авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«Содержание Научная философия как "культурная система" (О Владимире Заглавие статьи Николаевиче Ивановском и его идеях) Автор(ы) ...»

-- [ Страница 9 ] --

Имея в виду впечатляющие успехи стран с явно неевропейской ментальностью таких, как Япония, Южная Корея, Тайвань, Малайзия и другие азиатские страны, это оправдание неудач реформаторов представляется абсолютно несостоятельным. Ментальность населения, играя значительную роль в политической организации общества, не имеет такого же влияния в создании механизма свободного рынка, в формировании эффективного предпринимательства, что показали успехи экономики Российской империи в конце XIX -начале XX в., и убедительно демонстрируют в течение последнего времени многие азиатские и южноамериканские страны. "Народы несхожих культур и менталитетов, - пишет проф. В. А. Ядов, - демонстрируют выдающиеся достижения в экономике, как ориентированные на личный успех американцы или ориентированные на общий успех дальневосточные тигры. Принципиально важно, что особенности национального менталитета не являются препятствием к достижению социально экономического прогресса" [Ядов 2009, 70]. Успехи в экономической модернизации народов разных культур, в том числе и с акцентом на Россию, подробно рассмотрены в нашей литературе7. Представление об "особом пути" России стало теоретической опорой кремлвской идеологической доктрины особой же "суверенной демократии".

Традиции могут существовать веками, а вытесняться за считанные годы. Например, традиция сиесты - длительных дневных перерывов на отдых - всегда была такой же визитной карточкой испанцев, как порядок - немцев. Ссылаясь именно на эту традицию, многие великие европейцы утверждали, что Европа кончается за Пиренеями: "не может называться европейцами народ, который спит днм, а бодрствует ночью" [Паин 2008, 52].

Традиции вовсе не препятствовали бурному развитию Испании после падения франкистского режима. Что же касается русских, то в течение тысячелетней истории нашему народу не раз приходилось заново обустраивать страну после сокрушительных вражеских нашествий. И даже основывать многие отрасли знаний в других странах.

Примеры Владимира Зворыкина, изобретателя телевидения, и авиаконструктора Игоря Сикорского, заложивших теоретические и инженерные основы электронного и вертолтного производства в США, или нашего современника Сергея Брина, одного из создателей Google не являются единичными.

Многочисленная литература по этой проблематике существует и на Западе. Так, Р.

Инглхарт совместно с X.

Вельцелем произвл тщательнейшие статистические выкладки на основе данных World Values Survey с охватом 60 наций и пришл к выводу, что "отсутствие западного культурного наследия не препятствует общественному развитию, равно как и предшествующий "опыт авторитаризма"" [Вельцель, Инглахарт 2008, 85, 118]. Навязчивое педалирование "российской специфики" является, по существу, проявлением неуважения к другим большим и малым народам. Эта позиция в неявном виде предполагает, что другие этносы или вообще не имеют своей специфики, или их специфика не может быть равноценной нашей. Знаменитый французский социолог и этнограф Клод Леви-Стросс справедливо утверждал, что "каждый народ нест в себе свою тайну и является вечной загадкой для другого" [Леви-Стросс 1967, 54]. Признание загадочности русской души, конечно же, не должно означать, что такой загадочности нет, к примеру, у англичан или японцев.

С чем можно согласиться, так это с тем, что русские чересчур доверчивы, политически более наивны, чаще испытывают пиетет перед властью, по-детски суггестивны, т.е. боль стр. ше подвержены гипнотическому воздействию мифов, лозунгов, обещаний. И следует признать эту реальность. А вот выбор воспользоваться или не воспользоваться этим объективно существующим качеством этноса в тех или иных интересах принадлежит уже области субъективного. Это зависит от конкретных субъектов государственного управления, от лиц, руководящих страной.

Огромные масштабы страны. По этой логике, действительно, хорошо полякам, у них было всего 40, а у нас 144 миллиона. Но ведь в Китае населения в 10 раз больше, и масштаб задач, стоящий перед реформаторами был никак не меньший, чем в России, а реформы там идут уже успешно более 25 лет. Если говорить о масштабах, то по этой логике размеры китайских компаний просто чудовищны. В одной только China Railways работают свыше 17 миллионов человек. Но развивать производство в России, наверное, было вс-таки легче, чем в Китае, где во время культурной революции все университеты были закрыты в течение 10 лет, в то время как образование в СССР, которое считается в мире одним из самых эффективных, к началу реформ не претерпело никаких изменений.

Понятно, что в России, в отличие от Китая, реформаторы могли найти огромное множество высококвалифицированных профессионалов, способных к инновациям и развитию производства. А то, что они не были востребованы, и многие из них были вынуждены уехать, не их вина. Ещ более весомый контраргумент являет собой Индия, население которой давно перевалило за миллиард, и разнообразнейших внутренних проблем на порядок больше, чем было у нас в начале 1990-х, и которая в последние двадцать лет так же бурно развивается. Но если исходить из того, что человек это обуза, то тогда действительно чем меньше страна, тем эффективнее экономика. А если вс-таки придерживаться противоположной точки зрения, в которой человеческий капитал - самое большое богатство страны, то можно позавидовать, к примеру, американцам, численность которых более 300 миллионов (т.е. в два с лишним раза больше населения России). Но ведь помимо наличия человеческого капитала существует проблема наличия желания и умения этот капитал использовать. При этом оказалось, что "огромные масштабы страны" отнюдь не помешали целенаправленно, организованно и адресно провести приватизацию в самые кратчайшие сроки.

В России было много нерентабельных предприятий. Высокий удельный вес нерентабельных предприятий - характерная, можно даже сказать, фамильная черта социалистической экономики, что порождает одинаковые проблемы и в Чехии, и в Польше, и в России, и в Эстонии. Но государственные нерентабельные предприятия присутствуют в структуре народного хозяйства и в наиболее развитых странах Запада.

Доля нерентабельных производств в экономике России, в том числе предприятий военно промышленного комплекса, была, разумеется, выше, чем, к примеру, в странах Балтии, но не настолько, чтобы заслуживать роль серьзного аргумента, оправдывающего неуспехи России в экономических реформах. Но есть важное принципиальное отличие. В постсоциалистических странах Европы приватизацию начали с продажи именно нерентабельных предприятий, что определяется нормальной логикой разгосударствления собственности. Реформаторы в России, наоборот, начали с продажи (точнее, раздачи) самых высокорентабельных отраслей - нефтяной, газовой, металлургической, химической, строительной, автомобильной, ювелирной, фармацевтической, рыбной, лесной и т.д. Судьба остальных - это, как правило, разворовывание новыми владельцами материалов и оборудования и сдача в аренду производственных площадей. В то время как многие нерентабельные предприятия, связанные с производством военно-технической продукции, обладали наиболее высококвалифицированным персоналом и самыми современными технологиями. А рухнувшая с распадом СССР, доведнная до абсурда секретность, открыла широкую возможность для передачи передовых научных идей и технических разработок из оборонных отраслей в гражданские. В военно-промышленном комплексе концентрировался и интеллектуальный, и материально-технический ресурс модернизации промышленности, который реформаторами был проигнорирован. Вряд ли нужно напоминать, что производство оружия в современном мире - бесспорный критерий принадлежности к сообществу самых технически передовых стран. Напомним также, что экспорт оружия давал в государственный стр. бюджет СССР, а затем и России существенные поступления. Ссылка на большую долю нерентабельных предприятий становится ещ более несостоятельной, если взглянуть на нынешнее положение дел в этой области. А один из самых высокорентабельных до начала реформ автогигант ВАЗ после реформ стал настолько убыточным, что занятые в нм обратились с требованиями к правительству о национализации предприятия. Даже в самых выгодных отраслях экономики Росстат фиксирует значительную долю убыточных предприятий - 55,7% в энергетике, 39,1% на транспорте, 37,6% в строительстве и 38,8% в добывающей (нефть, газ, уголь) промышленности. В целом, спустя 15 лет после реформ в России 46,9% (!) действующих промышленных и сельскохозяйственных предприятий оказались убыточными8.

Недостаточная доля частного сектора. К 1992 г., в канун реформ, фактическая доля частного сектора в экономике России была нисколько не меньше, чем в той же Польше. В условиях хронического дефицита товаров народного потребления население Советского Союза вынуждено было переходить на негосударственные формы и не только в сфере распределения. Частные формы собственности захватили и сферу производства материальных благ, что проявилось в различных видах скрытой, незаконной деятельности. Уже в конце 1960-х - начале 1970-х г. в СССР появился термин "теневая экономика". В не была вовлечена значительная часть населения, а активные адепты теневого рынка к середине 1980-х г. составляли в стране достаточно весомый и влиятельный социальный слой. Объм капитала, сосредоточенный в частной собственности советских коммерсантов, составлял к началу 1990-х г., по некоторым оценкам, от 5 до 8 млрд. долларов, что в сравнительных масштабах было ничуть не меньше, чем в социалистических странах Восточной Европы. Наиболее сильно тенденции негосударственного производства и распределения (снабжения) проявлялись в удовлетворении потребности населения продуктами питания, которые в структуре жизненных потребностей являются самыми важными. Хотя здесь также был свой теневой рынок, но главным было другое. Карточное распределение покрывало только часть потребностей, при этом оно сопровождалось резкими региональными различиями.

