авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«Homo Sacer Александр Александрович Мамалуй Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина Философский факультет Посвящается 70-летнему юбилею доктора ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вот как связанную с этим беду пролетарских революционе ров откровенно формулирует Ф. Энгельс: «Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспо мощности и вялости всех остальных партий вынуждена бу дет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфи См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 125;

Т. 29. С. 495. (Курсив мой. – А.М.).

Карл Маркс и Фридрих Ницше чески мелкобуржуазным;

в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в из вестной мере, ложно истолкованными и выдвинутыми в по рыве партийной борьбы печатными заявлениями и плана ми, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем го ловы, - надо надеяться, только в физическом смысле, - на ступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут счи тать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже. Трудно представить себе другую перспективу»29. Трудно представить себе более убедительный документ, говорящий о том, что Маркс и Эн гельс вполне отдавали себе отчет в той мере ответственно сти, которую они взвалили на себя, предпринимая попытку не просто объяснить, но и реально изменить мир.

В учениях Маркса и Ницше, в каждом, понятно, по своему наиболее действенно, говоря словами К. Ясперса, «сработали» их крайности: «именно их заблуждения оказа лись прообразами того, что позднее воплотилось в реаль ной действительности. Их ошибки стали историей. То, что с точки зрения истины было их слабым местом, оказа лось выражением реальности наступившего после них столетия. Они высказывали мысли, которым суждено было прийти к власти;

они снабдили двадцатый век символами веры и лозунгами дня»30. Вот только напрашивается во прос, на самом ли деле это были их личные «заблуждения», «ошибки», «слабые места», раз они нашли столь яростную, бескомпромиссную поддержку и масштабное воплощение в последующей реальной исторической действительно сти? Не продуктивнее ли сосредоточиться на прояснении Там же. Т. 28. С. 490-491.

Ясперс К. Ницше и христианство. М.: Медиум, 1994. С. 108.

Александр Мамалуй принципиального различия в самом характере исторической ответственности Маркса и Ницше за последующую траги ческую тоталитаризацию общественного развития в ХХ веке? Учитывая, что интерес к такой постановке вопроса не исчерпывается историческим аспектом, а почти навер няка еще не раз будет остро актуализирован, представляет ся существенным в процессе ее обсуждения провести идею разграничения преимущественно рационалистической по своей конечной интенции и иррационалистической версий тоталитаризма. Об этом сегодня, как никогда ранее, следу ет всерьез подумать, ибо становится чуть ли не повсемест но распространенным (как в идеологических построениях, так и в массовых представлениях), столь же бездумное, сколь и легкомысленное, по сути своей совершенно не правомерное и крайне опасное их сближение вплоть до полного отождествления.

Из-за того, что крайности смыкаются: коммунистиче ская рациональность и фашистская иррациональность в своем конкретно-историческом воплощении, к несчастью, внешне обладают одиозными признаками сходства (преж де всего по части насильственно-репрессивных средств достижения собственных целей);

из-за того что, наконец, в реальной жизни они нередко демонстрируют циничную, отвратительно бесхребетную взаимопревращаемость, об разуя гремучие, взрывоопасные, представляющие угрозу для жизни окружающих «красно-коричневые» смеси;

из-за этого и всего с ним связанного ни в коем случае не стоит забывать и об их противоположности - как с точки зрения целей и социальной базы, так исторической фундирован ности и легитимности, значимости и перспективности31.

31 «Как бы ни пытались антикоммунисты отождествить коммунизм с на ционал-социализмом гитлеровской Германии, мир отнесся к этому без особо го энтузиазма. Слишком уж грубой является тут фальсификация реальной истории» (Зиновьев А.А. Посткоммунистическая Россия. Публицистика 1991 1995 гг. М.: Республика, 1996. С. 146).

Карл Маркс и Фридрих Ницше Из-за того, что крайности имеют опасное обыкнове ние сходиться, они не перестают быть крайностями опре деленного происхождения и толка, а именно – противо положных полюсов человеческой жизни: добра и зла, ис тины и заблуждения, смысла и бессмыслицы, свободы и рабства, культуры и варварства... Из того, что зло способно рядиться в тогу добра, а добро – прибегать к орудиям зла, из факта их бесподобного хамелеонства и предательской взаимозаменяемости вовсе не следует, что их различие во обще эфемерно и не существенно. Из-за того, что «доб рыми намерениями вымощена дорога в ад», отнюдь не ста новится безразличным, чем – злым ли умыслом или доб рыми устремлениями – руководствуются люди.

Злая воля и варварство – все-таки лишь эпифеномены, а не самая суть человеческого творчества и свободы. Бесчело вечные средства, безусловно, компрометируют гуманные цели, но не в силах опрокинуть или вовсе отменить их, за трудняют, затягивают или откладывают, но не устраняют полностью и не снимают с повестки дня необходимость их осуществления. Великие идеалы ни в коей мере не оправ дывают низменных средств их достижения. В противовес принципу: «цель оправдывает средства» К. Маркс отстаивает другой принцип: «цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель»32. Неправые средства способ ны низвести до уровня своей неправоты даже самые возвы шенные цели. И все же они, пройдя через это, далеко не только диалектическое отрицание, оказываются востребо ванными вновь и вновь, хотя, разумеется, в существенно скорректированной и обновленной форме.

Реальная жизнь тем и отличается от идеальных замы слов, что она в своей «вот» или «здесь» данности лишена адекватных (столь же идеально чистых) средств их вопло щения. Если о происхождении высокой поэзии приходит Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 65.

Александр Мамалуй ся говорить: «Когда б вы знали, из какого сора/ Растут сти хи, не ведая стыда»33, или: «…Поэтическая речь всегда зачи нается в некоей нанесенной ране»34, то, что нужно быть го товым услышать о низкой прозе жизни, о ее питательной почве («гумусе»), сплошь сдобренной «сором бытия» или обезображенной «родовой травматической раной» – тру довым потом, слезами от нескончаемых бедствий и обид, горечью бессилия перед безмерной несправедливостью, кровавыми следами злобной мстительности, обескуражи вающей властью соблазнительного порока, тусклой бес просветностью буден. Неустранимая «нечистота» средств имеет, тем не менее, свой порог: чтобы не превратиться в средства иной, противоположной цели, они не должны порывать связи, пусть лишь символической, со «своей» це лью и не подрывать, не подсекать регулятивную функцию собственной идеальной перспективы.

Всякого рода деконструкции бинарных оппозиций пре достерегают против всевозможных телеологических или надындивидуальных предзаданностей их гарантированного (провидением, логикой или неумолимой поступью исто рии) «снятия». Ведь никакая пара противоположностей не оставляет наедине своих «визави». Любая из них сложно опосредствована паутинообразной сетью других бинарных оппозиций. Подобным образом они взаимно корректируют друг друга, дезавуируя манихейскую прямолинейность «чер но-белой» логики. Это, конечно, сильно затемняет диалек тическую прозрачность отношений между противополож ностями, ставит под вопрос универсальную однонаправ ленность процесса разрешения противоречий, не говоря уже об упованиях на автоматический, «самособойный» ха рактер его действия. Но, одновременно, оставляет и надеж Ахматова А. Тайны ремесла // Соч. В 2 т. М.: Правда, 1990. Т. 1. С. 277.

Мысль Э. Жабе в передаче Ж. Деррида (См.: Деррида Ж. Письмо и раз личие. М.: Академический проект, 2000. С. 105).

Карл Маркс и Фридрих Ницше ду на то, что монструозные крайности и ужасающие эксцес сы, сопровождающие попытки революционизирования ис торического процесса, его ускорения и форсирования, – суть не последнее слово истории, а лишь горькое и траги ческое выражение вулканического выброса извечно вытес няемой и подавляемой, вовремя не находящей себе выхода социальной энергии масс, ее перехлестнувшего через вся кую критическую межу исторического нетерпения, смерче подобного, сметающего любые промежуточные формы, по рыва к избавлению от серой, вялотекущей безысходности.

Конечно, бесчисленные потери и жертвы истории не возможно оправдать никакими возвышенными соображе ниями ad hoc* или post factum*. Горе подобного вселенского масштаба не может не оставаться навсегда безутешным.

Своей неизбывностью или неискупимостью оно способно лишь служить предостережением. Впрочем, если находят ся те, кто, в свою очередь, способны этому предостереже нию внимать. Можно, конечно, сетовать на то, что исто рия учит тому, что на самом деле никого и ничему не нау чает. И все же не следует игнорировать и уроков, быть мо жет, не столь уж однозначно, но явно противоположного свойства. «Карибский кризис» для руководителей сверх держав, «вьетнамский синдром» для Америки… К этим «дежурным» примерам добавим, к сожалению, плохо еще проанализированный, но поразительный в силу своей полнейшей невозможности – на фоне известных событий в Венгрии, Чехословакии, Польше – факт сдачи советски ми коммунистами власти что называется «без единого вы стрела». Едва ли его можно хоть как-то понять, если не принять во внимание, что в данном случае урок истории как раз-то и был – с «грехом пополам», разумеется, – но в главном все же воспринят. Кровавый аргумент ни перед чем не останавливающейся силы на этот раз не был при веден в действие. Трудно переоценить тот факт, что Со Александр Мамалуй ветская история завершилась без нового издания граждан ской войны, не говоря уже о мировой, которая с большой степенью вероятности могла быть «сдетонирована» первой.

