менее значимый пример - производство симулятивной потребности в бесконечно обновляемом перечне бесполезных масс-культурных феноменов и виртуальных "игрушек"...

Косвенным доказательством тезиса об особом содержании потребительной стоимости s товара (способности [частично] снимать ограничения перенакопления капитала), принципиально отличного от превратной формы его потребительной стоимости (способности удовлетворять искусственно созданные потребности) может служить моделирование ситуации, в которой общество откажется от современной капиталистической организации. В этом мире продукты и услуги, позволяющие развивать человеческие качества и производительные силы, окажутся востребованы не менее, чем в капиталистическом, тогда как s-товары утратят свою потребительную стоимость13.

Меновая стоимость s-товара - пропорция, в которой s-товар обменивается на другой товар, - представляет собой не меньше тайн. Если обмен происходит на деньги (а s-товар сам может быть в некоторых случаях [квази] деньгами), то перед нами не представляющая на первый взгляд трудностей проблема цены симулякра. С точки зрения неоклассической теории здесь, действительно, нет никаких особых моментов, отличающих данный товар от других. Во-первых, можно утверждать, что равновесная цена на симулякр устанавливается в точке, где спрос равен предложению (исключение могут составлять лишь информационные товары, но о них мы писали в другом месте). Во-вторых, в случае, например, с товаром, производимым известной фирмой, можно оценить даже ее брэнд.

Для этого из величины капитализации кампании вычитается стоимость ее материальных активов и получается стоимость ее нематериальных активов, среди которых едва ли не главной принято считать стоимость брэнда.

С точки зрения классической политической экономии здесь, однако, есть немало тонкостей.

Прежде всего в случае с s-товаром наиболее выпукло проявляется более общая проблема:

способность крупных корпоративных капиталов осуществлять в некоторых пределах (их устанавливает мощь "поля зависимости", генерируемого данной корпорацией и наличие аналогичных полей определенной мощности у конкурентов) локальное сознательное воздействие на параметры рынка, в частности, цену. Цена на s-товар в большинстве случаев - это не просто цена на олигопольном рынке, это цена во многом сознательно формируемая корпоративным капиталом14.

Впрочем, как мы уже заметили, это свойство цены характерно не только для симулякров оно общо всем товарам, производимым и реализуемым корпоративным капиталом на современном рынке "пауков" и "паутин". Просто в случае с s-товаром оно проявляется наиболее отчетливо.

Гораздо большую сложность представляет чисто марксистский вопрос: если цена s-товара как и любого другого есть [денежная] форма стоимости, то что представляет из себя его стоимость? И не есть ли цена s-товара превратная форма? Поскольку субстанцией стоимости с точки зрения марксистской теории является абстрактный общественный труд, воплощенный в товаре, постольку и в случае с товаром-симулякром встает вопрос: а какой труд воплощен в его стоимости, если s-товар вообще имеет стоимость?

Исходя из данных выше характеристик товара-симулякра, мы можем предположить, что субстанцией его стоимости не может быть труд по производству его материального носителя. Так, в случае с Кока-Колой высокая цена этого товара определяется не затратами на производство раствора ортофосфорной кислоты, а наличием особого брэнда.

стр. В случае с бездарной попсовой песенкой затраты на ее написание вообще не создают никакой стоимости, ибо сама по себе, без раскрутки, она полезным благом не является: ни петь, ни слушать ее никто не будет (если же, как, например, в случае с песнями Высоцкого, их, несмотря на запрет, будет петь вся страна, то перед нами будет не симулякр, а произведение искусства, т.е. мы выйдем за поле исследования в данном тексте).

Можно предположить, что трудом, лежащим в основе стоимости s-товара, является вся совокупность деятельностей по созданию собственно симулякра. В случае с брэндом это труд по его разработке, регистрации, продвижению и т.п., за исключением действительно создающего стоимость труда по "доводке" (например, художественному оформлению) "обычного" товара - "носителя" брэнда. Для того чтобы отделить предмет нашего анализа от "обычного" труда, назовем это деятельностью по созданию симулятивной оболочки (s оболочки). Итак, имя дано. Но проблема отнюдь не решена. И на пути к ее решению нас подстерегает немало трудностей.

