авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 12 |

«Содержание Шекспир - urbi et orbi.................................................................................................................................. 2 "СОВРЕМЕННОСТЬ" В КРУГЕ ...»

-- [ Страница 8 ] --

В громком процессе Pussy Riot одна из его участниц, Мария Алехина, ссылается на суд над Бродским, на то, что на нем о стихах его говорили "так называемые" - в то время как сегодня общеизвестно, что они были настоящими. В "период запретов" люди собирали его самиздатские стихи, рисковали, отсиживали за это сроки. Михаил Хейфец отсидел 6 лет за предисловие к самиздатскому изданию Бродского. Это случилось в году.

- В России, несмотря на большое желание его похоронить, его влияние остается очень сильным, он там живая фигура. Юрий Поляков как-то сказал, что Бродского в России насаждают, "как картошку при Екатерине". Интересно, где эта Екатерина, которая так его пропагандирует? Кто из власть имущих насаждает сегодня Бродского в России? Смешно это. Его стихи сами рекрутируют себе читателей.

стр. Запрет на стихи и биографию - А вот в Англии, говорят, интерес к Бродскому упал, так как в книжных магазинах его книги не продаются, - и всему виной дурацкие запреты. Об этом у меня к Вам вопрос.

Известно, что Бродский осуждал Луниных, закрывших архив Ахматовой (или не воспротивившихся его закрытию) на 75 лет. И вот теперь такая же история происходит с архивом самого Бродского. Бродсковеды жалуются, что Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского противится написанию биографии поэта, которая не ограничивалась бы литературными фактами, препятствуют публикации его писем, цитированию стихов и т. д. и т. д. По-Вашему, такая ситуация нормальна?

- Вообще, этот вопрос чрезвычайно запутан, и те, кто должны его прояснить, на самом деле еще больше его запутывают. Деятельность Фонда, по мнению многих наблюдателей, носит противоречивый характер. Конечно, мы понимаем, что Фонд руководствуется самыми благородными побуждениями и заинтересован в счастливой судьбе наследия, но, к сожалению, практические результаты его работы иногда оказываются незавидными и вызывают недоумение компетентных людей. Одной из таких фигур являлся Лев Лосев, по отношению к которому позиция Фонда была неконструктивной. Он жаловался, что они задерживали в течение многих лет публикацию его комментариев к двухтомнику стихотворений Бродского в издании "Библиотеки поэта".

- Они изъяли из него 50 стихотворений.

- Ограничения, которые накладывает Фонд, представляются многим чрезмерными и необоснованными.

- Но дело в том, что сам Бродский не любил, когда освещали его личную жизнь, занимались его биографией. Валентине Полу хиной при своей жизни он это делать запретил. Возможно, Фонд аргументирует свои запреты прижизненной позицией Бродского?

стр. - Вы знаете, тут ведь опять есть соображения людей, которые Бродского хорошо знали, того же Якова Гордина. Они указывают на то, что в позиции Бродского есть противоречие. Говоря о других поэтах - об Одене, Цветаевой, - сам он широко использовал опубликованный биографический материал. Он закрыл свои дневники и письма, которые хранятся в архивах, на 50 лет. Срок истечет в 2045 году.

Что касается позиции Бродского относительно собственной биографии, то как человек, по английскому выражению, control freak, то есть помешанный на контроле и пытающийся контролировать абсолютно все, он не хотел, чтобы какой-нибудь современник или, того хуже, потомок начал бы конструировать его жизнь. Я бы сказал, что это даже трогательно.

Здесь есть такой ребяческий элемент. Такую же позицию попытался занять Оден, также выступавший против написания его биографии.

- И его биографии, как все отмечают, выходят одна за другой.

- В том-то и дело. Сам же Бродский в "Диалогах" объяснял интерес читателей к биографиям великих людей не столько желанием узнать какие-то их неприглядные тайны, сколько тем, что это последнее прибежище традиционного нарратива. Это тот вид литературы, который избавлен от всех этих модернистских и постмодернистских штучек.

- Да, это занимательные романы. И герои-писатели в них предстают "знакомыми незнакомцами".

- Это романы, исполненные по необходимости традиционным образом, так как автор пишет о реальном человеке.

- Как сказать! "Кюхля", "Смерть Вазир-Мухтара", "Пушкин" - ничего интереснее этих романов Юрия Тынянова о русских поэтах для меня нет, а написаны они далеко не традиционно.

стр. - Куда хватили - Тынянов! Нормальная биография - это суррогат романа XIX века. Эти книжки интересно читать, так как у большинства писателей биографии увлекательные...

Итак, позиция Бродского в этом вопросе представляется мне ребяческой. Другое дело позиция Фонда. В связи с этим мне бы хотелось порассуждать о роли вдов в судьбе творческого наследия их великих мужей.

Тут мы должны вернуться к нашему разговору о свойствах гения - к тому, что я определил как умение просчитать в уме все варианты и выбрать правильный ответ на поступивший запрос. Это умение гения "просчитать" относится не только к каким-то важным решениям - например, возвращаться или не возвращаться в Ленинград перед арестом, - но и к самым простым вещам, предположим: просьба опубликовать то или иное произведение в каком то сборнике. Или процитировать что-то. Или дать разрешение опубликовать письмо. Или дать интервью. Это маленькие частные вопросы. Человек, ставший известным деятелем, постоянно должен их решать, и в его жизни они занимают существенное место. Дать или не дать? Разрешить или не разрешить? Таких запросов приходят десятки. И отвечать на них, даже при современной электронной почте, крайне утомительно. Очень многие не отвечают.

- А вот если бы Дмитрий Шостакович владел компьютером, он бы на них отвечал?

- Конечно. Хотя у него, как известно, рядом с телефоном висел довольно длинный список фамилий. Домашние знали, что там те, для кого его всегда "нет дома".

При общении нужно взвесить, пойдет ли оно на пользу работе, дружественный человек или недружественный, десятки всяких тонких вещей. Спасение гения в том, что он быстро все это просчитывает. А в тот момент, когда его уже нету, на звонки и письма отвечают вдовы, которые при всех их замечательных достоинствах гениями не являются.

Представьте себе простую ситуацию: Наталья Гончарова-Пушкина распоряжается творческим наследием мужа. На нее наваливаются с вопросами: можно? раз стр. решите! дайте! Какой у нее на все это будет ответ, как вы думаете?

- Наталья Николаевна делами Пушкина никогда не занималась, его архив после дуэли разбирал Жуковский...

- Почти обо всех вдовах можно сказать, что свалившийся на них груз превосходил их возможности. Они все оказывались погребенными под этой лавиной запросов и вопросов, которые их мужья решили бы мгновенно. К тому же мы знаем, что после смерти гениев их востребованность часто возрастает по экспоненте. По моим наблюдениям, самой простой формой ответа является такая: запретить все, ни на что не отвечать, ничего не разрешать.

Это самая простая и естественная реакция. Мы говорили с Вами о страусиной позиции Бродского относительно своей биографии: ему казалось, что он может предотвратить "копание" в ней. А у жен эта позиция возрастает в разы. Отсюда, мне кажется, идут неуклюжие и нелепые попытки запретить, замедлить... Позиция большинства вдов почти всегда была одна: держать и не пущать. Все это проистекает из-за ограниченности их ментальных возможностей. За это мы даже не можем их судить.

- Увы, это не идет на пользу их покойным мужьям.

- Замечательный пример женщины, которая была в этом смысле конгениальна своему мужу, - Елена Сергеевна Булгакова. Она проделала фантастическую работу по продвижению творчества своего мужа. Она является одним из немногих исключений.

- Недаром Ахматова звала ее "колдуньей". Словно какие-то тайные силы ей помогали, уж больно сложно было пробить советские льды.

- Как видите, у меня получилось "физиологическое" объяснение.

- Уверена, что есть и какие-то другие причины, кроме Вашей "физиологической". Но идем дальше.

стр. Женщины, которых он любил - Женщины, которых Бродский любил... Говорят, что его донжуанский список был подлиннее, чем у Пушкина. И пусть сам он не хотел, чтобы его личной жизнью занимались исследователи, - такова участь всякой общественной фигуры, каковой является поэт. Нам важно знать избранниц художника - ив связи с перипетиями его судьбы, и в связи с творчеством. Не могу представить, что мы ничего не знаем, скажем, про Катеньку Вельяшеву, которой посвящены пушкинские "Подъезжая под Ижоры". А если неизвестными остались бы Анна Керн? Анна Оленина? Елизавета Воронцова? Что скажете?

- Томас Венцлова говорил, что донжуанский список Бродского, который он вел до отъезда из России, включал около 80 дам. Венцлова приводит эту цифру со слов самого Бродского, Иосифу в это время 32 года. У Пушкина список из 37 имен, он составлен в 1829-м году, когда ему было 30 лет. С точки зрения Бродского, он превзошел пушкинский результат вдвое. Даже здесь ему надо было быть чемпионом!

- Сколько дам было в списке Дон Жуана? Тысяча три, кажется.

- Тысяча три. До Дон Жуана он не дотянул, но возможности у него были большие. Он очень любил, когда в очередном колледже, куда он приезжал с выступлением, его встречала, как он говорил, nice female. Но получал он и отпор, и довольно часто.

- Лосев пишет, что американцам очень не понравилось, когда на вопрос, как он себя чувствует в роли преподавателя американского колледжа, Бродский ответил: "Как лиса в курятнике".

- То, что Бродский нарушал все требования политкорректности, - об этом не приходится говорить. В современной Америке ему могла бы угрожать участь поэта и нобе стр. левского лауреата Дерека Уолкотта, чья преподавательская деятельность в Бостоне завершилась громким скандалом. Сейчас на Западе обстановка в этом отношении сильно отличается от тех времен, когда Бродский разъезжал по колледжам. К этой стороне Бродского можно подходить так: да, у человека был ярко выраженный сексуальный аппетит, это безусловно питало его творчество. Если это не вступало в противоречие с уголовными нормами, то ханжеское заламывание рук мне кажется здесь неуместным.

