авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |

«Содержание Шекспир - urbi et orbi.................................................................................................................................. 2 "СОВРЕМЕННОСТЬ" В КРУГЕ ...»

-- [ Страница 7 ] --

Эти стихи не производят эффекта, не поражают словесной эквилибристикой, но работают на глубину чувст стр. ва. Качество такой работы и нужно оценить - только тогда здесь можно говорить о том, чтобы судить поэта по законам, им над собой признанными. Одиночество и сострадание, их формы существования в современности - пожалуй, наиболее интересные Каримовой темы. Иногда эти темы проступают подспудно, например, в удачном стихотворении с едва ли удачным названием "ЦПКиО", начинающемся так:

Не плачь, не плачь не все имеет цену, и мы с тобой вовек не продадим смешную эту маленькую сцену, где прошлый век уныл и невредим...

Иногда все кристаллизуется в емкие формулы: "Возьми меня за руку вдруг - / Не будешь одинок";

"ни у кого не сумею тебя отнять - / только обнять, понимаешь, только обнять";

"Ты вырос. Это значит - одинок". Но даже в случаях подобной ювелирной кристаллизации эта видимо важная для автора афористика соотносится с контекстом и дополняет его, потому и видятся в этих словах не трескучие фразы, а выстраданное чувство...

Другой важной интенцией в подборке Каримовой становится поэтическое смирение и стремление к простоте - как содержательной, так и формальной: "Словарный беден мой запас - / живописать нельзя, / как жизнь проходит мимо нас, / бочком-бочком скользя".

Эти поэтические (да и человеческие) особенности не свойственны молодости в целом и "новым именам в поэзии" в частности. Так что подборка Алены Каримовой очевидно выигрывает на фоне большинства других подборок антологии и, без сомнения, была бы достойна и большего пространства на страницах книги.

На общем фоне следования - удачного или не очень - литературной традиции выделяются авторы, пытающиеся от нее оттолкнуться. К ним относится, например, украинская поэтесса Марина Матвеева. Высокий эмоциональный строй ее стихов скоро переходит в восторженность, часто не вполне адекватную. Так, уже пер стр. вое стихотворение подборки начинается с восклицания: "Господи!.. Как он растет кипарис!" На протяжении стихотворения автор обращается к Господу еще дважды, все так же восторженно и все по тому же поводу: как удивительно растет кипарис. В стихотворении упомянут и "юноша бледный, готовый на риск / словораспила для мозгопрогрева", а сама вещь написана "лесенкой" Маяковского. Такой коктейль чуть ли не из диаметрально противоположных по поэтике классиков Серебряного века, от Брюсова до "дерзкого поэта-футуриста", в самом деле способствует "мозгопрогреву".

Сложный синтаксис и пристрастие автора к анжамбеманам ощутимы в таких стихотворениях, как "Лопе-девежская пуща плаща и...", "Богема" или "Интернеты интернаты...". Последнее стихотворение любопытно и обилием "компьютерного" новояза, поданного с удивительной чрезмерностью: "Интер-нет не интер-да, он / просто так не за // -лечит, -гладит, -рубит, -травит, / -грузит, -ворожит, / он потребует управы / на самое жи- // знеутробные запасы, / психовиражи. / Милый, ты ль не асьный ас и / ты ль не Вечный ЖЖид?" Дескать, и так-то автор может комбинировать слоги, и в этом-то словообразовании не видит дурновкусия, и здесь-то не слышит языкового диссонанса, и этот перенос на полуслове не кажется сомнительным. Этакая пресловутая безмерность - в мире мер. Кажется, вообще нет такой безвкусицы и такого насилия над языком, на которые бы не отважился "член Национального Союза писателей Украины и член Конгресса Литераторов Украины" (всего же в сведениях об этом авторе слово "член" употреблено четырежды). По подборке косяками ходят такие строки, как "Редкий птыц от Крыма до Днепрухи / в клюве донесет мою мессагу";

"вот такой вот атекстуальный флять";

"без фрейдячьих суперэгоидов" и т. п.

Читатель вправе поморщиться и спросить, зачем уделять этому так много внимания? Дело в том, что у Матвеевой самая обширная подборка в антологии, и все вышесказанное бурлит и обрушивается на читателя в течение более чем двадцати страниц. Есть стихотворения, где поток сомнительных неологизмов стихает и автор, на стр. конец, говорит в простоте сердечной. Читая такие тексты, как "Ты плакала над сломанною куклой..." или "А я летала...", можно, наконец, понять, что перед нами не игрок в языковой конструктор. Впрочем, эти стихи в явном меньшинстве, хотя даже автор признает, что "Сердце пишет без анжамбеманов, / Звукописей, вычурных метафор". Зачем же тогда употреблять это сверх всякой меры и естественности? Ответить на такой вопрос, вероятно, в состоянии только сама Марина Матвеева.

Вопросы же к составителям между тем начинают накапливаться. Особенно если учесть, что еще один автор - Инна Домрачева - названа на обложке Ириной, а следование стихотворцев в алфавитном порядке ближе к концу книги оборачивается тем, что Виктория Чембарцева предшествует Анне Цветковой. Уж в русском-то алфавите или авторских именах составителям и корректору не худо бы придерживаться истины. Это совсем не сложно, а выглядят такие проколы в уважающем себя издании несолидно.

Если в стихах Марины Матвеевой чувствуется влияние Марины Цветаевой, вообще (слишком) распространенное сейчас у женской половины молодой поэзии, то Наталья Полякова ощутимо старается преодолеть в своих стихах другое распространенное современное влияние - влияние Иосифа Бродского. Все стихотворения, представленные в ее подборке, стилистически распадаются на две группы, причем трудно сказать, какая из них принадлежит прошлому, а какая - будущему поляковскому стилю. Или же поэтическое развитие идет параллельными курсами? Пока что создается иллюзия того, что стихотворения подборки чуть ли не по очереди написаны двумя разными, но многообещающими поэтами.

Первый из них, более "традиционный", явно подвержен вышеуказанному "бродскому" влиянию: "Быть добычей карманников и гостиничных проституток / меньшее, в сущности, зло из возможных иных / в поисках времени, выпавшего из суток". Присутствуют здесь и иные реминисценции, которые, впрочем, неглубоки и кажутся плохо укорененными в тексте. Так, в разных стихотворениях упомянуты и Вечный жид, и Вифлеем, и Геф стр. симанский сад, и Овидий с Катуллом, и Троя с Пилосом. Все это едва ли кажется необходимым прежде всего потому, что в текстах Поляковой много современности, самый их пафос - это пафос сегодняшнего дня "хватких реклам и подержанных автомобилей" "в тридцати километрах от МКАДа", поэтому мода на активное использование "упоминательной клавиатуры" здесь наносная.

Читать подборку Поляковой становится интереснее, когда в игру вступает второй из условных "соавторов". Длинная строфа, пунктуационная традиционность, повествовательность интонации - все это уступает место коротким дольникам, в том числе неравностопным, с резкой и отрывистой интонацией. Такие стихи, как "обнимаешь а смотришь мимо...", "доставали луну из колодца", "поздней осени кислая ржа" или "вот идешь ты со станции затемно" кажутся куда более значимыми, чем их "традиционные" соседи. Здесь возрастают и ценность каждого сказанного слова, и ответственность при их выборе. Жестко организованная форма налагает на автора более сложную задачу, но при ее успешном решении больше и достигаемый эффект. Эти стихи хорошо "сделаны", берут с места в карьер, снабжены ударными концовками, но главное - их хочется перечитывать...

Формально и стилистически к этим стихам близки произведения Анны Цветковой, о которой хочется поговорить подробно - не только из-за ее стремления обжить традиционное литературное поле и выйти за его пределы, но и потому, что добрая половина из представленных в подборке стихов превосходна. Они начинаются без всякого разгона, поиска темы или средств выражения, как давно созревший, но прерванный на время лирический монолог:

не выбирая темноты и света глядишь как с неба падает вода ответа ждешь - но нет тебе ответа и может быть не будет никогда.

Да, это чувство куда мучительнее, чем поэтическое поминание Господа всуе в каждой строке или восхищение падающими снежинками. Здесь есть тот масштаб и то стр. взыскание, которые современной молодой поэзией почти полностью утрачены - за твиттерами, смс-ками и прочей заботливой обслугой клипового мышления. Перед нами автор остросовременный, избегающий всякого родства с минувшими эпохами и поэтами.

Ни культурологических аллюзий, ни исторических реминисценций, ни даже стилевой игры. Вероятно, Анна Цветкова полагает все это заемным мусором, которым не стоит наполнять строки, если есть что сказать своего.

Тот же редукционизм царит и на формальном уровне. Из стихотворений безжалостно изгнаны почти все знаки препинания и заглавные буквы. При всей сомнительности этого модного приема здесь он выглядит последовательным. Впрочем, следы "классического" наследия русской поэзии ощущаются в предпочтениях автора при выборе стихотворных размеров. Подавляющее большинство текстов (и лучшие из них) написаны пятистопным ямбом. Это замечается далеко не сразу под влиянием формального аскетизма, лаконичности высказывания и эмоционального накала. Поистине, не знаешь, куда и отнести данного автора - к архаистам или новаторам. Впрочем, любая подобная классификация условна, а здесь она еще и отвлекает от главного - текстов;

от того, что Цветковой удалось увидеть, как "на спинке стула словно ангел свитер / пытается взлететь который раз", или, как в другом стихотворении, "найти рукой пульсирующий нерв / который словно звездочка под кожей / и замолчать от счастья обмерев..."