Во-первых, с точки зрения марксистской теории труд по созданию s-оболочки непроизводителен и потому создавать стоимость не может. Во-вторых, далеко не всегда затраты на создание этой оболочки приносят результат. В отличие от обычного товара вопрос о дополнительном доходе, получаемом от s-оболочки, решается исходя не столько из затрат и качества, сколько из силы корпоративного давления на рынок.

Но если ни труд по созданию "материального тела" s-товара, ни труд по созданию его s оболочки стоимость не создает, то правомерным может быть только вывод об...

отсутствии у s-moeapa стоимости. Этот вывод корреспондирует с предшествующим тезисом о превратной форме потребительной стоимости s-товара, создающей видимость того, что это благо, удовлетворяющее пусть искусственно созданную, но все же действительно существующую потребность предъявляющего спрос агента рынка, и скрывающей в качестве содержания действительную полезность s-товара, состоящую в способности [частично] снимать ограничения перенакопления капитала.

В случае с ценой s-товара авторы в меру сил постарались обосновать вывод: она есть превратная форма, создающая видимость высокой стоимости данного феномена, но при этом скрывающая действительное содержание - целенаправленное, осуществляемое нерыночными методами сознательного воздействия на человека, общества и экономику (т.е. по критериям товарного производства искусственное) формирование особой симулятивной среды. Субстанцией цены s-товара является не стоимость - овещненный абстрактный общественный труд обособленного производителя, а сознательно формируемое субъектом и объективно складывающееся в условиях рыночного тоталитаризма манипулятивное воздействие на потребителя и производителя.

Это своего рода "социальный гипноз", заставляющий человека и/или фирму тратить все больше сил на то, чтобы зарабатывать деньги для все большего удовлетворения все новых потребностей в том, что им не нужно, с тем чтобы содействовать [частичному] снятию ограничений перенакопления, стоящих как старуха с косой за плечами современных корпоративных капиталов.

Тем самым мы беремся утверждать, что для рынков симулякров характерны не производственные и не-товарные субстанциональные отношения сознательного формирования основ цен на s-товары.

Удвоение фетишизации: рыночные симулякры как превратные формы товарного фетишизма Анализ рынка симулякров как особого вида товарных отношений, характерных для позднего капитализма, останется не полным, если не обратимся к проблеме новых аспектов фетишизации общественных отношений, "удваивающих" и без того фетишизированную реальность товарного мира.

В результате вообще присущий товарному производству фетишизм15 получает новое качество, достигая апогея: фетишем становится даже не товар как псевдо-субъект, стр. а его знак. То же касается денег, которые так же удваивают свой отрыв от золотой основы -виртуальные деньги как (1) знак, (2) бумажного заменителя золотого эквивалента стоимости того или иного товара. И в этом мире вынуждены жить даже те, кто не имеет никакого отношения к методологии пост-модернизма и не любит пост-модернистское искусство. В культуре эти наваждения еще более значимы. Они стирают грань бытия и его отражения, превращая реальность в воплощение телевизионных образов (то, что не показали по ТВ, не существует), стирая грань культуры и анти-культуры, превращая все в коллапс "всякого-любого".


Этот феномен "удвоения фетишизма" далеко не прост, хотя названные выше примеры у всех на виду. Напомним читателю, что свой анализ товарных отношений в 1-й главе I тома "Капитала" Маркс не случайно завершает рассмотрением товарного фетишизма, показывая, что мир, формой которого является рынок, наполнен мороками. Его обитателям кажется, что экономика - это движение вещей (товаров, денег), а не отношения людей. Им кажется, что, соответственно, изучать экономисты должны только то, что можно сосчитать, причем сосчитать именно в денежной форме, выражающей стоимость товаров. Им (нам?) кажется, что человек ценится по тому, сколько он стоит: во сколько может быть оценена его недвижимость и акции, которыми он владеет, его талант и его почки (одну из них можно недешево продать, если Вы молоды и здоровы)...

Паразитирующий на сырьевых ресурсах миллионер - это "круто", а получающий долларов в месяц сельский учитель - это "лузер". Мир рынка превращает деньги и товары в фетиши. И эта видимость действительных общественных отношений правит миром рынка. Правит нами - его агентами (во всяком случае, в той мере, в какой мы живем по правилам, нам этим миром навязанным).

Рынок симулякров, как мы вкратце упомянули там же, удваивает эту фетишизацию. Если на "обычном" рынке фетишизм создается стоимостной формой бытия продуктов и труда, то на рынке симулякров появляется знак фетиша (товара, денег). Этим знаком и становится симулякр. В результате на рынках s-товаров Человек подчиняется уже не деньгам и товарам, а искусственно созданным знакам, симулирующим то, что за ними (этими знаками-симулякрами) скрыта стоимость.