- Мы с Вами говорили, что подобный же "комплекс" был у Пушкина, Маяковского, Гумилева, Довлатова... Но мы не можем остановиться только на мимолетных подругах Бродского, не упомянув "женщину его жизни" - Марину Басманову, в его стихотворных посвящениях: МБ. В тех же "Диалогах" Бродский говорит, что составляет лирический сборник за 20 лет, с одним более или менее адресатом - "Новые стансы к Августе", причем впервые составляет его сам и называет это "главным делом своей жизни". Туда вошли стихи большой силы, о них уже никак не скажешь, что они "головные". Где-то у Бродского я встретила, что у каждого русского, как и у "еврейца", есть желание полюбить раз и навсегда. И вот мне представляется, что любовь к МБ - этого рода.

- У меня есть некоторые соображения. Во-первых, довольно показательная оговорка: с одним "более или менее" адресатом. Считается, что в этот сборник вошли стихи, обращенные не только к МБ, но и к другим женщинам. Получается, что этот цикл "сконструирован".

Во-вторых, цикл получился беспрецедентным в русской поэзии по протяженности. Там восемьдесят стихотворений. Но что оскорбляет многих любителей того, чтобы в стихах было "все как надо", и о чем идет полемика в Интернете, так это некоторые строчки в его знаменитом "Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером..." (1989).

- Гениальные стихи, гимн возлюбленной. Знаю, что Людмила Штерн стыдила за них Бродского: как он мог на стр. писать "сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела"! Но в этом весь Бродский. Если предпочла другого (кстати, действительно инженера-химика), то, конечно, "чудовищно поглупела". Здесь он идет за Цветаевой, помните "Попытку ревности"? "После мраморов Каррары / Как живется вам с трухой / гипсовой?" Он запечатлел свою любовь навечно, как на фотографии: "молода, весела, глумлива", последнее слово тут самое выразительное, но главную строчку он приберегает под конец, она просто сшибает с ног: "Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии". Это же признание в своем бессилии уйти от нее, какая бы она ни была и сколько бы лет ни прошло.

- Здесь наши с Вами позиции полностью совпадают. Я согласен с Вашей трактовкой, но народ не воспринимает стихи как любовные, если в них есть "чудовищно поглупела".

- Все в комплексе, такой клубок. У Пушкина, правда, одно от другого отделено, но мы знаем, что он в стихах называл Анну Керн "гением чистой красоты" и в то же самое время в письме - "Вавилонской блудницей"...

Когда мы с Вами говорили о Лосеве, Вы, Соломон, упомянули, что Льву Владимировичу не дали рассказать в книге о Бродском еще об одной женщине, которой поэт посвящал стихи;

в сущности, она была где-то неподалеку от него в течение восьми лет. Это Аннелиза Аллева, студенткой встретившая Бродского в Италии. Отношения с поэтом, как я понимаю, были для нее мучительны, об этом она пишет в стихах:

Пока я тебя любила, сколько раз у меня было искушение Столкнуть тебя с крутой лестницы или в темный канал...

Постепенно кошмары сменились нежными снами.

Из болезненного ожога ты стал мазью, Вот я и пою, чтоб спасти тебя от забвения.

("Кто входит в эту дверь", 1997, перевод Л. Лосева) стр. Знаете, я вчиталась в эти стихи, и они показались мне очень горькими и нежными. Вот вам Амалия Ризнич нашего Бродского, одна из...

- Да, одна из. Женщины эти составляют "женский хор", который всегда будет присутствовать в биографии Бродского. Фонд не может запретить писать биографические книги, но он может не дать разрешения на цитирование стихов в той книге, которая ему не понравится. Из того же разряда нежелание допустить в биографию Бродского "женский хор". Мне представляется, что это "борьба с привидениями" в Доме привидений. Их не изгнать никакими заклинаниями и спреями. А усилия по контролю выглядят со стороны комично и неприглядно.

- Помните, Вы говорили еще об одной возлюбленной Иосифа Бродского - балерине Марианне Кузнецовой, у которой была от него дочь? Так вот, Анастасия Кузнецова, дочь Бродского, перевела несколько диалогов в книге Валентины Полухиной "Иосиф Бродский глазами современников". В этом сборнике мне встретилась еще одна близкая приятельница Бродского - балерина и балетмейстер Елена Чернышева. Она последняя видела поэта живым. У нее есть письмо, где Бродский признается ей в любви...

- Я ее знаю, она много лет жила в Нью-Йорке: талантливая эффектная женщина. Когда она появлялась, все мужчины замолкали.

Бродский и поэты-шестидесятники - Взаимоотношения Бродского с коллегами-поэтами скаладывались непросто. С американскими собратьями общий язык он, как правило, находил. С русскими получалось не всегда. Известен его конфликт с Евгением Евтушенко. Причем трудно понять реальные причины этой неприязни, проявлявшейся в открытой форме. Бродский отказался от почетного членства в Американской Академии искусств, когда в нее приняли Евтушенко. В чем тут дело?

стр. - Это сложная тема, которая заслуживает отдельного разговора. Бродский был частью поэтического Ренессанса в России 60-х годов. И в этом своем качестве издалека он выглядит участником всего этого процесса. На самом деле это были чрезвычайно разные судьбы, и отчасти поэтому не получилось идиллической картины, при которой бы все наши замечательные поэты друг друга любили. Причем не получилось и в отношении той группы шестидесятников, которую Окуджава призывал "взяться за руки", "чтоб не пропасть поодиночке".

- Об этом очень трезво написал автор самого термина "шестидесятники" Станислав Рассадин в "Книге прощаний", заметив, что в итоге все "герои 60-х" разошлись по своим дорожкам.

- В итоге Белла Ахмадулина сняла в своих стихотворениях все посвящения Евгению Евтушенко. Евтушенко и Вознесенский в последние годы не дружили. У Аксенова мы можем найти крайне недоброжелательные отзывы не только о Бродском, который, как ему казалось, ревновал к его художественной активности на Западе, но и о Евтушенко, ни в чем таком не замеченном. В результате Аксенов свой роман о "шестидесятниках" назвал "Таинственная страсть" - все удивлялись красоте названия, а на самом деле это оборванная цитата из Ахмадулиной - "К предательству таинственная страсть".

В отношениях всей этой группы накопилась какая-то горечь, ставшая чуть ли не ядовитой.

А уж Бродский, бывший по отношению к ней аутсайдером, тем более не может рассматриваться как член этой плеяды.

- У него была другая "плеяда", и он ее обозначил. Это он и трое его друзей-поэтов: Рейн, Найман и Бобышев. Он эту свою питерскую "четверку" сопоставлял с пушкинской "плеядой" - Пушкин, Дельвиг, Вяземский и Баратынский - и с четырьмя поэтами Серебряного века - Цветаевой, Мандельштамом, Ахматовой и Пастернаком...

- Совершенно верно. Но даже в рамках этой четверки у него по-разному складывались отношения. Это тоже стр. достаточно сложно и драматично. Что касается отношений Бродского и Евтушенко...

Можно посмотреть, как они по-разному описали ситуацию разговора Евтушенко с Андроповым по поводу отъезда Бродского. А мой ответ на Ваш вопрос таков: каждый описал так, как ему представлялось, и по-своему каждый прав.

Каждый из них исходил из своего понимания ситуации. Видение оказалось разным, но это же бывает часто, вспомним фильм Куросавы "Расемон". Остается сказать словами того же Вознесенского: "Рифмы дружат, а люди - увы".

- При всем при том Вы заметили - и он с Вами согласился, и я здесь впервые увидела некоторое "примиренчество" вечного "несоглашателя" Бродского, - что стихи как Евтушенко, так и Вознесенского войдут в будущие хрестоматии. И еще он сказал, что знает наизусть довольно много их стихов.

- Я доволен, что тогда нашел в себе силы возразить. Значение Вознесенского и Евтушенко с течением времени, как мне кажется, будет опять возрастать.

- Посмотрим. Рассудит история. Я, надо сказать, не большая любительница ни одного, ни другого. Но у них есть несколько стихотворений, которые мне нравятся. Они безусловно останутся в анналах как общественные фигуры, представители своего времени и своего поколения. Если сравнивать их с Бродским, он представляется мне "элитным" поэтом, а они в какой-то степени "попсовыми", но пусть поэты будут "хорошие и разные", как сказал еще один поэт, которого трудно причислить к "элитным"...

- Я считаю - и это тоже одно из моих глубоких убеждений, - что нет вечных репутаций и вечных канонов. Меня вообще очень интересует проблема формирования канона. Это самая малоисследованная тема, потому что каноны анализируются задним числом. Мы знаем, как складывался канон в XIX веке, а предсказать, как он сложится в XXI веке, - это уже задача посложнее. Ситуация стр. в России в XX столетии с 1964-го по 1985 год по понятным причинам оставалась абсолютно статичной. Это время теперь названо застойным. А сейчас ситуация меняется чрезвычайно быстро. Поэты, которые являлись для нас абсолютно каноничными, вроде того же Блока, уступают свое место в иерархии. Сейчас не редкость встретить молодых любителей поэзии, для которых Блок - совсем чуждый и неинтересный поэт. В наше время такое и вообразить было бы невозможно.

- Блока можно любить и не любить - как не любил его Бродский, - но из канона его, мне кажется, не вычеркнуть. Все, что Вы говорите насчет канона, чрезвычайно интересно, и я подозреваю, что именно Бродский мог натолкнуть Вас на эту тему, ведь он на дух не переносил "канонов" и старался им не следовать.