Столичную молодую поэзию представляют и еще несколько авторов настоящего сборника. Борис Кутенков - самый молодой участник антологии, но за последние годы он уже приобрел некоторую известность. Как правило, в центре внимания молодости находится она сама. К окружающему миру она глуховата, слеповата и вообще склонна воспринимать его в штыки. Поразительно, что именно пристальным всматриванием в окружающее пространство и почти полным отказом от "ячества" отмечены лучшие стихи Кутенкова. В фокус восприятия попадает и знакомый "физик Ваня, что спит, разуверясь / в простоте нерешенных задач", и "нищая Зина - торговка стр. арбузами, дынями" со своей подругой Фирой, и "Афродита соседней пивной", и масса других не названных по именам, но зримо присутствующих персонажей, конкретных и обобщенных. В этой связи бросается в глаза и умение автора не зацикливаться на частностях, легко поднимаясь над ними, обобщая и трансформируя их в символы и архетипы. Это дорогого стоит.

Для постоянных таких подъемов и спусков, взгляда сверху на "город-пацан с чуть заметным пушком над губой" и тут же перехода "в темный бар", куда "вкрадется тихо незаметнейший человек", для всего этого воздухоплавания необходима большая энергия.

Откуда же черпает ее автор? Из книг. Перед нами книжник, пусть и особого толка, понимающий всю ненадежность "лукавого Слова" и "кривду книжную".

Борис Кутенков ответственно относится к своему делу и серьезно смотрит на мир, словно постоянно готовится, слегка замаскировавшись под лирического героя, "умирать в потемках / с ненадежной ордой стихов". Это тот редкий случай, когда хочется чуть меньше серьезности Сальери, чуть больше усмешки Моцарта. Самый трагизм у Кутенкова пока выглядит ученически, он не смягчен и не огранен обстоятельствами собственной жизни, не обогащен интонационными обертонами. Такое качество, теоретически вполне преодолимое, на практике оборачивается большими литературными и человеческими сложностями. Это кажется показательным для молодой русской поэзии в целом, а потому - подробнее.

Все молодые стихотворцы условно могут быть разделены на тех, кто варится, по большей части, в собственном соку, и на тех, кто так или иначе вовлечен в литературный процесс.

Эти последние по определению заметнее и почти всегда амбициознее. Они старательно посещают литературные объединения, участвуют в поэтических фестивалях и обсуждениях, пишут друг на друга рецензии, почитают тот или иной круг современных авторов (столичных или своего региона), а те, в свою очередь, составляют им протекцию.

Все это отчасти неизбежно, но сулит немалые опасности: такая вовлеченность в литературный быт (и даже в литературную возню) притупляет стр. чувство собственной жизни, из которой и берутся поленья для "того огня, что просиял над целым мирозданьем и в ночь идет". Только накопление чувственного опыта способно произвести внутреннюю поэтическую революцию или эволюцию, не порождаемую ни внушительными списками публикаций, ни зрительским признанием на выступлениях и слэмах, ни самыми лестными мнениями мэтров, которые слишком часто благожелательнее всего настроены к собственным эпигонам.

Следствием такого подхода становится то, что молодым стихотворцам удобнее и безопаснее не искать новые рубежи в неизвестных землях, а работать во вполне уютном и признанном стилистическом каноне. Часто молодой поэт и сам перестает замечать, что давно уже поет с чужого - узнаваемого или усредненного - голоса, особенно если хор похвал от этого только усиливается.

Известные строки Ходасевича: "Перешагни, перескочи, / Перелети, пере- что хочешь - / Но вырвись: камнем из пращи, / Звездой, сорвавшейся в ночи.

.." каждому молодому поэту следует, как девиз, начертать на щите. Они почти материализуют то внутреннее стремление, ту попытку индивидуального преодоления косности материала - языкового ли, жизненного, - которой так недостает современному человеку. Падкость на эпигонство в сочетании с атрофией чувства и низким уровнем поэтической культуры - пожалуй, главные проблемы современной молодой поэзии. Оттого и первые же прививки такой культуры слишком часто оборачиваются если не откровенной вторичностью, то языковой и содержательной невнятностью, призванной нагнетать мандельштамовские темноты или обозначать поэтическую суггестивность. В настоящей статье нет возможности говорить об этом подробнее, но такой разговор представляется небезынтересным.

До известной степени подтверждают эти общие построения стихи еще одного молодого московского поэта Евгения Никитина. Они производят впечатление написанных с холодной головой. Кажется, что автор чуть ли не по расписанию садится за стол и оформляет в размеренные строфы даже не чувство или мысль, а само желание стр. сочинить нечто. В таком стремлении на помощь приходят и филологическая наука, и знание поэтической моды. Так, стихотворцу известно, что эмоциональность - плохо, а культура и "остраненность" - хорошо;

откровенное эпигонство - плохо, но легкие аллюзии на некоторых поэтов, вроде Мандельштама или Поплавского, - хорошо. Поэтому и стихи Никитина написаны в безэмоциональном и "остраненном" ключе. Они старательно избегают всякого конкретного поэтического родства, но позволяют себе отсылки, например, к раннему Мандельштаму ("белое солнце над головой несут")...

Такие тщательно рассчитанные эстетические координаты вызывают симпатию. Они располагаются в достаточно модной и широкой поэтической нише, объединяющей и авангардистов, и наследников акмеизма. Но, увы, при чтении стихов не чувствуется главного - внутренней органичности автору этих координат, целостности и укорененности в них собственной интонации. Принципиальная установка на непохожесть, "инакость" этих стихов, паническое бегство от всяческого влияния - все это оборачивается отсутствием у большинства текстов "личной" физиономии.

Развивая тему поэтической культуры, нельзя не поговорить и о Дмитрии Румянцеве. Он один из самых известных авторов сборника, лауреат нескольких литературных премий с внушительным списком публикаций в периодике. Его стихотворения, представленные в "Новых именах...", настолько разнообразны, что сопротивляются любым попыткам привести их к единому критическому знаменателю. В подборке можно найти и стихотворение на библейский сюжет в духе позднего Пастернака, и достоверное описание римских реалий, и метафизическое истолкование гибели на войне немецкого солдата, и несколько пейзажных зарисовок, и многое другое. Удивительно, но все это одинаково хорошо сделано. Например, вот концовка стихотворения "Час ночи", перекликающегося с мандельштамовским "День стоял о пяти головах...":

Россия чайкой прошлого летела, кричала от расстрела до расстрела:

"кулак" - ГУЛАГ - пустая головня.

стр. Донос - допрос... Но восходил над зоной расстрелянный - звездой вечнозелной, хвоинкой света целился в меня.

Минуты как ключи вертел на пальце разбитый циферблат товарных станций.

Засовы отпирали палачи.

Нет! - проводница кружки убирала.

Когда не сон, то что меня терзало во рту - горчинкой хвои, алычи?..

Гремящий поезд сердце обгоняло:

что время - им? - стучи, стучи, стучи...

Впрочем, Румянцев так широко использует культурно-исторический контекст, что порой это даже мешает восприятию. Иногда кажется, что голос сочинителя несколько тонет в его же ложноклассической драпировке, за бубнами, тимпанами, прочими трелями "на кифаре старого слепца", в шуме античной конницы или перестуке вагонных колес...

Настолько увлечься культурологическими схолиями без опасных последствий для собственной поэтики может только стихотворец, исключительно уверенный в своей силе.

В этой связи приходят на ум не только Мандельштам или, скажем, Рильке периода "Новых стихотворений", но и огромное количество безвестных стихотворцев, ставших жертвами культурологических Сирен. Ибо чудовища сии столь же беспощадны к уникальности и новизне авторского голоса, сколь и притягательно их пение. Европейская поэтическая традиция, связанная с описанием "вторичной природы" в противовес "первичной", чувствуется в стихах Дмитрия Румянцева, живущего, что любопытно, в Омске и смотрящего на Европу издалека.

В настоящей статье нет возможности подробно поговорить о каждом авторе разбираемой антологии, но такого разговора достойны многие. Вместе с тем нельзя не отметить достаточную пестроту состава и общую неравноценность "новых имен в поэзии".

Безусловные таланты соседствуют здесь с именами сомнительными или только ищущими свою интонацию. В этой связи хочется назвать и тех двадцати- и тридцатилетних поэтов, которым не нашлось места в данной антологии, хотя они при стр. желании сумели бы ее украсить или дополнить. Это и Андрей Болдырев, и Владимир Беляев, и Георгий Васильев, и Ирина Каренина, и Мария Маркова, и Анна Матасова, и Григорий Медведев, и Анна Минакова, и Андрей Нитченко, и Вера Полозкова, и Ната Сучкова, и Ольга Хохлова... Речь идет об авторах как принимавших участие в Форумах молодых писателей России, так и нет, но достаточно известных, чтобы они были представлены в любой претендующей на полноту антологии современной молодой поэзии.

Можно понять составителей, когда они оставили за бортом тех авторов, кто никогда не участвовал в липкинских форумах. Труднее понять, почему на этих страницах не нашлось места, к примеру, их многократным участникам - Андрею Нитченко и Марии Марковой.

Лауреат нескольких молодежных литературных премий, Нитченко, по всей видимости, стал жертвой тех высоких ожиданий, которые ему были в свое время предъявлены. Тем не менее уход в литературную тень этого безусловно одаренного поэта едва ли оправдывает то, что к нему, по всей видимости, внезапно утратили всякий интерес. Автору настоящей статьи хочется думать, что это - преждевременно и поэту удастся оправдать те авансы, которые ему так поспешно выдали.

В известном смысле та же опасность подстерегает сейчас лауреата премии президента РФ в области литературы Марию Маркову, участницу того самого X форума молодых писателей, по итогам которого главным образом и составлялась книга. Правда, на тот момент она еще не была лауреатом, всего лишь писала хорошие стихи. Стало быть, этого оказалось недостаточно для ее присутствия в разбираемой антологии...

