авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Содержание ЮБИЛЕИ В. И. ВЕРНАДСКОГО, А. Г. НАЗАРОВ............................................................................................ 2 ФЕНОЛОГИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ЛЕДОВЫМ РЕЖИМОМ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Во втором же десятилетии XX в. основной вклад в развитие отечественных научных и инженерных школ в этих областях внесла группа ученых, являвшихся профессорами Петербургского политехнического и Электротехнического институтов и Физического института Петербургского университета. Хотя эти три института были подчинены трем разным ведомствам, работавшие и учившиеся там ученые и студенты были в очень тесном контакте и по сути представляли собой единое сообщество. Организационным лидером этого движения был, по-видимому, В. В. Скобельцын, отец выдающегося со Первоначально "колебательный подход", вдохновленный идеями лорда Релея в его книге "Теория звука", оказал существенное влияние и на русскую школу в области механики и нашел применение в теории упругости, аэро- и гидродинамике, активно разрабатывавшейся учеными, группировавшимися вокруг Петроградского политехнического института в то время.

стр. ветского физика Д. В. Скобельцына. После Мещерского он два срока исполнял обязанности директора Петроградского политеха и одновременно был профессором Электротехнического института. В упомянутую группу ученых входили сам В. В.

Скобельцын, А. А. Радциг, М. А. Шателен, В. Ф. Миткевич, В. Е. Грум-Гржимайло, Н. С.

Курнаков, Д. С. Рождественский, И. В. Гребенщиков, А. Ф. Иоффе. Они сформировали целый ряд научных и инженерных школ, воспитали много выдающихся учеников (в те же предреволюционные годы к группе младших преподавателей и студентов этих трех петербургских учебных заведений принадлежали, например, Д. В. Скобельцын, Н. Н.

Семенов, П. Л. Капица, А. В. Винтер и Г. О. Графтио).

Характерной чертой их работы был как раз "физико-технический подход". Именно он позволил, например, Капице, внести большой вклад в перевод научных исследований в лаборатории Резерфорда в Кембридже на новую технологическую базу 60. Как указывают Сноу, а также Тимошенко, именно то, что Капица имел одновременно сильную инженерную подготовку и был первоклассным ученым, делало его столь ценным специалистом для Резерфорда61.

В годы Первой мировой войны упомянутая группа ученых внесла колоссальный вклад в решение ряда государственных проблем, в том числе в создание самостоятельной электротехнической и радиотехнической промышленности и электроэнергетики, которые до революции находилась в сильнейшей зависимости от Германии. За годы войны, после "секвестра" германских по происхождению предприятий, относившихся к концернам "Сименс" и AEG, собственными научными и инженерными силами была создана очень мощная отрасль (без которой, кстати, было бы невозможно впоследствии развитие советской электротехники и энергетики, в частности, реализация плана ГОЭЛРО).

Российские и германские ученые до Первой мировой войны нахо Это не значит, что круг ученых и инженеров, сложившийся в Императорском Московском университете и Императорском Московском техническом училище (откуда вышли, например, физики С. И. Вавилов и И. Е.

Тамм) была менее значимой для истории науки. "Физико-технический" подход был достаточно ярко выражен и там. Сам основатель "московской школы физики" П. Н. Лебедев имел инженерное образование (первоначально он учился в Императорском Московском техническом училище и только затем уже в Страсбургском университете, занимаясь в лаборатории А. Кундта). И хорошая инженерная подготовка весьма отразилась на работе профессора Лебедева как физика-экспериментатора. Тем не менее "московская" школа имела меньше возможности перейти к масштабным приложениям к промышленности и инженерной практике. Возможно, роль в этом сыграла не внутренняя логика развития их научных идей, а то, что лидеры "московской школы" были дальше от придворных и правительственных кругов. Питерские ученые, даже если они имели "либеральные" политические взгляды, всегда имели прямой контакт с высшим руководством страны, к примеру, профессор физики, специалист в области электромагнетизма, долгое время ректор С. -Петербургского университета и инициатор создания при нем Физического института И. И. Боргман был учителем физики у будущего царя Николая II, других великих князей и сохранял связи с царской династией, а многие профессора петербургских технических вузов занимали видные позиции в соответствующих ведомствах.

Как писал Ч. Сноу: "Резерфорд почти не разбирался в технике. Капица вызывал у него чувство глубочайшего изумления;

множество раз с нескрываемым восхищением он рассказывал, как Капица переслал свой рабочий чертеж в "Метровик", где с помощью какого-то волшебства правильно его поняли, изготовили прибор (!) и доставили в лабораторию" (Сноу. Две культуры. М.: Издательство "Прогресс". 1973. С. 43).

стр. дились в тесном контакте, поэтому в годы войны русским ученым, работавшим на оборону, пришлось во многом компенсировать отсутствие материалов от немецких коллег за счет выработки собственной альтернативы. Так, на подвергнутых "секвестру" немецких предприятиях появились самостоятельные исследовательские центры.

Другим примером является становление российской научной школы в области оптики и одновременно формирование оптической индустрии. Яркая страница здесь - история разработки технологии и начала производства оптического стекла на Императорских фарфоровых и стекольных заводах в 1914 - 1917 гг., которую Кожевников, на мой взгляд совершенно справедливо, рассматривает как один из первых примеров становления практики так называемой "большой науки"62. Столкнувшись с полным прекращением импорта оптического стекла из Германии, Министерство Императорского двора по личному распоряжению Николая II ассигновало значительные средства на исследования и организацию производства стекла. Руководство работой осуществляли инженеры Н. Н.

Качалов и И. В. Гребенщиков. Затем аналогичную работу начало ГАУ, предпринявшее строительство второго завода оптического стекла в Изюме. В качестве научных консультантов для этих работ была приглашена группа известных ученых во главе с несколькими профессорами: директором Физического института Петроградского университета Д. С. Рождественским, заведующим химической лаборатории Петроградского политехнического института Н. С. Курнаковым и деканом металлургического отделения того же института В. Е. Грум-Гржимайло. В результате этих работ в России не только было начато производство оптического стекла, но и создана научная школа прикладных исследований в области оптики, оптических материалов и оптотехники. Была создана и соответствующая производственная и научная база (несколько составлявших кооперацию предприятий и научных лабораторий, впоследствии вошедших в систему Государственного оптического института (ГОИ)). Существенно, что в ходе этих работ был опробован подход, впоследствии легший в основу так называемой "системы физтеха", когда студенты получают подготовку, непосредственно участвуя в научно-инженерных разработках "под задачу". В результате этих работ Россия стала четвертой страной мира (после Германии, Франции и Англии), получившей технологию производства оптического стекла, но при этом у нас эта задача (так же как и в случае с созданием дредноутов) решалась совершенно оригинальным путем, где роль "метода проб и ошибок", чисто эмпирического поиска "секретов производства", долгое время господствовавшего в этой области промышленности, была существенно потеснена благодаря последовательному проведению научного подхода. Именно в этот момент в стране сформировалась научная оптическая школа, которая была в XX в. одной из сильнейших в мире.

В этой связи нельзя не упомянуть недавнюю статью В. В. Поликарпова63, где вводится в оборот ряд важных архивных документов и очень подробно Kojevnikov. The Great War... P. 239 - 275.

Поликарпов В. В. Оптическое стекло для русской артиллерии. 1914 - 1917 гг. // Вопросы истории. 2011. N 6. С.

98 - 110.

стр. рассматриваются некоторые интересные исторические детали, но при этом, на мой взгляд, практически опущен историко-научный и историко-технический контекст, без которого совершенно невозможно адекватно понять данную тему. К тому же автор избирательно цитирует источники, к примеру, полностью игнорируя материал, представленный в юбилейном 217-м выпуске "Трудов Государственного оптического института" 1993 года, где содержатся документы, относящиеся к созданию ГОИ и записка Д. С.

Рождественского и И. В. Гребенщикова 1918 года.

Из этих материалов, как, впрочем, и из архивных документов, выборочно цитируемых самим Поликарповым, вполне очевидно, что уже в 1916 г. была создана серьезная производственная база, полностью сформировалась научно-инженерная "команда проекта", потом составившая костяк Государственного оптического института крупнейшего мирового центра исследований и разработок в области оптики - и был достигнут очень значительный прогресс в производстве качественного стекла. А то, что успешно начатое дело не было развито в полной мере еще в 1917 - 1918 гг., связано с тем, что после свержения Николая II работы на заводах ведомства Императорского двора были практически свернуты по распоряжению новой власти. Рождественский и Гребенщиков прямо пишут это в своей записке:

К весне 1917 г. обрабатывающие заводы должны были получить необходимое количество для них стекла. Было разработано 7 сортов стекла, необходимых для технических военных приборов. Опытные плавки для выработки еще новых сортов, необходимых для учебных и научных приборов, велись весьма интенсивно. На заводе образовался кадр обученных рабочих. Вся деятельность завода была сконцентрирована на оптическом стекле, громадная государственная важность которого ясно сознавалась и учеными сотрудниками-консультантами и заводоуправлением [...] Во всех направлениях работы шли успешно и ускоренным темпом. События весны 1917 г.

совершенно изменили положение дела. Заводоуправление сменилось, работы остановились, кадр обученных рабочих разошелся [...] Только в Физическом институте продолжались систематические работы как в вычислительном бюро, так и в смысле исследования однородности стекла. В вопросе об отжиге стекла здесь были получены значительные результаты 64.