Кажется, Алан Майерс сказал о нем, что у него "строки нарастают как снежный ком", и сравнил их с "расширяющейся Вселенной". Бродский в своих стихах - волшебник, как шекспировский Просперо. Лосев подсчитал: двадцать тысяч слов в словаре Бродского, у Ахматовой только семь. Иногда мне кажется, что слов или строф в его стихах слишком много. Но есть у него гениальный многоярусный "Осенний крик ястреба", и это образец удивительно соразмерного стихотворения, с трагической кульминацией и финалом, снимающим эту трагедию. Одно из моих любимых у него.

- Оно автобиографическое и действительно одно из лучших. У Бродского много на самом деле таких вот эмоционально сильных стихотворений. Говорят, что в последние годы он писал сухие неэмоциональные стихи. Как у всякого большого поэта, у него есть стихи более и менее эмоциональные, более и менее популярные. Много ли людей читают поэму Пушкина "Анджело"?

- А она великолепна, кстати говоря.

- Но читают ее мало, хотя это пушкинская поэма. Так же и у Бродского, какие-то стихи будут находить более стр. широкую аудиторию, а какие-то будут встречать меньше отклика. Но я должен заметить, что когда мне говорят, что стихи Бродского головные, что их невозможно запомнить, я в ответ привожу десяток или полтора строчек, вошедших в нашу плоть и кровь. И я предсказываю, что многие стихотворные афоризмы Бродского в итоге утвердятся в русской культуре в не меньшей степени, чем крылатые фразы из Лермонтова или даже Крылова... Бродский, кстати, по этой причине очень выделял Крылова.

- Так его и Пушкин выделял по той же причине. Кто его не выделял!

- Можно сказать, что, пока будет существовать русский язык, афоризмы Крылова будут в нем жить. И то же, я думаю, ждет и поэтические афоризмы Бродского.

О старости и человеческом счастье - Часто говорят о "быстром старении" Бродского. На фотографиях Вашей жены, Марианны Волковой, можно проследить за этим процессом. Бродский молодой, энергичный, победительный - и стареющий, меланхоличный. И однако... даже в последнем фильме о Бродском, снятом в Венеции за несколько лет до смерти, поэт не кажется ни старым, ни обессиленным. Каким он был в последние годы?

- Я, надо сказать, не ощущал, что он стареет. По фотографиям это, конечно же, видно. И там он выглядит, я бы даже сказал, старше своих лет. Очень важно то обстоятельство, что он был мужественным человеком, типичным стоиком по своей философии. Кстати, он говорил, что его религия - это кальвинизм. Это не была приверженность кальвинистским догматам, это была установка на то, чтобы себя самого судить самым строгим судом. Он был стоиком, и его легко представить в римских одеждах, чего нельзя сказать о Вознесенском или Евтушенко. Бродский хорошо себя чувствует среди древнеримских поэтов.

стр. - Недаром он так любит обращаться к Горацию, Вергилию, Овидию.

- У Бродского это не воспринимается как натяжка, во-первых, что-то такое было в его облике, и его легко вообразить в виде мраморной скульптуры.

- В его фантастической пьесе "Мрамор" с двумя древнеримскими персонажами он точно совпадает с образом одного из них - Туллия.

- И это не вызывает никакого внутреннего протеста и неудобства. Таким он и воспринимался в последние годы - как бы все больше и больше превращался в мраморный бюст. В принципе, хотя он все время хватался за сердце - это был абсолютно его жест, думалось, что он сдюжит. Несмотря на все эти операции, на очевидность того, что болезнь сердечная над ним нависла, казалось, что все обойдется, - так много в нем было энергетики. Но не обошлось.

- Соломон, как Вам кажется, был он по-человечески счастлив в этой жизни?

- Не думаю, что он ощущал в себе счастье с того момента, как осознал себя поэтом. Он ощущал себя трагическим поэтом. О Евтушенко можно сказать, что он счастлив? Можно.

- Читала у одного американского приятеля Бродского, что тот бесспорно был несчастлив, но в Америке он был счастливее, чем в России.

- Не сравнивая себя с Бродским, могу сказать: ощущаю ли я себя счастливым? Нет, не ощущаю. Может быть, в какие-то отдельные моменты, очень редко. Но это зависит от эмоциональной установки и в значительной степени от генов. И нельзя сказать, что ощущение себя счастливым человеком - это пошлость и недостаток, а несчастье - это бонус... Это просто-напросто свойство физиологии - вот и все.

стр. - Бродский с юности перебарывал судьбу, она была к нему поначалу очень неласкова, но потом стала одаривать. И все равно была болезнь, жить приходилось в "неестественной среде", он не мог навестить родителей... Наверняка счастлив Бродский был, когда работал.

- А несчастлив больше всего - это я могу сказать точно, и это могло доводить до отчаяния, - когда "стишки" не писались.

- В описании смерти Бродского в книге Льва Лосева в серии ЖЗЛ есть разночтения: в одном месте говорится, что он был найден на полу своего кабинета без очков, в другом в очках. О последних днях Иосифа там сказано, что 27 января 1996 года, в день рождения Барышникова, Бродский поздравил его по телефону, так как Барышников был в Майями.

В воспоминаниях Бориса Мессерера со слов Барышникова рассказывается, что Бродский 27 января праздновал его день рожденья в "Русском самоваре", потом обещал ему "перезвонить", но "через четыре часа его не стало". Кто здесь более точен?

- Я могу сказать только одно: в тот момент, когда люди фиксируются на деталях какого-то события, вдруг оказывается, что эти детали просто по-разному описываются. Такова природа восприятия. Нет такого вопроса в истории, по которому у современников нельзя было бы найти противоречивых ответов. Отсюда эти конспирологические теории о том, что Есенин и Маяковский были убиты. И я думаю, что разночтения неизбежны. Можно найти примеры, когда события не только описываются по-разному, а разнятся даже фактологически. Так что в таких случаях я решаю, кому я могу больше доверять.

- В этом случае кому Вы поверите?

- Скорее всего, Лосеву - как человеку дотошному, проверяющему свидетельства.

- Есть свидетельство, что Бродский умер с улыбкой.

стр. - Очень может быть, и это говорит, что последние его мгновения не были болезненными и тяжелыми. Дай Бог нам всем.

- Какой вопрос Вы в свое время не задали Бродскому? Ваши дальнейшие исследовательские планы с Бродским не пересекаются?

- Вы знаете, все, что хотел, я у Бродского спросил. А не спросил того, о чем знал, что Бродский мне на это не ответит. Насчет будущих планов скажу следующее: практически с книги "История культуры Санкт-Петербурга" Бродский у меня присутствует везде. Я во многом отталкивался от разговоров с Бродским. И все, что я пишу, в некотором смысле происходит в диалоге с ним.

- Последний вопрос. Нашла у одного исследователя, что Бродский не испытывал тоски по родине. Можно согласиться? Мне это высказывание кажется странным, так как тоска по родине у Бродского выражена в творчестве.

- Ну конечно. Если попытаться сформулировать, у него была тоска по какой-то совсем другой жизни. Вообще другой, не той, которая существует на земле.

г. Бостон - Нью-Йорк стр. Заглавие статьи ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ О ДАВИДЕ САМОЙЛОВЕ" Автор(ы) Геннадий ЕВГРАФОВ Источник Вопросы литературы, № 2, 2013, C. 315- Век минувший Портретная галерея Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 39.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ О ДАВИДЕ САМОЙЛОВЕ" Автор: Геннадий ЕВГРАФОВ Вместо предисловия Мне кажется, в особом представлении Давид Самойлов для читателя - даже "нового" читателя - журнала "Вопросов литературы" не нуждается: его помнят, его стихи читают, его поэзию продолжают любить.

Выходят и книги, значит, он востребован и в наше "не стиховое" время.

Я познакомился с Самойловым в свои студенческие годы - и так сложилось, что знакомство постепенно переросло в общение, а общение со временем - в дружбу.

Давид Самойлов жил то в Пярну, то в Москве, я постоянно навещал его и там, и там. И, конечно, мы вели самые разные разговоры на самые разные темы.

Предлагаю читателям журнала две главы из этих "Воспоминаний": в одной из них я привожу самойловские размышления о Пушкине, записанные мною в Эстонии накануне 200-летнего пушкинского юбилея, в другой поэт делится тем, что его волновало как до, так и после стр. присуждения ему Государственной премии СССР по литературе за 1988 год.

*** Зимой 1986-го я летел к Давиду Самойлову в Пярну на встречу Нового - 1987-го - года. От Москвы до Таллинна 867 километров. От эстонской столицы до Пярну - 127 километров.

Думаю, что ничего не изменилось и в новые времена. Рейсовый автобус преодолевает это расстояние за два часа. Летел я от одной столицы до другой почти столько же - 1.40.

Вылетев утром 30 декабря, вечером того же дня я уже входил в дом Самойлова на улице Тооминга. В Пярну стояли тридцатиградусные морозы. Небольшой красивый прибалтийский городок, сохранивший черты средневековья, утопал в снегу.

В XVIII веке здесь жил знаменитый арап Петра Великого, прямой предок Пушкина. В поэме Самойлова "Сон о Ганнибале" есть несколько строк, непосредственно обращенных к великому потомку:

Арапа бедный правнук! Ты не мстил, А, полон жара, холодно простил Весь этот мир в часы телесной муки, весь этот мир, готовясь с ним к разлуке.

А Ганнибал не гений, потому прощать весь мир несвойственно ему, но дальше жить и накоплять начаток высоких сил в российских арапчатах.

Ну что ж, мы дети вечности и дня, Грядущего и прошлого родня.

В ту памятную зиму Давида Самойлова больше всего занимал именно Пушкин. И мы больше говорили о нем, нежели о ком-то (или о чем-то) другом, хотя Москва яростно обсуждала весьма неоднозначные процессы, происходившие в литературе и искусстве.

Иногда я просил его читать стихи. И он вместе с новыми часто вспоминал "Болдинскую осень", "Пестеля, Поэта и Анну", "Пусть нас увидят без возни...".