Завершая настоящую статью, хочется вновь поставить вопрос: в чем же новизна "новых имен в поэзии"? Как уже выяснилось, не в самих именах. Антология лишь аккумулировала то, что уже есть в современной молодой поэзии, уставшей от игр в постмодернизм и дурную деконструкцию. Этой поэзии неинтересен бесформенный натурализм адептов "Вавилона" и "вавилибры" их последователей. Тому движению, что до недавних пор оли стр. цетворяло собой "поэзию тридцатилетних", мало-помалу пришла смена, которая, хочется думать, призвана оздоровить ситуацию в современной поэзии, возможно даже вернуть ей читателя и воскресить ее автора. У многих поэтов новой "липкинской" волны есть данные для этого: они талантливы, внятны, своеобразны, не заражены дурным глубокомыслием и не менее дурным многословием. Наконец, то обновление поэзии, которое может быть ими достигнуто, насколько об этом резонно судить, будет осуществлено с помощью традиции и через естественное ее преодоление.

В этой связи вспоминаются слова И. Роднянской из статьи "Назад- к Орфею!" двадцатипятилетней давности: "...в какой-то момент сложилось неверное представление об исчерпанности классической поэтики к середине XX века, или того ранее"3. Кажется, неверность такого представления становится сейчас все более верной. Возможно, восходящая спираль развития - в данном случае, поэтического - поворачивает на наших глазах именно к классической поэтике, а успешность и плодотворность этого развития еще предстоит осмыслить и обсудить.

г. Ярославль Роднянская И. "Назад - к Орфею!" // Новый мир. 1988. N 3. С. 244.

стр. Заглавие статьи "ПАСЫНОК ДЕРЖАВЫ ДИКОЙ" Автор(ы) Соломон ВОЛКОВ Источник Вопросы литературы, № 2, 2013, C. 266- Литературное сегодня В творческой мастерской Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 88.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "ПАСЫНОК ДЕРЖАВЫ ДИКОЙ" Автор: Соломон ВОЛКОВ Беседу вела Ирина Чайковская Соломон Моисеевич Волков (род. в 1944-м) - музыковед, музыкальный журналист, писатель, эссеист. Окончил Ленинградскую консерваторию. В 1973 - 1974 годах был старшим редактором отдела в журнале Союза композиторов СССР "Советская музыка" (писал небольшие аннотации к книгам, рецензии на концерты и т. п.). В 1976 году эмигрировал в США.

Соломон Волков - автор "книг разговоров" с композитором Д. Шостаковичем, балетмейстером Д. Баланчиным, скрипачом Н. Мильштейном;

самая популярная в России книга Волкова в этом жанре - знаменитые "Диалоги с Бродским" (1998), до 2012 года выдержавшие пять переизданий. Кроме того, к числу музыковедческих и культурологических книг Волкова принадлежат "Молодые композиторы Ленинграда" (1971;

автор предисловия - Д. Шостакович), "Свидетельство" ("Testimony: The Memoirs of Dmitri Shostakovich as Related to and Edited by Solomon Volkov", 1979), "История русской культуры XX века. От Льва Толстого до Александра Солженицына" ("The Magical Chorus.

A History of Russian Culture from Tolstoy to Solzhenitsyn", 2008) и т. д. В настоящем номере "Вопросов литературы" мы публикуем своеобразный "перевернутый" диалог воспоминания С. Волкова об Иосифе Бродском.

стр. Как создавались "Диалоги..."

- Соломон, Вы автор эпохальных "Диалогов с Иосифом Бродским", книги, воссоздающей живую речь поэта и вышедшей спустя два года после его смерти, в 1998 году. По всему чувствуется, что разговоры с Вами Бродскому интересны, что он предельно искренен, дружествен и рад возможности высказаться. Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились. Был Бродский Вашим близким другом? Легко ли он согласился на первое интервью?

- Сразу начну с вопроса о близком друге, потому что это то, о чем всегда заходит разговор и на что я всегда без исключения заявляю, что никаким близким другом Бродского я не был, как не был близким другом ни Шостаковича, ни Баланчина, ни Натана Мильштейна, - ни одного из тех гигантов, с кем свела меня судьба.

- И это легко понять - и по тому, что в Ваших "Диалогах" есть дистанция, и по тому, что вы оба на "вы";

но я решила Вас спросить.

- Хорошо, что спросили, так как это вечный источник каких-то недоразумений.

Людям кажется, что для того чтобы сделать такую книгу, какую я сделал, - с Бродским, или же с Шостаковичем, Баланчиным - нужно быть их близким другом. Это величайшее заблуждение. Этого не нужно. Даже наоборот - это бы помешало в работе. С тем человеком, с которым я делал книгу, я каждый раз осуществлял конкретный проект, решал определенную задачу. Собеседник мой прекрасно это понимал и для того, собственно говоря, меня избирал.

- Кто кого избирал, Вы должны уточнить.

- Понимаете, реализация такого рода проекта - это неизбежно длительный процесс. Есть другой жанр - просто интервью, о котором можно договориться, прийти и записать за полчаса.

стр. Я знаю некоторых, которые и в 15 минут укладывались, когда брали интервью у того же самого Бродского. И больше уже никогда с ним не сталкивались.

- Знаете, я сначала думала Вас спросить, легко ли он согласился на цикл интервью, потом решила, что, может быть, вы договаривались об одном интервью, а потом уже это вылилось в целую серию... Расскажите, как все получилось.

- Нет, нет, было по-другому. С самого начала разговор шел о книге. Слово "книга", может быть, не произносилось, но о том, что это будет серия развернутых интервью, говорили.

Обыкновенно какие-то события - внутренние и внешние - предшествовали такому решению моего собеседника - Бродского ли, Шостаковича, Баланчина...

Я всегда говорил, что создание такого рода книги (прошу прощения за слово "создание", Баланчин всегда в этом случае говорил: "Создает только Господь Бог, а я, как опытный повар, всего лишь изготовляю вкусные блюда, которые нравятся моей публике". Но другого слова нет) - это все равно что брак, это длительный процесс. Причем тебе кажется, что это ты выбрал себе жену, а на самом деле это она тебя выбрала. Так и здесь происходит. Человек, который обращается к знаменитости с предложением сделать книгу, называется инициатором. Но когда потом задним числом начинаешь анализировать ситуацию, то понимаешь, что все получается так, как и в том процессе ухаживания, который завершается браком. Каждый делает встречные ходы. Но в нашем случае решающей стороной выступает тот...

-.., кто дает согласие.

- Потому что речь идет о несоразмерных интеллектах. Потому что... Лосев в своей во многих отношениях образцовой книге о Бродском специально выделил...

-...ну да, специально выделил, что Бродский был гений.

стр. - Лосев определяет феномен гения.

- С этого он начинает свою книгу. Чтобы ни у кого не было сомнений, кем был его герой.

- А у меня есть свои два определения того, что такое гений. Первое: гений - это тот, который создает нечто, что радикальным образом меняет ситуацию в той области, в которой он работает. Он создает новую реальность. После чего начинают говорить: это как у Кафки. Или как у Феллини. А второй признак - это необыкновенная способность просчитывать любую ситуацию как мощнейший компьютер. И это просчитывание ситуации происходит у гения на интуитивном уровне. А иногда я даже ощущал, как в моем присутствии этот человеческий компьютер начинал работать, щелкать. В итоге мгновенно принимаются решения, в большинстве случаев правильные. Гений - это тот, кто успешно решает проблематичную ситуацию за наименьшее количество времени.

Как произошло знакомство с Бродским? Смешно, но мы с ним знакомились дважды.

Первый раз я с ним познакомился 25 мая 1972 года.

- Это год его отъезда из СССР и буквально следующий день после его дня рождения.

- Да, я не знал тогда, что у него день рождения, я узнал об этом значительно позднее. А был я на концерте известного клавесиниста композитора Андрея Волконского, выступавшего в Ленинграде. В Ленинграде жить в тот период и ничего не знать о Бродском было довольно затруднительно для людей определенной страты. Стихи Бродского циркулировали в нашем музыкальном кругу, когда я еще учился в музыкальной десятилетке при Консерватории. И я приносил их в класс, об этом пишет мой однокашник Владимир Спиваков в своих опубликованных воспоминаниях.

При том, что мой персональный круг был довольно герметичен. Он был изолирован хотя бы потому, что я за стр. нимался на скрипке - каждый день по пять часов. И еще была дополнительная степень изоляции...

- Ну да, Вы жили в школе-интернате для одаренных детей.

- И я был "чужаком", у меня в Ленинграде не было ни родителей, ни родственников, ни друзей детства.

- Но к моменту встречи Вы уже закончили эту десятилетку?

- Я уже и Консерваторию закончил, и аспирантуру при ней.

А на концерте Волконского уже было известно, что Бродский уезжает, и общий знакомый меня к нему подвел и напомнил, что это "тот самый Волков, который пишет о Блоке и музыке". Бродский так иронически скривился.

- Конечно, он же к Блоку всегда плохо относился, считал поэтом с "дурным вкусом".

- А для нас для всех Блок был кумиром... Но можно представить себе предотъездное состояние Бродского.

Когда мы второй раз с ним познакомились, он уже, конечно, не помнил об этой встрече. В 1978 году, через 6 лет, мы с Марианной пришли на его лекцию в Колумбийский университет.

- Соломон, позвольте мне удивиться одному обстоятельству. Вообще удивление меня не покидает, когда я слышу или читаю о Бродском. Знаю, что между вызовом в ОВИР, где ему в приказном порядке велено было убираться, и отъездом прошло три недели.

Оформлять документы и прощаться он ездил в Москву, а вернувшись, не только успел завершить свои дела, проститься с друзьями, собрать вещи, но и сходить на концерт, так?

- Я помню это ощущение очень хорошо: он появился, чтобы...

стр. -...кого-то увидеть?

- Нет, чтобы на него посмотрели. Ему было важно впечатать себя в этот ландшафт.

- Вы продолжаете свою тему - Бродский сам творит свою легенду.

- Конечно. Это весьма характерно для Бродского. Кстати, на этом же настаивает и Гордин.