Весомая доля населения страны обеспечивала себя продовольствием самостоятельно, без какого-либо участия государства, часто и вопреки ему, а излишки реализовывала на т.н.

колхозных рынках, где тон задавали частные производители и перекупщики. Уже в 1979 г.

приусадебные участки, занимавшие 2,8% сельхозугодий страны, произвели почти 58% картофеля, 34% овощей, 30% молока, 29% мяса и 33% яиц [Народное хозяйство 1980,497 534]. К середине 1980-х г. в стране возникла плотная сеть частных производств (цветы, зелень, ранние овощи и пр.), оборудованных парниками, обеспеченных централизованным энерго- и водоснабжением, а в отдельных случаях и с намной рабочей силой.

Официальная статистика долю частного производства в общем объме товарооборота не фиксировала, но, по оценкам экспертов, она составляла не менее 20% от его объма.

Особой группой советских частных предпринимателей были руководители производственных подразделений многих предприятий лгкой и пищевой промышленности (т.н. "цеховики"), часть продукции которых выпускалась целевым назначением для теневого распределения. Производимая ими продукция, несмотря на низкие потребительские качества, покрывала существенную часть дефицита неудовлетворнного спроса населения на товары широкого потребления. "Теневые отношения в любую эпоху выполняют функцию ослабления социального напряжения, пишет В. Радаев. - В советские годы теневая сфера служила своего рода амортизатором жсткого бюрократического регулирования, "очеловечивая" формальную регламентацию и ослабляя тем самым административный контроль" [Радаев 1999, 52]. В системе централизованного планирования в России государственный план не мог быть на 100% реальным, не мог предусмотреть всех деталей и неизбежных, часто неожиданных изменений. Естественно возникала необходимость советским управленцам действовать не по правилам. Таким образом, параллельно логике плана возникала и действовала логика широко распространнного, своеобразного свободного рынка, когда одни ресурсы обменивались на другие, часто с выгодой для участников обмена. В советской России, по сравнению с восточноевропейскими странами и Прибалтикой, снабжение было менее бесперебойным, поэтому и уровень коммерциализации среди российских стр. снабженцев был выше. "В России в процессе так называемых реформ начала 1990-х г., подчркивает Г. Явлинский, - рыночные отношения не создавались на белом холсте социалистической экономики, они привносились в уже существующую систему отношений, касающихся распоряжениями ресурсов и собственности на них" [Явлинский 2003, 18].

За последние десятилетия, предшествующие распаду Союза, в России сформировались многочисленные и влиятельные группы теневых предпринимателей, которым Закон о кооперативах 1987 г.

позволил легализоваться. Их доля в экономике РСФСР была достаточно серьзной [Народное хозяйство 1990, 343 - 344, 355, 389]. К 1989 году число занятых в новом кооперативном движении составило почти 5 млн. человек, а к началу 1991 г. в кооперативах было занято уже более 6,5 млн. человек [Глушерицкий 1990, 52 67]. Да, впрочем, и сам Е. Гайдар (но, разумеется, в других контекстах) апеллирует к этому обстоятельству [Гайдар 2006, 277]. Таким образом, значительная часть населения Союза была уже вовлечена в сферу рыночных отношений, а слой частных предпринимателей был довольно заметным в структуре советского общества. А 6 марта 1990 г., т.е. за два года до гайдаровских реформ, в СССР был принят закон о собственности, восстанавливающий институт частной собственности. Поэтому упорное обращение к аргументу "неготовности населения России к рыночным отношениям" не выглядит оправданным.

Отсутствие среднего класса в России. В процессе перехода СССР в постиндустриальную стадию в его социальной структуре в 1970 - 1980-е годы произошли значительные изменения, сопровождавшиеся эволюцией государственного контроля за обществом. В распоряжении государственной машины уже не было тех средств, для организации тотального давления на общественное сознание, которыми она располагала до середины 1950-х г. Импульс к аккумуляции демократических идей в общественном сознании, произошедший в 1960-х г., и получивший название "оттепель", является красноречивым свидетельством этого. Стали накапливаться, если не элементы, то определнные предпосылки образования гражданского общества - появление большого слоя преподавательской, технической и научной интеллигенции, управленческого персонала среднего звена, деятелей культуры. А к началу 1990-х г. в России сложился достаточно многочисленный средний класс, не только активный политически (масштабы митингов в Москве, Ленинграде, Свердловске и др. городах это показали), но и экономически (что подтвердило кооперативное движение конца 1980-х г.). В этот класс входили многочисленные группы интеллигенции и высококвалифицированных рабочих.

По уровню доходов, который является одним из показателей принадлежности к среднему классу, эти социальные группы занимали высокое место в стратификации по имущественному положению в структуре советского общества. А их интеллектуальный и творческий потенциал в масштабах общества был уж никак не меньше, чем в социалистических странах Восточной Европы. Характерными чертами многих представителей этого класса были не только общественный статус, высокий уровень образования и денежных доходов, но и что является ещ более важным, самостоятельность мышления, высокая самооценка и соответствующее чувство собственного достоинства, способность противостоять внешнему давлению. Особенно была заметна его роль в крупных промышленных городах. Именно социальная энергия этого класса, вырвавшаяся наружу в конце 1980-х - начале 1990-х гг., создала необходимые общественные условия для начала кардинальных политических и экономических преобразований в стране. Парадокс состоит в том, что один из самых главных факторов успешного перехода к либеральному рынку и демократическому государству -творческий ресурс среднего класса - вместо того чтобы быть использованным, оказался в России невостребованным, а в дальнейшем разрушенным.

Е. Гайдар был главой правительства слишком мало времени. Но именно это дефицит отпущенного ему времени- он очень хорошо понимал, поэтому сделал всю необходимую предварительную работу - разработку идеологии, составление программы, и, самое важное, политическое обеспечение, очень быстро, не останавливаясь ни перед чем. В своей книге, посвящнной реформам, Е. Гайдар признат, что весной 1992 г.

программу приватизации "правительство с огромным трудом пропихнуло (именно так в тексте. - Р. С.) через Верховный Совет, растрачивая остатки первоначального политического стр. капитала реформаторского курса" [Гайдар 1997, 159]. Главное он сделал: политическое решение было принято. Разумеется, в российском обществе, как и в любом другом, были разные социальные группы. В мировой истории не было такого государства, где реформы проводились бы в идеальных условиях полного отсутствия оппозиции. Но ни одно из первых правительств постсоциалистических государств не работало в столь благоприятных политических условиях, как правительство Е. Гайдара. Президент РФ Б.

Ельцин благоговел перед реформаторами. В начале 1990-х г. подавляющее большинство населения России оказывало безоговорочную поддержку Б. Ельцину и с каждым днм его власть только укреплялась. Можно привести оценку периода 1992 - 1995 гг., данную известным российским политологом, доктором исторических наук Л. Ф. Шевцовой: "В тот период Б. Н. Ельцин и его группа имели решающее влияние в обществе. Демократические и либеральные идеи пользовались полной поддержкой многочисленных слоев.

Реваншистские группы были разрознены и ослаблены. Силовые структуры старались не вмешиваться в политические события. Само же общество было в этот период готово идти на жертвы во имя более устойчивого и демократического будущего. Добавим к перечисленному и наличие благоприятной международной ситуации для осуществления не только рыночных реформ, но и демократизации" [Шевцова 1996, 81]. Аргумент недостаточности власти не был бы столь явно надуманным, если бы реформаторам хоть в чм-то пришлось поступиться. Но ведь не пришлось, сделали вс, что задумали.

*** И в странах Восточной Европы, и в Китае, и в России общественная трансформация проходила в сложившихся реальных условиях, присущих каждой из этих стран.

Разумеется, свои особые условия, свои трудности были и у России. Объективные факторы сыграли важную роль, но не они определили результат реформ, решающим, на мой взгляд, оказался субъективный фактор.

ЛИТЕРАТУРА Вагенер 1998 - Economic Thought the Communist and Post-Communist Europe / Ed.By H. -J.

Wagener. London: Routledge. 1998.

Вдовин 2009 - Вдовин А. И. Россия после августа 1991 // Мир политики, 2009, N 4.

Вельцель, Инглхарт 2008 - Вельцель Х., Инглхарт Р. Человеческое развитие и "взрыв" демократии: вариации изменения режимов среди 60 обществ / Социология: теория, методы, маркетинг: Институт социологии Украины. 2008, N 1.

Вишневский 2005 - Вишневский А. Г. Русский или прусский? Размышления переходного времени. М., 2005.

Гайдар 1997 -Гайдар Е. Государство и эволюция. М., 1997.

Гайдар 2006 - Гайдар Е. Гибель империи. М., 2006.

Глушерницкий 1990 - Глушерицкий А. Кооперативная политика: итоги, противоречия, направления оптимизации // Экономические науки. 1990, N 6.

Гринберг 2008 - Гринберг Р. Среди рисков и шансов. М., 2008.

Краснов 2005 - Краснов Л. Способна ли Россия развиваться быстрее и эффективнее? // Мир перемен, N 4, 2005.

Леви-Стросс 1967 - Levi-Strauss С. Les structures elementaires de la parente, 2 ed., Paris-La Haye, 1967.

Лихачев 2000 - Лихачв Д. С. Русская культура. М., 2000.

Народное хозяйство 1980 - Народное хозяйство СССР в 1979 году. Статистический ежегодник. М., 1980.