стр. В Пярну все было тихо, быстро темнело, на улицах зажигались фонари, лепились к дверям частных домов, освещая небольшие дворики домовладельцев;

иногда редкий кот пробегал по нашей улице, по заставлявшему слезиться глаза снегу, оставляя следы, и все опять замирало до следующего дня.

По какому-то странному совпадению, один из разговоров Самойлов начал именно с Пярну - и не с Пушкина, как это обычно бывало, а с его предка Ганнибала.

Впрочем - слово самому поэту.

О влиянии Пушкина Культурная атмосфера Пушкина возникла во мне очень рано, но после целого ряда поэтических увлечений Маяковским, Пастернаком, Хлебниковым. Со временем сильнее и яснее формировалась потребность обращения к первоисточнику, к Пушкину. В последние двадцать лет тяга к нему увеличивалась и привела к осознанию моей связи с Пушкиным в пространстве современной поэзии, к ощущению себя в русле послепушкинской плеяды.

Я стал внимательно читать не только стихи, не только его прозу, но и статьи, письма, заметки, дневниковые записи, воспоминания о поэте и многие работы о нем. Передо мной открылся огромный мир Пушкина как явления нравственного становления русского народа и его духовной культуры.

Уже много лет я живу в этом городе, некогда называвшемся Перновым, в котором в XVIII веке жил предок Пушкина Ганнибал. Когда я задумал поэму о Ганнибале, меня интересовало не только это историческое время, постоянная тяга россиян к северному морю, но и история происхождения Пушкина, вариант его судьбы, просматривающийся через судьбу весьма незаурядного предка.

Думаю, когда критики пишут и говорят о многообразии мотивов пушкинской темы в моих стихах, - они правы. Эти мотивы появляются в стихах о природе, о стр. любви, и в стихах, непосредственно касающихся личности Пушкина, его биографии, если говорить о "Пестеле, Поэте и Анне". Наконец, неосознанное влияние поэта ощущается в некоторых строчках, интонациях, формулах и скрытых цитатах. Все это видимо свидетельствует о том, что мой поэтический мир тесно связан с пушкинской традицией.

Истинная поэзия не устаревает ни в какие времена Истинная поэзия не устаревает, не устарел и Пушкин, хотя восприятие его в разные эпохи было разным. В пору шестидесятников недооценивалось гражданское содержание пушкинской поэзии, он казался поэтом слишком эстетичным, то есть устаревшим. Таким же он казался и футуристам, которые призывали сбросить его с парохода современности.

Чрезвычайно узко трактовался Пушкин и вульгарной социологией. Я вспоминаю учебники своей юности, где поэт рассматривался как представитель среднепоместного дворянства. Но значение Пушкина за сто пятьдесят лет, прошедших после его гибели, неуклонно возрастало несмотря на разное отношение к нему со стороны некоторых идеологических течений и литературных школ. Сами перепады отношения к Пушкину, его признание и непризнание свидетельствуют об актуальности его творчества и о том, что поэт является до сегодняшних дней живым элементом нашей культурной жизни.

Сейчас мало кто осмеливается отрицать Пушкина или говорить, что он устарел, - разве что люди другой, не русской культурной традиции. Но по существу полемика с Пушкиным продолжается в творчестве некоторых наших поэтов, старающихся истолковать нравственные идеалы Пушкина в том смысле, что приспосабливают их к собственным понятиям. Это приспособление гения к чуждым ему формулам и является скрытым его отрицанием.

стр. Поэзия начинается с концепции жизни Уточняя блоковское замечание, можно сказать, что поэзия начинается с концепции жизни.

Если мы только перечитаем внимательно небольшое стихотворение "Эхо", в котором есть эта высшая нравственная идея, связанная со всей жизнью Пушкина, со всем его творчеством, то поймем, что оно - событие не только эстетическое, но и этическое.

На первый взгляд, в стихотворении нет ничего нового, но именно в нем Пушкин выступает творцом новой мысли. Не каждому поэту дано оформлять мысль в новое, да и не всякая мысль годится для этого. Лишь тот поэт способен придавать отдельной мысли подлинную глубину, у которого имеется представление о подлинных нравственных основах жизни. Таков Пушкин, умеющий сочетать "тему", "чувство" и "красоту" с высшим содержанием - учением о жизни. Учением, а не поучением... Пушкин никогда не спешит с оценками и конечными выводами, не стесняется поделиться с читателями своими сомнениями. И это нисколько не принижает его. Дело ведь не в том, чтобы твердо на все случаи жизни знать, что хорошо и что плохо, и руководствоваться незыблемым сводом правил. Необходимо понимать всю совокупность жизни, все ее сложности и противоречия.

Любым своим стихотворением поэт вводит нас в культурный мир России, своей эпохи, в историю личности и века. Перед вдумчивым читателем пушкинской поэзии открывается огромный пласт культуры, в том числе и культуры чувств, ума.

Пушкинская поэзия учит жить и формирует личность Тот, кто думает, что пушкинские стихи просты и читать их просто, - ошибается. Стихи Пушкина надо читать и перечитывать, не пренебрегая ни единым словом, ни единым звуком, сквозь слова и звуки входя в этическую сферу поэзии. В пушкинской поэзии все проникну стр. то духовностью, в ней нет ничего случайного - только прожитое и осмысленное в образе и звуке, в каждой детали устройства стиха.

Я назвал бы истинной поэзию, которая учит меня жить, формирует мою личность и приобщает к культуре. А что не учит и не приобщает, на мой взгляд, - не поэзия, а нечто более или менее на нее похожее.

Вот и оказывается совсем не легким занятием чтение Пушкина. И конечно, чтобы войти в пушкинский мир культурных ценностей, надо иметь представление о ценности культуры.

Поэтому чтение стихов связано не только с любовью к стихотворному слову, но и с целым рядом других человеческих качеств, которые должен растить в себе каждый читатель.

В противном случае чтение стихов - занятие праздное.

Новый читатель появился в России вместе с Пушкиным Вместе с Пушкиным в русскую жизнь приходит и новый тип читателя - свободного и непредубежденного, способного мыслить самостоятельно обо всех проблемах человеческого бытия. Кстати, этот новый тип читателя играет немалую роль в формировании целой плеяды русских классиков XIX столетия. Я могу назвать в этом ряду и Гоголя, и Тургенева, и Достоевского, и Толстого. Они были не только гениальными писателями, но и гениальными читателями.

В самом Пушкине в процессе чтения и размышления рано сложился исторический способ мышления - одна их характерных черт его ума. Историзм - это тот пункт, где смыкаются в единое целое выдающиеся свойства Пушкина-поэта, Пушкина-личности и Пушкина явления русской культуры. И мне кажется, в наши дни пришли к пониманию, что человеческая личность поэта составляет часть духовного багажа, накопленного русским сознанием.

стр. Быть свободным - значит быть человеком чести Пушкин для России не только синоним поэта, чей поэтический гений был рано признан друзьями, литераторами и кругом образованных читателей. Пушкин для России - и новый тип человека, впервые им же сформулированный и, по моему мнению, продолжающий существовать и развиваться.

Чувство дружбы, чувство духовного единения - видимо, первое, что мы замечаем при рассмотрении личности Пушкина. Не менее важная черта его характера - потребность свободы. Эту потребность поэт выражает всегда. Быть свободным - это значит быть человеком чести.

Чувство чести - всегдашний ориентир жизни Пушкина. Через честь нельзя переступить она не зависит от обстоятельств. Ради чести жертвуют всем. Даже жизнью, что и случилось на дуэли с Дантесом. Эта истина поверяется поведением поэта где бы то ни было: в ссылке или в свете, в Кишиневе или в петербургском салоне. Она поверяется и в отношениях с друзьями и правительством, издателями или цензурой. И везде поведение Пушкина безупречно.

Но должно было пройти не одно десятилетие, прежде чем его фигура предстала в истинном значении и величии. Особенность Пушкина в том и состоит, что его необычайная прозорливость, высшая способность ума обнимать времена и пространства, видеть "цели и системы" не исключали проживание данного момента. Мыслитель уживается в нем с человеком и поэтом. Холодные наблюдения ума не отодвигают горестных замет сердца...

Пушкин первый в России понял миссию писателя как историческую Когда говорят и пишут о гармоничности пушкинской натуры и его творчества, я понимаю это прежде всего как органичное соединение "малого" и "большого", обоб стр. щенного и конкретного. Пушкин первый в России понимает миссию писателя как историческую. И существует предназначенность человека для этой миссии. Помните:

"Поэзия бывает исключительной страстию немногих, родившихся поэтами;

она объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления жизни..." Поэтому подвиг поэта возможен, если он не страшится обид, не требует венца и равнодушен к хвале и клевете.

Ну а как быть с теми, кого так гневно клеймит поэт в этом другом его высоком состоянии?

Может, они вовсе и недостойны гнева? - "и не оспоривай глупца"...

Отношения с мировой литературой пробуждают в Пушкине способность верно судить о русском литературном процессе, касаться "вечных" проблем литературы, решать вопросы взаимоотношений человека и общества, рассуждать о назначении искусства, истории, народности. С естественностью и внутренней свободой гения за те годы, что он жил в литературе, и безо всякого насилия над нею Пушкин утвердил новый язык, ввел новые жанры, воплотил новые идеи, сформировал новый характер героя.

Но здесь уже речь идет скорее о масштабе пушкинского дела.

Наихудший способ писать о Пушкине - приписывать ему свои мысли Если говорить о моем творчестве, где речь идет о самом Пушкине или связанных с ним людях и реалиях, и конкретно о стихотворении "Пестель, Поэт и Анна", которое стало довольно читаемым и известным, то мне кажется, что если оно и получилось, то только потому, что я не пытался мыслить за Пушкина. Я цитировал его или называл темы, на которые он мог разговаривать с Пестелем.

Наихудший способ писать о Пушкине, как мне кажется, - это приписывать ему свои мысли. В таких попытках я вижу некое зазнайство. Повторить ход пушкинской стр. мысли и сочинить нечто за него - вряд ли для кого-нибудь выполнимая задача.