- В предисловии к Вашей книге Яков Аркадьевич говорит, что Бродский в "Диалогах" хотел создать свою версию собственной - Вы пропустили одно важное его высказывание. Я вам сейчас его напомню: "Бродский принимал в "делании" своей биографии самое непосредственное и вполне осознанное участие, несмотря на всю юношескую импульсивность и кажущуюся бессистемность поведения". В том-то и дело. Те люди, которые знали Бродского с юного возраста, видят эту черту. Именно на примере Бродского я впервые задумался о том, в какой мере крупная фигура, в данном случае поэт, сознательно выбирает ситуации и ракурсы, работающие на его будущую биографию. Человек живет, имея в виду свое будущее жизнеописание.

Когда, будучи в гостях у Анатолия Наймана в 1975 году, я это впервые услышал в отношениии Бродского и никто против этого не возразил - эта мысль уже принималась всеми как аксиома, - тогда и у меня исчез повод в ней усомниться. С этим непосредственно связано мое соображение о природе гениальности. "Компьютер" гения просчитывает все на интуитивном уровне. Подсказывает верное решение или неверное - с бытовой точки зрения. Бродский вернулся в Ленинград, чтобы там его арестовали и предали суду - с бытовой точки зрения это был ошибочный поступок, а с точки зрения "делания биографии" этот поступок был чрезвычайно правильный.

стр. - Соломон, я принимаю этот взгляд как версию, но согласиться с этой версией не могу.

Вы говорите о некоем волевом решении - бессознательно хотел "прославиться", хотел обратить на себя внимание всего света, так? Я имею в виду приезд в Ленинград и последующий судебный процесс. Но Вы упускаете нечто, всегда принимаемое во внимание в русской ментальности, а именно: судьбу. Не он так задумал - судьба так задумала. Это первое. И второе: вот ситуация - или остаться в Москве - и быть в безопасности, или поехать туда, где тебя могут взять, но там твоя любимая, и она, по рассказам, изменила тебе с твоим другом. Здесь для меня не компьютер начинает щелкать и не будущий великий поэт создает свою биографию для потомков, а действует просто человек - влюбленный, ревнующий. И он не может принять другого решения.

- Ирина, это совершенно законная интерпретация экстраординарной судьбы человека, который нас привлекает, хочу сказать - "фасцинирует" (никакая русская калька не передаст того оттенка, который есть в этом слове! очень надеюсь, что слово "фасцинирует" с моей подачи войдет в русский язык).

- Посмотрим... Давайте закончим Ваш рассказ. Итак, Вы встретились с Бродским в Колумбийском университете?

- Я ему, естественно, не напоминал, что мы знакомы. Он мне не преминул бы сказать что нибудь... Короче, наше знакомство началось заново. В Колумбийском университете он читал лекции американским студентам о поэзии. Он говорил о стихах англоязычных поэтов - Одене и Фросте, а с другой стороны, - о русских, и там доминировали Цветаева и Мандельштам.

Никто из студентов - поголовно американцев - на нас особенно не реагировал.

В дальнейшем выяснилось, что почти все они писали стихи и в перерыве спешили к Бродскому, чтобы всучить ему свои творения.

- Много было народу?

стр. - Человек 20 - 30. Аудитория была гораздо больше, в нее бы и пятьдесят человек поместилось. Но она не выглядела пустынной.

- А Бродский ведь до своих высот-то еще не дошел, не был еще нобелевским лауреатом.

- Бродский - типичная ситуация - опаздывал. Тут важно, заметьте, сознательно человек опаздывает или не сознательно. Такое ожидание используется как дополнительное орудие...

- Для разогрева?

- Ну да, тебя нужно ждать. В какой-то момент даже потерять надежду. И тут ты появляешься - к всеобщей радости.

- Кстати, не Вы первый говорите о том, что Бродский опаздывал.

- Расскажу Вам смешную историю. Я однажды присутствовал в компании, где ожидали Бродского. Самое пикантное было то, что приятельница Бродского специально привела туда женщину, которую хотела с ним познакомить. Думаю, что Бродский был в это посвящен. Прошел час, два... было очень забавно наблюдать за этой дамой. Она краснела, бледнела, а он не шел, не шел, не появлялся. В конце концов, не выдержав напряжения, она, в большом разочаровании, покинула наше общество.

- И вот тут-то он и явился.

- Да, тут-то он и явился, и самое интересное, что он был очень раздосадован, что то, за чем он явился, испарилось. Было ли это опоздание сознательным? Может быть, и да.

- Но может быть, и нет. Я читала рассказ массачусетского поэта и профессора Питера Вирека, устроивше стр. го Бродского на преподавательскую должность в Амхерсте. Бродский, по его словам, не всегда был "надежным" - однажды на два часа опоздал к ним с женой на ужин. Вирек это тот друг Бродского, который на вопрос декана, где его протеже получал степень доктора филологии (PhD), ответил: "В Гулагском университете". Он организовал профессорское место для Бродского совершенно фантастическим образом, не предъявив ни единой бумажки, - их просто не было. Думаю, что опоздать на ужин к Виреку не входило в планы Бродского.

- Не знаю, не знаю... А вот другой пример - Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

- Тут можно быть уверенным, что он никогда никуда не опаздывал.

- Не только не опаздывал - он раньше приходил.

- Другой тип личности. О Бродском вспоминают, что он, появляясь на каком-нибудь сборище, кричал: где веселье? где веселье? - и удалялся. Или, бывало, приглашал в гости, люди собирались, а хозяин их покидал. Такой шутник.

- Случалось, что Бродский приглашал людей, а когда они приходили, он громогласно спрашивал: "Кто пригласил это говно?" Я это рассматриваю как часть деспотической личности. Он, безусловно, был деспотической личностью, пытался всех подчинить себе, заставить плясать под свою дудочку. С детских лет это был характер "мачо". Он становился очень неприятным, когда встречал сопротивление.

- Наверное, можно набрать много случаев, когда Бродский довольно пренебрежительно относился к людям, был высокомерным. Шведский исследователь и друг Бродского Бенгт Янгфельдт называет его "аррогантным", что Вам, Соломон, должно нравиться. Меня здесь волнует вопрос, испытывал ли он при этом угрызения совести - пусть не сразу, по прошествии времени... Но давайте этот стр. вопрос пока отложим и вернемся к вашей встрече в Колумбийском университете.

- Там я практически с первой лекции понял, что предо мной нечто столь экстраординарное, что надо как-то попытаться это дело зафиксировать на бумаге.

- Лекции читались на английском?

- Да, на английском. И американским студентам он был интересен как этакий экзотический персонаж. Но я-то в тот момент подумал: какого богатства лишается русская молодежь!

- Абсолютно то же я всегда думала. Даже написала в эмоциональном порыве статью "Верните мне Эткинда!" Он, как и Бродский, был выброшен из России и читал свои чудо лекции в Сорбонне и в Миддлбери, только не российским студентам...

- Я не сразу с ним на эту тему заговорил, сначала идея, что нужно что-то сделать, вылилась в поход Марианны в редакцию журнала "Columbia" при Колумбийском университете. Выходил журнал на красивой бумаге, большого формата, с любовью и тщанием оформлялся. Марианна спросила в редакции: "Хотите, я сделаю фоторепортаж о поэте Бродском, который читает у вас лекции?" И ей сказали: "Давайте!" И сразу она с Бродским договорилась, что там будут опубликованы и его стихи в переводе Алана Майерса.

Тактически это был правильный ход. Марианна сделала этот репортаж - и он появился на развороте в зимнем выпуске 1978 года. В тот момент, когда был установлен рабочий контакт с Бродским, можно было подойти к нему и мне. Я от неловкости обратился к нему: "Господин Бродский". Так вот Бродский мне сразу сказал: "Давайте будем "Соломон" и "Иосиф" и на "вы" - Вас устраивает?" - Это сохраняется в ваших диалогах. Дистанция, уважительное "вы".

стр. - Этому "вы" он придавал большое значение. Известна история, когда Довлатов приехал в Нью-Йорк и они встретились с Бродским. Довлатов обратился к Иосифу на "ты", тот обрезал: "Мы ведь с Вами были на "вы"". Довлатов побагровел, смешался и отошел. А затем задним числом придумал остроумный ответ: "Хоть на "их"".

- Бродский его, что называется, "срезал". Так было и с Полухиной. Они договорились с Бродским, что она приедет из Англии к нему в Мичиганский университет, чтобы собирать о нем материалы, и вот он ее видит - и проходит мимо. Но тут он, видно, почувствовал, что пересолил, повернулся к ней, обнял и спросил: "Где мы сегодня ужинаем?" Но первая реакция была схожая - показать человеку его место.

- Все-таки он был манипулятором, и не от дурного характера, а из расчета - хотел человека сбить с панталыку.

- Может быть, какой-то комплекс... ведь многие отмечали, что высокомерие у него соседствовало с неуверенностью, ему все время приходилось доказывать, что он на своем месте - со своими восемью классами образования. Он образовал себя сам, был очень эрудирован во многих сферах, но, наверное, временами чувствовал какую-то свою слабину...

Теперь, если вернуться к прерванному, - Вы сами попросили Бродского об интервью?

- Нет, я высказал ему ту самую идею насчет молодежи в России, и он согласился сразу, не колебался, не говорил: дайте мне подумать. И вот тут мы возвращаемся к вопросу, с которого начинали, а именно: кто кого выбрал. Очень даже может быть, что подобного рода соображения - я даже убежден в этом - у него уже в голове роились. Он хотел собрать свои мысли в книге, которая была бы адресована его российской аудитории. А также сохранить их для будущих поколений своих русских читателей.

стр. - Между прочим, я тут на днях смотрела фильм "Возвращение", там Бродский в Венеции за три года до смерти показывает свои любимые уголки Евгению Рейну и авторам фильма. Меня поразило, что он им говорит очень многое из того, что я читала в ваших "Диалогах". Целые "пластинки", как это называла Ахматова, такие уже апробированные в разговоре куски текста, обдуманные и отшлифованные. А кое-что развивал по-новому, продолжал. Там была обстановка студенческой аудитории - трое сидели внутри пустой церкви - и почти молитвенно внимали, а он говорил, вдохновенно, интересно...