Народное хозяйство 1990 - Народное хозяйство СССР в 1989 году. Статистический ежегодник. М., 1990.

Некипелов 1996 - Некипелов А. Д. Очерки по экономике посткоммунизма. М., 1996.

Ортега-и-Гассет 1997 - Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. М., 1997.

стр. Паин 2008 - Паин Э. Сдвинется ли Россия с "особого пути": вызовы времени и инерция традиций / Пути России: культура-общество-человек / Материалы международного симпозиума. М., 2008.

Радаев 1999 - Радаев В. Экономическая социология. М., 1999, с. 52.

Шевцова 1996- Шевцова Л. Ф. Дилеммы посткоммунистического общества // Политические исследования, N 5, 1996.

Шик 1966 -Шик О. Экономика, интересы, политика. М., 1966.

Явлинский 2003 - Явлинский Г. Периферийный капитализм. М., 2003.

Ядов 2009 - Ядов В. А. Современная теоретическая социология как концептуальная база исследования российских трансформаций. СПб., 2009.

Примечания См. Ведомости, 24.01.2011. С. 7.

См. Известия, 18.03.2010. С. 6.

Return to the Western World. P. 310.

Весной 1992 г. в России готовились к спуску на воду три суперсовременных крейсера, один из которых был вскоре продан Индии.

См. Новая газета, N 69, 17.03.2000. С. 9.

См. Коммерсантъ, 17.12.2010. С. 5.

См., например, [Вишневский 2005].

См. Аргументы и факты, N 4, 2007. С. 4 - 5.

стр. "Аристотелевские чтения": продолжение философской Заглавие статьи традиции Автор(ы) Р. А. Громов, А. В. Тихонов, С. П. Липовой Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 173- НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 22.4 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи "Аристотелевские чтения": продолжение философской традиции Автор: Р. А. Громов, А. В. Тихонов, С. П. Липовой Традиция проведения "Аристотелевских чтений" имеет более чем тридцатилетнюю историю. Первые чтения состоялись в 1978 г. в городе Цалка (Грузия) и проводились там каждые три года до 1987 г. За это время они стали не только важным научным, но и заметным общественно-культурным событием, неизменно вызывавшим широкий общественный резонанс. В них принимали участие не только видные ученые, но также представители греческой диаспоры, многочисленные энтузиасты. По политическим причинам эта традиция была прервана. С 1990 г. место проведения чтений переместилось в Мариуполь (Украина), где прошло четыре конференции. В 2009 г. традиция чтений была возобновлена по инициативе "Культурно-просветительского общества донских и приазовских греков "Танаис"". В 2009 и 2010 гг. в Ростове-на-Дону состоялось две конференции, организованных обществом "Танаис" при участии факультета философии и культурологии Южного федерального университета (ЮФУ). В октябре 2011 г. по инициативе этого факультета была проведена международная научная конференция "Аристотелевские чтения. Античное наследие и современные гуманитарные науки".

Конференция была организована при финансовой поддержке Российского государственного научного фонда (проект 11 - 03 - 14073 (г)), культурно просветительского общества "Танаис", фирмы Erich Krause, а также при участии Ассоциации философских факультетов и отделений (АФФО) классических университетов Российской Федерации, Российского философского общества и Донского философского общества.

Конференцию открыли пленарные доклады. Доклад Г. В. Драча (ЮФУ) посвящался истории Аристотелевских чтений и анализу представленных на чтениях главных идей наиболее известных их участников: Ф. Х. Кессиди, А. Н. Чанышева, В. В. Соколова, Г. Г.

Майорова, Н. З. Чавчавадзе, В. П. Горана и других историков античной философии.

Доклад создавал четкое представление об антиковедческих традициях в нашей стране, о существующих линиях интерпретации античного наследия и поэтому был крайне полезен для молодой аудитории, для тех, кто только начал свой путь в философии.

В. В. Миронов (МГУ им. М. В. Ломоносова) посвятил свое выступление анализу самой природы философского знания. Он рассматривал Аристотеля по сути как законодателя и последовательного выразителя метафизической мысли. Способ осмысления Аристотелем идеального и материального, формы и субстрата, мысли и предмета создает такую метафизику, которая благодаря своей глубине и целостности задает многие темы философии Средних веков, Нового времени и современности.

А. Д. Майданский (Таганрогский институт управления и экономики) поставил весьма важные вопросы, связанные с возможными стратегиями понимания текстов Аристотеля.

Для него предметом исследовательского интереса выступает сам Аристотель, те дефиниции человека, определения его природы и сущности, которые мы встречаем в "Политике" стр. и других работах античного мыслителя. Докладчик показал, в частности, что распространенное в истории философской мысли понимание аристотелевского определения человека как политического существа в качестве выражающего саму специфику человеческого, не является таковым ("политическими" он называл отношения, складывающиеся между любыми живыми существами в ходе "выполнения какого-нибудь одного общего дела"), что являет собой важную поправку к современному пониманию человека в социуме.

На конференции с пленарным докладом выступил также В. А. Шкуратов (ЮФУ), который обосновывал взгляд на философское наследие Аристотеля как на набор проблем и вопросов, актуальных для современной гуманитарной мысли, и которые не теряли своей актуальности в любой исторический момент обращения к учению Аристотеля. Нет философии Аристотеля в завершенном виде, считает докладчик, Аристотель не оставил после себя готовое учение. Он оставил только "вопросы", порождающие круг новых тем, возможность обнаружения условий решения тех или иных проблем, необходимых для обеспечения движения мысли от "древнего предмета" к предмету современному.

Для А. А. Кротова (МГУ им. М. В. Ломоносова) исследовательская ценность обращения к учению Аристотеля заключена в изучении рецепции его идей, восприятия его учения другими философскими традициями. А. А. Кротов говорил, в частности, об оценке учения Аристотеля в философии французского спиритуализма XIX в., главным образом в учении Мен де Бирана. Была показана трансформация отношения к Аристотелю, происходившая во французской философии со времен Декарта. Параллельно шел рассказ и об основных положениях учения Мен де Бирана, строящихся на фундаменте аристотелевских идей. К подлинным задачам философии относится изучение человеческой природы, возможности постижения сущности вещи, исследование отношений между Богом и человеком, учение о бессмертии души. Философия должна заниматься этими "вечными истинами", и вклад Аристотеля как "подлинного", с точки зрения Мен де Бирана, философа в признание этих истин велик. Позиция Мен де Бирана оказалась крайне интересной: Аристотель понимался им как вечно значимый философ, а сама философия для него может существовать только как "религиозная антропология".

Работу историко-философской секции "Аристотель и аристотелизм - живая традиция" открыли два тематически перекликающихся доклада: С. А. Мельникова (Москва) "Аристотель и Эпикур о понятии времени" и В. И. Молчанова (Москва) "Вытеснение пространства. Хайдеггеровская интерпретация аристотелевского понятия времени". В докладе Мельникова была дана характеристика современного состояния исследований учения Эпикура о времени, при этом было отмечено, что в настоящее время это учение уже не считается, как прежде, чем-то ясным даже в общих чертах. Была проведена реконструкция этого учения, показана зависимость Эпикура от концепции времени Аристотеля, а также выявлены пункты расхождения между ними. Темой доклада Молчанова стала хайдеггеровская интерпретация аристотелевского учения о времени. Ее ключевой чертой докладчик считает вытеснение в аристотелевском определении времени как "числа движения по отношению к предшествующему и последующему" пространственных смыслов темпоральными характеристиками. В докладе была эксплицирована хайдеггеровская стратегия истолкования Аристотеля, показаны существенные расхождения в понимании времени между Аристотелем и Хайдеггером.

Работа секции была продолжена докладом М. А. Солоповой (Москва) "Аристотель о сне и сновидениях: физика против мантики", посвященным трактату Аристотеля "О предсказаниях во сне". В докладе был рассмотрен научный и философский контекст, в котором формировалось аристотелевское учение о сновидениях, в частности, мантическое искусство Древней Греции в связи с отношением к нему врачей и философов, культ Асклепия и появление первых сонников, теории сновидений Демокрита и Платона. На этом фоне был проведен детальный анализ взглядов Аристотеля на возможность вещих снов в связи с его общей теорией души как энтелехии.

Доклад СВ. Месяц (Москва) "Гте и Аристотель: можно ли видеть темноту?" был посвящен анализу концепций цветовых явлений указанных мыслителей. Этот доклад вызвал оживленную дискуссию о феноменальных свойствах цветовых явлений.

Докладчик стр. в своих ответах на вопросы отстаивала мысль о значительном феноменологическом и объяснительном потенциале гтевского учения о цветах.

Д. С. Бирюков (Санкт-Петербург) в докладе "К вопросу о родовидовых дискурсах Аристотеля и Прокла в контексте тритеитских споров в Византии" показал влияние учения Аристотеля об отношениях родовидовых определений на византийское богословие, в частности, на полемику о природе Троицы между представителями тритеитского (Иоанн Филопон) и ортодоксального (Иоанн Дамаскин и др.) богословского дискурса. Докладчик обосновал предположение, что Филопон, обсуждая соотношение целого и частей, опирался на триаду причастностей Прокла, пересмотревшего аристотелевский дискурс о причастности, и, отталкиваясь от концепции Прокла, пришел к формулировке положений тритеизма.

С докладом "Ренессанс Аристотеля в немецкой философии XIX века" выступил Р. А.

