авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«Homo Sacer Александр Александрович Мамалуй Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина Философский факультет Посвящается 70-летнему юбилею доктора ...»

-- [ Страница 6 ] --

Нина Бусова масу.29 Это совершенно лишено оснований, поскольку ни Апель, ни Хабермас никогда не отрицали попперовскую идею фаллибилизма, или принципиальной погрешимости человеческого знания, и не отстаивали идеал совершенной познавательной прозрачности. Что касается центрального субъекта, то Хабермас прямо утверждает, что общество нельзя понимать как единый макросубъект, познающий самого себя. Такая позиция была характерна для филосо фии сознания (философии субъекта), но не для коммуни кативной философии. «Только при описании с точки зре ния философии субъекта можно представить обществен ную рационализацию и развитие разумного потенциала общественной практики как саморефлексию обобществлен ного макросубъекта. Коммуникативная теория вполне об ходится без этого понятийного образа»30. Знания об обще стве порождаются не каким-то единым рефлексивным центром, представляющим общество в целом, а консти туируются интерсубъективно. Общественное мнение фор мируется в сети взаимосвязанных дискурсов, в которых участвуют все общественные группы. Консенсус, дости гаемый в процессе обсуждения, зависит от контекста и не может претендовать на непогрешимость. Ни о каком по давлении различных видений мира с позиции центрально го субъекта не может быть речи по причине отсутствия такой эпистемологически привилегированной позиции.

Утверждения Ваттимо о том, что «рациональный про ект совершенствования, просвещения, эмансипации» не пременно предполагает движение к некоему идеалу со вершенного человека31, свидетельствуют о том, что он не видит тех изменений, которые претерпел рационализм за 200 лет, отделяющих нас от классической эпохи Просвеще См.: Там же. C. 26-29.

Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: Весь Мир, 2003.

С. 355-356.

31 Ваттимо Дж. Указ. соч. С. 9-10.

Постмодерн или поздний модерн?

щения. Более проницательный З. Бауман замеча ет, что поздняя форма модернити сохраняет идею совершенствования и самосовершенствова ния, однако ее отличает одна черта – «это развен чание и крах иллюзий ранней модернити, идей о существовании конца пути, по которому мы идем, – о том состоянии совершенства, которое может быть достигнуто завтра, в следующем году или тысячелетии, – о чем-то вроде хорошего и спра ведливого, свободного от конфликтов общества в любой из его представимых форм…»32. Поздний модерн приходит к осознанию того, что его про ект не просто незавершен – он в принципе неза вершаем. Наверное, вообще было бы точнее го ворить не о проекте, а о регулятивной идее.

32 Бауман З. Философия и постмодернистская социология.

С. 46-47.

ЕСТЬ ЛИ ЕЩЕ ПОСТМОДЕРН?

Вадим Гусаченко Личная неопределенность является не сомнением, внешним по отношению к происходящему, а объектив ной структурой самого события, поскольку последняя всегда движется в двух смыслах-направлениях сразу и разрывает на части следующего за ними субъекта.

Жиль Делез Каким путем, каким путем?

Алиса В свое время существовала шутка относительно коммунизма – он де как горизонт: сколько к нему ни приближайся, он все отдаляется. Не такая уж плохая шутка. Не говоря о том, что она заключает в себе ос новы феноменологии;

мне кажется, она многое про ясняет и в нашей теме. Едва ли не с Августина, во всяком случае, с появлением христианской филосо фии истории, в представления об истории проника ет и представление о (ее) финальной стадии. Затем оно закрепляется и в многочисленных философско исторических концепциях многочисленных модер нов. Это и утопии, и представления о совершенном и справедливом обществе просветителей, либералов и прогрессистов XVIII-XIX веков, и коммунизм, и «го © Гусаченко В.В., Есть ли еще постмодерн?

сударство всеобщего благоденствия». Даже известный со временный социолог П. Бурдье, по свидетельству С. Лэша, «заявлял, что в практической жизни социальное равновесие (social stasis) более распространенное явление, чем социаль ные изменения, и именно поэтому на протяжении своей деятельности он сосредоточивал внимание главным обра зом на разъяснении социального равновесия»1.

Частичка post- кладет конец представлениям о финализме. Но в этом достаточно простом тезисе есть одна тонкость, ука зывающая на возможность присутствия стабильности и финализма в самой динамике.

I Постмодерн никогда не мыслился «как принципиально новое состояние общества»2, как общество, имеющее соб ственную основу, которую оно будет – целенаправленно или просто фактически – создавать, воспроизводить и развивать. Его отношение к модерну не подобно отноше нию капитализма к феодализму. Частичка post- потому и возникла, что вышло затруднение с подлежащим: ясно по сле чего, но не ясно что.