- Я повторюсь, у Бродского уже были эти мысли: он читает лекции перед "американами" (его словечко), а в России никто этого не слышит.

Это и было первоначальным импульсом. Мы начали с ним встречаться.

А Марианна, подвигнутая успехом публикации в журнале, пошла в редакцию нью йоркского еженедельника "Soho News", самого "хиппового" издания тогдашнего Нью Йорка, связанного с авангардом, высокой модой и проч. На ее предложение написать о Бродском они ответили: "А кто такой Бродский?" Ей было сказано: "Тема интересная, но давайте напишите не об этом.., как его? Бродском, а вообще обо всех русских поэтах в Нью-Йорке". В итоге у нее получился очерк, где описывались Бродский, Лимонов, Бахчинян и Елена Щапова, тогда уже "бывшая" подруга Лимонова. Были помещены их фотопортреты работы Марианны. Естественно, что гвоздем стал портрет Щаповой высоченная femme fatale в черных чулках и коротенькой юбчонке. Авангардных кругов слава Бродского в тот момент еще не достигла.

- Прошло чуть меньше сорока лет - и в серии марок великих американских поэтов, выпущенных в Америке, Иосиф Бродский идет первым. Но давайте продолжим.

Расскажите, пожалуйста, о том, как проходила Ваша первая беседа с Бродским и как вообще они протекали. У Вас в книге 12 диалогов-глав, под каждой беседой указано, когда она происходила. Самая первая - осенью 1978-го, послед стр. няя - в 1992 году;

Вы встречались с поэтом на протяжении 14 лет, причем при каждой новой встрече темы как-то дополнялись, расширялись...

- Дополнительные фрагменты записывались в течение еще трех последующих лет...

- У Бродского всегда был очень напряженный график. Как получилось, что он уделял Вам столько времени?

- Нужно было запастись фантастическим терпением. Я недавно вернулся из Русской школы в Миддлбери - читал лекции, и там был семинар по технике интервью. И вот, перечисляя необходимые качества, я выделил терпение. Когда ваш "герой" начинает бесконечно откладывать встречи, терпение может иссякнуть.

- Часто переносил встречи?

- Очень часто. Но должен Вам сказать, что за одним исключением, о котором я еще расскажу, он не отменял встреч, если договаривались точно. Я приходил с Марианной, на которой лежала вся техническая сторона - она вела запись и освобождала меня от необходимости отвлекаться. Вы уже немножко меня знаете. Я контактный человек;

если бы я не умел контактировать с людьми, я не брал бы интервью, но, с другой стороны, я до невероятия немодное существо, не любящее "контактировать".

- Я обратила внимание на Ваше признание - оно есть в "Диалогах", - что Вы, по своему характеру, могли бы неделями не выходить из дому.

- Да, это так. Бродский в этом смысле был мне прямой противоположностью.

- Читая эти "Диалоги", поражаешься Вашему умению вести беседу с таким человеком и на таком уровне. Вас обвиняли, что Вы постфактум добавляли свои реплики, но я этого не увидела, ткань беседы тянется непре стр. рывно, это живой импровизационный обмен мнениями, можно видеть Ваши "завиральные идеи" и "завиральные идеи" Бродского, что говорит о свободном общении.

Хотя, наверное, Вы что-то моделировали, что неизбежно в таком жанре.

- Лесков говорил об интервью, проведенном плохим интервьюером: "Как наложено, так и заморожено". Подобный подход типичен для современной журналистики - как российской, так и западной. Репортер сегодня интервьюирует повара, завтра модельера, послезавтра кинозвезду.

- Они все у него на одно лицо, и единственное, чего ему нужно от этих интервью, - это сенсации.

- Ну да, "жареного".

- В Ваших диалогах "жареного" нет, а нового много, книга была первооткрывательницей Бродского для читателя - и его личности, и его эстетических взглядов. В ней сохранились его живой голос, его интонации.

- Книга эта не моя, это книга Бродского. Просто я оказался... в нужный момент в нужном месте.

И вообще я воспринимаю "Диалоги" не как книгу о Бродском, а как книгу о жизни. Она единственная из "написанных" мною, которую я перечитываю и, когда перечитываю, вижу, что не до конца что-то понял. По-новому прочитываются какие-то вещи. Тут дело в чем? Бродский очень рано созрел. Что меня поражает в этом человеке - это фантастическая зрелость ума...

- Знаете, что мне пришло в голову, когда Вы сказали, что это книга о жизни, - что такого рода произведения всегда становятся книгами о жизни. "Разговоры с Гете" Эккермана - разве это только о Гете? Или "Записки об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской? И жизнь, и целый срез истории. Это получается само собой, когда речь идет, или точнее, "речь ведут" такие собеседники.

стр. - Я имел в виду немножко другое. Сейчас мне намного больше лет, чем было Бродскому, когда он умер;

я об этом с ужасом думаю. Перечитывая сегодня эту книгу и сопрягая ее с драматическими ситуациями последних лет моей жизни, с опытом, полученным за все эти годы, я ее гораздо больше понимаю. Она меня сейчас наставляет, как мне жить. И когда я разговариваю с российскими читателями, то вижу, что и они ее склонны воспринимать таким же образом - как нужно и можно строить свою жизнь в совершенно новых условиях - при "победившем капитализме".

Бродский - как тот ученый, который сам над собой поставил опыт, - пусть, если хотите, этот опыт над ним поставила судьба. И он описал этот эксперимент - по превращению человека советского в человека капиталистической формации. Он научил нас, как жить в ситуации, когда ты не интересуешь государство. Там тебе было запрещено существовать как частному индивидууму, а здесь - наоборот: живи себе, ты никому не нужен, только плати налоги и вовремя оплачивай счета. Очень многие выходцы из Советского Союза этого не выдержали, сломались. Им не хватало внимания со стороны КГБ.

- А у меня было иное восприятие. Мне не важно было знать, как он здесь жил. По-моему, Ваша книга посвящена этому в последнюю очередь - уходу от "социализма", врастанию в "капитализм". В гробу, как говорится, видал он то и другое. Я вижу, как человек остается цельным, не изменяет себе на протяжении всей Вашей книги - и рассказывая о Советском Союзе, и говоря об Америке. Он все время находится вне быта, говорит исключительно о литературе и литераторах. Ахматова и Оден, друзья - поэты, переводчики - вот этот магический круг.

Разговор идет о поэзии, о культуре - ими он дышит и ими живет.

- Возвращаясь к тому, как это все готовилось, могу сказать, что памяткой об этом времени у меня осталась полка книг о Фросте и полка книг об Одене.

- Вы изучали материал, это видно.

стр. - Один раз наша встреча кончилась катастрофой. Мы решили обсуждать Ахматову, и я подумал, что я о ней кое-что знаю, а Бродский знает все, - чего готовиться? Обычно я приходил запасясь длинным списком вопросов, а тут пришел без. А он был в дурном настроении. На мои вопросы отвечал односложно, у меня не было никаких записей, никаких подсказок. Все кончилось полным провалом. Это был первый и последний раз, когда я пришел к Бродскому неподготовленный.

И чтобы завершить тему о задержках. Однажды мы с Марианной пришли к нему, звоним в дверь, отворяет Бродский - рубашка расстегнута, встрепанный, говорит непривычно смущенным голосом: "Извините, ради бога, но у меня сейчас одна знакомая, идет сеанс психоанализа". По расстегнутой рубашке мы поняли, какого рода это психоанализ...

- По поводу переноса свиданий. Генри Джеймс пишет про Тургенева, что тот ни разу не пришел на свидание согласно первоначальному уговору. Обязательно несколько раз переносил. Джеймс даже называл его "man of delay" - человек отсрочки. Но зато когда договаривались окончательно и Тургенев приходил на свидание, - то встречи эти Джеймс описывает как фейерверк дружелюбия, блеска и остроумия. Джеймс пишет, что многие обижались на Тургенева за такие "отсрочки", но он его хорошо понял и не обижался.

- А теперь послушайте, как завершилась эта история. Все годы нашего общения продолжались "перенесения" наших встреч. Договариваемся, потом звоним перед встречей: "О нет, давайте перенесем", - и так много раз. Я уже привык. Это уже было частью рабочего графика. И отвечать на это можно было только тем самым терпением, о необходимости которого я говорил студентам в Миддлбери. Но тут была другая ситуация - мы договорились окончательно, пришли и получили "от ворот поворот". Я ему при следующей встрече сказал: "Иосиф, на дружбу с Вами я не претендую, но на исполнение взятых на себя деловых обязательств - претендую. Я бы не хотел, чтобы стр. эта ситуация повторилась". Он побагровел, у него заходили желваки - и не ответил ни слова.

Больше ничего подобного не случалось. Но, понятно, эта история не способствовала развитию наших дружеских отношений. Самое смешное заключается в том, что я бы никогда не узнал, кто эта дама, которая пришла к Бродскому на "сеанс психоанализа", если бы она сама не стала говорить всем направо и налево: "Я была у Иосифа, когда к нему пытались ворваться эти ужасные Волковы".

- Вы и имя назовете?

- Не стоит, это одна нью-йоркская поэтесса. Она сама себя в этой ситуации выдала. Ей хотелось рассказать, что она была у Бродского, но нужно было выстроить какую-то историю. И тогда получилось, что "ужасные Волковы" пытались ворваться к нему в неурочный час. Вы можете вообразить, что мы бы пошли с Марианной к Бродскому с магнитофоном и фотоаппаратом, предварительно с ним не условившись, зная, как трудно с ним договориться?! Это исключено.

- Ну да, а у Генри Джеймса и Тургенева все кончалось посещением парижского ресторанчика в компании общих друзей, какой-нибудь соблазнительной княгини, типа Марии Урусовой.

- Для меня предложения Бродского после беседы сходить в кафе были неприемлемы. Они были бы продолжением "трудовой вахты". Просто не было сил, я хотел быстрее пойти домой и там отдышаться. Сами по себе эти диалоги были чрезвычайно напряженными и утомительными. Я помню, как пожаловался Довлатову сказал, что у меня иногда после этих разговоров кровь носом идет. А он мне на это: "А, значит, не я один такой слабак!" Из всех великих самым легким было общение с Ахматовой... И когда я поделился этим наблюдением с одной своей подругой, она сказала: "Конечно, она же была женщина".