Но именно потому, что «цена истории» всякий раз гро зит обессмыслить саму историю, следует с тем большей от ветственностью (несмотря на неисчерпаемость возможно стей исторической мимикрии со всеми ее поразительными переплетениями, превращениями, смещениями и замеще ниями), терпеливо и настойчиво, нередко с использованием филигранной исследовательской техники, проводить раз граничение между мучительно трудным и непомерно доро гим по своей «цене» процессом освободительного становления, с одной стороны, и далеко не беспочвенными, хотя все труднее распознаваемыми (и в своих внешних проявлениях все более и более по-змеиному искусительными), контртен денциями собственно поработительного свойства, – с другой.

Вот почему следует согласиться со Славоем Жижеком в том, что не только нельзя забывать о существенной проти воположности коммунизма и фашизма, но и о принципи альной разнице между сталинистским и нацистским терро ром. Приведя слова Примо Леви: «Социализм можно и да же легко вообразить без концлагерей. Нацизм же без лаге рей уничтожения немыслим», он замечает: «Если даже до пустить, что сталинский террор – необходимое последствие социалистической идеи, он все же останется трагической сто роной извилистого пути, стремящегося к свободе, … – нацизм же был вмешательством в историю с целью покончить со свободой навсегда».

И далее: «Коммунизм действительно обладает „внутренним вели чием“, скрытыми возможностями взрывного освобождения, нацизм же был мерзок насквозь, в самом корне: было бы нелепо описы вать Холокост как трагическое извращение благородной нацистской идеи – эта идея к Холокосту и сводилась»35.

35 Жижек С. Заметки о сталинской модернизации // Художественный журнал. 2001. № 36. (Курсив мой. – А.М.).

Карл Маркс и Фридрих Ницше Очень остро, если можно так сказать, с беспощадной остротой говорил об этом А. Камю: «Было бы несправед ливо отождествлять цели фашизма и русского коммуниз ма. Фашизм предполагает восхваление палача самим пала чом. Коммунизм более драматичен: его суть – это восхвале ние палача жертвами. Фашизм никогда не стремился осво бодить человечество целиком;

его целью было освобожде ние одних за счет порабощения других. Коммунизм, исходя из своих глубочайших принципов, стремится к освобожде нию всех людей посредством их всеобщего временного за кабаления. Ему не откажешь в величии замыслов»36.

Фашизм устремлен к перераспределяющему увекове чению господства и рабства;

разделение на господ и рабов он тщится навсегда закрепить по природно-этническому принципу крови и почвы37. Фашизм, нацизм, крайний на ционализм – суть вожделение гарантированного господ ства за счет фатальной обреченности к рабству, когда не подлежащей ни малейшему пересмотру и обжалованию гарантией/фатумом-приговором служит элементарная при родно-биологическая принадлежность человека к соответ ствующей расе, нации, этносу и их (будто бы тоже естест венным, природно-биологическим образом вырастающим, взращиваемым и функционирующим) культуре и языку.

Быть абсолютно гарантированными господами по вечно му праву крови и почвы над безропотными рабами, обре ченными (да и то, если их по какой-то прихоти или на добности милостиво соизволят оставить в живых) на скот ское прозябание – опять-таки единственно лишь в силу отсутствия у них все тех же априори господских крови и почвы – вот предел мечтаний и устремлений настоящих Камю А. Указ. соч. С. 310.

Нацизм доводит до логического завершения общую интенцию нацио нализма мыслить воображаемое величие собственной нации как нечто произ растающее от природы (См.: Хабермас Ю. Вовлечение другого. Очерки поли тической теории. СПб: Наука, 2001. С. 213).

Александр Мамалуй фашистов. Рискнув «ринуться в историю во имя иррацио нального», «фашизм желал учредить пришествие ницше анского сверхчеловека»38. Но самозванный сверхчеловек не замедлил обернуться недочеловеком. И этот «сверхнедоче ловек» как носитель беспредела воли к власти, господству и всемогуществу присвоил себе право быть, вместо сме щенного им Бога, безраздельным владыкой жизни и смер ти других. Однако «сделавшись поставщиком трупов и не дочеловеков», он превратился не в Бога, а в «гнусного при служника смерти»39.

Руководствуясь разумно обоснованными интересами всеобщего освобождения, «рациональная революция, в свою очередь, стремится реализовать предсказанного Мар ксом всечеловека». Но трагическая логика истории такова, что революция, вопреки ее собственной «высокой страсти, начнет все сильней и сильней калечить человека и в конце концов сама превратится в объективное преступление»40. В результате «обесчещенная революция предает свои истоки, лежащие в царстве чести» (курсив мой. – А.М.)41.

Фашистское движение во главе со своими безумст вующими фюрерами, вознамерившимися остановить ход истории, навсегда останется лишь диким порывом противо истории. Русский же коммунизм, как бы ни оценивались его вожди и жалкий, плачевный итог, «заслужил название ре волюции, на которое не может претендовать немецкая авантюра», поскольку он взвалил на себя бремя «метафи зических устремлений, направленных к созданию на обез боженной земле царства обожествленного человека»42.

Возможно, проведенное А. Камю различение рациона листической и иррационалистической версий тоталитаризма нуж Камю А. Указ. соч. С. 310.

Там же.

40 Там же.

41 Там же. С. 346.

42 Там же. С. 262.

Карл Маркс и Фридрих Ницше дается в уточнениях. Но его общий пафос сохраняет свое более чем актуальное звучание и в наше «посттоталитар ное» время. Во всяком случае, ясно одно. Хотя нельзя до пускать, чтобы тень, которую отбрасывает нацистский ан гажемент на Ницше, закрывала собой многообразную зна чимость его философии, необходимо в полной мере про думать то обстоятельство, что в лице Ницше критическая мысль Нового времени в первый раз выпустила из рук знамя свободы и вполне осознанно, преднамеренно, открыто отказалась от отстаивания своей освободительной миссии. Это, как считают Ю. Хабермас и солидарный с ним в данном случае Р. Рор ти, является «катастрофическим наследием», которое «сде лало философскую рефлексию в лучшем случае ирреле вантной, а в худшем – враждебной либеральной надеж де»43. Закат звездного идеала общечеловеческого освобождения вкупе с другими великими наррациями проекта модерна, диагностируемый в качестве верного симптома постмодерной ситуации,44 начал от счет своего времени по часам бесстрашного – вплоть до безумия – базельского провидца.

Однако, на всякий случай, нужно лишний раз предос теречь против бесплодной подмены исторической ответ ственности судебной, криминально-юридической. Это по влекло бы за собой, как в самом худшем виде уже случи лось в недавнем прошлом, полное затмение лишь одною из многочисленных ницшеанских «перспектив» всех ос тальных, на нее полностью не размениваемых. Здесь уме стно вспомнить слова молодого Маркса: «Свобода на столько присуща человеку, что даже ее противники осу ществляют ее, борясь против ее осуществления… Ни один человек не борется против свободы, – борется человек, самое большее, против свободы других»45.

Рорти Р. Указ. соч. С. 93.

См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М., СПб: Алетейя, 1998.

45 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 55.

Александр Мамалуй Ницшевское небрежение свободой других может действитель но до глубины души возмущать и вызывать вполне оправ данный протест. Но стоит дать чувству негодования улечь ся, как приходит понимание, что в данном случае имеется определенное «смягчающее обстоятельство». Скорее всего, мы встречаемся со своеобразной игрой, позой, актерством, розыгрышем, очередной и отнюдь не последней маской пробой искусного эксцентрика. Он тщательно избегает центрирования на чем-либо однозначном и выбирает риск испытания на самом себе творческой открытости, экстер риториальности в качестве способа личного существова ния, не скованного никакими предсуществующими преде лами. Не станем же мы предъявлять иск актеру, вменяя ему лично в вину преступления или проступки, содеянные его героями? Хотя и, при всем желании, полностью избавить свободного творца от ответственности за публичные жес ты, манифестируемые смыслы и произносимое им вслух, на людях и для людей слово едва ли возможно.

Сознательная историческая ответственность Маркса – это ответственность революционного борца за всеобщую обще ственную свободу. Именно всеобщую и общественную, ибо она предполагает утверждение общества, которое предоставляет реальную возможность свободы каждому конкретному чело веку в качестве непременного условия осуществления свобо ды всех людей. Достижимость такой полноценной свободы определяется прежде всего мерой освобождения как от природ ной, ближайшим образом – вещественно-телесной, так и от социально-экономической зависимости одних людей от дру гих. Маркс нигде не говорит, что этого вполне достаточно для автоматического и гарантированного обретения действи тельной свободы каждым и всеми в любом жизненном про странстве-проявлении, но недвусмысленно настаивает на этом как на совершенно необходимой и основополагающей предпосылке. Он не только не отождествляет освобождение и свободу, а, быть может, как никто другой до него, строго и по Карл Маркс и Фридрих Ницше следовательно различает их, необходимо опосредствуя свободу процессом освобождения. Для него, говоря языком диалектики, свобода есть «снятие» (Aufhebung) освобождения.

Освобождение открывает реальную возможность сво боды, но самого по себе его недостаточно для превраще ния этой реальной возможности в действительность. Осво бождение становится свободой, превращаясь в самоосвобождение.