Громов (Ростов-на-Дону). Среди культурных и научных предпосылок этого ренессанса докладчик выделил неогуманистическое образовательное движение, а также первые опыты интеграции истории философии в философскую систему у Канта и кантианцев.

Важной частью этого процесса стала переоценка наследия античной мысли в школах Гегеля и Шлейермахера, а также появление проектов возрождения аристотелевской философии, связанных, в первую очередь, с именами Тренделенбурга и Брентано.

Несмотря на объединяющую Тренделенбурга и Брентано идею philosophia perennis, их подходы, по убеждению докладчика, являют качественно отличные стратегии историко философского исследования. Исходя из этого, Р. А. Громов предлагает различать протестантскую и католическую ветви в немецком неоаристотелизме XIX в.

"Дискуссия об аристотелизме Григория Паламы в русской мысли конца XIX - начала XX в." - такова была тема доклада С. Н. Астапова (Ростов-на-Дону). Было показано, что полемика по поводу отношения учения Паламы к философии Аристотеля имела отчетливую идеологическую мотивацию. Ф. И. Успенский утверждением аристотелизма Паламы как антитезы платонизма стремился заявить о церковности паламитского учения, поскольку исихастская мистика воспринималась на рубеже XIX-XX вв. подобно платоновской. Критики же Успенского (Г. А. Острогорский, П. В. Безобразов) показывали, что учение Паламы не является формой аристотелизма, подчеркивая его православную (в противоположность католицизму) специфику.

В докладе С. П. Липового (Ростов-на-Дону) "Особенности рецепции Платона и Аристотеля Томасом Гоббсом" детально обосновывалась идея, что использование результатов античной мысли в новоевропейской философии, в частности у Гоббса, существенно модифицировало ее в свете "установок эпохи" и личных установок интерпретаторов. Используя знаменитые идеи Платона и Аристотеля как своего рода "визитные карточки", Гоббс наполняет их принципиально новым содержанием. Этот тезис обосновывается на примерах интерпретации Гоббсом платоновского учения о познании как припоминании, аристотелевского понятия "первой философии", получившего у Гоббса сугубо логико-гносеологический смысл, а также учения о чувственно воспринимаемых качествах.

А. В. Тихонов (Ростов-на-Дону) в докладе "Аристотель и платонизм: мотивы критики" обратился к центральной для становления философии Аристотеля критике платоновского учения об идеях. Докладчик проанализировал мотивы этой критики, а также представил в систематическом виде расхождения в трактовке идей между Платоном и Аристотелем.

Работа секции была продолжена тремя тематически связанными докладами, посвященными значению аристотелевской философии для феноменологии: Н. А.

Артменко (Санкт-Петербург) "Хайдеггеровское феноменологическое прочтение Аристотеля: Natorp-Bericht 1922 года", Н. Э. Бросовой (Белгород) "К вопросу об актуальности метафизики Аристотеля" и А. Ю. Вязьмина (Санкт-Петербург) ""Первая сущность" Аристотеля в свете феноменологии". Н. А. Артменко была реконструирована хайдеггеровская стратегия интерпретации античной философии, а также показано на основе анализа рукописи "Феноменологические интерпретации Аристотеля" (1922) значение философии Стагирита для формирования позиции раннего Хайдеггера.

Докладчик обосновал тезис, что речь в данном случае должна идти не о "банальном влиянии" Аристотеля на Хайдегге стр. ра. Сам Хайдеггер формирует принципиально новый образ Аристотеля, расходившийся с его "традиционными" толкованиями. Эта идея получила своеобразное продолжение в докладе Н. З. Бросовой. С ее точки зрения, феноменологические интерпретации Аристотеля обнаруживают современный горизонт философствования. Хайдеггеровский диалог с Аристотелем высвечивает многие идейные акценты XX в., в том числе предельно критический взгляд на традицию как таковую, а также возобновленную проблематизацию соотношения философии и христианизированного мышления. С этим докладом перекликается также тезис, выдвинутый А. Ю. Вязьминым, согласно которому именно у Аристотеля был заложен исток философии, стремящейся непротиворечиво мыслить сущее, несмотря на все его не поддающееся унификации многообразие. Именно в достигнутом у Аристотеля единстве мышления и бытия докладчику видится принципиальное значение античного мыслителя для современной философии в целом и феноменологии в частности.

Работа секции "Античная Греция в зеркале современной культуры" была направлена на рассмотрение того, как античная философия и культура в целом понимается сейчас, в современной российской философской мысли. В трудах Аристотеля скрыто начало разворачивающейся сегодня общефилософской полемики по поводу насущных проблем самого широкого профиля, начиная с вопросов эстетики и заканчивая обсуждением экономических проблем.

Философские исследования, посвященные анализу содержания той или иной культуры, опираются, с одной стороны, на эмпирический анализ фактов данной культуры, а с другой - на анализ теоретического материала, отраженного в различных моделях и подходах к культуре в сформировавшихся концепциях. В работе указанной секции успешно реализовалось совмещение этих обоих путей исследования.

Так, например, была заострена проблема различия античной культуры и культуры Нового времени. Являющаяся объектом анализа, натурфилософия как культурный феномен может выступать объединяющим звеном для расколотых сфер внутри культуры Нового времени, способствовать теоретической возможности приблизиться к антропоморфному идеалу античности.

Изложение учения о времени, представленного в "Физике" Аристотеля, может строиться на изначальной фиксации особого, философского отношения к феномену времени. И тогда в качестве центрального понятия учения Аристотеля о времени становится понятие "граница". Но к проблеме времени в философии Аристотеля возможен и другой подход, базирующийся на том, что главным моментом в этом учении является экзистенциальный смысл точки настоящего, заключенный в онтологии Аристотеля: имеется в виду связь времени божественного и времени человеческого, причем в виде гениальной интуиции, так как эта связь еще не была четко определена в античной философии.

Большой блок вопросов в работе секции составила этическая проблематика философии Аристотеля. Этика Аристотеля базируется на стремлении к совершенному благу, реализуемому через разумную деятельность. Кроме того, анализ этики Аристотеля позволяет сделать вывод, что он являлся родоначальником различения общего и частного проявления справедливости;

что этика Аристотеля важна в первую очередь своим практическим, прикладным характером, что Аристотель не исключал из этической тематики описание хозяйственной и экономической деятельности. Этическое учение Аристотеля может быть рассмотрено и с необычной точки зрения: в одном из докладов именно этика Аристотеля выступает основой для современной "философии общения".

Много внимания было уделено также обсуждению современного восприятия эстетического учения Аристотеля. Прозвучали идеи о специфике трагедийного жанра поэзии в его отношении к аристотелевской поэтике;

об уникальности произведения искусства, его самобытности и роли в жизнедеятельности человека;

о проблеме художественного восприятия в аристотелевском и современном понимании. Обсуждение еще раз показало, что громадный объем современных эстетических проблем в прямом, гипотетическом или свернутом виде уже содержался в эстетическом учении древнегреческого философа.

Секция "Аристотель в контексте современной логики и методологии науки" по числу участников оказалась весьма представительной. Выделяются 4 тематических группы стр. докладов и выступлений. В первую группу входят доклады, посвященные проблемам функционирования аристотелевских идей в сфере современной философии и методологии науки. А. Н. Чумаков (Москва) показал, что в наше время актуальнейшей становится идея Аристотеля о необходимости для общества и государства создать систему "выращивания" достойного человека. В. А. Капустин (Донецк, Украина) настаивал, что впервые Аристотель "определяет философию как науку о "чистом мышлении"" и что современной философии надо было бы заняться прежде всего исследованием логических категорий. В.

Д. Бакулов (Ростов-на-Дону) говорил об односторонности трактовки логических постулатов Стагирита только как принципов формальной правильности мышления.

Напротив, они прежде всего методологичны, являются принципами изучения бытия и мышления. Т. Г. Лешкевич (Ростов-на-Дону) обратила внимание на то, что все современное познание пользуется парадигмой Аристотеля, сочетающей 3 принципа:

разведение теории и искусства (делать), систематизация знания и классификация наук.

Оригинальное наблюдение продемонстрировал А. М. Старостин (Ростов-на-Дону).

Выделив в современной философии 5 дискурсов - фундаментальный, проблемно интенциональный, контекстуальный, философской инноватики и философско пропедевтический - он видит исток их всех у Аристотеля.

Докладчики второй группы соотносят взгляды Аристотеля с некоторыми современными философскими проблемами физики и математики. Так, М. М. Шульман (Ростов-на-Дону) ставит проблему личностных оснований безличного знания и находит, что Аристотель связывал особенности физики и математики со спецификой "человека, занимающегося изучением природы". В. Г. Сидоров (Краснодар) считает, что в физике Стагирита заложены идеи о пространстве и времени, развитие которых привело к физике Ньютона и к теории тяготения Энштейна. О. Ф. Иващук (Ростов-на-Дону) показал некорректность сведения времени к фикции с опорой на Аристотеля, т.к. оно вводится им "в контексте перехода от всеобщих бытийных определений к чувственным вещам". К данной группе можно отнести и науковедческое по теме выступление Т. Е. Фатхи (Ростов-на-Дону) об историографическом проекте Аристотеля и современных реконструкциях истории науки.