Пройдем по этой цепочке еще раз.

Фетишизация "первого уровня" порождается "классической" рыночной системой: нам кажется, что экономика есть рынок и только рынок, а не сложная совокупность качественно различных систем производства, обмена, распределения и потребления;

нам кажется, далее, что рынок есть движение товаров и денег, а не отношения между людьми по поводу особого рода - товарного - производства;

нам кажется, наконец, что человек ценен настолько, насколько он представлен товарами и деньгами (напомним: "миллионер - это звучит... круто!"). Это фетишизация, морок, видимость, но это (повторим) объективная видимость. В условиях рынка людей действительно оценивают по деньгам, а не по нравственным, эстетическим интеллектуальным и т.п. качествам.

Над этим в условиях рынка симулякров надстраивается фетишизация "второго уровня ".

Фетишем, правящим миром и людьми, становится символ, знак товара и/или денег, симулирующий то, что он и есть содержание - реальная стоимость, богатство. Брэнд симулирует (не на 100%, а в определенной мере, о чем мы упоминали выше), что он и есть самое главное в товаре (который, в свою очередь, и есть самое главное в его обладателе), что он - брэнд - и есть алкаемая потребителем ценность (апофеозом этой фетишизации становится вынесение "лейблов" на самые видные места престижной одежды или символическое приобщение к симулятивным благам типа престижного фитнес-центра, СПА-салона, ночного клуба). Ценная бумага инвестиционного фонда симулирует то, что она и есть самый эффективный способ размещения денег, самое выгодное вложение, т.е.

"самый капиталистический" капитал (и это удвоение фетишизации, создаваемой самим капиталом, который создает видимость, того, что погоня за максимумом прибыли есть наиболее прогрессивный способ развития).

Эти удвоения фетишей требуют и "удвоения" критики: к "старым" лозунгам "Мир - не товар!", "Люди, а не прибыль!"15, сегодня можно было бы добавить "Культура, а не симу стр. лякры!". Человек, который сегодня хочет выйти из мира этих фетишей и мороков, должен понять, что действительные ценности, обеспечивающие прогресс человеческих качеств, решение социальных и экологических задач, - это не симулирующие действительные блага лейблы "сбрэндившей" системы, и даже не скрытые за этими симулякрами денежные и товарные фетиши, а реальные дела и поступки социально-ответственного Человека...

ЛИТЕРАТУРА Бодрийяр 1994 - Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Michigan: The University of Michigan. 1994.

Бодрийяр 2006 - Бодрийяр Ж. Общество потребления. М.: Республика. Культурная революция, 2006.

Бузгалин, Колганов 2007 - Бузгалин А. В., Колганов А. И. Глобальный капитал. М.: УРСС, 2007.

Бузгалин, Колганов 2010 - Бузгалин А. В., Колганов А. И. 10 мифов о СССР. М.: Яуза Эксмо, 2010.

Деррида 2006 - Деррида Ж. Призраки Маркса, М., 2006.

Джеймисон 1991 - Jameson F. Postmodernism, or the Cultural Logic of Late Capitalism, 1991.

Жижек 2003 - Жижек С. 13 опытов о Ленине, М., Ad Margenim, 2003.

Иноземцев 1999 - Иноземцев В. Л. Расколотая цивилизация: Наличествующие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции. М.: Academia:

Наука, 1999.

Калиникос 1989 - Callinicos A. Against Postmodernism. A Marxist Critique. L., 1989, Сим 2011 - Sim S. The Routledge Companion to Postmodernism. London, NY, 2011.

Харт 2006 - Харт К. Постмодернизм. М.: "Гранд-Фаир". 2006.

Хегарты 2004 - Hegarty P. Jean Baudrillard Live Theory. London & New York: Continuum.

2004.

Примечания Об этом авторы писали в своей книге "Глобальный капитал" (М., 2004, 2007) и написанных нами разделах в книге "Ленин on line. 13 профессоров о В. И. Ульянове Ленине" (М., 2011).

Авторы об этом подробнее писали в своей статье в журнале "Вопросы экономики" (2009, N 1).