Исторически это было связано с разочарованием в идее коммунизма – в связи с неприемлемостью ряда сто рон реального социализма – разочарованием, однако, не поколебавшим неприемлемости и так называемого перво го модерна («организованного модерна», «одномерного общества», просто «капитализма»3). Проблема-то и носила, собственно, характер: если не коммунизм – то что? После неудач с коммунизмом отвечать на вопрос не спешили.

Нечто, de la..., post-. В науке же, с появлением нелинейного мышления, и вовсе стали представлять будущее состояние сложных неравновесных систем как ряд альтернатив.

Леш С. Соцiологiя постмодернiзму. Львiв: Кальварiя, 2003. С. 272.

Полякова Н.Л. ХХ век в социологических теориях общества. М.: Логос, 2004. С. 354.

3 Не случайно многие постмодернисты – либо марксисты, либо люди, симпатизирующие ему.

Вадим Гусаченко Впрочем, этически нормативные представления о ги потетическом будущем обществе у постмодернистских философов возможны4, но они рассматриваются исклю чительно как ряд «утопий»5, альтернатив, которые предла гаются, за которые борются те или иные их приверженцы, но ни одна из которых не считается обреченной на победу, прови денциальной. В этом смысле их можно сравнить с «Носталь гией по совершенно Иному» М. Хоркхаймера, – по «миру, в ко тором человеческая жизнь была бы прекраснее, продолжи тельнее, менее горькой и, хотелось бы добавить, да трудно в это поверить, миру, способствующему развитию духа»6.

В такой идее совершенного общества, постмодернизм можно, конечно, «обвинить», но представляется, что не только его, но и многих сторонников «другого»7 модерна, либералов, представителей других социально-политических направлений. В противном случае «другой» модерн оказы вается просто модерном Волка Ларсена из известного ро мана Д. Лондона, – впрочем, постмодерн не исключает и такой трансгрессии!

Постмодерн правомерно рассматривать также как от рицание (опять-таки, без конкретного «проекта» и снятия) «первого» модерна, «организованного модерна» как его «высшей и последней стадии» (примерно: 1945-1973), «ин дустриального общества», «государства всеобщего благо состояния» и т.д. Самым сильным политическим проявле 4 См., напр.: Рорти Р. Обретая нашу страну: Политика левых в Америке ХХ века. М.: Дом интеллектуальной книги, 1998. 128 с.

5 Сами кавычки и множественное число этого слова принадлежат Р. Рор ти. См.: Рорти Р. Указ. соч.

6 Цит. по: Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до на ших дней. Т. 4. От романтизма до наших дней. СПб: Петрополис, 1997. С. 568.

7 В нашей литературе утвердился термин «второй» модерн. Между тем, У. Бек говорит о «другом («andere») модерне» и С. Лэш – также («another»). (См.:

Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000. 384 с.;

Lash S. Another Modernity: A Different Rationality. Oxford, Malden (Ma.): Blackwell Publishers, 1999). Э. Гидденс говорит больше о «посттрадици онном», «радикальном», «рефлексивном» модерне. Таким образом, «второй»

модерн, очевидно, симулякр, хотя не утверждаем.

Есть ли еще постмодерн?

нием этого отрицания является революционное движение 1968 года, экономическим – крах модели массового произ водства 1970-х годов, сопровождавшийся нефтяным кри зисом. В таком случае постмодерн закончился с падением «организованного модерна», поскольку, как мы сказали, «проекта» нового общества он не выдвигал.

Но хотя постмодернизм не имеет в виду никакого кон кретного (в том числе совершенного, «окончательного») состояния общества, тем не менее, он должен учитывать, что какие-то общественные перемены происходят, а пото му, рано или поздно, какие-то новые конкретные состоя ния общества появляются. Соответственно, в данном слу чае, начиная с 70-х годов ХХ века, во второй половине 80-х – начале 90-х годов ХХ века сформировалось обще ство, которое в социальных теориях чаще всего именуют как «другой» модерн.

IІ Прежде всего, почему это модерн, а не какое-то прин ципиально новое общество, которым якобы обещал быть, но не стал постмодерн (кстати, он не обещал, но и не от казывался от этого). Потому что основополагающим при знаком всякого модерна является рациональность и формаль ная рационализация, и вытекающий из них конструктивизм (проективизм). Таким был «первый» модерн (включая ре альные фашизм, нацизм и социализм), такова же основа и «другого» модерна. На языке повседневности все это можно назвать просто наукой-и-техникой, поскольку с середины ХХ века они нераздельны («технологи(к)и»).