Проблемы современной логики и логического наследия Аристотеля были рассмотрены в третьей группе докладов. М. Ю. Савельева (Киев, Украина) показала, что Аристотель впервые реализовал позитивное отношение к парадоксу и принципиальную ненужность его решения. У. А. Ротенфельд (Луганск, Украина) считает, что на основе трех видов противолежания, выделенных им у Аристотеля, можно построить "универсальную парадигму познания (метапарадигму)". Н. И. Стешенко (Ростов-на-Дону) проанализировал лингвистический аспект аристотелевских понятий "качественное изменение" и "возникновение" и пришел к выводу, что Аристотель использует для описания изменений пять лингвистических конструкций. Л. Г. Тоноян (Санкт-Петербург) представила итоги исследований логических трактатов Боэция "О гипотетических силлогизмах" и "О делении", которые были ею впервые переведены с латыни на русский и до этого не переводились ни на какой современный язык. В результате был получен важный вывод, что "Боэций не только глубоко усвоил логику Аристотеля, но и внес свои оригинальные мысли, которые позволяют лучше понять замысел Аристотеля". С. М.

Кускова (Электросталь) попыталась показать, что "аристотелевская теория модальностей утверждает онтологический характер законов природы, случайных фактов...". И. А.

Пантелеева (Донецк, Украина) и К. Д. Скрипник (Ростов-на-Дону) рассматривали вопросы риторики во времена Аристотеля, связь между риторикой и логикой. ВТ. Попов (Санкт Петербург) утверждал, что закон непротиворечия, который выступает первым началом логики Аристотеля, был направлен против софистических уловок. Но в современной физике, которая должна выразить реальное противоречие, надо опираться на системное единство аксиом достаточного основания, тождества и противоречия.

В четвертой группе докладчики говорили о понятии субъекта у Аристотеля и в современных науках и философии. Значимое влияние Аристотеля на современную психологию обосновывала В. Е. Попова (Макеевка, Украина). В учении о душе у него впервые проступает научный подход в познании психики. Он предобразовал ключевые принципы стр. современной психологии: системности, развития и детерминизма. П. С. Левко-Линардато (Таганрог) говорил о необходимости для современной науки возродить характерные для античного знания принципы целостности всех его отраслей и антропосоразмерности. С. В.

Силенко (Ростов-на-Дону) продолжил эту мысль, подчеркивая, что аристотелевские объяснения отличаются глубочайшим теоретизмом, в котором важнейшую роль играют целевые установки познания. Е. И. Шашлова (Ростов-на-Дону), опираясь на исследования М. Фуко, делает вывод, что его обращение к античности позволяет увидеть условия формирования различных форм субъективности в западной культуре. Развивая эту тему, Ю. В. Голубева (Ростов-на-Дону) подчеркнула, что М. Фуко, исследуя условия возникновения субъекта в античности, принимал во внимание и мнение Аристотеля, что управлять государством должны "лучшие" и так или иначе демонстрировал политику как важнейший фактор формирования субъекта во все времена.

В заключение следует отметить высказывавшееся многими участниками конференции пожелание продолжения традиции проведения "Аристотелевских чтений" в Ростове-на Дону в качестве постоянной площадки для междисциплинарного диалога о современных судьбах античного наследия. Материалы конференции опубликованы в сборнике "Аристотелевские чтения. Античное наследие и современные гуманитарные науки", а также размещены на сайте лаборатории "Истории современной западной философии" кафедры истории философии ЮФУ.

(Ростов-на-Дону) стр. Стиль мышления: проблема исторического единства научного знания.

Заглавие статьи К 80-летию Владимира Петровича Зинченко Автор(ы) С. И. Мозжилин, А. Н. Неверов Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 179- КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 18.2 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Стиль мышления: проблема исторического единства научного знания. К 80-летию Владимира Петровича Зинченко Автор: С. И.

Мозжилин, А. Н. Неверов Под ред. Т. Г. Щедриной. М.: РОССПЭН, 2011, 640 с.

От того, какие идеалы господствуют в научном сообществе, во многом зависит отношение современных ученых к своей деятельности, а следовательно, и их способность адекватно оценивать характер получаемого знания. Для отечественной науки этот общекультурный вопрос стоит еще острее. Способны ли современные российские ученые выявить фундаментальный смысл собственных высоконаучных технологий, или же мы будем барахтаться в сетях заимствованных прикладных "рецептов"?

Книга, о которой идет речь, крайне важный и, судя по тексту введения, осознанный шаг в формировании адекватных идеалов отечественной науки (прежде всего психологии, но и не только...). В центре внимания авторов - "стиль мышления" и в личностном и в эпистемологическом плане. Очень ярко представлен индивидуальный научный почерк корифея отечественной психологии Владимира Петровича Зинченко в тесном переплетении с интеллектуальным стилем гуманитарной науки XX в. Это переплетение присутствует в книге и как предмет анализа в статьях, посвященных творческому пути юбиляра, и как элемент его личных размышлений о времени, о своих учителях и заслуженных собеседниках.

Наряду с В. П. Зинченко перед читателем предстают образы и идеи учных, внесших огромный вклад в развитие не только отечественной, но и мировой психологии - Г. Г.

Шпета, Л. С. Выготского, А. А. Ухтомского, С. Л. Рубинштейна, А. Р. Лурии, П. Я.

Гальперина, А. Н. Леонтьева, Л. И. Божович, А. В. Запорожца, Д. Б. Эльконина, В. В.

Давыдова и др. В данном аспекте авторы весьма продуктивно используют метод формирования научного идеала, применявшийся еще Платоном - повествуя о мыслях и беседах Сократа, он одновременно утверждал его в качестве ориентира интеллектуальных достижений.

К каким же концептуальным выводам, вопросам и рассуждениям побуждает данный научный труд? Прежде всего обращает на себя внимание само строение монографии.

Книга открывается философским разделом, напрямую связанным с проблематикой деятельностного подхода и идеями культурно-исторической психологии, разработкой которых В. П. Зинченко занимается уже много лет. Этот раздел фактически задает концептуальную перспективу для конкретной реализации коммуникативного единства современных ученых, открывая тем самым возможность методологического использования культурно-исторического подхода как основы эффективных реконструкций современной гуманитарной науки. При этом в центре методологических реконструкций, реализованных в следующих разделах книги, оказывается именно стиль мышления современной науки - а не привычные для современной методологии науки концепты научно-исследовательской программы или парадигмы. Это особенно ярко видно в третьем разделе, где стиль жизни и стиль мысли предстают как целостный интеллектуальный феномен целого поколения ученых-гуманитариев.

В философском разделе также прослеживается стержневая для культурно-исторического подхода установка на соединение в стилевых характеристиках научного мышления личностно-исторического и эпистемологически-универсального. Тон данной позиции вполне органично задатся В. А. Лекторским в главе "Деятельностный подход вчера и сегодня". И нельзя не согласиться с автором в том, что человеческая свобода и нормы жизни возникают именно в деятельности, обогащенной культурно-историческими смыслами. Детально рассматривая телесно-ориентированный и конструкционистский подходы к исследованию сознания, Лекторский показывает, что они не противоречат деятельностному подходу, но гармонично дополняют его. Он также прочерчивает дальнейшие перспективы развития "неодеятельностного" подхода, "...который должен ассимилировать то, что было сделано в последние годы в философии и когнитивных науках" (с. 27). Мысль В. А. Лекторского словно подхватывает С. Чайклин (уже во втором разделе). Он ведет дружескую беседу с В. П. Зинченко, в центре которой - проблема культурно-исторической обусловленности деятельностного подхода.

При этом подчеркнутая в философском разделе книги принципиальная междисциплинарность культурно-исторического подхода откры стр. вает и еще одну методологическую перспективу, ориентированную на историческую преемственность науки (что также свидетельствует о его направленности к идеалам фундаментальных исследований). Она позволяет обратиться к гуманитарным истокам современной культурно-исторической психологии - к идеям русской философии конца XIX - начала XX в., идеям отечественной психологической традиции и тем самым выявить новые аспекты в сегодняшней эпистемологической проблематике деятельностного подхода в его культурно-исторической трактовке. При чтении монографии становится очевидным, что идеи Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштейна, А. Н.

Леонтьева, А. Р. Лурии и других отечественных психологов - это оригинальный научный стиль мышления, обладающий серьезной основой в русской философии. И сквозь идеологическую надстройку эпохи советского времени начинает проступать ядро российской культурно-исторической школы, которое отечественная наука пронесла сквозь время и двойной распад государства. Для любого ученого, работающего в междисциплинарной области (а авторы данной рецензии - экономические психологи), такой подход открывает фундаментальные смыслы интеллектуальной деятельности и дает надежду на реализацию культурно-исторической эпистемологии, позволяющей осуществлять междисциплинарный синтез гуманитарных областей знания, свободный от идеологических воздействий, т.е. данная монография на практике реализует анализ стиля научного мышления как эпистемологической категории.

Можно согласиться с Б. И. Пружининым в том, что культурно-исторический подход, в центре которого находится "стиль мышления", способен дополнить и расширить концепцию парадигм Т. Куна и концепцию научно-исследовательских программ И.