Еще более важно, на мой взгляд, что в статье Поликарпова полностью выпущен из вида "системный" контекст данной проблемы - развития оптической промышленности, который не может быть сведен к выяснению частных вопросов о том, например, сколько и какого качества стекла произвела российская промышленность в 1916 - 1917 гг.65 или насколько важны были Гребенщиков И. В., Рождественский Д. С. О значении завода оптического стекла для России. Приложение к протоколу первого заседания совета ГОИ 15 декабря // Труды Государственного оптического института. 1993. Т.

83. Вып. 217. С. 22.

В записке Рождественского 1922 г. утверждается, что с мая 1916 по 8 апреля 1917 г. Императорские фарфоровый и стекольный заводы произвели 206,6 пудов годного оптического стекла и летом должны были выйти на производственные мощности в 200 - 250 пудов в месяц, что с избытком покрывало нужды российской промышленности (Рождественский Д. С. Записка об стр. для создания русской технологии сведения, полученные Гребенщиковым от британских коллег во время его командировки в Англию весной 1916 г.

Организация оптической промышленности и, в частности, постановка новой технологии производства высококачественного оптического стекла в России были чрезвычайно сложной системной задачей, сопровождавшейся не только строительством заводов и запуском определенных производств, но и рядом структурных сдвигов в организации промышленности, созданием принципиально новой системы взаимодействия фундаментальной науки, образования, инженерной практики и производства.

Одновременно создание индустрии по производству оптического стекла стало одним из первых примеров "больших проектов" в научно-технической сфере, осуществлявшихся при очень высокой степени государственного участия, что, в свою очередь, создало базу для последующих "мегапроектов", в том числе по созданию радаров и средств радиозащиты, атомных и ракетно-космических проектов. Наконец, создание оптической промышленности нового типа предполагало появление принципиально нового подхода к подготовке научно-технических кадров, являвшегося важным примером нового "инженерно-физического" или "физико-технического" подхода к техническому образованию - одним из лидеров в котором стала в XX в. наша страна.

Судьба традиционной концепции инженерного образования в СССР Следующий этап развития российской науки и техники (с 1917 г. и примерно до начала 1930-х гг.) происходил на фоне "понижательной" волны экономической конъюнктуры, усугубившейся политической катастрофой революции и Гражданской войны, приведшей к физической гибели значительной части образованного слоя общества и практически полному распаду "наукоемкой" промышленности.

В этом плане надо понимать, что период после революции был не только временем "бумажной архитектуры", но и "бумажной большой науки". Рост, начавшийся в 1920-е гг., имел в значительной степени восстановительный характер и был связан с восстановлением или введением в строй мощностей, созданных до революции. В то же время он был основан на своеобразном "социальном контракте" между большевиками и "буржуазными спецами". Его манифестом является знаменитая статья В. И. Ленина "О едином хозяйственном плане" (1921), где вождь прямо называет план ГОЭЛРО оптическом стекле// Труды Государственного оптического института. 1932. Т. 8. N 84. С. 15 - 16). Важнее, однако, другое - то, что к 1917 г. в России сформировались не только ключевые производства, но и научная группа (под руководством Рождественского и Гребенщикова), оптотехническая лаборатория и вычислительный центр (под руководством бывшего преподавателя Политехнического института и Михайловской артиллерийской академии А. И. Тудоровского), а также сложилась система подготовки кадров высшего уровня (в Петроградском и Московском университетах и в Петроградском политехническом институте) и среднего звена (в открытом еще в 1900 г. механико-оптическом отделении Ремесленного училища цесаревича Николая, в советское время преобразованном в знаменитый Ленинградский институт точной механики и оптики (ЛИТМО)).

стр. результатом работы "буржуазных спецов" и покровительственно защищает этих "спецов" от коммунистических "чинуш"66.

Между тем период между 1918 и 1930 гг., пришедшийся на "нисходящую волну" конъюнктуры, в полном согласии с теорией "длинных циклов" явился временем очень интересных научных и идеологических поисков, во многом предвосхищающих возникновение "большой науки" и перевод науки на промышленные рельсы, возникновение крупных государственных научных центров, ориентированных на решение крупных технических задач, поставленных государством. Возникла новая форма организации науки - большие институты, - такие как Государственный рентгенологический и радиологический институт, Государственный физико-технический и физико-химический институты, Государственный оптический институт, Государственный научно-технический институт Научно-технического отдела ВСНХ, Центральный аэрогидродинамический институт. Эти новые институты, преобразованные из дореволюционных лабораторий, не только укрепляли взаимодействие науки и промышленности, но и непосредственно предваряли практику "большой науки" второй половины XX в. Кожевниковым достаточно убедительно показано, что интеграция науки и промышленности в нашей стране начала развиваться даже раньше, чем в Европе и США. И советский опыт 1920 - 1930-х гг. послужил определенным примером и для "левого" академического сообщества в Великобритании, США и Франции, стимулировав появление феномена "большой науки" в этих странах 67.

Этот "социальный контракт" спас жизнь многих ученых и инженеров и положил начало бурному научно техническому развитию в СССР. Но не стоит преувеличивать его значение. До 1917 г. в России, так же как во Франции и Германии, государственная элита, чиновничество и академическая элита составляли по сути одно единое сообщество. Вопреки распространенным заблуждениям высшее чиновничество Российской империи состояло из чрезвычайно образованных и интеллектуально одаренных людей, многие из которых были выдающимися учеными (например, министры С. С. Уваров, И. Л. Вышнеградский, Н. Х. Бунге, К. П.

Победоносцев, Н. П. Боголепов, Г. Э. Зенгер, Н. К. Кульчицкий). Императоры Николай I и Николай II, некоторые великие князья (например, Михаил Павлович, Константин Константинович, Александр Михайлович и Сергей Михайлович), многие высшие сановники империи сами хорошо разбирались в технике и активно поддерживали научно-техническое развитие. Углубленное изучение инженерных и естественно-научных дисциплин было частью программы обучения членов царствующего дома. Так, в программу обучения наследника престола Николая Александровича (будущего императора Николая II) входили не только основательные курсы военно инженерного и артиллерийского дела, навигационные вычисления, но и углубленный курс физики, изученный под руководством будущего основателя Физического института И. И. Боргмана (они сохранились в:

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 601. Оп. 1. Д. 176, 178, 183, 197 - 200). С другой стороны, крупные ученые, занимая официальные должности, в том числе профессорские и академические, имели генеральские звания или соответствовавшие им в табеле о рангах чины действительных статских и тайных советников, т. е. автоматически входили в высшее чиновничество империи. При этом занятие науками и востребованными государством техническими дисциплинами было одной из возможностей для резкого социального роста для выходцев из непривилегированных сословий. Революция изменила эту ситуацию "буржуазные спецы" стали частью идейно чуждого класса. Хотя большевистское правительство во главе с Лениным и временно поддерживало их в первое десятилетие после 1917г., существовало объективное противоречие между ними и большевиками, что и проявилось во время репрессий конца 1920-х и конца 1930-х гг.

Kojevnikov, A. Phenomenon of Soviet Science // Osiris. 2008. Vol. 23. P. 115 - 135.

стр. Тем не менее это было развитие на "нисходящей" волне. Новые институты, как правило, имели в своей основе дореволюционные научно-технические центры, были оснащены теми же кадрами старых "буржуазных спецов" и их недавних студентов, оснащены оборудованием, закупленным главным образом до революции. Во многих случаях им были переданы большие новые здания экспроприированных особняков, фабрик и церковных учреждений, но в целом финансирование и поставки оборудования были существенно ниже, чем в предшествующие два десятилетия. Кое-какое научное оборудование начало вновь закупаться за границей только начиная с 1922 г. Но при этом было разрушено не только собственное производство приборов, но и инфраструктура закупок. Ведь фирмы вроде компании Трындиных, до 1917 г. поставлявшие оборудование для научных и образовательных учреждений, были закрыты или перепрофилированы. Не случайно Тимошенко во время своего визита в СССР в 1959 г. обнаружил, что приборы и машины, созданные и закупленные до революции, не только продолжают эксплуатироваться, но и вместе с машинами, вывезенными из Германии после войны, составляют основу оборудования советских лабораторий, которые ему было разрешено осмотреть.

С другой стороны, в советских институтах и вузах наука и ее промышленное приложение были совершенно сознательно отделены от образовательного процесса. В этом разделении науки и образования было два совершенно разных аспекта, связанных со спецификой отношения нового руководства и старой научно-технической интеллигенции: 1) "мобилизация" старых научно-преподавательских кадров для решения промышленных задач (это активно делалось еще в годы Первой мировой войны);

2) своеобразная "охранительная" политика советской власти, стремившаяся ограничить участие старых научных кадров в воспитании "советской рабочей интеллигенции". Хотя большевики и заключили "социальный контракт" со спецами, они не доверяли им.

Это двойственное отношение к "спецам" было, очевидно, скрытой пружиной как репрессий против инженеров и ученых во второй половине 1920-х гг., так и попытки замены их на приглашенных из США и Германии иностранных специалистов. Реформа высшего образования 1929 - 1930 гг., когда практически все старые высшие технические учебные заведения были расформированы, а вместо них созданы многочисленные узкоспециальные институты, кроме задачи резкого расширения выпуска специалистов преследовала, видимо, и социальную задачу замены старой научно-инженерной элиты на новых советских специалистов.