Эти положения были затем развиты Бодрийяром в работе "Симулякры и симулирование" [Бодрийяр 1994]. В новом веке вновь актуализировались исследования по этим проблемам (См., например: [Хегарты 2004]).

"Мы теперь живем не реальностью, а гиперреальностью: обозначаемое заменено знаками" [Харт 2006, 45].

Ж. Деррида не случайно пишет именно о "всевозможных формах наваждения, которое...

организует те формы, которые господствуют в сегодняшнем дискурсе". И чуть ниже:

"Гегемония всегда организует репрессии, а значит, подтверждает наличие наваждений" [Деррида 2006, 56].

Как отмечают современные исследователи, в этом случае "... отношения между предметом и его символом-образом переворачиваются: не образ репрезентирует продукт, а скорее продукт репрезентирует образ" [Жижек 2003, 157].

В результате, перефразируя работы С. Жижека и упоминаемого им Дж. Рифкина, мы можем сказать, что в современном мире человек покупает не столько товары и услуги, сколько продукты рекламы, симулякры, причем даже сам процесс потребления превращается в символический товар (ужин в престижном ресторане, релаксация в символически "крутом" клубе...). Приведу в подтверждение еще один пассаж Жижека, цитирующего известного автора: "Так, Кристофер Ишервуд выразил эту нереальность американской повседневной жизни в своем описании комнаты мотеля: "Американские мотели нереальны!.. Они специально сделаны так, чтобы быть нереальными... Европейцы ненавидят нас за то, что мы ушли в мир, созданный рекламой, подобно отшельникам, уединяющимся в пещерах для созерцания"" [Жижек 2003, 197].

Следует подчеркнуть, что в данном случае речь идет об ином смысле символического блага, чем в теории Веблена, делавшего акцент на "хвастовстве" и считавшего, что для дорогих товаров сама по себе высокая цена создает особую привлекательность товара.

Авторы в данном случае имеют в виду книгу "К критике политической экономии знака", которую Бодрийяр опубликовал в 1972 г. Пожалуй, глубже в критике этих феноменов идет более далекий стр. от постмодернизма автор - Джеймисон, указывающий на объективную укорененность этого постмодернистского дискурса. С его точки зрения постмодернизм - это попытка теоретически отобразить специфическую логику культурного производства эпохи позднего капитализма. См.: [Джеймисон 1991, 400]. Критика постмодернизма дана также в работе А. Калиникоса "Против пост-модернизма". См.: [Калиникос 1989].

Подчеркивая нарочитую деконструкцию ценностно-смысловых приоритетов в потоках симулякров, идущих от СМИ, Ж. Бодрийяр пишет: "Телевидение, радио, пресса, реклама это многообразие знаков и посланий, где все уровни эквивалентны друг другу. Вот радиофоническая последовательность, выбранная случайно:

* Реклама бритвы Ремингтон, * Резюме социального движения за последние пятнадцать дней, * Реклама покрышек Дюплон СП-Спрот, * Дебаты о смертной казни, * Реклама часов Лип, * Репортаж о войне в Биафре, * Реклама моющего средства Крио с подсолнечником..." См. [Бодрийяр 2006,158].

На эту удочку - якобы разворачивающийся процесс индивидуализации, идущей на смену эпохе массового производства, - попалось немало исследователей постиндустриального общества. В России данный тезис развивал, в частности, В. Л.

Иноземцев (См.: [Иноземцев 1999, 5]).

Авторы выше уже отметили, что такое различение возможно только при условии снятия постмодернистских дискурсов - деконструкции и отказа от больших нарративов, - ибо при их сохранении критерия "искусственности" нет и быть не может: там, где нет критериев прогресса, Истины, Добра и Красоты, нет и критериев для разграничения благ, потребностей и деятельностей, служащих прогрессу Человека и его производительных сил, и безразличных (а то и вредных) с точки зрения последнего.

В реальной истории заката СССР все оказалось наоборот: не только реально полезные блага, дефицит которых, действительно, был бичом "реального социализма", но и многочисленные симулякры западного мира, особенно масс-культура, оказались алкаемы советским мещанином, поддержавшим рыночно-капиталистические преобразования на рубеже 1980 - 1990-х. Но это не столько опровержение наших теоретических положений, сколько указание на силу мороков и фетишей, создаваемых миром отчуждения и не снимаемых за десятилетия, тем более - десятилетия мутаций новых тенденций социального освобождения (подробнее об СССР как "мутантном социализме" см.:

[Бузгалин, Колганов 2010].