Лакатоса и тем самым преодолеть излишний социологизм современной методологии науки. Б. И. Пружинин весьма убедительно обосновывает эвристическое значение стиля мышления, выражаемого научным словом-понятием, в познавательной деятельности учных, указывая при этом на то, что стиль может претендовать на роль основного методологического оператора, ориентирующего научную деятельность в тот или иной период истории науки. Действительно, сколько открытий могло бы произойти, если бы люди, занимающиеся наукой, уделяли больше внимания определяющей стиль мышления "внутренней форме слова" (понятие Г. Г. Шпета), позволяющей "донести смысл открывшегося учному до "другого учного"" (с. 34). Нацеленность на смысловые аспекты внутренних форм языка науки, и шире - на осмысление фундаментальных параметров научных открытий, это именно те идеалы научного познания, в рамках которых только и может сегодня существовать и эффективно функционировать наука как культурный и социальный институт.


Для выработки современного стиля мышления также необходимо общение между представителями различных областей знания. В процессе разговора возникает проблема понимания различных терминологических слоев (ведь часто бывает сегодня, что термины различных гуманитарных наук омонимичны по форме и различны по смысловому наполнению). Поэтому одной из важнейших целей современной культурно-исторической эпистемологии - как междисциплинарной научной области - становится именно создание перекрестных концептуальных лексиконов разных гуманитарных наук по типу словарей синонимов, но не потуг, направленных на создание "единого понятийного аппарата". Но каким образом это может быть осуществлено? В. Н. Порус вводит весьма эффективную эпистемологическую метафору "мост интерпретаций" (с. 46), которая намечает возможности продуктивного междисциплинарного переноса понятий, позволяет избежать "спекуляций вокруг "вечных" гносеологических проблем" и при этом эффективно работать "в рамках конкретных case-studies" (с. 47).

Думаем, что наиболее значимую роль в этом выполняют главы, посвященные анализу восприятия "личности" в работах Г. Г. Шпета (Т. Г. Щедрина) и осмыслению в современной психологии стилистически нагруженной идеи свободного действия (М. Коул и Дж. Верч). Если первая очень хорошо показывает связь идей культурно-исторической психологии и русской дореволюционной традиции, советской психологии и сегодняшней отечественной психологии, то во второй дается столь необходимый "взгляд со стороны", позволяющий как бы посмотреть на наши отечественные достижения с позиции западного когнитивного подхода. Обсуждая работы советских психологов в главе о свободных действиях, об "упражнениях без повторения" (Н. А. Бернштейн) и обнаруживая созвучие тогдашних работ В. П. Зинченко современным поискам в этой области, американские психологи М. Коул и Дж. Верч неоднократно повторяют, что им не удалось бы понять значения многих деталей без написания данного эссе о творчестве Зинченко (см., например, с. 130 и др.). И эта мысль очень хорошо иллюстрирует методологическую значимость идеи культурно-исторического стиля мышления. Во-первых, здесь напрямую проявляется роль слова и стоящего за ним образа. Именно различие в образах, т.е. в значении символов, обусловленное различием стилей научного мышления отечественных и западных ученых, выступает тем барьером, который меша стр. ет интегративным тенденциям в данной области научного знания, а в силу ее фундаментальности по отношению к педагогике, экономической теории и т.д., обусловливает разрывы в этих практико-ориентированных областях человеческой деятельности. Во-вторых, очевидно воздействие на научную сферу (в данном случае на психологию) идеологических и социально-культурных контекстов - что также фиксируется культурно-историческим подходом. Главы, подготовленные зарубежными психологами, убеждают в том, что при разработке культурно-исторической эпистемологии возможно взаимообогащение западной и российской психологии, что разрушает миф об излишней идеологизированности советской психологии. В конструктивном плане речь может идти о стилистических нюансах и необходимости соотнесения стилей научного мышления отечественных и западных психологов.

Рецензируемая книга погружает читателя в противоречивую эпоху отечественной психологии. Заинтересованный читатель найдет в ней повествование о личных отношениях, симпатиях, разногласиях и спорах учных. Между тем авторы вовсе далеки от того, чтобы быть подобными участникам "праздника" из романа Ф. М. Достоевского "Бесы". Они проявляют подлинную свободу, которая заключается в способности делать выбор независимо от "стесняющих" обстоятельств, нести при этом личную ответственность за него. В данном отношении весьма точно замечание С. Чайклина: "Мы не просто интерпретаторы, - мы также ответственны за действия по отношению к нашим условиям" (с. 186). Эта мысль представлена и в главе "Человек развивающийся:

профессиональная организация как зона ближайшего развития" (Е. Б. Моргунов), в основании которой лежит идея о том, что рефлексия собственной деятельности есть залог достижения профессионализма и возможность для непрерывного интеллектуального развития. И именно такая, по сути культурно-историческая позиция, позволяющая осознать себя человеком в истории, открывает возможность проследить движение научной мысли вплоть до сегодняшних проблем психологии и оценить перспективность нынешних стилистических подходов.

Ярким примером сказанному является отношение отечественных учных к психоанализу, которое рассматривается в главе "Две проекции бессознательного и проблема перевода" (Н. С. Автономова). Не секрет, что большинство отечественных психологов относятся к фрейдизму с известной долей скепсиса, а то и с откровенным неприятием.

Доброжелательное отношение, какое было у П. Я. Гальперина (по воспоминаниям В. П.

Зинченко, (с. 390), обнаруживается значительно реже. Истоки такого положения дел и раскрывает в своей статье Н. С. Автономова. Она объясняет прохладное отношение к теории 3. Фрейда со стороны отечественных ученых отсутствием чтких доказательств и эмпирической проверки многих базовых положений фрейдизма. Отсюда и их стремление выработать новый подход к исследованию бессознательного. Однако до сих пор эта исследовательская область является полем для междисциплинарных дискуссий, так как понятие бессознательного, его взаимосвязь с сознанием сохраняет множество неоднозначных трактовок. Как отмечает Автономова, эта мысль прозвучала еще в 1979 г.

в докладе В. П. Зинченко на Тбилисском конгрессе (см. с. 61). И нельзя не согласиться с его замечанием, что если бессознательное есть вытесненное, то оно не может быть без сознания. Но тогда становится непонятным, откуда в эволюции человечества взялось сознание? Возникают вопросы - что есть подсознание или предсознание и можно ли говорить о какой-либо иной, неязыковой форме сознания?

Собственно сво видение решения этих вопросов предложил В. П. Зинченко в работе "Сознание и творческий акт" (2010). Свои "субъективные" заметки при чтении этой работы высказывает В. М. Аллахвердов во втором разделе книги. Он цитирует В. П.

Зинченко: "Часть сознания, приравненную к действительному положению вещей, можно назвать сознанием до сознания" (с. 223). Но дает этой цитате (как и всей концепции В. П.

Зинченко) свою интерпретацию. Он полагает, что в принципе "весь описанный процесс полностью определяется физиологическими механизмами, осуществляется автоматически и никакого представления о психике и сознании не требует. По сути, сенсомоторный уровень познания очень напоминает представления физиологов и бихевиористов, но ни тем, ни другим сознание не нужно. Этот уровень познания можно было бы назвать эмпирическим. Он достаточен для жизнедеятельности, но не способен выйти за пределы непосредственного опыта" (см. с. 223).

Иную, не менее перспективную интерпретацию сознания в феноменологическом контексте дает С. С. Хоружий. Он обращается к сфере религиозного опыта за тем, чтобы "описать темпоральные измерения этого опыта, выяснить их конституцию" (с. 90). Такой подход фактически выводит нас за границы когнитологических интерпретаций сознания к пониманию сознания как культурно-исторического феномена, как опыта переживания действительности. Интеллектуальный поиск С. С. Хоружего важен еще и потому, что может служить методологическим ориентиром для формирования современного стиля философского мышления.

стр. В процессе формирования современных научных идеалов колоссальную роль приобретает не столько разработка "общих этических кодексов", сколько осмысление интеллектуальных путей конкретных ученых, анализ их индивидуальных научных почерков и выявление стилей современного научного мышления. Этим вопросам посвящен практически весь третий раздел. Но не только. Глава Б. Г. Мещерякова "Z концепция, как я ее понимаю" - это попытка применить концептуальные установки В. П.

Зинченко для психологического анализа его самого как личности, как ученого. Этот смелый замысел реализуется с блеском. А своеобразным дополнением к нему становятся главы В. М. Мунипова, А. И. Назарова и В. А. Лефевра, повествующие о тех сложнейших социальных и научно-дисциплинарных условиях, в которых формировались интеллектуальные и экзистенциальные идеалы В. П. Зинченко, складывался его индивидуальный "этос ученого".

И еще один важный аспект формирования современных идеалов ученого присутствует в книге. Специалистов, занимающихся проблемами субъекта и генезиса субъективности, вряд ли может оставить равнодушными написанная В. А. Петровским глава "Начала персонологии "Я": существует ли ее предмет?" Исследователь детально анализирует Я как слово, существующее в культуре, где "Я" - культурный знак. Он рассматривает Я прообразы в психике как чувственные оттиски "Я"- культурного знака и идею Я в жизнедеятельности индивида. Петровский солидарен с тезисом Г. Г. Шпета, выдвинутым в споре с Н. О. Лосским (его разделяет и В. П. Зинченко), о том, что и "вера в себя", в свое Я как "субстанционального деятеля", есть лишь переживание индивида и как таковое, непосредственно, оно не имеет статуса "двигателя" или "восприемника" материальных процессов. Вместе с тем, Петровский пишет: ""Я думаю, мы ни на шаг не продвинемся вперед в постижении активности, если позволим себе утвердиться в мысли о том, что "субъект", "субъектность", "Я" суть эпифеномены, призраки сил, регулирующих поведение и сознание. В действительности, схема субъекта ("причина себя"), прообразы Я и т.п. - как культурные знаки активного индивида - образуют узоры ментальности, конфигурируют своим присутствием феноменальное поле, соучаствуют в гештальтах, направляющих поведение" (с. 211). Фактически в главе В. А. Петровского показано, как в рамках прикладных исследований можно извлекать фундаментальные смыслы.