В чем же различие двух модернов? Как отмечают У. Бек, Э. Гидденс, С. Лэш, А. Турен, «другой» модерн, прежде всего, рефлексивен – он относится не к своим пред посылкам (инореференция), а к самому себе (аутореференция, аутопоэсис). По этой же причине он посттрадиционен: на ция, государство, семья, школа и т.д. объявляются пере житками феодализма в «первом» модерне («родимыми пятнами» феодализма!). Последовательный модерн – это Вадим Гусаченко общество, целиком и полностью являющееся результатом разумной деятельности «вот этих» людей, но не гипоста зированных целостностей: Бога, Разума, Истории, Нации, Государства, Общества. «Другой» модерн, однако, вообще постцелостное состояние, поскольку он разделывается и с реальными целостностями – нацией, классами, государст вом, семьей. Он последовательно индивидуалистичен. Осно вой общества отныне является не социальная целостность (например, семья), а мужчина и женщина (индивид). Индивид, как и социальные процессы, теперь тоже процесс («номадическая сингулярность»), отчасти конструи рующий себя сознательно, отчасти «конструируемый» «со циальным потоком». Авторство идентичности в «первом»

модерне было неполным, т.к. принадлежало, в основном, мужской интеллектуальной и коммерческой элите, в «дру гом» же модерне все индивиды конструируют свое Я (по крайней мере, формально).

Ю. Хабермас иногда называет модерн «проект-Модерном»

(не подразделяя его на «первый» и «другой»). В контексте же новых размышлений то, о чем он говорит, относится к «первому» модерну. «Другой» модерн не имеет целостного проекта и, в этом смысле, он вообще не модерн. В этом основное различие между двумя модернами. Некая мысли мая целостность («органическая») есть и в традиционных обществах, но она не проектируется;

проектирование (кон струирование) постоянно присутствует в «другом» модер не – то ли в виде ряда «утопий»-альтернатив, то ли в виде социальной инженерии – но никто не проектирует сам «другой» модерн (не сводит в единый научный план «уто пии»-альтернативы);

попытки выработать такой план, про ектируемое целое – особенность только «первого» модерна.

«Другой» модерн – пока только идеальная модель, и, в этом смысле сам принадлежит «первому» модерну. Дело в 8 В методологии это отражается в переходе от системности к сетевым структурам или, точнее, к системно-сетевым комплексам.

Есть ли еще постмодерн?

том, что сейчас мы переживаем переход от «первого» к «другому», и все упомянутые характеристики «другого»

модерна еще/пока соседствуют с полупреодоленными характеристиками «первого», являются их трансгрессия ми9: чувственность (в том числе «чувствительность») не отменяет рациональность;

множество форм рациональ ности не отменяет ее классических форм;

государство серьезно редуцировано, но об «отмирании» его говорят только в США, да и то не часто;

нации еще существуют даже в качестве фактических и территориальных образо ваний;

термин «классы», несмотря на массу новых единиц измерения социальных структур: страты, субкультуры и т.д., – еще употребляются;

о человечестве стали говорить даже больше, в связи с глобализацией. Может быть, даже боги умирали не для всех.

IІІ Но вернемся к идеальной модели «другого» модерна и сравним ее с характеристиками, которые логичнее всего можно было бы отнести к пониманию постмодерна.

Мы уже говорили, что постмодерн не имеет собствен ного основания, что же он имеет?

В модерне («первом», поскольку «другой» – пока пред мет исследования) существовало довольно четкое разделе ние стабильных и переходных периодов. Переходные пе риоды были связаны с революциями и по продолжитель ности были заметно короче стабильных. Начиная пример но с революций 1968 года, стабильные и переходные пе риоды как бы перемешались: социальная жизнь стала ни стабильной, ни революционной, а «динамичной». Ее нельзя назвать спокойной, зато нет революций. Таким об разом, нельзя сказать, что «первый» модерн завершился 9 Можно было бы сказать – трансценденциями, если бы имелся в виду переход к «другому» модерну. Мы употребляем термины трансценденция и переход (от чего-то к чему-то), если есть цель трансформации. Трансгрессия – попытка преодоления некоторой границы в условиях неопределенности (от носительно цели и результата).

Вадим Гусаченко революцией, хотя можно сколько угодно говорить о том, что это только ее начало, что это «революционные изме нения» и т.д. Возможно, это оправдается в будущем, но на данный момент у нас в руках конец веревки, неизвестно куда идущий (и идущий ли?).