Идеологически эта реформа означала отказ от "классической" концепции инженерного образования, описанной выше. В рамках сокращенного и узкоспециального курса, в условиях падения уровня подготовки по математике и другим общеобразовательным предметам в массовых советских школах, была уже невозможна фундаментальная научная подготовка. Различие между инженерами и техниками, столь важное ранее, стиралось. И те, и другие сливались в единую социальную группу ИТР - инженерно-технических работников. Саморегулируемые организации инженеров уничтожались, их знаки отличия не просто упразднялись, а превращались в символ "врагов народа".

стр. Теперь уже нельзя было говорить и о целостности образования. А столь важные ранее традиционные факторы образования, в том числе влияние семьи, стремились сознательно ограничить. Единство технического и художественного образования, к которому стремились такие люди, как Кирпичев, также стало все менее возможно.

Идеологический разрыв со старой концепцией образования, однако, не означал, что он был полностью осуществлен на практике. Неформальные механизмы (семейная традиция, личный контакт с профессорами и профессионалами "старой школы") продолжали работать, несмотря на все искусственные ограничения. Своеобразной "цитаделью" старой концепции оказались и некоторые институты Академии наук, где работали в значительной степени как ученые, сформировавшиеся до 1917 г., так и молодые специалисты, получившие у них образование до реформы 1929 - 1930 гг.

Признавая вместе с Кожевниковым определенную пользу отделения науки и образования в контексте политики ускоренной индустриализации в краткосрочной перспективе, нельзя не видеть, что в долгосрочной перспективе этот шаг привел к серьезному ухудшению качества образования и научных исследований. Теперь научные исследования и инженерная практика стала уходить из учреждений высшего образования. Перешедшие из университетов в самостоятельные научные институты ученые, конечно, имели возможность больше познакомиться к проблемами "большой" промышленности и это сразу принесло определенные результаты. Но проблема в том, что студенты новых советских институтов, потеряв живой контакт и опыт совместной работы с действующими учеными и инженерами, тем самым потеряли и возможность приобщиться к той целостности образования, как единства научного знания и практической реализации, которая составляла важнейшую основу русской инженерной традиции.

Кроме того, если верно, что советская "большая наука", в частности, в рамках Академии наук СССР, явилась результатом своего рода "социального контракта" между большевиками и подготовленными при царской власти "спецами", то так же верно, что не только "социальный контракт", но и конфликт между "комиссарами" и "спецами" воспроизводился в каждом следующем поколении. Позднесоветский подспудный конфликт между "хозяйственниками" и "партийцами" и даже современные непростые отношения между "профессионалами" (в том числе инженерами и учеными) и "менеджерами" содержат в своем генезисе это порожденное революцией и до сих пор не разрешенное противоречие: владеющие определенной компетенцией, знанием know how специалисты отделены от распоряжения административными и финансовыми ресурсами и от образования (которое тоже рассматривалось как властный ресурс).

Это также был удар по "целостности" образования, ведь, как мы видели выше, традиционно инженер воспитывался и как руководитель производства. Ликвидация рыночной экономики и сосредоточение высоких технологий исключительно в крупных государственных предприятиях привели к "отмиранию" целого ряда инженерных компетенций (в частности, "экономической" и "менеджерской"). Инженер в СССР все больше утрачивал роль руководителя предприятия, которая переходила к "партийному работнику" или "хо стр. зяйственнику". Отголоском старого понятия об инженере являлся разве что советский феномен "генерального конструктора" - человека, обладавшего целостным пониманием ситуации и стратегических задач, сосредотачивавшего в своих руках одновременно стратегическое, научно-техническое и кадровое руководство крупным высокотехнологичным проектом. Впрочем, система советского образования не была ориентирована на воспроизводство "генеральных конструкторов" в значимом качестве, и их профессиональный уровень в позднем СССР неуклонно падал.

Между тем разрыв науки, технической практики и образования привел уже в 1940-е гг. к "кадровому голоду" - дефициту ученых и инженеров с наиболее высоким качеством подготовки. Как показано А. А. Печенкиным 68, именно этот кризис образования являлся побудительным мотивом создания физико-технического факультета Московского университета, а затем и Московского физико-технического института в 1944 - 1952 гг. Те же цели преследовало как создание целого ряда новых институтов и спецфакультетов, так и частичное восстановление старых институтов (например, Московского высшего технического училища, расформированного в 1930 г. и превращенного в пять институтов на базе отдельных факультетов) 69. В целом реформа втузов 1943 - 1945 гг. была прямо противоположной реформе 1930 г., уничтожившей старые технические школы как символы старого порядка и форпосты "старой технической интеллигенции". Меры, принятые в 1940-е гг. в результате осмысления первых лет войны, напротив, были явно направлены на восстановление преемственности со старой традицией инженерного образования.

Замечательно и то, что большинство крупных ученых, стоявших у истоков МФТИ и являвшихся авторами обращений к И. В. Сталину и членам советского правительства (прежде всего Капица, но также и Иоффе, Крылов, А. И. Алиханов, Семенов), были непосредственно связаны с "физико-технической" традицией Петроградского политехнического института императора Петра Великого и принадлежали к группе выходцев из Петербургского политехнического института, группировавшейся вокруг В. В.

Скобельцына, а потом Иоффе и до 1917 г. и занимавшихся электро- и радиотехникой, оптикой и физико-химическими исследованиями для горнозаводской промышленности.

Другая группа ("механиков"), группировавшихся вокруг Мещерского и самого Крылова, была представлена значительно слабее. По-видимому, это отразилось на учебных программах МФТИ, где механика систем (сопротивление материалов, механика сплошных сред, теория упругости) фактически не представлена. Сам Капица, сын генерал-инженера, выпускник Петроградского политехнического института и участник семинаров Иоффе и Рождественского, в годы Первой мировой войны был в каком-то смысле идеальным носителем "идеи физтеха", как она сформировалась в начале XX в.

В 1940 - 1950-е гг. "классическая" концепция инженерного образования и ее наиболее последовательный вариант в виде физико-технического образова Печенкин А. А. Элитарное физико-техническое образование в СССР: годы холодной войны // История науки в философском контексте / Ред. А. А. Печенкин. СПб., 2007. С. 338.

Параллельно было восстановлено и юридическое и историко-филологическое образование, фактически, уничтоженное после революции.

стр. ния восстанавливаются, хотя и не в полной мере. Качество обучения в школе растет, а массовость обучения техническим специальностям хотя бы в части институтов получает содержательную глубину. "Система физтеха" частично восстанавливает взаимосвязь образовательного процесса и академической науки. На этом фоне были достигнуты наиболее выдающиеся достижения отечественной техники: атомный проект, запуск спутника и полет человека в космос, научные достижения и новые технологии, в том числе создание лазерной техники. Во всех этих работах решающую роль играли две поколенческие группы: 1) ученые и инженеры, получившие среднее и высшее образование до 1917 г. или по крайней мере до реформы 1929 - 1930 гг., когда система технического образования сохраняла существенную преемственность с дореволюционной;

2) послевоенное поколение, получившее образование на фоне частичного восстановления в правах традиционной концепции инженерного образования и создания на ее основе новых вузов "физико-технической" направленности.

Подытоживая, можно сказать, что достижения отечественной науки даже и в послевоенный период едва ли были бы возможны, если бы в предыдущие сто лет развития в нашей стране не был создан выдающийся образовательный и научный потенциал, в значительной мере опирающийся на уникальную концепцию инженерного и физико технического образования, описанную выше.

стр. "НОВОХИТРЕННЫЯ МУДРЕЦЫ" И "ХИТРОСТЬ": ОБРАЗ Заглавие статьи ИНЖЕНЕРА В ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV-XVI вв.

Автор(ы) А. Н. МЕДВЕДЬ Источник Вопросы истории естествознания и техники, № 1, 2013, C. 67- Из истории техники Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 32.2 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи "НОВОХИТРЕННЫЯ МУДРЕЦЫ" И "ХИТРОСТЬ": ОБРАЗ ИНЖЕНЕРА В ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV-XVI вв., А. Н. МЕДВЕДЬ Статья посвящена описанию в исторических источниках деятельности иностранных и русских инженеров в Московском княжестве и государстве в XV-XVI вв. Подчеркивается, что при положительном отношении к последним авторов этих описаний, в русской книжности прослеживается отстраненное отношение к техническому знанию вообще.

Отмечено, что часто иностранные инженеры выступают как символы, которые русские летописцы трактуют в библейском контексте. Обсуждается вопрос о необходимости включения в круг интересов историков техники изучения отношения общества к точному знанию и его носителям в упомянутый исторический период.

Ключевые слова: история техники, Московское государство, инженерное дело, "хитрецы", А. Фиорованти.

История изучения древнерусского технического знания насчитывает уже не одно десятилетие. За это время накоплено большое количество материала, однако его обобщение, беспристрастный и трезвый анализ пока еще ждет своего часа. Довольно большое количество книг, вышедших в 1940-е гг. и посвященных истории знаний Древней Руси и, в частности, древнерусской техники, по большому счету стали бодрыми описаниями достижений с главной идеей - отстаивание приоритетов русских мастеров в различных сферах техники1. Описательность в ущерб глубокому анализу привели к тому, что такое направление, как история древнерусской техники, фактически ушло из сферы деятельности историков техники, став частью археологии. Во второй половине 1950-х гг.