Попутно заметим: косвенную (рыночную) количественную оценку мощи генерируемого корпоративным капиталом "поля зависимости" дает то, что в неоклассике принято называть "стоимостью нематериальных активов";

трудности здесь создает только такой "нюанс" как капитализация присваиваемой данным капиталом интеллектуальной ренты, которую по идее надо вычесть из стоимости нематериальных активов, с тем чтобы хотя бы косвенно оценить мощь локального корпоративного воздействия на рынок.

Ф. Джеймисон прямо связывает мир симулякров с обществом, где меновая стоимость генерализирует все общественное бытие. [Джеймисон 1991, 18].

Подробнее о позитивной программе и основаниях, выдвигающих эти лозунги новых социальных движений (альтерглобализм, различные варианты движения "Occupy!") и поддерживающих их экологических, профсоюзных, молодежных, женских, образовательных, крестьянских и иных институтов и сетей гражданского общества см., в частности, в книге "Кто творит историю II" (М., 2011).

стр. Заглавие статьи Открытое общество и его риски. Перечитывая Карла Поппера Автор(ы) О. В. АФАНАСЬЕВА Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 43- ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 44.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Открытое общество и его риски. Перечитывая Карла Поппера Автор:

О. В. АФАНАСЬЕВА Являясь сторонником критического рационализма К. Поппера, автор критически рассматривает попперовскую философию открытого общества, выясняя, во-первых, концептуальные риски и противоречия, связанные с пропагандируемым Поппером методологическим индивидуализмом;

во-вторых, риски социального развития, которые игнорируются попперовской философией открытого общества. Из уяснения рисков следует уточнение концепции человеческой, социальной, государственной открытости.

Author - the protagonist of Karl Popper's critical rationalism - considers critically Karl Popper's philosophy of open society. Subject of the article contains: 1) risks and contretemps of methodological individualism;

2) risks of social development ignored by Popper's philosophy of open society;

3) author's conception of human, social and governmental openness.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: социальная открытость, рационализм, метод воссоздания общественности, открытое государство KEY WORDS: Social openness, rationalism, reconstruction society method, open state.

Идеи Карла Поппера буквально втягивают в дискуссию, которая своей широтой отвечает масштабу мыслителя1. Сегодня, на наш взгляд, есть все основания, для того чтобы продолжить диспут. Разве не определяется наше нынешнее существование кризисом открытого общества? А раз так, надо перечитать Поппера.

Каждый, кто прочл "Открытое общество и его враги", согласится, вероятно, с мнением о том, что из не совсем немного можно узнать об открытом обществе. Если бы названия книг должны были точно соответствовать их предметному содержанию, то эту книгу следовало бы назвать "Враги открытого общества". Ибо посвящена она борьбе с диктатурой Платона, Аристотеля, Гегеля и Маркса. Что же касается "открытого общества", то оно является, скорее, не предметом специального философского, правового или социологического рассмотрения, а символом веры, моральным выбором автора, соответствующим его научному подходу к действительности и деятельности. Сво кредо Поппер формулирует именно в полемике, опровергая ряд фундаментальных догматических идей.

стр. Аудит обществознания Отсутствие в книге "Открытое общество и его враги" разврнутой теории открытого общества - это не упущение автора, а результат рационализма, с которым он подходит к обществознанию. Как методолог науки Поппер показывал несостоятельность широких обобщений относительно "законов социального развития" и "путей исторического прогресса". Поэтому он вовсе не собирался разрабатывать теорию открытого общества и не доказывал, что переход к открытому обществу закономерен и неизбежен. Он лишь констатировал, что с какого-то времени люди стали рассматривать социальные институты не как сакральные сущности, а как установления, которые создаются и изменяются самими людьми для устройства и совместной жизни. Поппер назвал открытым то общество, в котором люди могут мыслить и действовать, исходя из рационального взгляда на социальные институты.

Миссия общественных наук, с точки зрения Поппера, состоит в утверждении рационализма и применении научных методов к общественной жизни - в целях улучшения социальных институтов и минимизации человеческих страданий. Между тем в общественных науках в ходу не столько научные гипотезы, сколько рецепты человеческого счастья. Рассматривая самые известные из этих рецептов, Поппер показал, что они представляют собой не что иное, как новую мифологию. Рецепты счастья таят в себе угрозу человеческой свободе: идеальное государство Платона увековечивает рабство, абсолютистская апологетика Гегеля провозглашает мистический "тоталитаризм" национального государства, антигосударственный коммунизм Маркса ведт к тотальному огосударствлению общества и диктатуре коммунистов.