Один из главных лейтмотивов книги, который выделяет во введении составитель Т. Г.

Щедрина, связывающий все е разделы в единое монографическое целое, является тема свободы, в аспекте которой преподносится идеал учного и научности и анализируются особенности научного стиля мышления В. П. Зинченко в психологии и других гуманитарных науках - науках о человеке. И это, помимо всего прочего, весьма значимо для общего дела формирования интеллектуального потенциала российского научного сообщества. Эта тема сегодня чрезвычайно важна для отечественной науки. Только в пространстве свободы, в столкновении взглядов личностей, различных стилей мышления возможна динамика познания и профессионального инновационного мышления. Это ярко демонстрирует книга. И все это на самом деле объединено в личности крупного ученого и поэта В. П. Зинченко -"тайновидца и тайнодержца" (говоря словами В. Л. Рабиновича).

(Саратов) стр. Р. ГАЛЫДЕВА, И. РОДНЯНСКАЯ. Summa ideologiae: Торжество Заглавие статьи "ложного сознания" в новейшие времена Автор(ы) В. А. Сендеров Источник Вопросы философии, № 11, Ноябрь 2012, C. 182- КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 23.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Р. ГАЛЫДЕВА, И. РОДНЯНСКАЯ. Summa ideologiae: Торжество "ложного сознания" в новейшие времена Автор: В. А. Сендеров М.: Посев, 2012, 128 с.

Шл тысяча девятьсот восемьдесят четвртый. Будущее казалось безоблачным и простым.

Плюралистический и гуманный, не ведающий идеологического диктата Запад.

Освободившийся Восток, благодарный Европе, прилежно врастающий в западный ценностный мир. Конец идеологии! Конец истории! Крепчавшему оптимизму предстояло отлиться вскоре в программный фукуямовский труд-монумент.

Книга, о которой ниже пойдт речь, вышла как раз в это время в издательстве ИНИОН.

Это могло быть годом раньше или парой лет позже - не стоит увлекаться мистикой цифр.

Но появление труда именно в этот период закономерно. В разливах всезатопляющего оптимизма без берегов авторы предупредили: вс обстоит далеко не так.

Идеологии наступают на Европу;

век идеологий только начинается. Ибо причина его обнищание цельного мировоззрения в постхристианском мире. Неверно, что идеология секулярный вариант религии: "Замыкаться на сходстве беспрецедентного феномена идеологий с типами веры, которые родились в глубине ис стр. торических времен, значит идти по пути поверхностных аналогий, не ухватывающих существо предмета... Религию трудно представить себе без психологического плацдарма веры, в то время как в составе идеологии вера может быть лишь преходящим компонентом... "расколдовывание" идеологии не означает ее упразднения: вера в ее составе может терять содержание, становиться "правилом игры", но положение и функция идеологии остаются не подорванными. На этой стадии влиятельность идеологии обеспечивается не столько тем, что она пользуется исключительным доверием, сколько тем, что с ней не конкурируют альтернативные способы восприятия реальности" (с. 11).

Однако главное даже не в этом. Все идеологии "игнорируют тот ближайший принцип, который закладывает в основу государственно-правового устройства некий этический позитив. Этот принцип со времен стоиков и христианизировавшего их учение Фомы Аквинского известен под именем естественного закона, или естественного права, базирующегося на представлении о разумной человеческой природе..." (с. 109). Но именно изменение человеческой природы - главный закон любой идеологии. Как бы ни зачиналась идеология, она порабощает разум и душу. С тем, чтобы вскорости подчинить себе всю духовную, социальную, политическую жизнь.

Категоричные выводы, приведенные нами, в книге многосторонне мотивированы. Авторы детально проанализировали сотни европейских и американских философских, социологических, политологических работ: концепции К. Мангейма, Р. Арона, X. Арендт, X. Зедльмайра, Ш. Эйзенштадта, С. Хука, X. Ортеги-и-Гассета проходят перед читателем.

Перед нами, разумеется, различные, часто диаметрально противоположные подходы.

Полифония голосов, пестрота мнений... Но объективный итог звучания оказывается неожиданно однозначным.

Были ли выводы книги восприняты читателем? Издана она была в специфической "нумерованной" серии. Издавая из "своих" соображений нестандартную общественно политическую литературу, власти пытались максимально ограничить круг ее читателей.

Трудно сегодня и объяснить - но на популярность труда в нашем Зазеркалье это не влияло.

Сегодня, четверть века спустя, авторы и издательство "Посев" решили вернуться к этой книге: перед читателем - первое открытое издание ее. Выводы труда нимало не устарели.

Рассмотрим - по необходимости вкратце - некоторые сюжеты и мотивы насыщенного текста.

"Внутренняя динамика идеологии". Так озаглавлен первый раздел книги. "Введение в понятие идеологии" - можно было бы озаглавить и примерно так. Взгляд на идеологии как постренессансное, качественно новое явление европейской политической культуры проводится в книге последовательно и глубоко.

Авторы, по сути, дают содержательное определение понятия. Такое определение, естественно, может быть только феноменологическим. Мазок за мазком - перед читателем вырисовываются контуры тучи, по-прежнему обволакивающей российский и европейский горизонт.

Из рассмотренных авторами характерных -и характеристических - примет идеологии лишь одна вызывает несогласие. Авторы, как мы видели выше, настаивают, хотя и с некоторыми оговорками, на рационалистичности понятия идеологии.

"Наряду с моральной риторикой, даже у явно иррациональных идеологических построений имеется вторая ось - наука, с ее непререкаемым для современного сознания авторитетом разума. Как напоминает Биддис, национал-социалистический режим, при всем его презрении к объективному знанию и академическим свободам, крепко держался за декорум научной эрудиции. Ведь нацистская идеология претендовала на постижение мирового общественного процесса, рассмотренного сквозь призму биологических законов..." (с. 17).

Но в том-то и дело, что на постижение чего бы то ни было гитлеровский "магический социализм" в принципе не претендовал. "Всесильно, потому что верно", - может, хоть в этом и позволительно усомниться, этот подход для современного сознания и непререкаем.

Но такому сознанию нацизм как раз и объявил войну. "Верно, ибо всесильно", - такова фактически была волевая формула нацизма: постижение он заменил строительством.

Строительством из мистически-иррационального ничего: "материалом" должны были служить грубо фальсифицированные тезисы псевдоницшевской "Воли к власти". И эта полная "провисаемость" идеологии поражала даже отнюдь не рационалистически настроенных е попутчиков.

Иррациональность, непостижимость разумом духовных глубин нацизма в Рейхе постоянно подчеркивались, культивировались. Делалось это на высшем - гитлеровском уровне, порой весьма художественно. Другой вопрос, что это не отменяло также и "научные" подходы. Авторы книги справедливо подчркивают органическую всеядность тоталитарных идеологий.

Но и это ещ не вс. Изрядная доля иррационального в почвенных и псевдопочвенных идеологиях вс-таки не удивляет нас. "Левые" же теории - экономические и социальные мы наблюдаем обычно при свете рацио. Но "для современных авангардистских левых Фурье стр. актуальнее Маркса именно ввиду его большей утопичности". Это констатирует непререкаемый авторитет - Герберт Маркузе. Он призывает заменить развитие социализма "от утопии к науке" его развитием "от науки к утопии".

Срыв тоталитарных идеологий в иррациональное налицо. Изучение его - задача следующего уровня сложности.

"Рождение и пути идеологической политики" - так озаглавлен второй раздел. "Независимо от того, далека ли "идеологическая эпоха" от своего "конца", трудно усомниться, что она имеет историческое начало" (с. 8). Во втором разделе авторы приступают к доказательству этого новаторского - и отнюдь не только по отношению, как они констатируют, к "либерально-позитивистской" традиции - тезиса. Логика доказательств выглядит непререкаемо. При этом некоторые рассуждения и умозаключения приобрели новую значительную ценность именно за последние двадцать лет. "Уже на раннем этапе "активистского стиля" (то есть во второй половине XVIII века. - В. С.) было изобретено "перманентно-революционное" государство, "живущее увековечением революции"" (с.

36). Так формулируют авторы книги не расходящиеся между собой выводы исследователей Ж. Мере и О'Салливена. Такое напоминание представляет сегодня уже не только академический интерес: в наши дни "настоящее" сталинское государство представляется многим альтернативой революционному разрушительству, "исправлением" его.

Однако один немаловажный вопрос при чтении раздела вс-таки возникает. Касается он не логики авторов, а одной из их хронологических оценок.