история отечественной техники в целом стала подвергаться серьезной ревизии в связи со смертью "лучшего друга всех историков". Например, в 1957 г. появилась статья историка и археолога Н. Н. Воронина, в которой он подверг жесточайшей критике работы некоторых историков тех См., например: Райнов Т. И. Наука в России XI-XVII веков. М.;

Л., 1940;

Данилевский В. В. Русская техника. М.;

Л., 1947;

Фалъковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1950. Особняком в этом ряду стоит книга Б. А.

Рыбакова "Ремесло Древней Руси" (М., 1948). По уровню изложения материала эта книга не идет ни в какое сравнение с книгами Данилевского и Фальковского - "Ремесло Древней Руси" отличает обилие известного на тот момент археологического материала и опыт автора в его систематизации и интерпретации. Конечно, это произведение также оказалось не свободным от идеологических установок конца 1940-х гг. Кроме того, автор рассмотрел в основном материал до XV в. и сознательно ограничил поле исследования предметами ремесленного производства.

стр. ники, выполненные в традиционной некритичной и поверхностной манере2. Кроме того, бурное развитие археологии, изучение древнерусских городов заставило несколько иначе посмотреть на древнерусскую технику.

В результате история последней оказалась более всего раскрыта в трудах археологов.

Несомненным лидером в этом отношении стала Новгородская экспедиция.

Специфические особенности новгородского грунта, позволявшие сохраняться даже самым мелким деревянным деталям, но более всего наличие среди археологов людей, имевших техническое образование (как, например, Б. А. Колчин) и сумевших "заразить" своими знаниями молодых гуманитариев, привели к мощному прорыву в деле сбора и обобщения новой информации о технике Древней Руси. Ныне именно археологи и историки архитектуры являются наиболее компетентными специалистами по отдельным направлениям истории древнерусской техники.

Однако целостной картины развития древнерусской техники, ее места в древнерусском обществе создать пока не удалось. Отчасти это связано с отсутствием новых объектов для изучения, отчасти с ограниченной методологической установкой - изучать лишь технические памятники, оставшиеся от древнерусского периода 3, либо техническую документацию этого же времени. И того, и другого осталось крайне мало.

Возможно, одним из выходов из этого методологического тупика может быть расширение поля деятельности историка, выделение в историко-технических исследованиях культурологического аспекта, вследствие чего внимание исследователей обращалось бы на изучение феномена отношения к научному и техническому знанию в древнерусском обществе. Подобные сюжеты в отечественной литературе почти не изучались 4.

Справедливости ради заметим, что такой подход имеет вполне объективные причины - в древнерусских письменных источниках технические новинки и техника рассматриваются, а тем более анализируются крайне редко. До XV в. они, равно как и их создатели (исключительно иностранцы) почти не упоминаются на страницах летописей и литературных памятников. Тем не менее с появлением в русских землях отдельных технических диковинок (прежде всего часов), с началом выездов за рубеж русских людей (в частности, на Флорентийский собор в 1436 г.) западноевропейская техническая культура постепенно занимает свою небольшую нишу на страницах русских литературных Воронин Н. Н. О некоторых работах по истории древнерусской техники // Советская археология. 1957. N 1. С.

284 - 288.

В подобном ключе выдержаны работы: Мелехов В. И., Шаповалова Л. Г. Ретроспективный взгляд на плотницкий инструмент// ВИЕТ. 2004. N 2. С. 95 - 110;

Широкова В. А. Соляные промыслы России // ВИЕТ. 2005. N 3. С. 47 56. В 2002 г. в ИИЕТ РАН защищена докторская диссертация А. В. Титенка "Развитие механизации сельского хозяйства в России".

Пожалуй, единственным автором, кто пытался применить подобный подход к исследованиям древнерусского знания и техники, является В. К. Кузаков, см.: Кузаков В. К. Очерки развития естественно-научных и технических представлений на Руси в X XVII вв. М., 1976. Основные проблемы изучения истории древнерусского знания и техники были сформулированы им в работе: Кузаков В. К. Особенности науки и техники средневековой Руси // Естественно-научные представления Древней Руси / Сост. Р. А. Симонов, отв. ред. А. Н. Боголюбов. М., 1978. С.

11 - 28. Большинство из обозначенных автором проблем по-прежнему далеки от разрешения.

стр. памятников. Ну а работа иностранных инженеров, приглашенных в Москву во второй половине XV в., еще больше обостряет интерес русских книжников к теме технических новаций. Но как проявлялся этот интерес? Как трактовались русскими книжниками иностранные инженеры и их деятельность?

Надо заметить, что крайне редко русские книжники выходили за пределы простого описания построек, машин и механизмов. Однако там, где писатель не ограничивался просто перечислением этого, можно почерпнуть много интересного. Например, в 1470-е гг. в поле зрения летописцев попадают работы Аристотеля Фиораванти. Наиболее полно его работа описывается в так называемом Независимом летописном своде. Этот письменный памятник, фактически реконструированный исследователями XX в., имеет в своей основе Львовскую и Софийскую II летописи. Начало его создания относится в 1480 м гг. Интересующие нас фрагменты, очевидно, относятся к 1480-м гг. Важно, что здесь, возможно, мы впервые встречаемся с оценкой летописцем технических нововведений итальянского архитектора и инженера, причем оценка эта базируется на личном восприятии летописцем виденных им работ Аристотеля.

Летописец не ограничивается простой фиксацией отдельных этапов стройки, он превращает этот производственный процесс в поучительный сюжет, сюжет многослойный, наделенный множеством смыслов. Прежде всего, этот сюжет интересен тем, что в нем мы встречаемся со сравнением "своего" и "чужого" в сфере технологии, но при этом "чужое" воспринимается автором положительно, тогда как "свое" - скорее отрицательно.

История строительства нового Успенского собора началась, как известно, с разрушения более ранней церкви, построенной еще во времена митрополита Московского Алексея.

Начинают эти работы московские строители Кривцов и Мышкин, но это начало летописцем не воспринимается как начало благого дела.

Вот московский митрополит Филипп наложил "тягу великую" на церкви и монастыри, для того чтобы собрать деньги на строительство храма. Вот русские строители ломают старую церковь - ломают грубо, не вынося мощей бывших московских митрополитов, похороненных в древнем храме: известка и штукатурка падает на гроб митрополита Петра: "Делатели бо, делающее, поверх его ходят, а что ни есть отесков каменных, тъи все на гроб тъй падаше"5.

Это одна ("моральная") сторона истории. Параллельно летописец обращает внимание на технические недоработки - "неклеевитую" известь, грубую кладку стен (русские строители выкладывали стены собора как обычно -внешняя и внутренняя сторона стены были гладкими, между ними велась грубая забутовка из битого камня). Это уже "техническая" сторона сюжета. Летописец постоянно намекает на то, что строители делают что-то не то как с точки зрения морали, так и с точки зрения техники, он исподволь подготавливает читателя к плачевному концу этой стройки.

Библиотека литературы Древней Руси. В 20 т. / Ред. Д. С. Лихачев, Л. А. Дмитриев, А. А. Алексеев, Н. В.

Понырко. СПб., 1999. Т. 7. С. 418.

стр. И вот летописец подводит читателя к главному- катастрофе. В мае 1474 г. недостроенный собор рухнул. Главный русский храм теперь строит "чужой" - Аристотель Фиораванти.

Все в этой стройке удивительно и странно для русского человека. Начиная от разборки рухнувшего храма, предшествовавшего аристотелевой стройке, и заканчивая организацией строительства нового Успенского собора.

Книжник, описывавший все этапы стройки, постоянно со сдержанным уважением упоминает Аристотеля. Это довольно странно, учитывая подозрительное отношение к иностранцам со стороны русской ученой публики. Чаще всего положительное отношение книжника к аристотелевым нововведениям отчасти объясняется тем, что летописец, видимо, относился к стану великого князя Ивана Васильевича, а постройка Успенского собора стала символом преодоления великим князем давления московского митрополита Филиппа. Известно, что последний пытался сыграть роль Сергия Радонежского, когда-то имевшего влияние на московского великого князя Дмитрия Ивановича. Инициатива постройки нового Успенского собора принадлежала именно Филиппу, именно он руководил его закладкой, определял размеры. Иначе говоря, стройка должна была стать своеобразной пиар-акцией, которая подчеркивала власть митрополита Московского.

Смерть Филиппа и обрушение недостроенного собора позволили великому князю Ивану Васильевичу перехватить инициативу - теперь уже собор строится тщанием князя, теперь уже стройкой руководил мастер, приглашенный великим князем.

Однако это лишь видимая часть этой истории. Положительное отношение летописца к итальянскому строителю зиждется не только на близости писателя к стану великого князя.

Например, таран, построенный Аристотелем для разбивки оставшихся стен недостроенного собора, автор летописи сравнил с тараном, которым император Тит Веспасиан разрушил Иерусалим. Сведения об этом летописец мог почерпнуть из "Иудейских войн" И. Флавия. Случайно ли такое сравнение? Подумаем над этим.