- Бродский был тяжел в общении?

стр. - Знаете, я всегда с усмешкой слышал высказывания: "Почему Волков не спросил Бродского об этом или о том?" Я в такие моменты думаю: "А ты бы посидел на моем месте, я бы на тебя посмотрел". Всякий раз приходилось взвешивать, что еще можно спросить. Я в поддавки с ним не играл, и тут мы подходим к той версии, о которой Вы упомянули, что я какие-то свои вопросы вставлял задним числом.

- А вот такой вопрос: Бродский, как мы говорили, любил "срезать" собеседников. В ваших диалогах этого нет. Так оно и было - или Вы удаляли такие моменты?

- Я, на самом деле, производил абсолютный минимум редакторской работы. Разговор мог фрагментами перемежаться - Цветаева с Оденом. Требовалось переместить фрагменты.

Вот и все.

Главное, нужно было удалить бесконечные "эээ", слова-паразиты, кружение вокруг слова.

Я как-то хотел использовать фрагмент разговора с Бродским на радио, это оказалось невозможным - из-за этих самых "эээ".

- Это "эээ" мы и в фильме слышим. И слышим его картавость, его назальность, его удивительное чтение стихов - так, в лад волне, наверное, и должен читать поэт.

- Чтец он был непревзойденный. И я бывал свидетелем, как он читал по-русски перед американцами, которые не понимали ни слова, и тем ни менее они оставались заколдованными его чтением. Оно очень напоминало шаманское камлание. Это сложный сплав камлания с древнееврейской молитвой. Смесь религиозного напева и напева шамана из какого-то дикого племени. И он знал это за собой и включал эти шаманские свойства, особенно когда ему нужно было поломать сопротивление зала. И, как правило, на сто процентов этого достигал. Вот Вы говорили, что он повторял в фильме темы и мотивы "Диалогов", но это, собственно, и есть то, ради чего он сел со мной создавать эту будущую книгу. Он отшлифовывал свои мысли, свои соображения в течение всех этих лет.

стр. Друзья Бродского - Давайте, Соломон, перейдем к следующему вопросу. У Иосифа Бродского было огромное количество друзей в разных странах, и число их росло на протяжении всей его Лев Лосев, исходя из строчки "Я любил немногих. Однако - сильно", попытался составить список тех, кого Бродский любил, у него получилось 20 человек. Не попытаетесь назвать хотя бы первую пятерку?

- Относительно друзей Бродского у меня есть следующее общее соображение, основанное на наблюдениях за этой породой гениев. У людей такого калибра, так быстро и интенсивно развивавшихся, друзей, которые оставались бы на всю жизнь, не может быть по определению.

- Здесь мы с Вами сходимся. Я тоже вижу, что мало людей, которые до конца оставались с Бродским. Он менял людей, менял окружение. И в разные периоды жизни вокруг него были разные люди.

- В чем смысл существования такого человека? В творчестве. Все остальное, бытовое - это ерунда. Интуитивно или сознательно Бродский использовал все вокруг себя как некую питательную массу для продолжения своего творчества. А поскольку он все время двигался, то люди, его окружавшие в один творческий период, помогавшие ему раскрыться, как правило, были не в состоянии следовать за ним дальше. Таким же был Стравинский. Ему было не интересно, не питательно общаться с теми, кто не понимал его новых задач.

- Не надо, однако, забывать, что Бродский поменял страну и - соответственно - свое окружение.

- Безусловно. Но тут еще одно работало, что свойственно большому человеку: в каждый данный момент у Бродского был некий круг друзей. Причем он не просто не знакомил их между собой, но делал определенные усилия, чтобы не познакомить.

стр. Друзья сознательно разводились по разным отсекам. То же я наблюдал у Шостаковича, человека, во многом противоположного Бродскому, но в этом похожего на него. У Шостаковича, скажем, были друзья, с которыми он ходил на футбол, с которыми ходил в концерты, а были друзья, с которыми он играл в карты. Были друзья, с которыми он советовался по поводу выбора текстов к своим произведениям, и т. д. И, конечно, были профессиональные знакомства и дружбы. И абсолютно то же самое у Бродского. Я мог наблюдать за тем, как четко все разделялось.

У Бродского были друзья-американцы, связанные с академическим миром, профессура.

Были бытовые приятели, с кем он мог пойти расслабиться в ресторан. Были те, с кем он особенно не разговаривал, а были такие, с кем он вел долгие разговоры.

И они тоже менялись. Но здесь, в Соединенных Штатах, были люди, остававшиеся с ним на протяжении всех американских лет. Их немного. Барышников, Лосев...

- Лосев, видимо, по скромности не хотел, чтобы его считали человеком N 1 рядом с Бродским, но он с какого-то времени таким человеком стал.

- Человеком N 1 я бы назвал в американском существовании Бродского Сьюзан Зонтаг.

Она была ему ровней интеллектуально. Ее сын издает сейчас ее дневники, из которых видно, какие близкие отношения их связывали.

- Она сама говорит об этом. Вот у меня выписано: "...я, как и многие другие женщины, привязалась к нему всем сердцем. Понятно, что к концу наших отношений мне было особенно тяжело, как это всегда бывает".

- Только что вышел второй том ее дневников, в предисловии к которому ее сын пишет, что перед смертью Зонтаг говорила о двух главных персонажах ее жизни: ее матери и Бродском. У них были чрезвычайно интенсивные отношения, важные для обоих.

Отношения с Барышниковым строились на другой основе. Они, конечно же, обсуждали то, о чем Бродский стр. не мог говорить с Зонтаг, - свои "победы". Барышников очень нравился Бродскому - и как мастер своего дела, и как личность.

- Меня поразила характеристика, которую Бродский дает Барышникову. Он говорит, что Барышников обладает феноменальной памятью и знает всю русскую поэзию. А ведь Барышников на восемь лет младше Бродского и занимается вовсе даже не литературой, а балетом...

- С Барышниковым получилось интересно. Вот мы с Вами говорили, что "Диалоги с Иосифом Бродским" - книга о том, как построить свою личность в новых социальных условиях. И гениальным учеником - или, лучше, соратником Бродского в таком самовоспитании как раз и был Барышников. Он, пожалуй, единственный после Бродского человек, который здесь полностью себя перестроил, усилием воли вырвал русские корни из своей души и превратился в западную личность. У него, конечно, были для этого психологические предпосылки, иначе такое невозможно.

- Людмила Штерн называет самых близких друзей юности Бродского. Вот ее список:

Рейн, Большее, Сергеев и Гордин. Но здесь, в Америке, у него появились новые друзья. А если составить какой-то "метафизический" вневременной список людей, с которыми Бродский уже никогда не расстанется, - кто это будет? У меня получилось четыре человека: кроме родителей, это могли бы быть Ахматова, Оден, Марина Басманова и жена. Что вы об этом думаете?

- Ни одно имя у меня не вызывает возражения. Такого рода списки будут составляться бесконечно. Будем ждать публикации списка Людмилы Штерн, она как-то поделилась, что дала Бродскому на подпись перечень его друзей, разделенных по категориям: кого любит, кого терпит, а кого на дух не переносит.

- А пока она жалуется на запрещение публиковать даже обращенные к ней письма поэта... Удивительное дело.

стр. Но об этом чуть позже. Мы закончили с друзьями Бродского?

- Подождите! Хочу сказать о двух персонажах, которых обычно забывают упомянуть, когда говорят о ближайшем круге Бродского в его новой жизни. А эти два человека сыграли каждый по-своему огромнейшую роль в судьбе Бродского на Западе. Это редактор журнала "Континент" Владимир Максимов и издатель Роджер Страус, владелец очень престижного нью-йоркского издательства "Farrar, Straus and Giroux", в котором вышли абсолютно все книги Бродского с момента его приезда. С того времени как сам Бродский начал контролировать процесс издания своих книг, он публиковался исключительно у Роджера Страуса. Страус был большой, громкий, намеренно грубый и вызывающе вульгарный еврей. Он бравировал тем, что такой "крутой".

- Читала интервью с ним: он по-доброму вспоминает о Бродском, как о сыне.

- У Бродского с ним были совершенно особые отношения, равно как и с Максимовым. Как общался Бродский с одним и с другим, я могу засвидетельствовать, так как присутствовал при их разговорах.

- Как Вы могли при них присутствовать? Разговоры с издателями обычно конфиденциальны.

- Я присутствовал при тех, когда не нужно было ничего скрывать, хотя один разговор был действительно конфиденциальный. Шла очередная сессия записи наших диалогов, и Бродский так возбудился по этому поводу, что - чего ему абсолютно не следовало делать позвонил при мне Страусу и сказал, что хочет напечатать такую-то и такую-то книгу, а тот ему прямо с ходу отказал.

- Видимо, Бродский не сомневался в успехе, иначе не начал бы разговора при Вас.

стр. - В итоге я напечатал книгу "Диалогов" по-английски не у Страуса. Тот разговор я помню.

Иосиф страшно огорчился, побледнел и чувствовал себя крайне неудобно передо мной.

Это было бы унизительно для любого автора. Но эта ситуация редкая, обычно все кончалось иначе. Я не раз и не два сталкивался с Иосифом и Страусом на литературных party. И я наблюдал, что Бродский побаивался Страуса, как и Максимова. Этих двух людей он побаивался. Он же был очень бесстрашный, мог быть бесцеремонным с людьми.

Твардовский записал в своем дневнике о Бродском: "мальчишка нагловатый".

Там дальше, кстати, идет: "но весьма вероятно, талантливее Вознесенского и Евтушенко вместе взятых". На моих глазах Бродский разговаривал со своими друзьями немножко сверху вниз, покровительственно или снисходительно - что одно и то же. Но ничего подобного в общении со Страусом и Максимовым не было. Он смотрел на них снизу вверх - как школьник на учителей. На обожаемых учителей.