Нелепо и придумывать недокументированные жизненные ситуации и моделировать реальные отношения поэта с разными лицами, например с женой. Здесь наблюдается две крайности: Наталью Николаевну изображают либо женщиной посредственной и недостойной Пушкина, либо женщиной, стоящей на его уровне. Видимо, и то и другое неверно. Пушкин не пожелал раскрыть тайну своих отношений с женой, и я думаю, что мы не вправе судить эти отношения.

Я за специальный предмет - пушкиноведение Скоро предстоит 200-летний юбилей Пушкина. Я думаю, что готовиться к такому событию нужно уже сейчас - и начинать следует со школы. Я бы ввел специальный отдельный учебный предмет - пушкиноведение. Изучение Пушкина должно лечь в основу школьных программ по русской литературе XIX века. Школьник, хорошо узнавший творчество Пушкина и материалы, с ним связанные, не останется равнодушным к литературе вообще. У нас достаточно высококвалифицированных кадров для создания учебника и программы по пушкиноведению. Медлить, думаю, нельзя.

К 200-летию со дня рождения поэта необходимо подготовить и выпустить в свет новое академическое издание его сочинений. Следует переиздать серию классических работ о Пушкине и воспоминаний о нем (что уже частично делается), в том числе массовым тиражом, - книгу "Пушкин в жизни" с дополнением новых, недавно найденных материалов. Книга Вересаева достойна быть настольной для каждого русского читателя.

Для массового издания я бы рекомендовал также биографию Пушкина, написанную Ю.

Лотманом, и книгу о пушкинских местах С. Гейченко. Естественно, что к этому времени должны быть восстановлены все пушкинские места в России, и в первую очередь подмосковное Захарове. Само же празднование пушкинского юбилея не стр. должно вылиться в очередную парадную кампанию, а быть лишь завершением ряда мероприятий по увековечиванию памяти Пушкина.

Пушкинские праздники давно перестали быть духовно насыщенными. Они сводятся часто к малоинтересным и банальным высказываниям о поэте и к чтению посредственных сочинений, ему посвященных. В 1999 году должны быть повторены лучшие речи о нем вроде речей Достоевского и Тургенева, пусть звучат произведения самого Пушкина в исполнении талантливых наших артистов и чтецов.

Это главное на таком юбилее.

И, конечно, потребуется восстановить и поставить вновь спектакли по его сочинениям в драматических и музыкальных театрах страны.

Я бы предложил еще одну идею. Может быть, кто-то из ученых попробует создать хрестоматию, состоящую из классических литературоведческих работ о поэте по принципу "Пушкин в жизни". Я представляю себе такое издание как собрание фрагментов из этих работ, расположенных согласно хронологии пушкинских произведений. Там можно было бы проследить, как изменялись взгляды на отдельные произведения Пушкина, как трактовали их крупные русские исследователи, писатели, художники и даже общественные деятели.

*** А долгими зимними пярнускими вечерами по радиоприемнику мы слушали "голоса", которые рассказывали обо всем, что происходило в Горьком и Москве: и о том, как Сахарову по распоряжению Горбачева установили на квартире телефон, и звонке нового генсека ссыльному академику, и о его распоряжении об освобождении Андрея Сахарова и Елены Боннэр из ссылки, и об их триумфальном возвращении в Москву в декабре 1986 го...

И, конечно же, радовались. И за Андрея Дмитриевича Сахарова. И за М. С. Горбачева, о котором не раз спорили. Сошлись, наконец, на том, что он сам искренне верит в то, стр. что обещает и говорит, ораторствуя не только на трибуне, но и на площадях.

Но никто из нас даже представить не мог, что у колосса - Советского Союза - окажутся такие слабые и отнюдь не железные ноги. Хотя разрушить его можно было только сверху.

Что Горбачев и сделал. Очевидно, сам того не желая.

Он только ускорил процесс - Союз был обречен и уже по инерции двигался к своему исчезновению.

Когда я уезжал из Пярну, по-прежнему стояли необычные для этих мест морозы. Ртутный столбик в термометре как будто застыл на тридцатиградусной отметке. Но исправно работали магазины, почта и другие учреждения. Вовремя отправился автобус на Таллинн.

Неподвижно висело над заливом оранжевое замерзшее солнце. Наугад открыл томик Самойлова:

Пусть нас увидят без возни, Без козней, розни и надсады.

Тогда и скажется: "Они Из поздней пушкинской плеяды".

Я нас возвысить не хочу.

Мы - послушники ясновидца...

Пока в России Пушкин длится, Метелям не задуть свечу.

Из Пярну - в Кремль Прошел год. Общество и страна медленно, но неуклонно, сквозь множество самых разных препятствий, возникавших на этом тяжелом пути, двигалась к свободе.

Вместе с обществом менялся и режим. Я не знаю, кто ходил в помощниках по культуре у М. Горбачева и А. Яковлева, но постепенно власть лицом разворачивалась к таким писателям и поэтам, как Юрий Давыдов и Борис Можаев, Булат Окуджава и Юрий Левитанский, - и все больше и дальше отдаляла от себя "Куняева и компанию".

Изменилась политика и в области присвоения Государственных премий.

Давид Самойлов был одним из последних достойных людей, кому была вручена эта премия при М. Гор стр. бачеве. Самыми последними, удостоенными ее в 1991 году, стали Окуджава и Астафьев.

После этого Госпремия СССР благополучно скончалась, как и учредившее ее государство.

Мне довелось быть в доме Самойлова в тот день, когда поэт наконец-то удостоился высокой награды еще не распавшейся державы.

О том, что ему должны дать Госпремию в 1988 году, слухи ходили давно. Я не буду долго рассказывать об отношении интеллигенции к премии в области искусства в брежневскую эпоху, когда ее давали скорее за идеологию, нежели за художественные достижения, и роли в этом Героя Социалистического Труда, председателя Комитета Георгия Мокеевича Маркова (кто его помнит сегодня?), но отношение, как вы понимаете, было соответствующее. С приходом нового генсека все потихоньку стало меняться. Еще при остававшемся Маркове дали премию В. Распутину за его "Пожар" и Ю. Давыдову за "Соломенную сторожку", и это уже рассматривалось многими не как единичный случай, а как тенденция.

Я не помню, кто из друзей сообщил Давиду Самойлову не только о его выдвижении на Государственную премию, но и о шансе ее получения, но уже ближе к осени стало известно - в верхах решение принято и Давид Самойлов будет лауреатом.

Утром, в день вручения премии, настроение на Астраханском переулке было если и не торжественное, то приподнятое. Даже дочь Варвара притихла: все-таки ее отец становился лауреатом не чего-нибудь там, а Государственной премии СССР. Но младшие сыновья не угомонялись, им до отношений с государством (каким бы оно ни было, но все-таки заслуги отца оценившим) - было еще ох как далеко.

Сам Самойлов отшучивался, что во всем этом деле ему больше нравится сумма премии (можно было несколько лет не переводить и отдаться полностью стихам и прозе), нежели статус лауреата, но все равно - по всему было видно, что ему, по сути своей государственнику (я бы подчеркнул - нормальному государственнику), этот статус в какой-то степени приятен.

стр. Премию вручали 23 декабря. Даже в перестроечный Кремль будущий лауреат мог пригласить с собой только двух гостей, хотя узнать, что там, в обители власти, про которую еще Ахматова сказала: "В Кремле не надо жить...", было интересно всем.

Поэтому было решено - вместе Самойловым в Кремль идут Саша (старший сын от первого брака) и Наташа1. Галина Ивановна накрывает стол, остальные остаются дома в ожидании праздничного стола.

И вот звонок. В квартиру буквально вваливаются Самойлов с Сашей. Естественно, что на них налетают с вопросами - а как? а что? - на что скептический Саша отвечает - ничего особенного, могло быть лучше, ну наградили, так давно достоин, ну видели Горбачева, так его каждый день по телевизору показывают... и т. д.

Давид Самойлов же был немного взволнован и торжествен, в шутку печалился, что поили не коньяком, а шампанским. Зато попал в хорошую компанию, добавлял он - все-таки Лидия Гинзбург, Дмитрий Покровский, Алексей Герман, Влад Заманский, да и другие тоже были не промах.

Дело поправили быстро: будет вам коньяк, будет и водка, сказала жена Самойлова Галина Ивановна и широким жестом пригласила всех к столу. Начался настоящий банкетный домашний Разошлись все после полуночи, а на следующий день мы с Сашей упросили Давида Самойлова рассказать под магнитофон все, что он думает о сегодняшнем времени и, конечно, о литературной ситуации последних лет.

В литературе нельзя работать на конъюнктуру Все из получавших вместе со мной премии работали не на конъюнктуру, а исходя из своего понимания действительности, исходя из своего понимания целей лите Наташа Мирская - литературный секретарь Самойлова, пришедшая после меня и ставшая его действительным секретарем.

стр. ратуры. Это относится и к Дудинцеву, и к Приставкину, и к Лидии Гинзбург.

Видимо, в какой-то мере мне тоже удалось сохранить себя: душой кривить не приходилось. Это было нелегко, в разные времена все было по-разному, - до смерти Сталина я вообще не печатался, а впоследствии у меня складывались отношения с цензурой, с издательствами, в основном, хорошо. Кое-что цензура снимала, но если из сборника выпадало несколько стихотворений, я шел на это, потому что всегда был сторонником простой мысли - важно, чтоб вышло в целом, если какая-то часть утрачена строчка, строфа, или даже несколько стихотворений, то, в конце концов, этим можно и пожертвовать.

И жертвовать приходилось, иногда менять название стихотворений, иногда выбрасывать строфу, иногда переделывать строчку. Но дело в том, что в эти застойные времена общество тоже менялось и тоже двигалось в этом направлении, во всяком случае, наше писательское сообщество двигалось в этом направлении. Бывали случаи, когда стихи, не напечатанные в одном сборнике, в следующем или в другом шли уже без всяких помех.