Тит - неверный, язычник. Иерусалим - священный город. Казалось бы, все симпатии русских книжников должны быть на стороне Иерусалима. Но штурмовал Тит город, который пал из-за отступничества своих граждан. Тит в данном случае выступал как Божье орудие. Более того, в некоторых русских литературных памятниках фигура Тита преподносилась в благожелательном тоне. Например, автор жития Александра Невского сравнивал русского князя с Веспасианом ("храбрость же его - как у царя римского Веспасиана, который покорил всю землю Иудейскую"6). Аристотель не был православным, он являлся "фрягом", следовательно, явно чуждым элементом (как Веспасиан для иудеев). Далее, он должен был разрушить православный собор. Да, собор еще не был достроен, но начало его строительства было освящено митрополитом Филиппом и, следовательно, он уже занял какое-то место в Русской православной церкви.

Однако теперь он разрушается иностранцем. Правда, не по Божьему велению, но с одобрения князя. С другой стороны, недостроенный собор разрушился во многом от того, что в свое время предыдущие строители прогневили Бога и московских святых, значит, он должен быть разрушен Библиотека литературы Древней Руси... 1997. Т. 5. С. 359.

стр. как когда-то стены Иерусалима. Для книжников, которые привыкли мыслить символами, этот сюжет оказался просто находкой. Аристотель - чужой, разрушивший останки православного собора. Но он не осуждаем. Во-первых, он действует от имени князя, во вторых, он окончательно разрушает собор, рухнувший во многом из-за небрежения мощами московских митрополитов. Он и его "баран" (а также хитроумный способ разрушения стен при помощи поджога подставленных под стену поленьев) - орудие Божьей и властной воли, орудие, перед которым надо смириться. Поэтому летописцу пришлось лишь записать, что "...чудно стены видети, иже три годы делали, в едину неделю и менше развали, еже не поспеваху износити камениа"7.

Еще один раз иностранные специалисты сравниваются с героями Писания уже через много лет. При взятии Казани в 1552 г. наиболее сложная работа по организации подрыва стены Казанского кремля легла на плечи иностранных ("фряжских") специалистов. Она нашла достойное отражение в так называемой "Казанской истории". Правда, здесь есть одно важное замечание - новгородский священник Иоанн Глазатый, предположительный автор "Казанской истории", в отличие от автора Независимого летописного свода не был прямым свидетелем событий, происходивших в стане русского войска. Попавший в 1530-е гг. в татарский плен, в момент осады Казани он находился в самом осажденном городе и о перипетиях подготовки этой осады узнал лишь после захвата города русскими войсками.

Но такая публицистическая направленность этого текста, отмечаемая многими исследователями, для нашей темы скорее плюс.

Автор "Казанской истории" пытается рассматривать деятельность иностранцев в таком же ключе, как и автор Независимого свода. Но если в сюжете об Аристотеле Фиорованти можно лишь говорить о намеке на его сравнение с Веспасианом, то в "Казанской истории" фряжские специалисты, служащие Ивану Грозному, уже прямо сравниваются с ангелами, пришедшими на помощь Иисусу Навину:

И се внезапу тогда посла Богъ ко царю самодержцу, яко аггела своего ко Исусу Наввину разорити стены Ерохонския, Мангитомъ утверженныя, тако и зде приведе новохитренныя мудрецы, Фряги иноземцы, служити ему... Далее идет описание встречи царя с приглашенными инженерами ("честными мужами", "взором добры"), которые "падшее поклонишася до земля". Царь описывает им трудность взятия казанской крепости, после чего получает такой ответ:

Не печалуй, господи царю, мы скоро [...] аще волю подаси мне (курсив мой. - А. М.), ото основания низложим град, и наше есть дело сие, и на том приидохом, еже послужити Богу и тебе 9.

Там же. С. 426.

Полное собрание русских летописей. В 43 т. / Ред. Г. 3. Кунцевич. М, 2000. Т. 19. С. 138.

Там же.

стр. Далее следует подробнейшее описание технических средств, придуманных фрягами, крепостные стационарные башни, передвижные башни, технологии проведения подкопных работ ("преже того нихто же на Руси видалъ") и т. п. Из этого описания вообще складывается ощущение, что если бы не фряжская "хитрость", то Казань не смогла бы пасть так быстро. Но тем не менее в представлении русского автора инженеры не более чем слуги более важной персоны. Их деятельность важна, но она является лишь реализацией воли более высшего существа - царя. Выше него только Бог. Соответственно, и отношение к техническим новациям со стороны русских людей - мы, православные, выше этой хитрости, пусть она служит нам!

Интересно сравнить "Казанскую историю" с Царственной книгой (частью Лицевого летописного свода XVI в.), где сюжет взятия Казани описан максимально подробно. В Царственной книге упоминается лишь один иностранец-инженер в русском войске (Размысл) и русский дьяк Выродков. Оба они упоминаются вскользь, без всякой оценки, разве что Размысл именуется в Царственной книге как человек, что "хитер навыче градскому разорению" 10. Размысл почти никак не выделяется среди слуг государя, единственная любопытная деталь, которую отметил источник, - боярин Алексей Адашев и Размысл должны были организовать подкоп под тайник, откуда казанцы брали воду, но при этом царь приказал Размыслу самому не участвовать в сооружении подкопа, оставив это дело ученикам, "а самому большего дела беречи"11. Дьяк Выродков упоминается несколько раз и так же как исполнитель приказов царя. Позже, когда речь заходит непосредственно об осаде Казани, Царственная книга при всей своей подробности упоминает лишь о воеводах, которые руководили установкой инженерных сооружений.

Конечно, и Царственная книга не лишена литературности - там присутствуют и сообщения о явлениях святых, содержатся даже чуть ли не дословные диалоги героев событий, великолепные по своей сочности описания событий, однако основная ее черта максимально точное изложение последовательности событий. В основном это касается действий и приказов царя и боевых действий воевод. Все подготовительные работы и связанная с ними деятельность инженеров подаются во вполне византийской манере - все получается как-то само собой, а точнее, по воле царя. Собственно, главная цель Царственной книги как раз и заключалась в том, чтобы показать личность Ивана IV, его неустанную борьбу с врагами, внешними и внутренними.

Совсем иначе деятельность инженеров подана в "Казанской истории", однако цель этого произведения примерно такая же - некоторое выпячивание роли иностранцев при осаде Казани в "Казанской истории" должно было служить лишним подтверждением исключительности русской царской власти. При этом в полном соответствии с византийской традицией "фряги" безымянны и служат лишь фоном, на котором ореол царской власти сияет еще ярче.

Обратим здесь внимание и на определение, данное автором "Казанской истории" фряжским инженерам, - "новохитренные мудрецы". Хитрость, а точ Подлинная о казанском походе запись Царственной книги 1552 года и сказание князя Курбского о покорении Казани / Ред., примеч. и план В. Афанасьева. М., 1902. С. 76.

Там же.

стр. нее, "новая хитрость" (т. е. ранее неизвестная наука?), оценивается автором положительно. Не случайно люди, обладающие такой хитростью, называются мудрецами.

Невольно на память приходит другой пример, весьма схожий в деталях с примером казанским. Дело в том, что русские все-таки были знакомы с тактикой тайного подкапывания под крепостные стены - впервые они встретились с этой технологией во время одного из боев с литовцами под Дорогобужем в 1535 г.:

А з города воевода князь Федор Овчина против велел стреляти ис пушек же и ис пищалей, и билися с ними з города [...] А того лукавства подкапывания не познали, что наперед того в наших странах не бывало подкапывания. Воеводы же литовския, обступив град, да стали за турами блиско города, да и подкопалися, и город зажгли 12.

Как мы видим, более совершенную технологию ведения боя противником летописец называет лукавством. "Лукавство" (в отличие от "хитрости") чаще всего носило в русском языке отрицательный оттенок, и летописец тут воспринимает использование неизвестной доселе технологии как обман, как нечестный способ ведения войны. Из этого сравнения очевидно, что "хитрость" фрягов - это не "лукавство" литовцев. "Хитрость", не будучи категорией нравственной, богословской, тем не менее может относиться к категории положительной человеческой черты, человеческого ума. "Хитрость" может быть мудрой.

Именно мудростью московский летописец охарактеризовал работу строителей ("хитрецов") под руководством итальянца Петра Малого, создававших древо-земляной город в Москве (предшественник каменного Китай-города): "...и устроиша хитрецы велми мудро (курсив мой. - А. М.) [...] исплетаху тонкий лес около болшого древня и внутрь насыпаху землю и велми крепко утвержаху"13. Итак, даже по этим небольшим фрагментам видно, что отношение древнерусских писателей к иностранцам-инженерам было весьма положительным, однако значение работ этих людей оценивалось не слишком высоко.

Однако имело ли такое отношение продолжение? Неизбежен и другой, связанный с этим, вопрос - почему внедрение технических новаций в Русском государстве на протяжении многих десятилетий оставалось уделом иностранцев? Почему спустя почти 30 лет под Казанью оказывается, что, даже имея представление о подкапывании, русские все равно были вынуждены приглашать для этого иностранных специалистов? Причем нигде мы не находим даже мысли о том, что русские воины пытались изучить работу иностранных инженеров! Чем можно объяснить такую техническую неповоротливость?


И здесь мы подходим к еще одному аспекту - мировоззрению древнерусского обывателя.

Наверное, главный вопрос, который русский человек мог задать себе, глядя на зарубежные диковинки, - зачем? Зачем, например, было строить фонтаны, если в городе есть река или ручей, откуда воду можно Полное собрание русских летописей... 1978. Т. 34. С. 170.

Полное собрание русских летописей... 1929. Т. 4. Ч. 1. Вып. 3. С. 566 - 567.