Мифы обшествознания Поппер объясняет отходом от рационализма. Наука развивается и обеспечивает человечество приростом знаний постольку, поскольку в науке применяются рациональные правила познания действительности: наблюдение, фиксация данных, эксперимент, формулирование гипотез, рациональная критика. Сила социальных пристрастий и соблазн мессианства в науках об обществе делают особенно актуальным соблюдение общенаучных методов и процедур. Однако, как показывает Поппер, вместо общенаучных рациональных методов в обществознании доминирует особый, идущий от Платона и Аристотеля, метод интеллектуального постижения "сущностей" явлений.

Культивирование этого метода ведт к расширенному производству фикций, вырождению учной дискуссии в схоластические словопрения и безответственную софистику и одновременно поощряет мессианские амбиции мудрецов-оракулов.

Учения Платона, Гегеля и Маркса были великими мифами, так как объясняли смысл и законы истории человечества. Поппер назвал эти и подобные им интеллектуальные притязания историцизмом. Как представляется, здесь Поппер ввл излишний термин.

Открытие "железных законов" социальной эволюции и описание истории как целенаправленного процесса есть частный случай восходящего к Платону и Аристотелю эссенциализма. Назвав же этот частный случай историцизмом, Поппер был вынужден объяснять, что не имеет в виду вообще все поиски и интерпретации исторических регулярностей, не говоря уже об изучении исторических фактов. Автору "Открытого общества" пришлось также оговариваться, что Аристотель, являясь вдохновителем историцизма, сам историцистом не был. Читателям же приходится постоянно прилагать специальные усилия, чтобы не путать историцизм, историзм и исторический метод.

Эссенциализм в обществознании ведт к увлечнному толкованию и прорицанию самых разных социальных сущностей -этносов, рас, государств, наций, классов, элит, культур, цивилизаций. С точки зрения Поппера, толкующее обо всех этих сущностях обществознание представляет собой театр теней - теней племенного прошлого, в которые пытаются вдохнуть жизнь творцы новых мифов. Прав ли Поппер?

В поисках метода Поппер прав в том, что любой коллектив состоит из индивидов и не существует вне их, а, следовательно, неправомерен социологический коллективизм, рассматривающий социальные структуры как саморазвивающиеся сущности, а индивидов - как производное стр. от социальных структур. Он тем более прав, поскольку перечисленные выше группы являются даже не конкретными коллективами, бытие которых непосредственно, постоянно, тотально ощущается включнными в них индивидами, но коллективами абстрактными, воображаемыми. Поэтому групповая включенность индивидов уже далеко не безусловна, выбор и деятельность индивидов в таком социальном контексте во вс большей степени приобретают автономный характер.

Исходя из этого, Поппер предлагает обществоведам взять на вооружение противоположный методологический принцип - индивидуализм. Без такой перезагрузки обществоведению грозит общая неадекватность. К примеру, даже такой выдающийся социолог как Э. Дюркгейм "так никогда и не избавился от догматической веры в то, что общество следует анализировать в терминах реальных социальных групп". При этом Поппер накрепко связывает индивидуализм с рационализмом и гуманизмом. По большому счту индивидуализм и гуманизм для него синонимичны. Открытое общество это человечество, в котором индивидуализм наступает и вытесняет коллективизм. Поппер не утверждает, что такой разворот человеческой истории неизбежен и окончателен, он лишь призывает сторонников разума и свободы способствовать утверждению индивидуализма в общественной жизни и общественных науках, ибо утверждение индивидуализма - залог победы гуманизма. Попробуем разобраться с аргументацией Поппера и определить собственную позицию.

Автор "Открытого общества" настаивает на недопустимости смешения понятий индивидуализма и эгоизма, ибо именно в таком смешении коренятся предубеждения против индивидуализма. Поппер предлагает выдерживать логические оппозиции: а) индивидуализм - коллективизм;

б) эгоизм - альтруизм. Индивидуализм вполне может быть альтруистическим. Образец альтруистического индивидуализма дан жизненным подвигом Христа. Поппер указывает и на вполне человеческий пример Сократа, наследию которого он придат особое значение.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.