Значит, атмосфера все же как-то менялась.

Это видно хотя бы по тому, что в 1958 году все писатели (присутствующие, во всяком случае, на этом собрании) проголосовали за исключение Пастернака, и почти не было голосов, которые звучали бы за него, причем голосовали вполне достойные люди - даже такие поэты, как Слуцкий или Мартынов. Это был не только их личный просчет или слабость, это была слабость нашего общества, нашей общественности, еще тогда не привыкшей высказываться, а через несколько лет писатели уже довольно активно поддерживали некоторых правозащитников. Я тоже в этом участвовал, подписывал несколько писем, и тут уже у меня бывали и неприятности, по масштабам, возможно, не очень крупные - у меня развалили сборник, однотомник, который вышел только через несколько лет.


Нас потом прощали, если не накапливались факты, и в общем можно сказать, что система изданий была простая - издавали книгу за хорошее поведение, а за плохое стр. переставали издавать. Так что, видимо, у меня было не совсем плохое поведение, книги издавались - с трудом, но все-таки издавались, и можно было, во всяком случае, высказать свой взгляд на явления современности, хоть и в какой-то опосредствованной форме.

Такого типа художникам (а поэзия - это искусство, для которого актуальность не является главным свойством или даже, может быть, вообще не является свойством - поэзия работает в каких-то категориях добра, зла, любви, смерти, в категориях, в основном, нравственных и понятийных) было легче. В эти категории тогда не больно совались, но в то же время были и исключения - вспомним о судьбе Бродского, - но здесь все дело было в том, что Иосиф шел несколько другим путем, он выглядел поэтом весьма нетрадиционным - со своим способом мышления, своим способом строить образ - и, в общем, отличался гораздо более резким неприятием действительности. Кроме того, он еще был совсем молодой, не ставший на путь литературы. Состоявшегося автора уже гораздо трудней из литературы как-то изъять, а Бродский был молодым поэтом, которого решили не допускать в литературу. Такова была его судьба. Я издавна с ним знаком, знаю Бродского с его девятнадцати лет, с первой встречи очень высоко ценил - и ценю его творчество и читал все, что он издавал в застойные времена на Западе.

Об интеллигенции Как это ни странно, наша интеллигенция (не только столичная и не только гуманитарная, а интеллигенция перестроечного настроения) каким-то образом очень много читала из того, что сейчас публикуется, - Г. Иванова, Набокова, Ходасевича. Мы знали воспоминания Георгия Иванова, знали наизусть "Университетскую поэму" Набокова, многие стихи Ходасевича и других поэтов 20-х годов. Я думаю, если в стране существовал даже один рукописный экземпляр книги, то его все равно читали очень много людей и столь же много людей воспроизводили - то есть перепечатывали на машинке. А дальше уже шло стр. все само собой - не пропущенная в официальную печать книга попадала в самиздат, где и обретала еще больше читателей. Нередко попадался и тамиздат.

Это было совершенно ненормальным положением в литературе, вернее - некоей альтернативой ненормальному положению. Сейчас эти понятия - самиздат, тамиздат исчезли или почти исчезли. Это свидетельствует о том, что у нас есть крупные достижения в области гласности и множественности мнений. Чего как раз сугубо не хватало интеллигенции все последнее время.

Наконец, в наше время слово "интеллигент" перестает быть бранным;

обычно же оно было таковым, и к нему присоединяли какие-то уничижительные эпитеты вроде "гнилой", "бесхребетный". Социальное лицо интеллигенции было непонятно, нас учили, что это прослойка, но нас не учили, какова ее роль в обществе. Считалось, что эта роль второстепенна. Теперь нас уравняли в правах: интеллигенцию, занимающуюся искусством, уравняли по важности с производителями. Конечно, без производителей общество жить не может, это его костяк. Но, с другой стороны, общество не может жить и без интеллигенции, без нее оно не может двигаться вперед.

Само это уравнение в правах интеллигенции является очень важным фактором развития и очень важным достижением эпохи гласности. Надо сказать, что, может быть, интеллигенция пока получила больше всех, то есть она получила то, что ей необходимо для ее функционирования - возможность высказывать мысли.

Интеллигенция создает либо научные проекты, либо социальные, либо экономические - и даже социальные утопии;

разрабатывает политические перспективы, создает искусство, которое как бы аккумулирует все достижения других областей духа, философии, социологии...

Думаю, что подлинная интеллигенция, то есть не та интеллигенция, которая апеллирует понятиями, недостаточно ей самой понятными и разработанными, а интеллигенция сознательная и желающая блага нашему обществу, конечно, обеими руками голосует за перестройку и очень беспокоится о ее судьбе. Неудача перестройки будет и колоссальным ударом по интеллигенции, которого стр. она, безусловно, не хочет и будет всячески этому сопротивляться.

Я не скажу, что мы имеем в стране разную интеллигенцию. Она не разная. У нас так называют просто разные явления. Например, интеллигентом считается бюрократ. Он тоже интеллигент - почему? по образованию. Потому, что закончил высшее учебное заведение.

Интеллигенцию рассматривают не по понятийным определениям, а по образовательным цензу или положению. Если он начальник главка, то он интеллигент, если он окончил ВУЗ, то тоже интеллигент. На самом деле интеллигентом может быть и человек, не закончивший ВУЗ и не занимающий никакого высокого положения. Я имею в виду всех интеллигентных рабочих и крестьян, у которых уровень понятий, уровень понимания действительности совпадает с интеллигентскими...

Тут я разницы не вижу никакой. У нас вообще произошло некое если не нивелирование, то совпадение уровней. Если ты разговариваешь с неинтеллигентным врачом и развитым шофером, то, собственно, разницы в знаниях у них нет. Они примерно одного уровня, причем толковый таксист иногда бывает гораздо интеллигентней, чем врач-ремесленник.

Об умении полемизировать Роль интеллигенции сегодня возросла, она должна поддерживать процессы, идущие в обществе.

Что она может и должна делать? - она может говорить правду народу, она должна анализировать те глубокие процессы, которые происходят в стране, формулировать "мнение народное", а также выступать за демократию, за ненасилие.

Вот это задача интеллигенции.

К сожалению, у нас много сил уходит на бесплодную полемику. Полемику, собственно, между интеллигентами и неинтеллигентами. Неинтеллигенты тоже имеют свою прессу и всячески цепляются за любое неточно сказанное слово, а иногда передергивают, перекореживают эти сло стр. ва, чтобы сформировать свое неинтеллигентское общественное мнение, - и, к сожалению, пресса, которая склонна поддерживать интеллигенцию и исходящая из нормальных понятий, очень много сил тратит на полемику с этим. Я бы, например, просто не стал полемизировать - говорите, пожалуйста, народ это не убеждает, народ убеждает правда, и тот, кто говорит правду, народом уважаем, а если на кого-то вешают собак и клевещут, то народ тоже видит, что это старый метод, и понимает, что у человека, говорящего истину с улыбкой на устах или без оной, - у него обязательно должны быть враги и противники, которые будут всячески его дискредитировать. Ведь метод нашей неинтеллигентной журналистики вовсе не спор, это навешивание ярлыков и дискредитация оппонента. У человека ищут что-то в прошлом. Дискредитировать довольно легко, что ни придумай как в народе говорят, - непонятно, тебя побили или ты побил. Так вот, я думаю, не надо опускаться до такого уровня полемики.

"Кто организовал вставание?" Моему поколению трудно было разобраться во всех ситуациях, возникших сразу после войны. Надо сказать, что в это время, пока жил Сталин, все яснее осознавалось, что та внутренняя цель, с которой народ воевал, - а народ воевал с подспудным ощущением с осознанием того, что воюет и за свою свободу, воюет против гитлеровской несвободы, была нивелирована.

Народ воевал за свободу, а Сталин довольно грубо пресек эти чаяния своими страшными кампаниями, карательной политикой послевоенных лет. Разобраться в этом было нелегко, особенно тем ребятам, которые входили в войну очень молодыми, которые верили в строй, в Сталина. Нам было трудно от этого отходить, но какой-то инстинкт, видимо, у каждого был. У кого же не было этого инстинкта, шли на жестокие компромиссы.

У меня был такой случай... Я не хочу себя особо хвалить, но думаю, что рассказать об этом необходимо. Так вот, после войны меня раздражала позиция Пастернака.

стр. Раздражала она меня как позиция сугубого интеллигента, в общем, не нюхавшего войны.

Мы тогда считали: настоящий человек - это тот, кто прошел войну. Я написал тогда такие задиристые стихи по поводу Пастернака, где были строчки: "Где ваша музыка, а мы без музыки вмораживали трупы". Вот такие стихи.

Показал я их тогда главному редактору журнала "Знамя" Всеволоду Вишневскому, с которым был знаком, литературному деятелю, занимавшемуся "формированием" военной литературы, и в этом плане у него какие-то заслуги в тех условиях были. Сам он являлся человеком ортодоксальных взглядов и весьма прямолинейным, во всяком случае, в таком виде он представал передо мной, когда я у него бывал. Я ему прочитал это стихотворение, и он сказал: нет, брат, не пойдет. А через некоторое время вышло Постановление, знаменитое Постановление ЦК, наконец-то отмененное, и он позвонил мне и говорит: ну, теперь давай свои стихи о Пастернаке. Я тогда ответил ему - нет, Всеволод Витальевич, сейчас уже поздно. Он несколько секунд помолчал и, мне показалось, с облегчением сказал: "Ну, молодец!" Положение сразу переменилось еще в начале 1946 года, когда я демобилизовался, а Постановление, кажется, было в феврале. Пастернак был еще в полном порядке. Он выступал в Политехническом музее при огромном стечении народа. Кстати, тогда выступала и Ахматова, я хорошо помню этот вечер в Колонном зале, на который я, демобилизованный солдат, попал и который вел Алексей Сурков. Анну Андреевну зал встретил вставанием.