стр. черпать ведрами? Так было принято нашими предками, так будет и сейчас. Зачем ставить часы, если и так ясно, когда будет церковная служба, корова сама "скажет", когда ее надо доить? Средневековые русские города с их жизненным устроением, близким к сельскому, едва ли нуждались в технических новациях, - например, известен случай, когда в первой половине XV в. псковичи отказались ставить в своем городе подаренные им механические часы 14. Сами же технические объекты зачастую воспринимались как диковинки, подчеркивающие престиж города (часы, огромные колокола, соборы и пр.). Любопытно, что у русских мастеров существовало нечто похожее на подъемный кран, который использовали для поднятия дерна на крыши домов: в истории с постройкой Успенского собора летописец упоминает название этого крана - "белка". Однако довести это устройство до грузоподъемности крана Аристотеля русские не смогли (или не захотели?).

Итак, технические новации зарубежных специалистов вызывали у русских большой интерес, однако все это воспринималось как что-то интересное, но совершенно невозможное на родине, на Руси.

С мировоззрением связана и еще одна проблема- технические новации возможны лишь при определенном уровне образования. В наших же случаях присутствие иностранных инженеров в русских землях не было постоянным, тем более не шла речь об обучении русских людей инженерным премудростям.

С другой стороны, быть технически образованным в древнерусском обществе не было престижно. Гораздо престижнее было быть смелым воином, удачливым купцом.

Книжники также ценились (правда, в своем узком кругу), причем в основном темы их "исследований" были богословско-этическими. Работа с техникой была уделом мастеров, находившихся на ином социальном уровне. Работа строителя, проектировщика не слишком ценилась - достаточно обратить внимание на тот факт, что в летописях крайне редки упоминания о строителях храмовых комплексов, крепостей и прочих сооружений.

Уже в ранних письменных памятниках Древней Руси прослеживается отношение к "технической интеллигенции" как к чему-то второстепенному. Киево-Печерский патерик, например, иногда упоминает о строителях, работавших в монастыре. Первый случай относится к строителям-грекам, которые пришли в Киев по просьбе самой Богородицы, снабженные золотом на три года с заданием построить недалеко от киевских пещер храм во имя Богородицы. Несмотря на то что описание греков носит в патерике довольно сочувственный характер, все равно строители выступают лишь как слуги старца Антония, который, в свою очередь, исполнял Божественную волю.

В житии Кирилла Белозерского упоминается эпизод о построении в монастыре церкви Богородицы. Монахи не могли сами построить церковь, но по молитве святого Кирилла невесть откуда взялись плотники и сделали это. Из подобных описаний складывается ощущение, что труд строителей воспринимался книжниками как нечто вторичное, не заслуживающее серьезного внимания.

См. об этом подробнее: Медведь А. Н. Время и его восприятие на Руси в XV веке // Историческая психология и социология истории. 2012. N 1. С. 129 - 135.

стр. Новгород и Псков, кажется, являются известными исключениями. На страницах летописей этих городов иногда встречаются имена мастеров, создававших храмы и сооружения. Редко, но происходили даже случаи, когда главный строитель-мастер пытался увековечить свое имя, возводя, например, церковь в честь своего небесного патрона. Такой случай был в Пскове в XV в., когда мастер Карп возглавил строительство церкви во имя Св. Карпа. Впрочем, большинство зодчих городов-республик все равно безымянны и анонимны.

Даже если строители поименованы, то их деятельность иногда носит оттенок негатива.

Например, церковный писатель, составитель жития Михаила Клопского упоминает трех мастеров (Александра, Ивана и Елисея), которые в начале XV в. подрядились строить церковь Св. Троицы в Клопском монастыре. Как только закончился камень, а погода не способствовала его транспортировке, мастера решили уйти ("И мастеры хотели прочь побежать")15. Главный же заказчик, князь Константин Дмитриевич, ничего не смог им возразить, а только "почал скорбети, что церковь не свершена". В данном случае праведная скорбь князя противопоставлена мирской суете мастеров, готовых бросить богоугодное дело. В памятнике середины XVI в. - "Послании" протопопа Сильвестра к сыну Анфиму (добавлении к "Домострою") - также видно несколько презрительное отношение к ремесленникам вообще и к строителям в частности:

А видел ты сам, в ремеслах во многих разных дел мастеров много бывало всяких:

иконники, переписчики книг, серебряные мастера, кузнецы и плотники, и каменщики разные, и кирпичники, и строители крепостей, и всякие мастера;

деньги даны им на ремесло наперед по рублю и по два, и по три, и по пяти, и по десяти, и больше;

хоть многие были мошенниками и бражниками, но со всеми теми мастерами за сорок лет, дал Бог, обошлись без [...] всякой кручины... Добавим сюда и отрицательное отношение летописца Независимого свода к первым, русским, строителям Успенского собора.

Гораздо чаще на страницах древнерусских литературных произведений упоминаются заказчики и спонсоры сооружений (именно эти люди чаще всего называются "строителями"). Настоящие строители как правило безымянны, их труд нужен, но не важен. Парадокс? Нет. Нужность понятие сиюминутное, важность связана с будущим.

Иначе говоря, результат стройки был важнее ее процесса, поэтому реальный построенный храм прочно связывался не с его строителями, а с заказчиками. Это касается не только строительства, но и, например, гидротехнических работ. Часто в русских источниках авторами этих работ называются должностные лица, т. е. совершенно не связанные с инженерной деятельностью люди. Реальные производители работ на страницах источников отсутствуют, иногда лишь упоминаются в отчетной финансовой документации. "Древнерусские инженеры" находились на весьма низкой ступени общественной лестницы.

Библиотека литературы Древней Руси... 1999. Т. 7. С. 222.

Домострой. СПб., 2007. С. 267.

стр. В чем-то это повторяет византийскую парадигму, которая предпочитала говорить о "строителях" применительно к заказчикам инженерных проектов. Американский исследователь Р. Оустерхаут в своей книге17 главу, посвященную специалистам строителям, остроумно назвал так: "Архитектор-невидимка и его заказчик". Это название в полной мере отразило ситуацию с местом архитектора (строителя) в средневековом византийском обществе и отношение к нему со стороны привилегированного слоя строитель есть, но его фигура на страницах источников не появляется, уступая место фигуре богатого и знатного заказчика.

В Древней Руси мы наблюдаем нечто подобное. Соответственно и отношение к иностранным инженерам - они нужны только тогда, когда нужны. В этой связи показательна судьба Аристотеля Фиораванти - человек, построивший главный русский собор, научивший русских лить качественные пушки, впоследствии был унижен и низведен до уровня врага великого князя московского, у него было конфисковано все имущество, а сам он был посажен под арест. А все из-за того, что Фиораванти лишь попросил Ивана III разрешить ему вернуться в Италию (правда, позже он вновь обрел доверие великого князя и был назначен начальником московской артиллерии в Тверском походе 1485 г.). Не менее драматична судьба и Петра Малого (Фрязина) - строителя Китайгородской стены, Зарайского кремля, крепости в Себеже и, возможно, еще ряда объектов, вошедших ныне в списки памятников истории и культуры России. Его попытка бегства из Московского государства в 1539 г. не была связана с бедностью, его больше тяготило положение бесправного слуги при великокняжеском дворе, где его держали силой18.

Завершая этот краткий очерк, подведем некоторые итоги. Как обычно, описания представителей чужой культуры интересны прежде всего оценкой самого себя. В случае в древнерусскими источниками рассказы об иностранных инженерах могут еще помочь и в понимании главного вопроса - почему Московское государство, а впоследствии и Российская империя вплоть до XX в. по части технических достижений находились в положении догоняющего. На наш взгляд кроме организационно-политических причин такое отставание имело еще и мировоззренческую составляющую - в представлениях образованных людей Древней Руси технические "хитрости" не имели серьезного значения и занимали в шкале ценностей гораздо более низкую ступень, чем знание богословское, книжное.

Оустерхаут Р. Византийские строители. М., 2005.

При допросе пойманный на границе Фрязин объяснил, что нанимался к великому князю Василию Ивановичу на "годы три или четыре, а служил [...] великому князю одиннадцать лет, а держал его великий князь силою" (Отрывок розыскного дела о побеге за границу Петра Фрязина // Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. 1. С. 203). По словам Петра, после смерти великого князя Василия, ситуация стала еще хуже "а государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, а от них великое насилие, а управы в земле никому нет, а промеж бояр великая рознь, того деля есми мыслил отъехати прочь, что в земле в Русской великая мятеж и безгосударство" (там же).


стр. ПЕРВЫЕ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЕ ВЫСОТНЫЕ САМОЛЕТЫ:

Заглавие статьи СТРАТОПЛАНЫ 1930-х гг.

Автор(ы) И. В. МОРОЗОВ Источник Вопросы истории естествознания и техники, № 1, 2013, C. 77- Из истории техники Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 56.4 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи ПЕРВЫЕ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЕ ВЫСОТНЫЕ САМОЛЕТЫ:

СТРАТОПЛАНЫ 1930-х гг., И. В. МОРОЗОВ Статья посвящена историко-техническому анализу работ по первым специализированным высотным самолетам (так называемым стратопланам), которые были созданы в 1930-е гг.