Впрочем, переход свободы к своему самообусловливанию, т.е. само определение свободы своим собственным основанием в форме само освобождения, и, стало быть, обратный процесс движения от свободы к освобождению – именно в качестве особой пробле мы – в основном остается вне поля зрения Маркса. Он со средоточен на движении от освобождения к свободе. В этом смысле можно сказать, что в сложном взаимоотношении освобождения и свободы Маркс делает акцент преимуще ственно на освобождении, но таким образом, чтобы оно было освобождением к свободе, а не освобождением к рабству, не освобождением, основанном на рабстве и упрочивающим или умножающим рабство, а освобождением свободой свободы каждого и всех. Марксова проблема и, соответственно, мис сия – это проблема и миссия освобождения свободы и к свободе, в отличие от освобождения к новому рабству, проникающе му все глубже, распознаваемому все хуже, принимаемому добровольно все охотнее и потому сковывающему все не заметнее, но крепче и крепче.

При желании Маркса вовсе не так уж и трудно по нять. В условиях всех существовавших ранее и, мы можем добавить, всех существующих до сих пор обществ осво бождение еще никогда не было и не является по сей день всеобщим, ибо оно не совпадало и все еще не совпадает с самоосвобождением. Потому-то и свобода всегда оказывалась и оказывается возможной только в форме своей противополож ности – только за счет несвободы, как отчуждение и частное присвоение одними, немногими плодов освобождающей деятельности других, многих, громадного трудового Александр Мамалуй большинства. Эта трудовая деятельность массы освобож дает меньшинство, но не освобождает самой массы, не является для нее деятельностью самоосвобождения, или свободной самодеятельностью.

Именно в этом решающем пункте расхождение между Марксом и Ницше достигает крайнего напряжения. Вот уж где и в чем им никогда и никак не светило столковаться, так это по данному вопросу о не/возможности свободы без (ос вобождения от) рабства. Их несовместимость, казалось бы, не оставляет ни малейшей щелочки для взаимопонимания – только непримиримая борьба без надежды на сближение и компромисс.

Маркс и Ницше вращаются в совершенно разных га лактических мирах. Разделительная граница между ними прочерчивается их противоположным отношением к геге левской диалектике «Раба» и «Господина», первотолчок к ко торой восходит еще к античности, ближайшим образом к Аристотелю. Как бы далеко Маркс ни выходил за рубежи, достигнутые Гегелем, он по существу исходит из этой диа лектики, продолжает и развивает ее. Это имеет прямое от ношение прежде всего к идее о человекотворческой и осво бодительной миссии труда, трудовой деятельности – идее, составившей целую эпоху в философии и гуманитаристике.

В отличие от Аристотеля, у которого раб и свободный суть человеческие типы, существующие «по природе», Ге гель полагает, что они – результат того, что человек делает из себя сам. Первоначально господин и раб отличаются только одним: в борьбе за признание первый, чтобы от стоять свою свободу, рискует всем, вплоть до своей жиз ни46;

второй, страшась смерти, ради сохранения жизни жертвует своей свободой и в этом смысле добровольно отдает себя в рабство другому. По праву победителя гос 46 «…Только риском жизнью подтверждается свобода…» См.: Гегель Г.В.Ф.

Феноменология духа // Гегель Г.В.Ф. Соч. М.: Соцэкгиз, 1959. Т. 4. С. 102.

Карл Маркс и Фридрих Ницше подин принуждает признавшего его превосходство раба к труду. Рабским трудом он поддерживает свою жизнь. Им же он заслоняется от угрожающих ей многочисленных рисков со стороны природной стихии.

Однако отношения господина и раба принципиально диалектичны, взаимообратимы. Опосредствуя свои отно шения с внешним миром рабским трудом и его результата ми, господин, паче чаяния, сам таким образом ставит себя в зависимость от собственного раба. Поскольку раб реально изменяет мир своим трудом, а господин лишь потребляет созданное не им, то со временем они с необходимостью должны поменяться местами: труд оборачивается для раба самосозиданием, возвышая его от рабства к свободе;

госпо дин же коснеет в своей праздности и все больше зависит от труда своего раба. Своей самоотверженной борьбой – не на жизнь, а на смерть – за свободу, господин стал катализато ром истории. Но делает историю, осуществляя реальные изменения в жизни, не он, а трудящийся. Господину нет нужды изменяться и становиться другим, раб же, напротив, не может смириться со своим положением, отрицает его и стремится утвердиться в качестве свободного, созданного собственным трудом, человека. Праздность поглощает, гу бит господина. Труд же, через долгие и сложные перипе тии, в конце концов, принесет рабу освобождение. Вся ис тория есть, таким образом, история (само)освобождения раба от его рабской зависимости. И увенчивается она новым изданием борьбы – вновь не на жизнь, а на смерть, но на этот раз уже не только господин, но и почувствовавший вкус свободы раб, т.е. обе стороны не преминут рискнуть пойти до конца и поставить на кон все, включая и самое жизнь – за признание себя свободным и, стало быть, за упразднение самого отношения господства и рабства47.

47 См.: Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа // Гегель Г.В.Ф. Соч. М.: Соцэк гиз, 1959. Т. 4. С. 99-106, а также: Кожев А. Идея смерти в философии Гегеля.

М.: Логос, Прогресс-Традиция, 1998. 207 с.

Александр Мамалуй Маркс подхватывает гегелевскую диалектику Борьбы и Труда, или Господства и Рабства. Он видит ее величие в понимании самопорождения человека как результата его собственного труда. В то же время следует четко зафикси ровать ту грань, которая отделяет его подход от гегелевско го. Ограничимся пока общей формулировкой: «Гегель стоит на точке зрения современной политической эконо мии. Он рассматривает труд как сущность, как подтвер ждающую себя сущность человека;

он видит только поло жительную сторону труда, но не отрицательную»48.

Точка зрения, на которой стоит Маркс, иная – это точ ка зрения критики политической экономии. Она выявляет не только положительную, но и отрицательную, отчуждаю щую сторону труда. Критика политической экономии ис ходит из того, что в современном, по-буржуазному циви лизованном обществе «труд уже стал свободным…;

дело теперь не в том, чтобы освободить труд, а в том, чтобы этот свободный труд уничтожить»49.

Вполне возможно, что читатель, впервые столкнув шийся с такой формулировкой, будет немало ею озадачен и потребует разъяснений. А это сделать, более или менее вразумительно, невозможно, если не учесть, что: 1) в под линнике значится «Aufhebung der Arbeit», и 2) «Aufhebung» в гегелевском диалектическом словаре значит не просто «уничтожение», а то, что на русский язык переводится как «снятие», т.е. одновременно «отрицание», «утверждение» и «возвышение». Тогда становится ясно, что имеется в виду преодоление и превосхождение той отчужденной формы труда, в которой его сущность предстает не только с по ложительной, но и с отрицательной стороны.

Но, позволим себе попутный вопрос, почему же тогда без всяких оговорок принимается за чистую монету парал Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 159.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 192. См. также: С. 65-70, 78, 207.

Карл Маркс и Фридрих Ницше лельное утверждение об «уничтожении частной собствен ности», которое без так называемого «уничтожения труда»

остается не более чем ее опустошительным разрушением?

Ведь здесь тоже имеется в виду «Aufhebung», а это радикаль но меняет весь смысл. «Политическое аннулирование ча стной собственности, – отмечает Маркс на заре своей дея тельности – не только не упраздняет частной собственно сти, но даже предполагает ее»50. И если Маркс действи тельно озабочен «снятием», т.е., на всякий случай напом ним еще раз, одновременно «отрицанием», «утверждением»

и «возвышением» частной собственности, то преодолению в ней действительно подлежит именно то, что «ставит вся кого человека в такое положение, при котором он рас сматривает другого человека не как осуществление своей сво боды, а, наоборот, как ее предел»51.

Отношение Ницше к диалектике раба и господина скорее деструктивно, нежели «деконструктивно». Ж. Батай даже склонен думать, что «Ницше не знал из Гегеля ниче го, кроме распространенного переложения. “Генеалогия морали” является своеобразным свидетельством невежест ва, с которым относились и относятся к диалектике гос подина и раба, ясность которой просто разительна (это решающий момент в истории самосознания, и… никто ничего не узнает о себе, если не схватит прежде всего этого движения, которое определяет и ограничивает череду возможностей человека)»52.

Согласно Ж. Делезу, у Ницше было немало основа ний для отказа ставить во главу исторического развития фигуру «раба» и задачу его освобождения. Если рабу и удастся навязать свою волю, одержать верх над господи ном и взять власть в свои руки, то одного этого еще не Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 390.

Там же. С. 401.

52 Батай Ж. Внутренний опыт. СПб: Аксиома, 1997. С. 204.

Александр Мамалуй достаточно, чтобы перестать быть рабом и стать свобод ным. Воля к власти не как воля к творчеству, а как воля к без граничному властвованию, вожделение господства над другими яв ляется рабской волей. Именно так она понимается и приме няется вчерашним рабом, когда он торжествует победу, завоевав свободу. Даже придя во власть, раб остается рабом с той, впрочем, разницей, что теперь он уже беспрепятствен но возводит в абсолют свою разнузданную рабскую сущность. У Д. Мережковского, «воцарившийся раб и есть хам…, гря дущий Князь мира сего, Грядущий Хам»53. Абсолютное господство – изнанка абсолютного рабства. «Наши гос пода – всего лишь рабы, восторжествовавшие во всемир ном поработительном становлении»54.