"Новоевропейская этатистская мысль стала формироваться в XVI-XVII вв., когда в обстановке крушения социально-регулирующего авторитета церкви, в разгар религиозных войн и гражданских междоусобиц страх и бессилие привели Европу к тому, что она, по словам Уоткинса, в обмен на необходимый минимум мира и порядка готова была вытерпеть от государства вс что угодно" (с. 37). Так пишут авторы. Резонно ли, однако, считать XVI-XVII вв. существенной точкой отсчта? Свою аргументацию авторы основывают на двух трудах: на "Государе" Макиавелли и на "Левиафане" Гоббса. Но в Англии - стране с естественными географическими границами - особое этатистское мышление так и не сложилось: она сделалась родиной экономических и социальных учений. Простодушно-циничный же трактат Макиавелли вряд ли стал подспорьем реальным средневековым "государям";

да и его популярность в декоративной атмосфере муссолиниевской Италии - не свидетельство политической действенности...

"Заявленная в это время идея суверенности "Государя" или государства-"Левиафана" ещ не достигла своего максимума, так как в абсолютистских монархиях она продолжала сосуществовать с прежним религиозно-санкционированным оправданием власти", уточняют авторы (с. 38). И далее. "Государственническая идеология, освободившись в лице Макиавелли или Гоббса от средневековой авторитарности, пройдя долгий исторический путь и войдя в сочетание с "активистским стилем", попадает в инструментарий тоталитаризма" (с. 39). Попадает. И именно при зарождении "активистского стиля": во второй половине XVIII в. В это время во Франции и в Германии - в двух ведущих европейских странах - этатистская и националистическая идеологии зримо слились. И на рубеже веков как раз и начал сбиваться зловещий коктейль для будущего... Было бы справедливо в явном виде отметить это в книге.

Всякое рождение тоталитарной идеологии -результат взаимодействия интеллигенции и массы. В первом действии выступает, конечно, интеллигенция. Она творит изысканные теории "для избранных", и она же формулирует общедоступные тезисы и лозунги: нельзя же, допустим, представить, что тысячная толпа вдруг начнт скандировать неведомые ей, возникшие из ниоткуда призывы. Формально - вроде вс так. И роль тоталитарной толпы выглядит и второстепенной, и достаточно пассивной (хотя бы до времени). Так что некоторая "стилистическая тенденциозность" заголовка следующего раздела даже не бросается в глаза - "Идеологизация человеческих масс". В принципе, идеологизация может произойти и изнутри массы. Но ясно, что естественное прочтение заголовка несколько сострадательное по отношению к "тоталитаризуемому" объекту. И это не случайно: заголовки разделов этой книги концентрированно отражают суть.

Авторы упоминают и о втором действии драмы - "встречном импульсе" толпы: без такого импульса изобретнная интеллектуалами идеология остатся достоянием их письменных столов. Но вс-таки... "Скос" в рассмотрениях - скос, так сказать, в пользу массы - на наш взгляд, налицо.

Идеология в некотором роде оказывается эманацией "варваризованного" массового сознания (Ортега-и-Гассет). Этот волнующий Ортегу повседневный "диктат масс", однако, плохо вяжется с их удалнностью от политической власти... Очевидно, популярную формулу "век масс есть век идеологий" можно толковать лишь в том смысле, что под "веком масс" подразумевается "господство" не их самих, а их человеческого уровня" (с. 45).

стр. Признаемся, эти рассуждения нам непонятны. Ортега вовсе не говорит лишь о политической власти. Навязывать же волю и вкусы в экономике, культуре и т.п. (а значит, к слову, в конечном итоге и в политике) через материальное (например, покупательское) давление очевидным образом возможно.

Это - при "триумфе супердемократии". В отсутствии же е массы от политической власти тем более не удалены. В тоталитарном государстве массы властвуют над свободой, имуществом, жизнью миллионов людей. Доносы и погромы - проявление и форма практически неограниченной политической власти. Даже самые чудовищные "верхи" бывают ответственны за преступления лишь наполовину. Плановое НКВД было завалено доносами сверх достаточно щедро спускаемой нормы;

а не заинтересованное в "плане" парижское гестапо даже вывесило объявление: "Доносы на соседей не принимаются".

Век масс - это именно век масс. Век господства масс и их преступлений. И смягчения эта ситуация без уклонения от истины не допускает.

Заметим ещ, что в идеологической паре "интеллигенция - народ" возможны самые разные комбинации. В том числе и не рассматриваемые обычно. Нацизм, к примеру, детище университетов и рафинированных интеллектуалов. Французский революционный национализм, с его антихристианством и антисемитизмом, - рангом пониже, но вс же детище городов. А вот в нашей стране ситуация посложнее. Были две мощные революционные силы - и к вопросу о том, которая из них была "главнее", споры о революции обычно как раз и сводятся. Но для наших рассмотрений важно иное. Русский марксизм, включая и ленинские коммунистические доктрины, безусловно, детище интеллектуалов. Но столь же очевидно и другое: поднявшийся из недр огромной страны большевизм не имел при зарождении вообще никаких теоретиков-стимуляторов. Он и никогда не получал их: не считать же адекватными выразителями до сих пор непознанного явления космического масштаба Устрялова с Савицким. И интеллигенция ни малейшего воздействия на идеологию большевизма не оказала. Бандитскую вольницу полюбила и восславила лишь русская литература. Но - к счастью для не -на почтительном расстоянии. Обратной связи не было: слабо обученные грамоте "апостолы" блоков не читали...

Народолюбие - благородное качество, им с очевидностью обладают авторы книги. Но объективности анализа оно, на наш взгляд, способствует не всегда.

Почва. История, народ, традиция, раса, культура... Мало найдтся идеологий, не обращающихся к ценностям этого ряда: ссылки на органику, на почвенные корни придают идеологии вес и солидность, настраивают на доверие к ней. И протекающие при этом процессы психологического "укоренения в прошлом" заслуживают серьзного внимания.

Они многослойны. Сегодняшнее идеологическое сознание проецируется на прошлое, многопланово деформирует его - и тем самым в некоторых отношениях действительно делает предшественником идеологического "сегодня". Эти и близкие феномены изучаются в одном из самых глубоких разделов книги - "Идеологическая трансформация "почвы". Для изучения таких трансформаций авторы успешно применяют введнное О.

Шпенглером понятие культурно-исторического псевдоморфоза.

"Между радикально-преобразующей идеологией и преднаходимыми ею духовными обстоятельствами, - пишут авторы книги, - не может быть... созвучия... плавного врастания е в старые мировоззренческие ценности... "Большая идеология" в тактическом плане не игнорирует сложившуюся до не расстановку духовных сил, но и не подпадает под их контроль: она избирает во временные попутчицы те из них, которые при давней своей влиятельности склонны к идейному компромиссу с новыми задачами, а остальные элиминирует либо оттесняет на задворки истории. Если в этой динамике выделить основные составляющие - традиционное религиозное мировоззрение, национальную идентификацию, либеральные ценности западного происхождения и радикальный идейный фактор, то можно представить себе ряд вариантов идеологической трансформации "почвы", притом что реальность каждого из них удостоверяется историческим опытом XX века" (с. 73).

Таков вывод авторов. Приводимые ими далее "модели" - российская, германская, испанская праворадикальная, латиноамериканская - содержательны, информативны, охватывают и описывают множество вариантов и ситуаций.

О пятой - иранской - модели этого сказать нельзя.

"...Здесь революционный всадник садится на шиитского коня, поскольку это течение ислама... поддалось предварительной политизации..." (с. 74). Этот зачин-постулат основополагающий при построении модели. Вс в нм приблизительно, вс неясно.

Революция, возглавляемая аятоллами... Кто здесь конь, кто всадник? Кто кого оседлал?

Предполагается, конечно, что революция "политизировала" ислам. Но говорить об исламе в европейских категориях и терминах не совсем корректно.

стр. "Неполитизированного" ислама просто не существует в природе. Бросим беглый взгляд на самое начало исламской истории. Коран (9:60) чтко определяет круг лиц, которых должно субсидировать из общественных фондов: в него входят, в частности, те, чьи сердца и преданность должны быть завованы мусульманами с помощью материального поощрения. Пророк выделял на это деньги на протяжении всей своей жизни, что полностью соответствовало ясным и определнным текстам Корана. Однако Омар, второй халиф и один из главных Сподвижников Пророка, отказался платить неверным, разъяснив, что раньше мусульмане были слабы и субсидировали их лишь потому, что нуждались ещ в их поддержке. И подобный отказ следовать прямым указаниям Корана распространялся Омаром не только на одних лишь неверных. Так, халиф отказался распределить земли, захваченные в Сирии и Ираке, между воинами, хотя они имели на них право. Недовольным же Омар разъяснил, что если он раздаст земли, то государство лишится ресурсов, необходимых ему для дальнейшего развития армии.

Конечно, и в мусульманской, и в христианской истории правители совершали поступки и похуже. Для нас здесь существенно то, что для исламских юристов и богословов поведение одного из главных Сподвижников Пророка -теологически позитивный прецедент.

Политическая выгода поставлена, таким образом, выше ясных указаний Корана. Но, с другой стороны, сама выгода эта - для распространения Корана и его власти...

В дальнейшей истории ислама политическое и религиозное столь же неразделимы. И именно рафинированный шиизм несколько отступает от этого правила. В нм вс-таки "не было того предельного слияния религии и политики, которое было характерно для суннитов" (Васильев Л. С. История Востока. Т. 1. М., 1993. С. 307). С иными оценками специалистов нам сталкиваться не доводилось.

В существенной, "европейской" своей части раздел "Идеологическая трансформация "почвы"" представляет несомненную ценность и интерес. "Путешествие" же "на Восток" не состоялось.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.