На основе сравнения конструкций стратопланов и легких рекордных самолетов объясняются причины, по которым ни одному из стратопланов не удалось подняться на рекордную высоту. Несмотря на то, что стратопланы не были признаны удачными (или не в полной мере отвечали предъявлявшимся первоначально требованиям), их появление стало важным практическим шагом в развитии авиационной техники, позволив перейти к созданию специализированных высотных самолетов, пригодных для практического применения.

Ключевые слова: история техники, история авиации, стратоплан, высотный самолет, гермокабина, бомбардировщик, рекорд высоты.

Базируясь в основном на достижениях времен Первой мировой войны, в 1920-е гг.

авиация достигла определенных успехов, которые в дальнейшем привели к качественному скачку в эволюции самолетов. Так, начатые еще во время войны работы по нагнетателям для авиадвигателей, которые в первой половине 1920-х гг. практически не вышли за рамки экспериментов, к началу 1930-х гг. создали технические предпосылки для создания самолетов, предназначенных для полетов в стратосфере.

Основное военное преимущество стратосферной авиации заключалось в ее неуязвимости для ПВО противника: стратосферный бомбардировщик был бы неуязвим как для существовавших истребителей, так и для зенитной артиллерии, высота досягаемости которой не превышала 12 км. Одним из важнейших преимуществ коммерческой стратосферной авиации виделась возможность совершать полеты при благоприятных метеоусловиях: отсутствии облачности, тумана, опасности обледенения. Однако главной причиной интереса к стратосферным полетам была возможность значительно увеличить скорость и дальность полета за счет меньшей плотности воздуха на высоте (в связи с чем первые технические предложения по созданию высотных самолетов с гермокабиной (ГК) стали выдвигаться уже в 1910-е гг.).

Кроме того, к концу 1920-х гг. понимание того, что скорость полета самолета с обычной винтомоторной силовой установкой имеет пределы, достижимые в обозримом будущем, вынуждала конструкторов искать новые пути развития авиации. Увеличение высоты полета являлось одним из очевидных путей решения указанной проблемы: в теории на больших высотах для достижения стр. Рис. 1. Иллюстрация к статье "Воздушная "подводная лодка" для исследования мира над облаками" (Aerial "Submarine" to Explore World Above the Clouds //New York Tribune. March 21, 1920. P. 3.) больших скоростей нужны значительно меньшие мощности, чем при полете у земли, также увеличение скорости на большой высоте в меньшей степени, чем у земли, ограничено сжимаемостью воздуха. Если в 1910-е - начале 1920-х гг. реализация идеи стратосферной авиации представлялась делом отдаленного будущего и не была подкреплена техническими возможностями, то к концу 1920-х гг. из-за приближения к пределу скоростных возможностей самолета с винтомоторной силовой установкой при полете в тропосфере и прогресса в области самолетостроения стратосферные полеты стали технически осуществимы и уже представлялись необходимостью.

Однако для продолжительного и обладающего практической ценностью полета в стратосфере было недостаточно просто использования двигателя с нагнетателем и увеличения площади крыла (снижения нагрузки на крыло), как это делалось на рекордных самолетах. Требовались специализированные высотные самолеты. В связи с этим к началу 1930-х гг. сформировалась концепция стратоплана- специального высотного самолета с ГК, способного длительное время находиться в стратосфере на высоте порядка 15 - 20 км.

Стратопланами также иногда назывались рекордные высотные самолеты и перспективные ракетные летательные аппараты. В настоящей статье под стр. стратопланами будут пониматься первые специализированные высотные самолеты с винтомоторной силовой установкой, работы по которым начались на рубеже 1920 - 1930-х гг. в Германии, Франции, СССР и других странах. Их создание явилось первым практическим шагом к появлению высотных (стратосферных) самолетов с ГК, предназначенных для практического применения.

Германия стала первой страной, где началась постройка стратоплана. В 1928 г. X. Юнкере получил от Немецкой исследовательской лаборатории авиации (Deutsche Versuchsanstaltfur Luftfahrt, DVL) заказ на создание экспериментального высотного самолета. Разработка проходила в непростой экономической обстановке, не способствовавшей проведению экспериментальных работ, однако компания "Юнкере" получала поддержку со стороны государства: помимо заказавшей стратосферный самолет DVL, интерес к высотным полетам проявило Общество взаимопомощи немецкой науки (Notgemeinschaft der deutschen Wissenschaft, NDW).

Постройке стратоплана предшествовал установленный 26 мая 1929 г. на самолете фирмы "Юнкере" рекорд высоты 12 739 м (летчик В. Нойенхофен). Рекордный "Юнкере W be/b3e" отличался от небольших одно- или двухместных бипланов, на которых были установлены предыдущие рекорды. Исходный W 34 был транспортным самолетом, рассчитанным на шесть пассажиров и экипаж из двух человек, он представлял собой металлический свободнонесущий низкоплан с гофрированной дюралюминиевой обшивкой. Возможно, выбор именно W 34 в качестве самолета для высотных полетов, в ходе которых был проведен большой объем исследований, объясняется началом работ по стратоплану, который получил обозначение Ju 49 (рис. 2).

Создание первого стратоплана "Юнкере Ju 49" продолжалось три года. Самолет, постройка которого была завершена в 1931 г., имел традиционную для "Юнкерса" конструкцию - металлический свободнонесущий низкоплан нормальной схемы с гофрированной обшивкой. Крыло имело большую площадь и удлинение = 8,15. На Ju был установлен V-образный 12-цилиндровый дизельный двигатель жидкостного охлаждения "Юнкерс L 88a" мощностью 800 л. с. Двухступенчатый нагнетатель позволял мотору на высоте 5800 м развивать мощность около 700 л. с, позднее был установлен более совершенный трехступенчатый нагнетатель. Из-за большого диаметра четырехлопастного винта (5,6 м) самолет имел высокие стойки шасси.

Внутри сравнительно узкого фюзеляжа с близким к прямоугольному сечением находилась алюминиевая ГК (рис. 3), места для членов экипажа в которой располагались одно за другим. ГК была выполнена отдельно от фюзеляжа и являлась съемной, что позволяло значительно упростить ее конструкцию, а также легче и быстрее проводить изменения в последней, неизбежные при экспериментальных работах, особенно учитывая их новизну.

Она имела силовой набор из шпангоутов, горизонтальных полушпангоутов (в торцевой части), стрингеров и двойные стенки. Снаружи кабина была обита мягким термоизоляционным материалом. Вход внутрь осуществлялся через круглый люк на задней стенке.

Воздух, предназначенный для кабины, сжимался специальным компрессором, не связанным с двигателем самолета. Использование для этой цели стр. стр. компрессора с приводом от самолетного двигателя проектировщики посчитали небезопасным. Несмотря на выдвигавшиеся ранее предложения использовать в ГК нормальное давление воздуха (наиболее благоприятное для человека), разработчики кабины остановились на значении 560 - 600 мм рт. ст., что соответствовало высоте 2000 2500 м. Именно такое давление, сегодня являющееся общепринятым для ГК пассажирских самолетов, обеспечивало компромисс между потребностями человека (практически не сказываясь на самочувствии) и конструкцией ГК (позволяя снизить нагрузки от избыточного давления), кроме того, уменьшался перепад давлений в случае возможной разгерметизации. На случай аварийной ситуации на самолете имелись индивидуальные кислородные аппараты.

ГК Ju 49 имела семь небольших иллюминаторов круглой формы: пять в носовой части для пилота (два спереди, по одному слева и справа, один сверху) и два в задней части для второго члена экипажа (по одному на левом и правом борту). Небольшое количество иллюминаторов малой площади значительно ограничивало обзор. В связи с этим на самолете был установлен перископ для обзора вниз, необходимого при посадке и для ориентирования, особенно при полете на большой высоте.

Первый полет Ju 49 состоялся 2 октября 1931 г. В конструкцию самолета шаг за шагом вносились изменения, в частности, в 1932 г. двигатель был оснащен нагнетателем (сначала Ju 49 проходил испытания как "обычный" самолет). В сентябре 1933 г., через 5 лет после заказа, самолет был принят DVL. Тогда Ju 49 смог подняться на высоту 9300 м. В 1935 г.

на нем удалось подняться на 12 500 м, что было на 2000 м ниже значения рекорда высоты.

Возможно также, что максимальная достигнутая на Ju 49 высота составляла 13 000 м, однако и она не превышала рекордного значения. В январе 1936 г. единственный построенный самолет разбился после остановки двигателя, в катастрофе погиб летчик В.

Нойенхофен.

"Юнкере Ju 49" широко известен как первый самолет с ГК. Строго говоря, это неверно, так как впервые ГК для самолета была создана и испытывалась в начале 1920-х гг. в США на самолете USD-9A. Тем не менее в отличие от того не имевшего продолжения неудавшегося эксперимента конструкцию ГК Ju 49 можно назвать удачной. Этот самолет стал первым в ряду высотных самолетов-стратопланов, появившихся в 1930-е гг., с которых началось создание самолетов с ГК.

В начале 1930-х гг. к постройке стратопланов приступили и во Франции. Как и в Германии, работы по созданию французского стратосферного самолета получали государственное финансирование. Высотный самолет был заказан Министерством авиации. Если немецкий Ju 49 был, скорее, экспериментальной машиной (хотя существуют упоминания о рекордном расчетном потолке 14 000 - 16 000 м1 и даже более), то французский стратоплан "Фарман F.1000" (рис.4) изначально создавался для достижения недоступной ранее высоты 19 800 м 2. Расчетная скорость самолета должна была составлять у Лебедев Г. А. Высотные самолеты. М.;

Л., 1939. С. 64.