Верно. Но не свободен ни раб, ставший господином, ни госпо дин, ставший рабом воли к власти. Замечательное делезовское прочтение Ницше избирательно и современно. Оно, мож но сказать, не по-ницшеански определенно, хотя, в согла сии со временем, вполне оправданно смещает перспективу лишь в одну сторону, явно отдавая предпочтение интер претации воли к власти как воли к творчеству. Между тем, нельзя забывать и другой «перспективы», по отношению к которой утонченный артистический аристократизм Ниц ше неожиданно утрачивает столь дорогую ему музыкаль ность и не менее вдохновенно отдается эффекту оглу шающего громыхания молота. (Кто со временем выскочил, как черт из табакерки, на политическую сцену «с фило софским молотом наперевес», вколачивая «гвозди в новый мировой порядок» – это общеизвестно, но если кому-то нужна подсказка или напоминание, советуем заглянуть в роман М. Брэдбери «Профессор Криминале»55.) 53 Мережковский Д. Грядущий Хам // Мережковский Д. Больная Россия. Л.:

Изд-во Ленинградского ун-та, 1991. С. 42-43.

54 Делез Ж. Ницше. СПб: Аксиома, 1997. С. 39.

55 Брэдбери М. Профессор Криминале. М.: Иностр. литература, 2000. С. 127.

Карл Маркс и Фридрих Ницше Образчиков подобного «философствования молотом»

не счесть. Хотите знать, где искать новых философов в ницшевском вкусе? Ответ: «Только там, где господствует аристократический образ мысли, т.е. такой образ мысли, ко торый верит в рабство и различные степени зависимости как ос новное условие высшей культуры»56. Или еще: «Всякое возвы шение типа “человек” было до сих пор – и будет всегда – делом аристократического общества, как общества, кото рое верит в длинную лестницу рангов и в разноценность людей и которому в некотором смысле нужно рабство»57.

Вы считаете, что «господство» и «рабство» не следует в данном контексте понимать как узко социальные или со циологические термины, поскольку речь идет, скажем, о романтической структуре духа, о гениальном сознании? Так-то оно так, но не нужно ли полностью оглохнуть, что бы лишиться возможности услышать а/социальное зву чание подобного «молотобойного» философствования?

Разве это не так по отношению, скажем, к такой филосо феме: «Хорошая и здоровая аристократия» «со спокойной совестью принимает жертвы огромного количества людей, которые должны быть подавлены и принижены ради нее до степени людей неполных, до степени рабов и орудий. Ее основная вера должна заключаться именно в том, что об щество имеет право на существование не для общества, а лишь как фундамент и помост, могущий служить подно жием некоему виду избранных существ для выполнения их высшей задачи и вообще для высшего бытия»59. Или – та кой: «Для того чтобы была широкая, глубокая и плодо творная почва для художественного развития, громадное большинство, находящееся в услужении у меньшинства, … должно быть рабски подчинено жизненной нужде. За их 56 Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL book, С. 216. (Курсив во втором случае мой. – А.М.).

57 Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. С. 379. (Курсив мой. –- А.М.).

58 См., напр.: Парамонов Б. Конец стиля. М.: Аграф, 1997. С. 443-444.

59 Ницше Ф. Соч. в 2 т. Т. 2. С. 380.

Александр Мамалуй счет, благодаря избытку их работы, … привилегированный класс освобождается от борьбы за существование, чтобы породить и удовлетворить мир новых потребностей»60.

Так и вертится на языке вопрос, не «начитался» ли Ницше Маркса? Во всяком случае, социально-экономичес кий базис господства «олигархов духа», касты праздных, вольных творцов, существующих за счет рабской зависимо сти касты работающих, трудящихся, им определяется впол не «по Марксу». Главное богатство, из-за которого в конце концов и идет нескончаемая борьба в истории, – это сво бодное время. Его счастливыми обладателями являются те, кто освобожден от необходимости труда по производству и воспроизводству (средств) своего существования. Вот поче му в классово-антагонистическом обществе свободно-твор ческая деятельность как содержание свободного времени возможна лишь в форме присвоения прибавочного труда как содержания прибавочного времени. Похоже, что для Ницше (конечно, если не вдаваться в тонкости политико экономической аргументации), это не составляло большого секрета. Вот только выводы он делает совсем другие, само собой разумеется, прямо противоположные марксовским:

«…Мы должны, скрепя сердце, выставить жестоко звучащую истину, что рабство принадлежит к сущности культуры… Стра дание и без того уже тяжко живущих людей должно быть еще усилено, чтобы сделать возможным созидание художе ственного мира небольшому числу олимпийцев»61.

Ницше настолько убежден: «рабство принадлежит к сущ ности культуры», что устранение рабства для него равно сильно гибели культуры: «И если верно, что греки погибли от рабства, еще вернее, что мы погибнем вследствие отсут ствия рабства»62. Любые движения за освобождение от рабства расцениваются им как гибельные для культуры.

Ницше Ф. Полн. собр. соч. В 9 т. М., 1912. Т. 1. С. 170.

Там же.

Там же. С. 171.

Карл Маркс и Фридрих Ницше В той мере, в какой ницшеанская свобода, в отличие от марксовской, прямо исключает свободу другого, она – не столь уж и благородна, если верить такому отечественному аристократу духа, впрочем, прошедшему в молодости школу Маркса, как Н. Бердяев. Само притязание на гос подство над другими людьми, презрение к народу, массе, слабым, вынужденным добывать хлеб свой насущный в поте лица своего, вовсе и не свойственно настоящему ду ховному благородству, как думал, или, вернее сказать, вы нужден был «ради красного словца» говорить – против са мого себя – Ницше. Скорее, в этой вызывающей своим нарочито-игривым имморализмом и асоциальностью «пер спективе-маске» просматриваются остаточные проявления рабьей воли, плебейства. «Похоть власти есть рабий ин стинкт»63. «Господин, в сущности, – плебей, господство есть плебейское дело»64. Без всякой философии в этом легко убедиться, хоть раз взглянув на наших нынешних новоиспеченных «господ».

Между прочим, подобный же взгляд ранее высказыва ли и другие мыслители, в частности И. Кант. В своей «Ан тропологии» он прямо говорит, что честолюбие, властолю бие, корыстолюбие – все эти три родственные страсти слабости «обнаруживают рабский дух»65. Крайне поучите лен кантовский ответ на вопрос: «Почему высокомерный человек почти всегда бывает подлым?» Объясняется это тем, что высокомерие есть некий род честолюбия, тре бующий от других людей, чтобы они в сравнении с нами не уважали и даже, сверх того, презирали самих себя. По добное намерение уже само по себе может выдавать 63 Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н.А. Царство Духа и Царство Кесаря. М.: Республика, 1995. С. 81.

64 Там же. С. 109.

65 Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Соч. В 6 т.

М.: Мысль, 1966. Т. 6. С. 520.

Александр Мамалуй склонность или готовность к подлости66. По сути, речь идет лишь о слегка прикрытом желании гарантировать себе безусловное превосходство без всякого риска, напрочь избегая не обходимости отстаивать его каждый раз заново, в откры том и равном состязании с другими. Вероятно, психоанали тику этого было бы достаточно, чтобы констатировать: на лицо вытеснение некоей собственной низости посредст вом параллельного переноса-проецирования ее на другого.

Рабская природа господского высокомерия проистека ет из того, что «господин знает лишь высоту, на которую его возносят рабы»67 – так Бердяев переформулирует одно из следствий великой гегелевской диалектики «господина и раба». Тем самым древняя платоновская классика: «Самое тяжкое и горькое рабство – рабство у рабов»68, спустя тыся челетия дополняется новой коннотацией: «Страшнее всего раб, ставший господином»69. Согласно горькой иронии Ж. Лакана, в отличие от платоновского Сократа, который «обращается к подлинным господам», мы имеем дело пого ловно с «рабами, которые принимают себя за господ»70. Как это ни обидно сознавать, именно «поголовно», и, пожалуй, не столько в сугубо количественном отношении, сколько в качественном, типологическом, социокультурном.

Итак, очень важно среди «рабов, принимающих себя за гос под», различать «рабов, видящих, или мнящих себя господами», и «господ, не видящих, или не распознающих в себе рабов». Ведь ХХ век прошел под знаком этой многократно двоящейся и в своей амбивалентности бесконечно тиражирующейся «пре вращенной формы», олицетворенной монструозной фи гурой «раба-господина», или, если угодно, «господина Раба».

Там же. С. 521.

Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 36.

68 Платон. Соч. В 3 т. М.: Мысль, 1971. Т. 3. Ч. 1. С. 389.

69 Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 37.

70 Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М.: Гнозис, 1995. С. 63.

Карл Маркс и Фридрих Ницше «Внешний раб» как воплощение экстериоризованного рабства схлестнулся в смертельной схватке с «рабом внут ренним» как воплощением интериоризованного рабства.

Раб, изнутри владычествующий над господином и отрав ляющий его душу своей рабьей волей, он же – господин, остающийся рабом по своей внутренней сущности, про тивостоял и все еще продолжает противостоять собствен ному двойнику – рабу, вознамерившемуся освободиться, избавившись лишь от внешнего рабства, т.е. устранив сво его господина и заняв его господское место.

Перебирая всевозможные отвратительные «обличья» и «маски», персонажи которых взаимно провоцируют друг друга на кроваво-душераздирающие сцены «перекрестно»

распределяемого господствования/порабощения, «раб-госпо дин» наглядно-катастрофическим и потому – для способ ных видеть – исчерпывающим образом продемонстриро вал бесперспективность и губительность свободы как эпифе номена рабства. Конечно, и далее, как показал конец про шлого столетия и начала нового «миллениума», отнюдь не исключаются новые ужасающие гримасы «господина Ра ба», еще более остро разоблачающие рабскую природу самого феномена господства как такового. Но и без того уже ясно, что господство далеко еще не свобода, а лишь ее от чуждающее и порабощающее присвоение, как и то, что свобода ле жит вне плоскости отношений «господство»-«зависимость» и пред полагает освобождение как от рабов, так и от господ, от самой их коррелятивности. И эта ясность впервые приобрела теоре тическую форму благодаря Марксу.