- Чем Вы это объясняете?

- Я это объясняю их колоссальным значением в его судьбе. Ведь жизнь писателя определяется жизнью его книг. Бродский, хотя и "небожитель", был чрезвычайно практичный человек.

- Не очень это совмещается с некоторыми высказываниями его друзей. Целков говорил, что Бродского не интересовала судьба его произведений, главное было написать. Да и у самого Бродского в Ваших же с ним "Диалогах" можно встретить, что "жизнь продукта" его совершенно не волновала.

- Абсолютно с этим не согласен. У него было сложное, амбивалентное отношение к выпуску своих поэтических книг, потому что, как он мне объяснял, в этом деле "с самого начала все пошло неправильно". Однако ему хотелось напечатать свое законченное стихотворение или стр. эссе, и он знал, как и куда его дать, где пристроить. И в этом объяснение его отношения и к Максимову, и к Страусу. От обоих это в значительной степени зависело. В первом же номере "Континента" появилась подборка Бродского, открывавшаяся гениальными стихами о Жукове. И по-русски печатался он в основном в "Континенте". Максимов и Страус - оба относились к Бродскому как к любимому ученику.

- Простите, Соломон, что перебиваю. Но уместно ли говорить в этом случае об отношениях учитель - ученик? Чему мог Страус научить Бродского? Или даже Максимов?

- Я говорю не о сути, а о том, как это выглядело. Он разговаривал с ними как ученик с учителями. Это не было отношениями равных. И в этом смысле эти двое были исключениями. Страус был невероятно влиятельной фигурой не только в литературных кругах, но особенно в литературных. Он опубликовал не менее десяти нобелевских лауреатов: и Бродского, и Милоша, и Уолкотта, и Канетти.

- Это надо понимать так, что он их находил, пестовал и доводил до Нобелевской премии.

А Максимов? Они были похожи?

- Максимов внешне был полнейшей противоположностью Страусу. Он был низенький, говорил подчеркнуто тихо и цедил слова сквозь зубы. При этом был невероятно амбициозен, не только в литературном, но и в общественно-политическом плане. Мне рассказывали, что Максимов рассчитывал стать вице-президентом в новой России. Что касается его позиции на Западе, то в качестве редактора "Континента" он безусловно обладал экстраординарным влиянием. Ссора между Максимовым и Синявским, бывшим видным сотрудником "Континента", привела к основанию Синявским собственного журнала "Синтаксис". В этом конфликте Бродский был однозначно на стороне Максимова.

стр. Сошлюсь на собственный опыт. Когда речь зашла о публикации диалога об Ахматовой в Европе и на него претендовали Синявский и Максимов, со стороны Бродского не было ни малейших колебаний, кому отдать. Еще нужно сказать, что он прислушивался ко всем редакторским замечаниям Максимова и выполнял все его пожелания. Тут отношения были действительно особые, по непонятной мне причине они почему-то недооцениваются.

Об его отношениях с другим издателем, Робертом Сильвером, до сих пор возглавляющим "The New York Review of Books", могу сказать только одно: Иосиф безусловно ценил этот влиятельный журнал, публиковал в нем многие свои эссе и стихотворения. Сильвер принимал активное участие в редактировании его эссе, и Бродский шел ему в этом навстречу. Но я считаю, что Бродский перед смертью получил от Сильвера удар такой силы, какой бы никогда не получил от Максимова или Страуса. Нельзя себе представить, чтобы у них был бы издан недоброжелательный отзыв о Бродском. А у Сильвера незадолго до смерти Бродского появилась на него отрицательная рецензия Дж. М. Кутзее, южноафриканского писателя, ныне живущего в Австралии, будущего лауреата Нобелевской премии. Она была посвящена последней книге Бродского "О скорби и разуме". Когда я ее прочел, - ужаснулся, настолько она была оскорбительная. И Бродский, который в общем стоически относился к таким вещам, в этом случае был глубоко обижен.

Это было, по выражению Бродского, "подловатенько" со стороны Кутзее, тем более что в этом сборнике Бродский хорошо отзывался об его писаниях.

- Это такая принципиальность. Как у Аристотеля: "Платон мне друг, но истина дороже". Соломон, а Вы не ошибаетесь, когда включаете их обоих в число близких друзей Бродского? Все же это издатели. С ними отношения обычно другие.

- Нет, они были близкими друзьями. Страус был одновременно издателем и литературным агентом Бродского. Такого вообще не бывает.

стр. Немного об образе жизни - Еще немного в продолжение вопроса. Большое число друзей Бродского было обусловлено и образом жизни: на одном месте Бродский не сидел с юности. Ушел из школы в восьмом классе и после чем только не занимался, колесил по стране, после высылки из СССР - по странам, по Америке... Тот же Лосев говорил, что жил он с "нестандартной скоростью". И это человек с больным сердцем... Как это совместить?

- Мне кажется, что здесь нет никакого противоречия. Наши представления о жизни исходят из нашего опыта и нашей конститутции. Я знаю о себе, что не способен на перемещения в пространстве. С белой завистью наблюдаю за теми моими коллегами и друзьями, которые не только носятся по белу свету, потому что этого требует их профессия, но и делают это с колоссальным удовольствием. Они без этого не могут жить, хиреют. Таков, например, мой друг, замечательный художник Гриша Брускин. Он должен перемещаться в пространстве - такова его энергетика. Такой же путешественник - Евгений Евтушенко, который уже по многу раз побывал чуть ли не в сотнях стран и везде выступал. Таким же человеком был Бродский. Приехав в Соединенные Штаты, он сразу объездил чуть не тридцать колледжей, я бы после трех остановился. Энергетика, как я считаю, является одним из компонентов гениальности. Бродский мне говорил так:

"Уезжаешь не куда-то, а от чего-то". Ему надоедало сидеть на месте. Сорваться куда-то было необходимо, чтобы только не оставаться в сидячем положении.

- Знаете, я у Янгфельдта встретила расписание Бродского - на год по месяцам после получения им Нобелевской премии в 1987 году. Он пишет, что с января по май Бродский преподавал в колледже в Массачусетсе, в мае уезжал в Нью-Йорк, где у него была квартира. Начало лета проводил в Англии, а конец, иногда до сентября, - в Швеции, вместе с Янгфельдтами. Осенью он предпринимал поездку по Европе, Рождество обязательно встречал в стр. Венеции. В этом расписании, как Вы понимаете, не учитываются многочисленные поездки на конференции, различные незапланированные встречи... Янгфельдт пишет, что из-за больного сердца Бродский проводил жаркие месяцы не в Америке, а в Англии и в Швеции.

- Бродский делал все словно назло своей болезни. Курил беспрерывно...

- Причем все отмечают, что, взойдя на кафедру, он вынимал сигарету, сдирал с нее фильтр и демонстративно его выбрасывал.

- Он говорил: "Если, проснувшись утром, не можешь закурить, то тогда зачем и жить?" Любой сердечник избегал бы и курения, и всех этих нагрузок. Чего у Бродского не было, так это стратегии самосохранения.

- Многие говорят о его необыкновенном мужестве. Он шел вперед не оглядываясь и не замедляя шага.

Помню у него удивительные стихи о старении и о смерти. Написано в 1972-м - ему всего то 32 года, но уже каждый человек с лопатой вызывает у него определенного рода мысли. Конец там меня потряс: "Бей в барабан, пока держишь палочки!" Это такой завет, идущий еще от Гейне: "Возьми барабан и не бойся, /Целуй маркитантку звучней!" (перевод А. Плещеева). Что-то похожее в 60-е звучало у Окуджавы в его "Песенке о веселом барабанщике". И вот у Бродского, вроде далекого от романтики, вдруг такое написалось;

это девиз бесстрашного человека. Он ведь рано начал думать о смерти.

- Это в традиции русской поэзии, у Пушкина эти мысли возникали еще в Лицее.

- О да... знаете, я интересную вещь прочла. Бродский в письме к Рейну, кажется, в году, написал, что один "хиромант" посулил ему беззаботную жизнь до 55 лет.

"Хиромант" - это питерский поэт Михаил Красильников, мы с Вами говорили о нем в связи со Львом Лосевым.

стр. Ведь точно нагадал! Конечно, можно было поверить этому предсказанию, но состояние сердца говорило о другом, и Бродский написал себе заклинание: "Бей в барабан, пока держишь палочки!" - Полностью согласен.

- "Нрава он был не лилейного". А какого? В отзывах друзей самые разнообразные характеристики. Нежный, щедрый, добрый. А вот Михаил Хейфец говорил, что Иосиф принадлежал к породе, которая не прощает... "попытки помогать им", сравнивает его с Вагнером, "отомстившим" Мейерберу за помощь и поддержку. Нашла у одной француженки, что Бродскому "было необходимо время от времени обижать человека".

Мне известны некоторые из таких "обиженных". И вот мой вопрос: сам Бродский ощущал при этом или после дискомфорт? Было ли ему свойственно самоедство?

- Я в таких случаях всегда вспоминаю знаменитое высказывание Уитмена: "Я большой, во мне множество". Это еще одна из характеристик гения, в котором уживается множество разных личностей, и ты никогда не знаешь, с какой гранью ты сталкиваешься в каждый данный момент.

Адресуясь к такого рода фигуре, можно предполагать неприятные неожиданности. И многие крупные личности имели эту черту. Таким был Прокофьев по отношению к Шостаковичу. Бродский любил Довлатова. Но когда Довлатов обращался к нему с просьбой, то говорил: "Унизьте, но помогите".

- Кстати, многие говорят, что Бродский любил помогать.

- Он любил помогать по этой формуле Довлатова.

- Вспоминают, что щедро одалживал деньги, писал предисловия и рекомендации.

Последние даже обесценились, так как их было слишком много и все рекомендованные оказывались у него "необыкновенно талантливы".