The Farman "Stratospheric" Aeroplane // Flight. June 26, 1931. Vol. 23. No. 1174. P. 572.

стр. земли - 206 км/ч, на высоте 5000 м - 286 км/ч, на высоте 10 000 м - 392 км/ч, на высоте 000 м - 507 км/ч 3.

F.1000 представлял собой переделанный пятиместный пассажирский самолет "ФарманР.190". Это был подкосный высокоплан нормальной схемы с деревянной конструкцией и полотняной обшивкой крыла. По сравнению с F.190 площадь крыла была увеличена с 40,2 до 72,5 м2.

Внутри фюзеляжа была установлена алюминиевая ГК (рис. 5). Она имела более простую, чем ГК Ju 49, форму и представляла собой цилиндр с полусферическими торцевыми стенками, имевший усиливающие шпангоуты. Ее длина составляла около 2 м, диаметр около 1 м, толщина стенок - 1 мм. Как nyJu49, кабина была рассчитана на двух человек, размещавшихся один за другим, но лицом друг к другу. С каждой стороны имелось по два небольших окна прямоугольной формы из толстого стекла. Вход в кабину осуществлялся через герметично закрывавшийся люк, расположенный в верхней части.

Место пилота располагалось под этим люком и было оборудовано сиденьем, регулируемым по высоте. При взлете и посадке пилот должен был находиться максимально высоко, возвышаясь над фюзеляжем выше пояса. Это позволяло обеспечить ему необходимый обзор. Управление из такого положения производилось при помощи специальных наружных ручек управления самолетом и двигателем (РУС и РУД), педали также поднимались и опускались.

Лебедев. Высотные самолеты... С. 68.

Там же С 64 В работе "Стратосферный моноплан Фармана" (The Farman Stratosphere Monoplane // Flight.

September 12, 1935. Vol. 28. No. 1394. P. 296) говорится о толщине стенок около 2,5 см для ГК самолета F.1001, которая имела аналогичную конструкцию или даже представляла собой доработанную ГК F.1000.

стр. При полете на высоте менее 3000 м, но не во время взлета или посадки, когда обзор был уже менее важен, пилот опускался ниже и над фюзеляжем возвышалась только его голова (как в обычной открытой кабине самолета). При дальнейшем наборе высоты для герметизации кабины пилот опускал сиденье в крайнее нижнее положение и, находясь полностью в ГК, закрывал люк, полет выполнялся по приборам.

Установку сиденья в различные положения в режимах открытой и закрытой кабины в зависимости от высоты полета едва ли можно считать решением, подходящим для использования на будущих стратопланах, что подтвердила последующая переделка самолета. Тем не менее оно позволяло относительно легко решить проблему, связанную с недостаточным обзором из герметичных окон, имевших малую площадь (с ней, в частности, столкнулись на Ju 49, где пришлось установить перископ), а в случае трудностей с их созданием или эксплуатацией (например, связанных с запотеванием и обледенением) от окон ГК можно было бы вообще отказаться. В связи с этим для экспериментального самолета такое решение при удачной реализации было бы вполне приемлемым и, возможно, даже успешным, хотя и являлось вынужденным.

Другой особенностью F.1000 было размещение некоторых приборов вне ГК, на специальной профилированной панели, расположенной на левом заднем подкосе крыла.

Оба члена экипажа имели возможность наблюдать ее через иллюминаторы по левому борту.

Наддув кабины обеспечивался поршневым компрессором с приводом от двигателя самолета. Компрессор повышал давление до величины примерно 2 кгс/см2 и нагревал воздух. После компрессора воздух шел через редукционные клапаны, и давление в кабине при герметизации соответствовало высоте 3000 м. Предполагалось, что в случае отказа двигателя запаса воздуха в кабине хватит для выполнения снижения до безопасной высоты около 5000 м, на которой уже можно безопасно дышать атмосферным воздухом.

На случай аварийной ситуации на борту имелся запас сжатого кислорода.

На F.1000 был установлен перевернутый (чтобы поднять от земли вал и иметь возможность использовать винт большого диаметра) V-образный восьмицилиндровый двигатель жидкостного охлаждения фирмы "Фарман"). Его мощность у земли составляла 350 л. с. Высотность мотора обеспечивали три нагнетателя. Они должны были включаться поочередно: первый обеспечивал равное нормальному атмосферному давление на всасывании до высоты 6500 м, стр. второй - до 9500 м, третий - до 14 600 м. Без наддува мощность двигателя на высоте м составляла бы только 85 л. с. Ожидалось, что для работы каждого нагнетателя будет затрачиваться мощность порядка 60 л. с. (180 л. с. для работы трех, что составляет 51% от мощности двигателя на земле), но на большой высоте наддув позволит развить мощность около 480 л. с.5 На самолете имелось шесть (по другим данным восемь, возможно, их число менялось) радиаторов для двигателя (из-за низкой температуры на высоте вода была заменена спиртом) и один для охлаждения воздуха, предназначенного для ГК.

Установленный на F.1000 деревянный четырехлопастный винт большого диаметра предназначался для полетов на высоте 8000 - 10 000 м. Для самолета был также сконструирован металлический четырехлопастный винт изменяемого шага (ВИШ) диаметром 4,62 м.

Первый полет F.1000 состоялся 25 июня 1932 г. Испытания продолжались до весны г., за это время на самолете было выполнено лишь несколько непродолжительных полетов. Изучалась работа приборов, тяг системы управления, нагнетателей, радиаторов, испытывалась ГК и т. д. Относительно максимальной высоты, достигнутой на F.1000, имеются различные данные. Так, одни источники сообщают, что в одном из полетов высота составляла не менее 6000 м, а максимальная высота, на которую удалось подняться на F.1000, равнялась приблизительно 9000 м. В других источниках называется высота 5000 м (существует предположение, что F.1000 являлся только летающей лабораторией для будущего стратосферного самолета, поэтому на нем не проводились высотные полеты с герметизацией кабины). В любом случае оба этих значения были далеки до нового рекорда высоты, не говоря уже об изначально планировавшихся 19 - км.

Конструкция F.1000 была признана неудачной. Самолет был переделан и получил обозначение "Фарман F. 1001" (рис. 6). Последний назывался уже не "стратосферным самолетом", а более осторожно - "самолетом-лабораторией".

Одной из неудачных особенностей F.1000 был плохой обзор и необходимость управления самолетом на взлете и посадке "сидя на фюзеляже". Для устранения этих недостатков крыло нового самолета было поднято над фюзеляжем по схеме "парасоль" (для чего появились дополнительные стойки), а ГК была доработана, получив вместо люка открывающуюся цилиндрическую надстройку с полусферической верхней частью (рис. 7).

Верхняя часть тела пилота находилась внутри этой надстройки, для обзора вперед предназначалось небольшое окно из трех толстых стекол. Для обеспечения герметичности надстройка-колокол плотно прижималась к резиновому кольцу. Объем ГК составлял около 2 м3.

На F. 1001 был установлен двигатель большей мощности "Фарман 12 Wiars" (540 л. с).

Наддув обеспечивался двухступенчатым приводным центробежным нагнетателем (ПЦН).

Первая ступень включалась на высоте 3500 м, создавая давление 1,8 кгс/см2, вторая - на высоте 7400 м;

при одновременной The Farman "Stratospheric" Aeroplane...

стр. работе могло создаваться давление до 2,7 кгс/см2 6. Четырехлопастный металлический ВИШ диаметром 4,17 м имел механическое управление.

Первый полет F.1001 состоялся в мае 1935 г. Летом проходили испытания самолета, которые оборвала катастрофа 5 августа. Расследование показало, что пилотировавший F.1001 М. Коньо умер еще во время полета 7. Согласно одной из версий причиной трагедии стало разрушение остекления купола и последующая быстрая декомпрессия.

После катастрофы F.1001 началось строительство нового экспериментального самолета "Фарман F.1002". Основной задачей, для решения которой был предназначен этот самолет, являлась отработка конструкции ГК. В отличие от F.1000 и К1001 работы по F.1002 проходили в обстановке секретности. Воз The Farman Stratosphere Monoplane...

Там же.

стр. можно, она была связана с изучением возможностей военного применения высотных самолетов.

Самолет представлял собой моноплан-парасоль и являлся дальнейшим развитием F.1001.

Большое внимание было уделено обеспечению безопасности пилота, в частности, совершенствованию конструкции окон (вероятно, это было связано с катастрофой F.1001, произошедшей после разрушения остекления).

Первый полет F.1002 состоялся в июле 1936 г. Об испытаниях этого самолета, которые проходили в 1936 - 1937 гг., практически ничего не известно. По всей видимости, их результаты были удовлетворительными, но работы были прекращены после повреждения самолета в 1937 г. при вынужденной посадке и уже не возобновлялись из-за появления новой, более совершенной техники.

В начале 1930-х гг. разработкой высотных самолетов занимались и другие французские фирмы. В 1932 г. на фирме Л. Герше был спроектирован стратоплан, известный как "Герше-ПО", или просто стратосферный самолет Герше 8. Сам Герше так рассказал о начале работ:

Авиация больших высот была моим главным увлечением много лет, но до 1929 г. я не уделял серьезного внимания разработке "стратосферного" самолета;

в феврале 1930 г. я приступил к конструированию машины, которая сейчас находится в завершающей стадии.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.