Однако не правы ли Маркс и Ницше, каждый по своему и вопреки другому, в чем-то таком, что сущест венно корректирует и дополняет их столь разные пози ции? Быть может, они в состоянии сказать друг другу и, вместе с тем, нам, нечто весьма важное и значительное, если мы откажемся подводить их под общий знаменатель Александр Мамалуй и признаем правомерную несоизмеримость их подходов?

По мнению Р. Рорти, Маркс и Ницше, вернее, артикули руемые первым общественная справедливость и солидар ность, а вторым – личностное самосозидание и совер шенство, так же мало нуждаются в синтезе, как, например, малярная кисть и лом. «Обе стороны правы, но нет ника кой возможности заставить их говорить на одном язы ке»71. Да и нет в этом особой нужды, ибо именно их раз ноязыкость постоянно поддерживает и пролонгирует от крытое обсуждение без претензии на его увенчание ниве лирующе-общеобязательной истиной для всех.

В этом отношении Ницше может дополнить Маркса акцентированным истолкованием свободы как индивиду ального самоосвобождения. Без вкуса и готовности к внутренней свободе внешнее освобождение оборачивает ся новым рабством. Грозным предостережением звучат слова Ницше о страшной опасности безоглядного пре доставления, нет, лучше сказать: взваливания свободы на тех, кому не по плечу ее бремя. «Свободным называешь ты себя? Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не то, что ты сбросил ярмо с себя. Из тех ли ты, что име ют право сбросить ярмо с себя? Таких не мало, которые потеряли свою последнюю ценность, когда освободились от рабства. Свободный от чего? … Твой ясный взор дол жен поведать мне: свободный для чего?» Этому предостережению прошедший век не внял, что повлекло за собой невиданные кровавые трагедии.

Достаточное ли это основание, чтобы требование все общего освобождения было снято с повестки дня? Или дело в другом – в еще более настоятельной необходимо сти превращения самого процесса освобождения в само освобождение?

Рорти Р. Указ. соч. С. 19.

Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. С. 45.

Карл Маркс и Фридрих Ницше Еще раз предоставим слово Р. Рорти: «Мар ксизм был предметом зависти всех последующих интеллектуальных движений, поскольку некото рое время казалось, что он показывает, как син тезировать самосозидание и социальную ответ ственность, языческий героизм и христианскую любовь, отрешенность созерцателя и запал ре волюционера… Я считаю, что эти противопо ложности могут быть соединены в жизни, но не в теории. Нужно прекратить искать преемника марксизму…»73. Если имеется в виду теория, ко торая освобождает нас от индивидуальных уси лий в поиске сочетания этих противоположно стей, то с этим суждением стоит согласиться. Но вряд ли Маркс был столь девственно наивен и безапелляционен в своем подходе к этой про блеме. Да и помнится, Р. Рорти сам говорил, что обе стороны правы, нет только нужды подводить их под общий знаменатель.

73 Рорти Р. Указ. соч. С. 159-160. Ср.: «Мы не видим никакого основания, почему недавние общественные и политические про цессы или последние достижения философской мысли должны удержать нас от нашей попытки построить космополитическое мировое сообщество, воплощающее тот же тип утопии, что увен чивал собою христианские, просветительские и марксистские мета нарративы освобождения» (Rorty R. Objectivity, relativism and Truth:

Filosophical Papers. Vol. 1. Cambridge University Press, 1991. P. 198 199. Цит. по: Грей Д. Поминки по Просвещению: Политика и куль тура на закате современности. М.: Праксис, 2003. С. 330-331).

АВТОРСТВО (ТРАНС)ДИСКУРСИВНОСТИ Концепция «трансформации» Карла Маркса была все-таки усвоена, – если и не целиком, то по большей части, – в интер претации, в интерпретации мира как самопроизводства Субъекта истории и Истории как субъекта.

Ж.-Л. Нанси В своей получившей широкую известность ра боте «Что такое автор?» Мишель Фуко говорит об особом, весьма своеобразном типе автора, появив шемся в Европе в ХIХ веке. Его «не спутаешь ни с “великими” литературными авторами, ни с авторами канонических религиозных текстов, ни с основате лями наук». Кокетничая «некоторой долей произ вольности», он называет их сначала (fondateurs) «осно вателями», а затем – (instaurateurs) «учредителями», «ус тановителями» дискурсивности1. Они – не просто ав © Мамалуй А.А., 2002, доп. и испр., 1 Фуко М. Что такое автор?// Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996.

С. 31. Различение «основателя», с одной стороны, и «установителя-учреди теля», с другой, оправдано тем специфическим контекстом, в котором необходимо подчеркнуть относительность, неригидность начала – в смысле, скорее, установления, подверженного постоянным, но неза данным и нелинейным трансформациям, нежели незыблемого основа ния, призванного утвердить себя систематически и тотально.

Авторство (транс)дискурсивности торы своих текстов, книг или произведений, создание кото рых может быть вполне оправданным и индивидуальным образом им атрибутировано. К тому же этих новых носите лей авторства следует отличать, – что, надо признать, не так-то просто и потому это делается не столь уж часто2, – и от авторов, которые, по определению Фуко, находятся в «транс-дискурсивной» позиции3. Ведь одно дело быть авто ром, пребывающем в трансдискурсивной ситуации, и совер шенно другое – быть основателем, установителем, учреди телем, т.е. собственно автором (транс)дискурсивности.

Первая форма авторства – феномен столь же древний, как и наша цивилизация. Им охватываются все, кто в каче стве авторов-зачинателей открытий, учений, теорий, дис циплин, традиций, движений культивировал почву, на ко торой могли разместиться другие авторы со своими произ ведениями, текстами, идеями, акциями или артефактами. Ко второй, гораздо более поздней, форме авторства М. Фуко относит тех, кто создает «нечто большее»: открывает не только возможность, тональность или парадигмальные пра вила образования других текстов, но и устанавливает «некую бесконечную возможность дискурсов»4, многообразных дис курсивных практик, по-разному – от консеквентного прове дения до непримиримого отторжения – соотносящихся с исходной версией авторского позиционирования.

Фуко считает первыми и наиболее значительными «учредителями дискурсивности» К. Маркса и З. Фрейда. На его взгляд, именно они авторизуют современную трансди 2 К примеру, подобного различения явно недостает весьма информатив ной статье «Транс-дискурсивность», параллельно продублированной в двух недавно вышедших фундаментальных справочных изданиях: Новейший фи лософский словарь. Мн.: Интерпрессервис;

Книжный Дом, 2001 и Постмо дернизм. Энциклопедия. Мн.: Интерпрессервис, Книжный Дом, 2001. (Заме тим попутно, что на с. 1050 и с. 844 соответственно первого и второго указан ного издания упомянутое выше слово «instaurateur», к сожалению, искажено двумя досадными опечатками).

3 Фуко М. Указ. соч. С. 30.

4 Там же. С. 31.

Авторство (транс)дискурсивности скурсивность в противоположность прежней5. Они откры вают не только возможность следовать им (и за ними), но и «пространство для чего-то отличного от них и, тем не менее, принадлежащего тому, что они основали»6, реле вантного ему. «Когда … я говорю о Марксе или Фрейде как об “учредителях дискурсивности”, – замечает Фуко, – то я хочу сказать, что они сделали возможным не только какое то число аналогий, они сделали возможным – причем в равной мере – и некоторое число различий»7. В отличие от основания определенной науки или научной дисцип лины, установление дискурсивности не составляет и не определяет содержания своих последующих трансформа ций, не является их частью и не придает им формальную общность;

оно гетерогенно им. И, тем не менее, оно очер чивает их контуры своими первичными координатами, од новременно продолжая очерчиваться ими. Вследствие это го «теоретическую валидность того или иного положения определяют по отношению к работам этих установите лей»8. Отношение к автору-основоположнику становится критерием причастности к трансдискурсивному полю во всем разнообразии проявлений последнего. Поэтому здесь вступает в силу требование некоего «возвращения к исто ку» после различного рода разрывов, непониманий, отхо дов, отказов, отступлений, забвений или даже опроверже ний. Но эти «возвращения к» – необходимая и действенная работа, составляющая часть самой ткани дискурсивных полей, способ существования дискурсивности, беспрестан ного ее видоизменения и преобразования9. Вот почему Маркс для марксистов и Фрейд для психоаналитиков не могут умереть. Труд траура и печали не может ни свер Там же. С. 44.

Там же. С. 32.

7 Там же.

8 Там же. С. 34.

9 Там же. С. 35-37.

Авторство (транс)дискурсивности шиться, ни увенчаться гегелевским «снятием» (Aufhebung)10.

Любопытный факт. Ж. Лакан, творчество которого, как известно, проходило под девизом «Назад к Фрейду!», вы ступая на заседании Французского философского общест ва в порядке обсуждения доклада М. Фуко «Что такое ав тор?», очень одобрительно отозвался именно об этом фу кианском «возвращении к», охотно признав его «совер шенно уместным»11.