стр. - У Бродского была типичная история с Марианной. Шел концерт, на котором она собиралась его фотографировать с его другом Дереком Уолкоттом, поэтом из Тринидада, будущим нобелевским лауреатом. Она пришла на концерт, а Бродский ей: "Кто вас сюда позвал?" Марианна разрыдалась и убежала. Она больше не хотела его видеть.

Я Марианну уговорил, она успокоилась, и мы пошли на следующую его лекцию.

Бродский как всегда опоздал, но, когда появился, то начал ее с того, что извинился перед Марианной - при всех. Значит, он думал об этом. Он извинился, хотя это не было для него приятно.

- Из "обиженных" можно вспомнить Михаила Крепса. Он преподнес Бродскому свою книжку о нем, первую из написанных, а тот повертел ее в руках, увидел, что она напечатана чуть ли не на ротапринте, и вернул ее автору. Это была большая обида.

Из того же разряда история с Фридой Вигдоровой. Бродского часто обвиняют в "неблагодарности" по отношению к ней. Он не очень любил вспоминать ту роль, которую сыграл суд 1964 года в его жизни, и соответственно запись этого суда, сделанную Вигдоровой и прозвучавшую на весь мир. Я читала статью, в которой говорится о возможной "редакторско-издательской коррекции" этой истории в Вашей книге.

- Эта история с Вигдоровой в связи с "Диалогами" показательна. Всем бы хотелось, чтобы все было хорошо, правильно, сладко. Людям нравится Бродский и нравится Вигдорова и хочется, чтобы Бродский о Вигдоровой всегда говорил с восторгом и благодарностью. А если они встречают в тексте другое, то подвергают сомнению его точность.

Снова обращаюсь к предисловию Гордина, который специально касается этой темы. Он присутствовал на процессе и отлично понимает, о чем идет речь. Бродский, по его словам, был категорически против того, чтобы события, связанные с судом, "рассматривались как определяющие в его судьбе". Вигдорова сама по себе примечательный персонаж, она выражала гражданское мнение стр. интеллигенции 60-х. Ее связывает с Бродским та акция, которая во многом поспособствовала его всемирной известности. Но сам Бродский, отойдя от этого суда и того эмоционального состояния, в которое он был им ввергнут, пошел дальше.

Он быстро развивался. Другой на его месте остался бы с этим судом до конца жизни, эксплуатируя внешние по отношению к его творчеству обстоятельства. Опять цитирую Гордина: "...то, что тогда казалось высокой драмой", в 90-е "оказывается гораздо ниже этого уровня. Истинная драма переносится в иные сферы". Он уважал Фриду Вигдорову, ее портрет стоял у него на столе, но он не делал ее центральной фигурой своего Пантеона, что многим не нравится.

- У людей возникает ощущение, что Бродский лишен "чувства благодарности". С другой стороны, возможно, Бродский отодвигал в сторону не столько Фриду Вигдорову, сколько сам "процесс". Ведь суд этот был болезнен для его психики разными своими сторонами.

Вспомним, через какие ужасы Бродскому пришлось пройти до суда, в Ваших же "Диалогах" можно прочитать, что с ним проделывали, - держали в одиночке, где с ним случился первый сердечный приступ, били во время следствия, на три недели засунули в буйное отделение психушки, где принудительно "лечили"... Как там было не свихнуться, сохранить чувство человеческого достоинства?

Да на это еще наложились муки любви и ревности, как раз в дни процесса любимая была с другим, и он об этом знал. Период суда, по-видимому, был для него чрезвычайно мучителен, ему хотелось поскорее его забыть.

- Он считал, что суд не был главным событием в его жизни, хотя некоторые и полагают, что если бы не было суда, не было бы и известного во всем мире поэта Бродского.

- У Бродского в было несколько таких моментов: суд, присуждение Нобелевской... Есть люди, считающие, что "Нобелевка" сделала Бродского известным поэтом.

стр. - Давайте спросим себя: без суда и без присуждения Нобелевской премии для нас с вами Бродский был бы большим поэтом?

- Думаю, что для меня был бы.

- Для меня - тоже. Вот и все, а остальное можно определить словом "ревность", чтобы не говорить "зависть".

Еврей? Русский американец?

- Еще один вопрос - о "еврействе" Бродского. Кем он себя ощущал? Евреем? Русским?

Американцем? Космополитом? Существует рассказ, что в детстве он был крещен, знал об этом, - отсюда его тяга к христианству, ежегодные стихи к Рождеству... Что вы думаете на этот счет?

- Бродский, отвечая на этот вопрос, говорил, что он "еврей, русский поэт и американский гражданин". Эта исчерпывающая характеристика гражданина мира, из русских таким, пожалуй, был только Ваш любимый Тургенев. Свой авторитет в кругах французских литераторов он использовал для пропаганды русской культуры.

И здесь аналогом Тургеневу выступает только Бродский. Гоголь говорил о Пушкине, что это русский человек в своем развитии, каким он явится через двести лет. Но Пушкин через двести лет не явился и не явится никогда - он уникальное явление. А вот "гражданин мира", представленный в XIX веке Тургеневым, в XX повторился в Бродском.

- Принимаю с некоторой поправкой: "гражданин мира" с русской начинкой. О Тургеневе Генри Джеймс говорил так: за ним всегда стояла Россия. Думаю, это подойдет и к Бродскому.

- Что касается крещения, то это ерунда.

стр. - Очень похоже на апокриф. Прямо как у Пастернака, которого тоже какая-то нянька в детстве крестила, не спросясь у его родителей. Пастернак пишет об этом сам, в письме;

о крещении же Бродского мы слышим через третьих лиц... Тут столько можно нафантазировать!.. Я, например, слышала, и даже читала, что он принял католичество.

- Этому слуху поспособствовало то, что Мария вложила ему в гробу в руки кипарисовый крестик.

- Этого я не знала.

- Я его видел своими глазами. В "Диалогах" Бродский говорит, что не слишком-то верит в загробную жизнь. Он, конечно, посещал различные церкви, ощущал в душе некую спиритуальную основу, но здесь мне вспоминается высказывание композитора Гии Канчели, о том, что всякая хорошая музыка является спиритуальной. Так вот и всякая хорошая поэзия является спиритуальной, духовной. И в этом смысле его религиозная позиция опять-таки экуменическая. Только ислам не входил в его экуменическую систему.

- Даже язычество входило. Некоторые из друзей называли его "язычником". В самом деле, он ведь колоссальный интерес питал к Древнему Риму. И все это укладывается в российскую традицию и "всечеловечность" русской культуры. Я прочла у Бондаренко о "русском менталитете" Бродского и - представьте, - не могу с ним не согласиться. Ведь действительно: в стихотворении "На независимость Украины" Бродский говорит "не нам, кацапам", идентифицируя себя с "кацапами" - русскими. И защищал он эту русскую культуру как лев, без всякой политкорректности, когда ей предъявлял беспочвенные обвинения тот же Милан Кундера. И жил поэзией Цветаевой, Мандельштама, Баратынского...

И однако, будучи в русской культуре и превознося русский язык, он не отказывался от своего еврейства. Правильно говорил Дэниэл Уайссборт, что Бродский как еврей "был стр. человек Книги". И я стала думать: Библия называет имена, там не просто колено, там все его члены перечислены по имени, то есть им придана некоторая человеческая теплота. А Бродский - что он делает? Он часто просто называет предметы. А если ты назвал предмет - ты сделал его существующим. Все это имеет какой-то библейский отсвет.

- Как известно, Бродский был назначен так называемым Поэтом-лауреатом при Библиотеке Конгресса США. Я с изумлением прочитал, что он говорил своему другу Томасу Венцлове перед отъездом на Запад в 1972-м, что хочет стать Поэтом-лауреатом, "чтобы досадить здешней шайке". Это точная цитата, и она подтверждает, что все-таки была у него и стратегия, и тактика в строительстве не только поэтического, но и практического бытия.

- Мне как-то не верится, что Бродский добивался этой должности.

- Именно добивался. Сначала не получалось - не было авторитета, а потом, когда наконец добился, начал жаловаться: во-первых, платят очень мало, во-вторых - колоссальнейшая нагрузка. Нужно было сидеть в тесной комнатке в Вашингтоне и читать многочисленные рукописи, присланные со всех концов Америки. Ему приходилось отвечать на все эти графоманские письма.

- Вы, Соломон, меня не убедите, что Бродский добивался какой-то должности - не тот персонаж. У меня такое ощущение, что его ангелы по жизни несли. Ему помогали. С устройством на работу ему всегда помогали друзья - и в России, и в Америке. Кто-то из американских друзей посодействовал его выдвижению на эту должность. Просил его Бродский или нет - не знаю. Но могу сказать, что на месте Поэта-лауреата при Библиотеке Конгресса в 1991 - 1992 годах он сделал чрезвычайно много, об этом все говорят в один голос. Обычно это место воспринималось как синекура: сиди и получай денежки. Он предложил бесплатно раздавать поэтические антологии в гостиницах, вывешивать стихи в метро. Все это находило воплощение в жижи.

стр. - Да я сам видел в метро эти стихи. Как-то вывесили и короткое английское стихотворение самого Бродского.

- Американцы говорят, что в стихах Бродского звучит английский с русским акцентом;

чтобы услышать рифму - а он терпеть не мог свободный стих, соблюдал и рифму, и размер, - нужно было произносить слова по-русски. Вообще Бродский все сделал, чтобы приучить американские уши к рифме и стихотворному размеру.

Здесь он как раз не преуспел, а что касается итогов его пребывания на этом посту, то вначале все эти антологии в гостиницах, стихи в метро имели место, а потом сошли на нет. Но недавно эту прекрасную традицию опять возродили - видно, нашли спонсора.

- Сейчас и в России появились стихи в метро.

- Вполне возможный резонанс.

- В Ваших "Диалогах" Бродский говорит о себе, что он сидит на вершине холма и видит оба склона. Вот и влияние он оказал на "оба склона".



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.