В те времена ходила (да и в наши тоже ходит) легенда: когда это дошло до Сталина, он спросил: "Кто организовал вставание?" Хотя это было совершенно в характере вождя.

Противостоять приходилось давлению эпохи На меня, чтобы я выступал против кого-то, давления никогда не оказывалось - очевидно, от моего незавидного положения в Союзе писателей, а может быть, начальст стр. во чувствовало, что вряд ли меня можно склонить на что-то такое, хотя я человек мягкий и вроде уступчивый. Нет, я не могу сказать, чтобы я противостоял какому-то конкретному натиску. Противостоять надо было натиску времени, эпохе, всему, что тебя окружало. Вот это давило. Проявление времени, это давление, этот натиск я постоянно чувствовал, да и все его чувствовали...

Конечно, кое-кто сдавался, кое-кто переставал писать, но чаще старались приспособиться, хитрили... Однако те, кто приучались приспосабливаться, стали по какому-то неизвестному мне закону писать плохо - они теряли аудиторию. При этом явной аудитории не было и у очень многих хороших писателей, потому что их просто не издавали. Не было аудитории у Михаила Зощенко, не было ее и у послевоенного Юрия Олеши. Можно назвать много писателей такого рода. Но читатель у них был, и как только этих писателей начали издавать, их книги расхватывали тут же, а кое-кто терял авторитет среди читателей, понимающих вдруг, что к чему - по какому-то инстинкту правды, по неприятию двойной игры и морали.

Пройдет много лет, и это чувство отзовется в моей поэме "Последние каникулы":

Читатель мой - сурок!

Он писем мне не пишет!..

Но, впрочем, пару строк, В которых правду слышит, Он знает назубок...

Короче, читатель от этих авторов отшатывался, читать не хотел. Фальшивить нельзя, главное свойство литературы таково, что фальшь не скрывается, она тут же отражается на качестве литературы, потому что искусство - это какая-то ипостась истины, правды, своеобразная, специфическая.

Сейчас мы не будем вдаваться в философские проблемы структуры искусства, но когда это уходит, значит, уходит и искусство, какими бы там изысканными метафорами и всем прочим оно ни выражалось.

Не получается.

стр. О нынешней литературной ситуации О ней говорят все. Лидирует публицистика, и этим словом пока исчерпывается литературная ситуация. Вот когда появится произведение, написанное сейчас уже для сейчас, во имя сейчас или по причине сейчас, вот тогда можно будет говорить о литературной ситуации. В наше время она где-то складывается, я уверен;

подспудно складывается и сложится, как сложилась, может, где-то хрущевская литература нашего поколения. Сейчас входит в жизнь другое молодое поколение - и проживает отпущенную ему действительность, оно еще не успело сформулировать или выразить себя ни в форме, ни в содержании.

Иногда есть попытки - это самый легкий путь - выразить себя в форме, нетрадиционной форме некоего отталкивания от предыдущей литературы. Однако с моей точки зрения - я старовер в этом плане, - в литературе закономерен путь от содержания к форме, поэтому, я считаю, содержание само по себе, если оно существует в литературе, взламывает старую форму и формирует новую.

Ставил ли себе Лев Толстой какие-то специфические задачи реформировать роман - а он его реформировал, потому что пришел с новым содержанием? Вряд ли. А некоторые поэты и писатели начинают с того, что изобретают сперва стиль, но он, будучи, как правило, не наполненным, так и остается игрушкой, экспериментом или увлекает людей, недостаточно хорошо понимающих литературу, недостаточно глубоко ее знающих. Они считают, что левая форма - это некая форма протеста против рутины, и все. Вот этим ее функция ограничивается и не является достаточной при всех положительных качествах.

Я за молодых авангардистов поэзии, которых так любит наша прогрессивная печать, Парщикова (умер несколько лет назад в Кельне. - Г. Е.), Еременко, Жданова, я целиком за них. Я просто говорю, что этого мне недостаточно, это пока еще не новый этап литературы, это может быть выражение чего-то складывающегося, но еще далеко не сложившегося.

стр. Существует единая русская литература. В сознании читателя стирается грань между теми, кто покинул родину в 1920 - 1930-е годы, и теми, кто добровольно или нет уехал за границу в брежневскую эпоху.

К эмигрантской литературе я отношу тех, кто не присоединяется к нашим процессам, кто не хочет вернуться, потому что они, в общем, процессов, происходящих в стране, не понимают - или не хотят понять, или, может быть, ушли дальше... Во всяком случае, они находятся не в русле того, что происходит в стране. Многие продолжают писать по русски, но это не говорит ни о чем.

*** Магнитофонная лента кончилась. Самойлов сказал: "Я устал" - и ушел отдыхать, а мы, попрощавшись с новым лауреатом, вышли из теплой квартиры в разгоравшийся, схваченный легким морозцем декабрьский денек и разъехались по домам. И никто из нас двоих даже и предположить не мог, что судьба отпустила Давиду Самойлову всего лишь чуть-чуть больше года...

стр. Заглавие статьи "ВСЁ У МЕНЯ О РОССИИ..."

Автор(ы) Виталий АМУРСКИЙ Источник Вопросы литературы, № 2, 2013, C. 337- Век минувший Портретная галерея Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 26.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "ВСЁ У МЕНЯ О РОССИИ..." Автор: Виталий АМУРСКИЙ Вспоминая Владимира Соколова Давно заметил я: читая стихи, отнюдь не всегда можно узнать в них черты реального человека, их написавшего. Строки могут быть превосходные, сочинитель как личность разочаровать. Мне приходилось встречаться, общаться со многими писателями, поэтами...

Опыт общений убедил: равновесие между написанным и автором - редкость. Может быть, именно поэтому образ Владимира Соколова отпечатался четко, рельефно: в том, что и как он писал, не было расхождений с тем, каким он был. Владимир Николаевич не выстраивал мостов между внешним миром и миром личным, они существовали в нем органично.

Потому-то, полагаю, было бы бессмысленно искать у него пафос, к примеру, в таких (внешне действительно не лишенных высоких нот) строках:

Что-нибудь о России?

Стройках и молотьбе?

Все у меня о России, Даже когда о себе.

Так видел он свою родину в себе, себя - в ней. Убедиться в гармонии души и таланта Владимира Николаевича мне довелось в то время, когда он уже прочно утвер стр. дился в пантеоне моих любимых поэтов, знаком с которыми я был по публикациям.

Это было в Париже летом 1991-го и в холодные дни осени 1992 года, когда он приезжал сюда со своей второй женой Марианной1. Нас познакомил Владимир Емельянович Максимов2, не ведавший, что Соколова-поэта я не только знал и чрезвычайно ценил, но даже увез с собой в эмиграцию одну или две его книги... "Даже" тут не случайное слово. В эмиграцию увезти много было нельзя. Нужно было делать выбор, от чего-то отказываться.

Забиралось, увозилось самое дорогое для души.

Первый приезд Соколова в столицу Франции не остался без внимания тех, кто интересовался русской литературой. Он выступил тогда в Славянском институте3 с лекцией о состоянии дел в отечественной поэзии, переменах в культурном и духовном климате страны в период перестройки, незамыленном еще понятии "гласность", принял участие в моей авторской программе "Литературный перекресток" на Международном французском радио4, парижская (еще эмигрантская по духу) газета "Русская мысль" опубликовала подборку его стихов (за исключением одного - "Я устал от двадцатого века..." - все были новые)5... Увы, в редакционном предисловии к этой публикации сообщалось, что, дескать, Соколов учился в одни и те же годы с Рождественским, Евтушенко, Вознесенским, - на что я в следующем же номере, корректируя данное утверждение, писал: "В то время, когда Евтушенко поступал в Литературный институт, Соколов был уже не студентом, а членом приемной комиссии..."6 Надо признаться, слегка задело ме Роговская-Соколова Марианна Евгеньевна - филолог.

Писатель, публицист, в то время главный редактор журнала "Континент".

Institut d'etudes slaves. 9, rue Michelet, 75006 Paris.

См. запись об этом в моей книге: Амурский В. Тень маятника и другие тени. СПб.: Изд. Ивана Лимбаха, 2011.

Русская мысль. 1991. 5 июля.

Амурский В. О поэте, остающемся самим собой // Русская мысль. 1991. 12 июля.

стр. ня не то, что Соколов был назван ровесником упомянутых поэтов - по сути он действительно был одним из голосов "хрущевской оттепели", - а то, что с их именами еще относительно свежо связывались не столько собственные, яркие по-своему поэтические голоса, сколько подмоченные нравственные репутации: у Евтушенко - трескуче революционными "признаниями" о Кубе и Африке, поэмой "Братская ГЭС", у Вознесенского - "Лонжюмо"... Ничего подобного у Соколова никогда не было. Быть не могло. Его гражданственность была тихой, незаметной, не рассчитанной на полосы газет, даже если как поэт он сложился и заявил о себе в эпоху послевоенного сталинизма, ждановщины, когда русская лира умирала в тюрьмах и лагерях, молчала или, в лучшем случае, говорила шепотом...

Вспоминая о первых своих шагах в литературе, Владимир Николаевич писал:

Странным, быть может, образом, но я с детства был уверен в том, что я писатель, а с отрочества - что я поэт.

В январе 1945 года я познакомился с известным поэтом Еленой Благининой. Она серьезно отнеслась к моим стихам. Почти ежедневно я бывал у нее и каждый раз с новыми.

Однажды я встретил у нее Юрия Никандровича Верховского, которому Блок посвятил стихи ("Дождь мелкий, разговор неспешный..."). Это был высокий старик с длинными седыми волосами, очень сдержанный, суховатый. Он пришел специально по просьбе Елены Александровны прочитать свои заметки о Баратынском. Я помню странички небольшого формата, медленный голос Верховского, чувство присутствия здесь, в маленькой комнате на Кузнецком, петербургского моросящего дождя, а за ним солнечного соснового бора и Баратынского, занятого судьбой леса, судьбой поэзии...