Обращение М. Фуко к фигуре «автора-установителя дискурсивности» осуществлялось в контексте поисков но вой методологической модели исторического знания, ре зультаты которых нашли отражение в его «Археологии зна ния». Не случайно, она увидела свет (в 1969 году) практиче ски одновременно с «Что такое автор?». Если для классиче ской истории всякого рода проявления прерывности исто рического процесса были хаотизирующими аномалиями и «как бы знаком темпоральной разлаженности», то для но вой исторической науки, безусловно, характерно превра щение прерывности из навязанной и нежелательной неиз бежности в необходимый, хотя и парадоксальный концепт, из подлежащего преодолению препятствия в неотъемле мый компонент практического дискурса историка12. В пер вом случае глобальное историческое описание, исходя из некоего единого начала или основания, «собирает все фе номены – принцип, смысл, дух, видение мира, формы со вокупности – вокруг единого центра»13;


тогда как во вто ром – тотальная история предстает иначе: «не в незыбле мости развертывающегося основания, а в той трансформа ции, которая принимается в качестве основы обновления основ», взыскуя и множа всевозможные дискретности, разрывы, 10 См.: Романов И.Ю. Анализ прерванный и непрерывный // Психоана лиз в развитии. Екатеринбург: Деловая книга, 1998. С. 154.

11 См.: М. Фуко. Указ. соч. С. 45.

12 См.: Фуко М. Археология знания. К.: Ника-Центр, 1996. С. 12.

13 Там же. С. 13.

Авторство (транс)дискурсивности прерывности, смещения, флуктуации, рассеивания, децен трации14. Констатируя незавершенность наметившихся эпи стемологических изменений истории, Фуко вместе с тем отмечает, что их появление «можно без труда связать с Марксом», поскольку он добился переворота в понимании истории, «анализируя производственные отношения, де терминанты экономики и классовой борьбы»15. В том же ключе другой современный французский исследователь Э. Балибар (уже в наши дни в книге «Философия Маркса», изданной во Франции в 1993 году и – в переводе на анг лийский – в Лондоне и Нью-Йорке в 1995 году) уточняет:

«Значимость Маркса состоит в том, что, несомненно, впервые со времени conatus (“усилия”) Спинозы вопрос об историчности (или “дифференциале” движения, неста бильности и напряженности в настоящем, ведущими его к трансформации) поставлен как элемент практики, а не сознания, на основе производства и условий производства, а не репрезентации и жизни разума»16.

«Учреждение» (авторство) трансдискурсивности и его особенности в различных аспектах осмысливались и после М. Фуко. Примечательны в этом отношении соображения Славоя Жижека. Он, в частности, считает попытки устано вить звенья, связующие марксизм и психоанализ, вполне оправданными, прежде всего, в силу параллели между мар ксистским социально-политическим движением и фрей довским психоаналитическим движением.17 Как и Фуко, он подчеркивает бросающуюся в глаза незаменимую роль личности основоположника движения – в одном случае К. Маркса, в другом – З. Фрейда. В отличие от традицион но-классического взгляда на познание истины как обезли ченного процесса развертывания объективного содержа Там же. С. 9. (Курсив мой. – А.М.).

Там же. С. 15, 16.

16 Balibar E. The philosophy of Marx. London;

New York: Verso, 1995. P. 102.

17 См.: Жижек С. Метастази насолоди. К.: Альтернативи, 2000. С. 155.

Авторство (транс)дискурсивности ния знания, здесь мы имеем дело с парадоксом нетрадици онной формы просвещенного познания, основывающейся на трансферном отношении к непревзойденной фигуре ро доначальника, на переносе на его личность своего отно шения приятия и признания, на удостоверении собствен ной причастности, верности или преданности его делу. В этом случае знание, в котором внутренне присутствует элемент личностной заинтересованности, прогрессирует не только и, может быть, даже не столько посредством его поступательного приращения и дальнейшего уточнения либо опровержения и переформулирования первоначал, сколько через постоянную соотнесенность с основопола гающими авторитетными текстами и многократный про цесс «возвращений» соответственно к Марксу или Фрейду.

Авторство здесь приобретает особую авторитетность.

Включенность в познавательный процесс субъективно го, личного отношения к революционному начинанию, предпринятому основателем движения, акцентирует оце ночный момент, обусловливая и особую ценность добытой истины, и – как следствие последней – боязнь ошибки, за блуждения, отступничества, а также болезненную чувстви тельность, крайнюю настороженность к новациям, вообще ко всякому стремлению быть оригинальным, не правиль нее ли сказать? – к инакомыслию. Они, как правило, вос принимаются не то чтобы неравнодушно, а обостренно, ревниво, чаще с большей или, реже, с меньшей неприми римостью. «Предварительные попытки» здесь не являются чем-то внешним по отношению к истинному знанию или чем-то таким, что можно отбросить после достижения ис тины, оставив их прошлому и, в лучшем случае, сохранив за ними право на чисто исторический интерес. Если в естест вознании «заблуждения», точнее, историческая форма ис тины или, говоря несколько шире, извилистые пути, кото рыми шли к истине, не включаются в корпус современного состояния знания, то в марксизме и психоанализе иначе – Авторство (транс)дискурсивности здесь в обоих случаях истина чуть ли не буквально возника ет и формируется через посредство прерывания постепен ности, «отступления», «сбоя», «разрыва», «ошибки», посколь ку, таким образом, реализуется, «пробивается» или отстаива ется способность очередной интерпретационной версии отлиться в особую форму с собственным авторством и спе цифическим отношением к первоавтору.

Отсюда ясно, почему феномен ревизионизма, его сложные отношения с ортодоксией входят в качестве не отъемлемой составной части в само теоретическое и прак тическое движение18. По отношению к марксизму, социа листическому и коммунистическому движению, – это об щеизвестно. Впрочем, здесь не следует ограничиваться при вычной обоймой имен ревизионистов в ленинском смысле:

Э. Бернштейн, К. Каутский и т.д. Интересно с этой точки зрения взглянуть на фигуру «ревизиониста» более широко, без сугубо негативных коннотаций, как на автора всякой ре визии, т.е. пересмотра марксистских положений, возможно, выстраивая некую типологию. В ней бы нашлось место и для В.И. Ленина, и для Ф. Энгельса, и, как это ни парадок сально, и для самого Маркса (например, хотя бы в версии «двух Марксов», но не только). В этом же ряду «возвраще ний к» и «пересмотров», но в еще более усложненном вари анте, связанном с перипетиями массового сознания и обще ственно-исторической конъюнктурой, социально-экономи ческим положением масс и остротой антагонизмов – извест ные «приливы» и «отливы» популярности Маркса, его пе риодически возобновляющиеся ренессансы и развенчания.

Важно понять, что трансдискурсивное «возвращение к»

настолько многообразно, что никак не может быть ограни чено лишь «pro», «да», «за», «нео», «пост», «after-пост» со всеми их бесчисленными вариациями, реминисценциями и нюан сировками;

оно необходимо провоцирует, «вызывает на се См.: Жижек С. Указ. соч.

Авторство (транс)дискурсивности бя» и постоянно сопровождается не менее диверсифициро ванными «contra», «нет», «против», «анти». Причем, как первое, так и второе проявляется не только в сфере идей и теорий, в которой их с большим или меньшим трудом можно так или иначе выявить и проследить, но и в почти не экспли цируемой или, правильнее сказать, вовсе не эксплициро ванной на сей счет сфере практики или, как принято гово рить на (пост)современном плюралистическом языке, прак тик. Эхо постдискурсивности не ограничено ни во времени (видимого будущего), ни в пространстве (социальном и культурном). Поясняя, в каком смысле история «психоана литического рассеяния» позволила М. Фуко отнести З. Фрей да к авторам трансдискурсивности, И. Романов верно под черкивает, что здесь имеется в виду «не только многообра зие собственно психоаналитических школ и теорий (да и где критерий их “аналитичности”?), но все те “движения отхода” от психоанализа, которые возникли при его жизни или после смерти, все исходящие из психоанализа или от талкивающиеся от него подходы в психотерапии, психоло гии или медицине, которым он дал точку опоры или оттал кивания, все его культурные влияния и взаимодействия от сюрреализма до сексуальной революции»19.

Еще один важный момент новой дискурсивности, ко торый отмечает С. Жижек вслед за Л. Альтюссером, – это то, что последний назвал topique, топическим характером мысли. «Коротко говоря, “топическая теория” полностью признает короткое замыкание между теоретическим карка сом и элементом внутри каркаса: сама теория является мо ментом той тотальности, которая служит ее объектом»20.

Топичность марксизма, как и психоанализа, заключается в том, что их теоретические выводы и идеи непременно включены в качестве внутреннего компонента в ту связь, Романов И.Ю. Указ. соч. С. 154.

Жижек С. Указ соч. С. 156.

Авторство (транс)дискурсивности которая ими постигается и в которую они вместе с тем вторгаются. Теоретическая рефлексия по поводу истори ческого процесса практической материализации марксист ских революционных идей неизменно декларируется как предмет постоянной заботы марксистских теоретиков.

Другое дело, как они с этим справляются.

Марксизм и психоанализ суть типичные формы кри тической теории, стремящейся осмыслить свои собственные пределы и ограниченность. Но если это понимается вне сочетания с топическим характером их построений, то едва ли становится возможным избежать опасности релятивиз ма. Чересчур охотное признание относительности наших знаний, их несовершенства и неполноты без рефлексив ного самопрояснения конкретно-исторической, контин гентной, сингулярной и, непременно, экзистенциальной, личностно-индивидуальной их о(т)граниченности и о-пре дел-енности, т.е. топичности, является не более чем облег ченным способом самооправдания или, если можно так выразиться, «самоиндульгенции» на том нивелирующем основании, что, мол, коль все относительно, то, значит, все в равной мере и истинно и ложно. «В противополож ность удобной эволюционной позиции, – всегда готовой признать ограниченность и относительный характер своих собственных положений, хотя и заявляя об этом с безо пасного расстояния, что дает ей повод релятивизировать любую определенную форму знания, марксизм с психо аннализом являются “непогрешимыми” на уровне сфор мулированного содержания – и именно постольку, по скольку они постоянно вопрошают то самое место, с ко торого произносят»21.