Чувство традиции, как чувство непрерываемости времен, часто вызволяло меня из кризисных состояний. Постоянное присутствие в моей жизни великих русских поэтов как живых людей, перед которыми надо отчитываться, помогало и дисциплинировало...

В 1947 году я был принят в Литературный институт им. Горького. Рекомендовали меня Е.

А. Благинина и профессор стр. Л. И. Тимофеев. Василий Васильевич Казин взял меня в свой семинар. Студентами первого курса были недавние фронтовики. Поэтому мысль о том, что делал я тогда? ставшая постоянной, привела меня к стихотворению "Памяти товарища", которое оказалось моим поэтическим паспортом и первым моим опубликованным стихотворением. Появилось оно летом 1948 года в "Комосомольской правде" на полосе, посвященной творчеству поэтов Литинститута.

Мне объяснили, что я открыл новую тему - военное детство - и что я ее должен форсировать.

1948 год, начиная с весны, стал для меня годом необыкновенным. У меня как будто бы появилось второе зрение, второй слух, мне открылась потрясающая красота мира, в которой я живу... Тем же летом я жил в деревне возле Ясной Поляны. Читал письма и дневники Александра Блока... Бродил по толстовским аллеям. Видимо, искал свою "зеленую палочку"...

Я принадлежу к тем людям, чей характер начал формироваться в годы войны, когда все "свое" было общим, а "общее" - "своим". Поэтому чувство долга у меня, у нас, распространялось и распространяется и на общественное и на интимное в равной степени... Эти отрывки из записи 1987 года прекрасно характеризуют ключевые моменты в становлении поэта и гражданина, его кредо жизни, хотя, думается, доживи Владимир Николаевич до начала второго десятилетия XXI века, вряд ли сохранил последнюю процитированную здесь фразу в таком же виде, а скорее всего - просто не написал бы ее.

Лгать ни себе, ни бумаге он не умел.

По нашим парижским встречам - во время бесед и за домашним столом, и в каких-то кафе, и во время прогулок - мне запомнилась его внутренняя усталость. Это была не усталость немолодого мужчины, не усталость скептика, но усталость, которая чаще всего возникает в результате накопленного опыта, долгих и трудных раз Соколов В. От автора // Соколов В. Неповторимый венец. М.: Новый ключ, 1999. С. 6 - 7.

стр. мышлений о жизни вообще. Вместе с тем стоило в разговоре коснуться имени какого нибудь любимого поэта, он словно весь высветлялся изнутри и начинал цитировать его.

Слушать его слегка приглушенный голос было для меня огромной радостью.

В облике Владимира Николаевича было что-то, как изволил выразиться один русский парижанин, "вальяжное", что-то от прежних русских писателей-интеллигентов.

Ощущение это подчеркивалось красивой тяжелой тростью, с которой он не расставался.

Гуляли мы часто втроем: рядом была Марианна. Возможно, поэтому в памяти моей - то на фоне Собора Парижской Богоматери, то у Сены, то вблизи церкви Сен-Жермен-де-Пре они сохранились тесной парой.

Рассказывая о начале своего поэтического пути, выпавшего на конец 40-х годов, Соколов говорил о том, как в своем духовном ученичестве ориентировался на русскую классику XIX века и на мастеров века нынешнего (XX еще продолжался!), где на самых первых местах были для него Блок, Брюсов, Есенин, Ахматова... Когда же Владимир Николаевич читал пастернаковские строки:

Ты вправе, вывернув карман, Сказать: ищите, ройтесь, шарьте.

Мне все равно, чем сыр туман.

Любая боль - как утро в марте... было очевидно, что этот мастер тоже являлся его духовно-словесным наставником.

Сам Соколов определял свое место в русской поэзии, особенность своей интонации, опять-таки обращаясь, как за опорой, к чужой строфе:

Но с какой-то неведомой грустью Лезет в душу мне сырость колонн, И в садовом своем захолустье Позабытый людьми Аполлон...

Вот эту позабытость Аполлона и вообще заброшенность красоты, которая несет на себе отпечаток или прямые черты вечности, Соколов ощущал очень остро. Эти слова не придуманы. Это - его слова. Так, возможно, рус стр. ская душа, настроенная на особый лад, невольно хранит в себе некие образы, схожие с теми, что запечатлелись под кистью Борисова-Мусатова...

Впрочем, не обязательно. Сейчас, перечитывая стихи Соколова, я не стал бы утверждать подобное. Не усадебный, а городской пейзаж - правда, не шумных улиц и площадей, а тихих переулков и двориков, скверов - явился для него внутренне основополагающим, и в русскую поэзию он вошел как мастер именно такого пасторально-урбанистического направления, говоря не столько о деревьях и парках, сколько (да, в творительном падеже) - деревьями, парками, улицами, домами... Как тут, в "Метаморфозах":

Мир детства. Заботы и лужи.

Ручьев перекрученных прыть.

Я стал понимать его хуже И лучше о нем говорить.

Но как я хочу разучиться И в мире неведомом том Тайком от людей воплотиться В какой-нибудь старенький дом!

И влажно глядеть в переулок, Листвой заслонясь, как рукой, В какой-нибудь там Ащеулов Иль Подколокольный какой.

И знала б одна только осень, Что это ведь я под числом, А вовсе не дом номер восемь Стоит, обреченный на слом...

"Влажно глядеть в переулок, листвой заслонясь, как рукой..." - написать такое случайно было бы невозможно. Для этого нужно было вжиться в образ, пережить метаморфозу в самом себе.

Никаких особых конфликтов с советской властью у Соколова, как он говорил, не было, хотя каток сталинских репрессий не миновал и его близких - когда мальчику исполнилось двенадцать лет, внезапно арестовали его отца, начальника большого строительства. В следующем году был арестован любимый его дядя (брат матери), извест стр. ный в 20-х годах писатель Михаил Козырев, погибший в 1942-м в Саратовской тюрьме.

Конфликтов не было...

Правильнее - быть не могло. Конфликты бывают между равносильными. Неугодных власть просто уничтожала, физически или путем духовной изоляции. Выстоять, сохранить себя - это известно, но истины иногда нужно повторять, ибо они тоже забываются удавалось немногим. Тут я хотел бы заметить: давшие рекомендации Соколову в Литинститут Лев Иванович Тимофеев (1904 - 1984) и Елена Александровна Благинина (1903 - 1989) были людьми, впитавшими в себя культуру Серебряного века, внутренне их сломить власть оказывалась бессильна. Первый - ученый-филолог, автор фундаментальных исследований по теории литературы - "Стих и проза", "Теория стиха", "Проблемы стиховедения" и других, созданных еще в 1930-е годы, - не участвовал в травлях и погромах писателей и поэтов, зарекомендовал себя человеком честным и порядочным. Вторая - блистательный поэт, подлинный интеллигент, жена гонимого писателя, мастера слова- Георгия Оболдуева (1898 - 1954). Почем фунт лиха, они знали не понаслышке.

Рекомендаций в литературу (а Литинститут был именно дверью в нее) такие люди не предоставляли кому попало.

Между тем, опять-таки по словам Владимира Николаевича, считать, что положение его в обществе, в зрелом уже возрасте, было простым - нельзя. Женившись на болгарке и уехав из Советского Союза (несмотря на то, что Болгария считалась одной из самых надежных стран коммунистического блока), в глазах советского "литературного начальства" и литературных идеологов он если и не превратился в эмигранта, то все же как будто бы перестал быть "своим".

Любая заграница, как некий фантом, пугала чиновников. Заграница осознавалась как именно то, что - за гранью. За гранью понятного, привычного, серого. Так же, впрочем, иной частью общества заграница обожествлялась. Считалось, что все, что делается где-то "там", лучше, качественнее. "Там" были лучше одежда и еда, музыка и кино... Первые называли вторых "стилягами", "продажными душами". Вторые считали первых тупицами и сталинистами.

стр. Беседуя с Владимиром Николаевичем о тех временах, я заметил:

- Не забыть, конечно, 1956 год - Венгрию, 1968-й - Прагу... Это ведь были шоковые моменты нашей истории...

Помолчав, он ответил:

- Безусловно, 1968-й окончательно все подтвердил. А в 1956-м я понял, что, действительно, социализм держится на штыках и на страхе, и это, конечно же, не социализм - нечто другое, облаченное в наименования, в лозунги, которые ни к чему не ведут, а только сбивают с толку... Между социализмом и тем, что держится на штыках, Соколов не ставил знака равенства.

Точно так же многие в стране не ставили, не хотели ставить знак равенства между сталинизмом и идеалами советского государства. Только суровая реальность постепенно нивелировала их, хотя, на мой взгляд, схожесть знаковых фигур, скажем, послесталинской оттепели и перестройки - Хрущева и Ельцина, - была не более чем анекдот: первый - с початком кукурузы или с башмаком в руке на трибуне ООН, второй - на броневике (ах, эти вечные российские броневики!) в Москве у Белого дома и... покачивающийся от выпитой водки...

Да, мы - страна, народ, каждый человек в отдельности, куда бы ни забросила его судьба, были постоянно в потоке между Сциллой и Харибдой.

Болгарский период жизни Соколова завершился тяжело: жена его (урожденная Хенриета Христевна Попова, которую близкие звали просто Бубой) в 1961 году покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна квартиры на 8 этаже...

Немало лет минуло, пока поэт смог выйти из состояния подавленности. Так что и в этой драме, вне сомнения, можно найти ключ к каким-то мотивам в его раздумчивом по сути и характеру творчестве.

Однажды в США известный актер Валентин Никулин прочел в какой-то аудитории посвященное ему стихотворение Соколова, получившее с того времени известность в России:

Амурский В. Тень маятника и другие тени. С. 258.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.