Релятивистски-интонированное вопрошание осущест вляется с «безопасного расстояния», очевидно, постольку, поскольку оно, так сказать, «неуместно» и «безадресно», Там же.

Авторство (транс)дискурсивности ибо предпринимается «вне» или даже «безотносительно» к тому «месту», с которого оно провозглашается, а, значит, и безотносительно к тому, «кто говорит» и «кому говорят». А вот «непогрешимость» в марксовском и фрейдовском дис курсах имеет отношение отнюдь не к абстрактно-универ сальному ответу-решению для всех соответствующих слу чаев, а именно к контекстуальной непогрешимости самого вопрошания: применительно или исходя из того самого места, с которого и, одновременно, относительно которо го рефлектируют. Такая форма конкретности (=«непогре шимости») знания призвана по идее предоставить возмож ность обойти ловушку релятивизма, хотя в реальности она, как известно, слишком часто подменялась догматической претензией на обладание единственно возможной и не пререкаемой истиной.

Существенно помогает прояснить, в каком смысле К. Маркс является основателем-установителем особой дис курсивности, книга Ж. Деррида «Призраки Маркса». Это в первую очередь относится к мысли о перформативной ин терпретации, т.е. интерпретации, которая транс-формирует то, что интерпретирует22. Не касаясь специальных вопро сов о природе перформативных суждений, перформатив ной установки или перформативных противоречий, огра ничимся указанием на связь т.н. перформативной интер претации со знаменитым «11 тезисом» Маркса о Фейербахе:

«Философы лишь различным образом объясняли (interpre tiert – А.М.) мир, но дело заключается в том, чтобы изменить (verndern – А.М.) его»23.

В этом пункте уместно несколько отступить назад – к бо лее ранней работе М. Фуко «Ницше, Фрейд, Маркс» (1967), ко торую можно рассматривать как ближайший подступ к об наружению «авторства дискурсивности». Фуко утверждает, 22 См.: Derrida J. Les Spectres de Marx. P.: Galilee, 1994. P. 89;

Ж. Дерріда. При види Маркса. Х.: Око, 2000. С. 106.

23 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. М.: Госполитиздат, 1955. Т. 42. С. 263.

Авторство (транс)дискурсивности что Ницше, Фрейд, Маркс заново обосновали возможность герменевтики24, изменив сам способ интерпретации, с по мощью которого мы как интерпретаторы стали интерпре тировать самих себя. Отныне интерпретация всегда будет задаваться вопросом не «что?», а «кто?». Тем самым она пре вращается в неустранимо открытую и в этом смысле бес конечную деятельность по истолкованию самой себя и по стоянному возвращению к самой себе. «Незавершенность интерпретации…, то, что она всегда зависает в неопреде ленности на краю себя самой», Фуко обнаруживает у Ниц ше, Фрейда, Маркса «в форме отказа от поиска начала»25.

Но применительно к Марксу это выглядит довольно странно, если исходить из канонических представлений о его методологии, в частности о той роли, которая отводится ею так называемой простейшей «клеточке» и «базису». От вет Фуко на это возражение вполне убедителен и сводится к тому, что марксова интерпретация проясняет не некий, внешним образом и сам по себе существующий предмет, «подлежащий интерпретированию и ему якобы пассивно отдающийся», а предмет, «данный» посредством интерпре тации: Маркс «интерпретирует вовсе не историю производ ственных отношений, а отношение, которое уже является интерпретацией, поскольку оно предстает как сущность»26.

И это так, если принять во внимание, что Маркс, строго го воря, строит не теорию производственных отношений, а пред принимает критику политической экономии, т.е. производст венных отношений, взятых в единстве с опосредствующей их критической политэкономической рефлексией. Не сколько более специально об этом чуть ниже.

А пока вернемся к «11 тезису» о Фейербахе. Без учета перформативной природы интерпретации он восприни 24 Ср.: Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.:

Медиум, 1995. С. 231.

25 Фуко М. Ницше, Фрейд, Маркс. См.: http://philosophy.alru.net/perv192.html.

26 Там же.

Авторство (транс)дискурсивности мается упрощенно в духе абстрактного противопоставле ния изменения мира и его интерпретации. Между прочим, именно такой довод был сразу же предъявлен Фуко при обсуждении данной его работы («Ницше, Фрейд, Маркс»).

На возражение, что, мол, это у Ницше интерпретация не прерывна, ибо ею конституируется сама ткань реальности, а для Маркса это едва ли так, поскольку «объяснение» и «изменение» мира им противопоставляются друг другу, Фуко ответил, что он ожидал подобную аргументацию. И пояснил: «11 тезис» непосредственно касается конца «преж ней» философии, склонной ограничиваться «объяснени ем» и манкировать «изменением», т.е. разрывать их. Но ес ли обратиться к «Капиталу», то здесь уже интерпретация, в отличие от собственно философской, принимает в расчет изменения мира и в каком-то смысле предназначена инте риоризировать их27. Но это именно то, что у Ж. Деррида названо перформативной интерпретацией. И в таком слу чае вторая часть «11 тезиса» об изменении мира должна прочитываться как идея транс-формации мира в единстве с его перформативной интерпретацией, т.е. с интерпрета цией в действии, или действенной интерпретацией. Все это прекрасно резюмирует Жан-Люк Нанси: «Концепция “трансформации” Карла Маркса была все-таки усвоена, – если и не целиком, то по большей части, – в интерпрета ции, в интерпретации мира как самопроизводства Субъек та истории и Истории как субъекта. С этого времени “трансформировать” значит “изменить смысл смысла”, т.е.

вновь перейти от обладания к бытию. Это также означает, что трансформация есть praxis, а не pisis, деятельность, осуществляемая личностью, а не работа»28.

После сказанного, по-видимому, не трудно понять, почему отличительные характеристики новой дискурсив См.: Там же.

Nancy J.-L. The sense of the world. Minneapolis;

London: University of Minnesota Press, 1997. P. 9.

Авторство (транс)дискурсивности ности – пусть и безотносительно к авторству Маркса или Фрейда – ныне нередко возносятся до уровня основной черты эпохи модернити вообще. Скажем, Э. Гидденс гово рит о презумпции всеохватывающей рефлексивности как атрибутивной особенности современной социальной прак тики. Имеется в виду тот факт, что она постоянно направ ляется, проверяется и корректируется в свете поступающей информации и, таким образом, все формы общественной жизни в определенной мере конституируются самим знани ем о них действующих лиц, акторов. «Мы живем в мире, который целиком конституирован через рефлексивно при мененное знание, и мы никогда не можем быть уверены, что любой его элемент не может быть пересмотрен. …В обще ственных науках к неустоявшемуся характеру знания, осно ванного на опыте, мы должны добавить “ниспровержение”, проистекающее из возвращения социального научного дискурса в контекст, этим же дискурсом анализируемый»29.

Крайне примечательно, что в своей критике «рыночного фундаментализма», который, как совершенно неожиданно выяснилось, опаснее даже коммунизма и ныне представляет главную угрозу для открытого общества, Дж. Сорос тоже опирается на своеобразную теорию рефлексивности. При ближайшем рассмотрении выясняется, что перед нами все та же хорошо известная нам рефлексивная природа соци альных процессов, представленная в качестве механизма с двусторонней обратной связью, в которой реальность спо собствует формированию мышления «акторов», а мышле ние «акторов» способствует формированию реальности.

Пожалуй, не только в шутку можно утверждать, что марк совской дискурсивности volens nolens* под/привержены даже капиталисты, если им пришло в голову заняться «критикой глобального капитализма»30.

29 Гидденс Э. Последствия модернити // Новая постиндустриальная волна на Западе. М.: Academia, 1999. С. 105-106.

30 См.: Soros G. The Crisis of Global Capitalism. Public Affairs, 1998.

Авторство (транс)дискурсивности Но вернемся к «авторству (транс)дискурсивности». На наш взгляд, этот феномен может пролить дополнитель ный свет на причину незавершенности основного труда К. Маркса. Остановимся на этом вкратце.

Марксу не грозит ослабление интереса, по крайней мере, до тех пор, пока люди будут стоять перед пробле мой: как совместить (материальное, социально-экономиче ское) освобождение и (духовно-творческую, индивидуальную) свободу как самоосвобождение? Не взаимопротивопоставление или взаимоисключение «хлеба» и «свободы», а именно вза имополагание и взаимодополнение их друг другом – таков исходный пункт его поисков. Это хорошо выражают слова Н. Бердяева. «…Людям предлагают или свободу без хлеба, или хлеб без свободы. Сочетание же хлеба и свободы есть самое трудное задание и высшая правда»31. Это самое труд ное задание и высшую правду Маркс осмысливает пре имущественно со стороны движения от (материально практического) освобождения к свободе как (практически-духов ному) самоосвобождению.

Вот таким общим ракурсом определен замысел основ ного труда всей жизни К. Маркса под названием… «Капи тал»? Само собой разумеется, «да», но и не без некоторого требующего пояснения «нет». Как известно, «Капитал» имеет уточняющий подзаголовок «Критика политической экономии».

С учетом этого, а также того, что самим Марксом был опуб ликован только первый том «Капитала», а обо всем замысле, а также масштабах и, главное, процессе и перипетиях его воплощения можно судить по сочинениям-спутникам и, в особенности, по оставшимся необъятным рукописям, мар ксов opus magnum* приобретает иную конфигурацию, опре деляемую выдвижением подзаголовка «Критика политической 31 Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н.А. Царство Духа и царство Кесаря. М.: Республика, 1995. С. 268.

Авторство (транс)дискурсивности экономии» на передний план в качестве более адекватного вы ражения всего задуманного исследования.

С определенной дозой условности можно сказать, что Маркс стал Марксом потому, что он всю свою жизнь был занят «Критикой политической экономии». И лишь поскольку это так, мы вправе считать его автором-основателем (транс) дискурсивности. Ведь критика политической экономии для него ни в коем случае не сводится к критике полит экономической науки, а берется в единстве с развитием предмета ее рефлексии, превращаясь, таким образом, в критику общества политической экономии.

Напомним самое необходимое.

В свои студенческие годы, занимаясь юриспруденцией, историей и в особенности философией, юный Маркс не проявил сколько-нибудь заметного интереса к политиче ской экономии. Однако, будучи после окончания универси тета редактором «Рейнской газеты», он должен был опреде литься относительно конкретных столкновений материаль ных интересов, за которыми по существу стоял институт собственности. Чтобы выработать собственный взгляд, мо лодой Маркс предпринимает критический разбор гегелев ской философии права, в результате которого он устано вил, что «правовые отношения, так же точно как и формы государства, не могут быть поняты ни из самих себя, ни из так называемого общего развития человеческого духа, что, наоборот, они коренятся в материальных жизненных отно шениях, совокупность которых Гегель, по примеру англий ских и французских писателей ХVIII века, называет “граж данским обществом”, и что анатомию гражданского обще ства следует искать в политической экономии»32. Так откры тие первоначальной идеи материалистического понимания истории указало Марксу путь к политической экономии и – через посредство ее критики – к выявлению пределов суще Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 6.

Авторство (транс)дискурсивности ствования и, одновременно, прехождения ее предмета, т.е.

общества политической экономии, или, говоря более при вычным языком, капиталистического общества. Уже в «Па рижских рукописях» 1844 года предполагалось раскрыть «связь политической экономии с государством, правом, моралью, гражданской жизнью и т.д.», хотя и «лишь постольку, по скольку этих предметов ex professo* касается сама политиче ская экономия»33. Логично признать, что Рукописями года открывается реализация замысла «Критики политической экономии» как труда всей жизни Маркса34.

Вынужденно оставляя «за кадром» дальнейшие исто рические вехи становления и многократного уточнения общего исследовательского замысла Маркса, ход и трудно сти его реализации, формирование структуры его изложе ния, отметим, что в настоящее время уже стало широко признанным различение «Капитала» в собственном, если хотите, узком смысле слова и в широком – как совокупно го марксового критического исследования капиталистиче ского способа производства. В первом случае имеется в виду, прежде всего, конечно, первый том «Капитала», из данный самим автором в 1867 году, а также не доведенные самим Марксом до завершения и подготовленные к печати уже после его смерти, на основе его рукописного наследия:

второй и третий тома – Ф. Энгельсом, и четвертый том («Теории прибавочной стоимости») – К. Каутским. «Капитал» в широком смысле слова – это вся марксова «Критика поли тической экономии», включающая и работы, выполненные «на пути» к собственно «Капиталу», и обширнейшие руко писи, в особенности 1857-1858, 1861-1863, 1863-1864 годов, не только служащие подготовительными, черновыми ва риантами различных томов собственно «Капитала», но и, Там же. Т. 42. С. 43.

См.: Багатурия Г.А., Выгодский В.С. Экономическое наследие Карла Марк са. М.: Мысль, 1976. С. 208.

Авторство (транс)дискурсивности безусловно, имеющие самостоятельное, далеко еще не в полной мере постигнутое значение.

Тем не менее, при всей громадности сделанного, оно все же весьма далеко от завершения задуманного. «Критика политической экономии» осталась в пределах абстракции «чис того капитализма», т.е. на самом высоком уровне теоретиче ской идеализации капиталистического способа производст ва. «План шести книг», предполагавший выход теоретиче ского движения от производственных отношений к соци ально-классовой структуре и государственно-политической сфере, а также анализ «обращения капитализма во вне себя», Маркс был вынужден отложить. Этот виток восхождения на новый уровень «конкретного анализа конкретного предме та» можно было осуществить только после разработки се рии специальных теорий производственных отношений (в частности, стоимости, конкуренции как подчиняющихся своей собственной логике движения, а не только общему закону прибавочной стоимости). III том «Капитала» обор вался наброском 52 главы под названием «Классы». Это зна чит, что предусмотренной ранее специальной теории клас сов и классовых отношений (борьбы) Маркс не оставил, как, впрочем, и специальной теории государственно-поли тических отношений. Но главное, что касается незавер шенности научного замысла Маркса, и, пожалуй, решаю щее для выхода в непосредственную практику революци онного движения – это то, что отношение «капиталистиче ский центр» – «не/до-капиталистическая периферия» не стало предметом сколько-нибудь специального исследова ния. Отсюда и известная аберрация исторической перспек тивы, переоценка степени (пере)зрелости капитализма, вы прямление пути к новому обществу.

Грандиозность, невыполнимость лишь собственными силами гигантского начинания постоянно тяготила Марк са, угнетала, давила, нервировала, превращала его титани ческие усилия отчасти в сизифов труд. Э. Балибар полага Авторство (транс)дискурсивности ет, что после Парижской коммуны 1871 года Маркс, хоть и «не прекратил работать, но с этого момента он был уверен, что не сможет “завершить” свою работу и никогда не при дет к “итогу”. Итога не будет»35. Подумать только, за три года до смерти, по свидетельству К. Каутского, на предло жение издать собрание его сочинений К. Маркс с горечью заметил: «Сначала их нужно еще написать».

Итак, что же в решающей степени помешало К. Марк су закончить свой основной труд? Недостаток времени?

Житейские обстоятельства? Необходимость отвлекаться на «посторонние» дела? Состояние здоровья? Сравнительно ранняя для человека науки смерть? Безусловно, все это на до учитывать. Но, скорее всего, главное в другом: он ре ально уже «вошел» в позицию новой транс-дискурсивности, но в то же время еще полностью не вышел за пределы классического по нимания научного творчества. Очевидно, это противоречие не просто объясняет факт незавершенности его труда, но и делало его в принципе незавершимым. Ибо он уже предполагал рефлексию не по поводу во вне лежащего наличного предмета, имеющего свои границы и извне предстающего «во всей своей красе или, скорее, безобра зии» перед очами стоящего над ним или напротив субъек та-исследователя, а рефлексию по поводу предмета транс дискурсивного, претерпевающего транс-формирование в про цессе интерпретации. Теоретическая рефлексия по поводу собственной же практической рефлексии обернулась рефлексией по поводу своего же следствия. Рефлексия на перформативную интерпретацию превращается в рефлек сию саморефлексии, делаясь принципиально незаверши мой, бесконечной. (Собственный метод требовал брать «раз витой предмет», а перформативность интерпретации делала его «развитие» неостановимой трансгрессией в форме ре флексии над рефлексией).

Balibar E. Op. cit. P. 103.

Авторство (транс)дискурсивности «Ускользание» трансдискурсивного предмета, или пред мета перформативной интерпретации в силу того, что он не предсуществует, а конструируется (перформируется) по средством рефлексии, указывает на принципиальную не достижимость освобождения к свободе без самоосвобождения. Напро тив, онтологизация (точнее: предметная онтизация) свобо ды как определяющего, структурирующего, основополага ющего принципа общественной жизни – даже при самых благих, чистых, высоконравственных намерениях – прямой дорогой ведет к тотальному принуждению к свободе и, следова тельно, ко всем прелестям тоталитарного ада. К. Маркс неза меним в освещении сложнейшего пути от освобождения к сво боде, но и он не может никого освободить от н е о б х о д и м о с т и с а м о о с в о б о ж д е н и я.

Не ясно ли в свете сказанного, что пустые разглаголь ствования о «крахе, провале или поражении Маркса» лишь скрывают элементарное недоразумение, ибо процесс исчерпа ния и «снятия» («Aufhebung») марксовской интенции имманентен, органичен ее собственной трансдискурсивной природе и, стало быть, равносилен ее полаганию? Истина, утверждаемая Марксом, ис полняется не иначе как посредством ее «снятия». Действи тельная, а не так называемая, «устарелость Маркса» (заметь те: Маркса, а не всего лишь тех или иных его конкретных положений) – эффект реализуемости («неразрешимой раз решимости») поднятых и персонифицируемых именно им проблем. Так стоит ли уподобляться тому разбойнику с большой дороги, который, начисто опустошив карманы своей жертвы, тут же начинает издевательски укорять ее в полнейшем отсутствии у нее того, что только что им са мим было изъято? Как иначе, например, можно расценить часто произносимые с большим апломбом откровения о том, что капитализма с присущей ему «классически марк совской», антагонистической противоположностью между пролетариатом, производящим прибавочную стоимость, и классом капиталистов-эксплуататоров, безвозмездно ее при Авторство (транс)дискурсивности сваивающим, ныне уже нет? Как будто не в исторически преходящем характере этой социально-экономической фор мы движения общества и состоял весь пафос того дела – начинания, которое идентифицируется с Марксом.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.