Для «первого» модерна была характерна тенденция к господству разума над сферой чувственности (душевной и телесной). Для постмодерна это не характерно. Но речь, опять-таки, не идет об исчезновении разума. Напротив, он претерпевает существенные трансформации: К.-О. Апель и Ю. Хабермас говорят о «коммуникативном разуме», сменяю щем монологическое сознание. Но ничуть не меньшее зна чение и влияние приобретает «желание», формы чувственно сти, – прежде всего, так называемая «новая чувствительность», телесность, гедонистический образ (стиль) жизни.

Рациональность перестает быть единой, возникает множество ее форм (ключевым моментом, очевидно, было признание теории вероятностей), которые условно объе динили под названиями неклассических и пост некласси ческих типов рациональности. Но существенный момент состоит не просто в том, что форм рациональности стало много, а в том, что это – открытый процесс: вопрос о его ко нечности и бесконечности просто не ставится.

Поскольку более не существует пректируемого целого, общего плана, в рамках которого действовали бы отдель ные деятели, роль непреднамеренных последствий суще ственно возрастает. «Сознательность всегда ограничена.

Поток действий непрерывно производит последствия, ко торые являются непреднамеренными»10, однако в пределах «другого» модерна – в отличие от «первого» – они играют ведущую роль. «Сознательные» порядки сменяются спон танными, система – ризомой (сетями). Иллюстрацией не преднамеренных действий (последствий) может служить 10 Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М.: Ака демический проект, 2003. С. 72.

Есть ли еще постмодерн?

«субполитика» (У. Бек), например, современные процессы в области генной инженерии и возможности их политиче ской и моральной регуляции.11 К нынешним развитым со циальным процессам, очевидно, можно применить слова Ф. Энгельса о том, что в пределах капитализма идеальный порядок на отдельном предприятии сочетается с анархией в пределах страны. Однако сегодня это никого не беспо коит, поскольку мы уже научились регулировать слабоне равновесные состояния с помощью теорий вероятностей, игр, маркетинга, менеджмента и др., а, с другой стороны, просто привыкли к ним. В итоге основной характеристи кой изменений нынешних развитых социальных процес сов становится неопределенность.

Как же возможно, чтобы «столь высокоорганизованное производство воплощалось в невероятной иррациональ ности, приводя к дезинформированному информацион ному обществу»?12. Дело, очевидно, в том, что результатом производства в информационном обществе являются не столько блага, сколько информация, «продукт», легче дру гих подвергающийся постоянным изменениям. Дело усу губляется тем, что «на первый план выходит даже не про изводство символов, а их движение»13. Жизнь становится игрой, но в этой игре нет правил, точнее, нельзя предска зать, когда произойдет скачок от одних правил к другим.

В связи с «другим» модерном много говорят о свободе и саморазвитии субъективности, что разумеется, не лише но оснований. Но С. Лэш обращает внимание на то, как в информационном обществе личность растворяется – по скольку «растворяется» и различие теории и практики – и формируется единая недифференцированная реальность (реальная виртуальность). Непредвиденные последствия наступают оттого, что произвольная, нескоординирован 11 Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс Традиция, 2000. С. 278-347.

12 Lash S. The Critique of Information. London: Sage Publications, 2002. Р. 2.

13 Там же. Р. 176.

Вадим Гусаченко ная с другими мыслями, мысль сразу же «прилепляется» к общему информационному полю и, тем самым, к общей практике, и получаются артефакты, которых никто не ожидал, никто не представлял. «В этой реальности слива ются все стороны жизни общества, что делает практически невозможным определение долгосрочных приоритетов»14.

Экономика неопределенна, потому что никогда не знает, какие артефакты будет производить;

политика – потому что неизвестно, каким образом глобальные процессы по влияют на национальные;

социальная жизнь – поскольку все более сливается с культурной, т.е. также подвержена постоянным изменениям.

В силу указанных процессов и (социальная) метафизи ка смещается от действительности к возможности, от бы тия – к становлению, от развития – к изменению, от лич нос(тнос)ти, субъекта – к Dasein*. И это давно было отра жено М. Хайдеггером. В чем же различие постмодерна и «другого» модерна?

Если под «другим» модерном понимать процесс постоян ных изменеий самого модерна, не охватываемых целост ным проектом, то ни в чем. Это спор о словах. Различие, на наш взгляд, имеет смысл в двух отношениях.

Изменения, во-первых, «меняются», но, во-вторых, представляют собой ряд определенных состояний. Феноме нологически интенция может быть направлена на какое либо определенное состояние (вчерашний или сегодняш ний день во всей его конкретности, завтрашний день – ес ли он представляется конкретно), а, может, – на сам про цесс смены состояний. Кто интендирует определенные состояния, тот тоже знает, что после сегодня придет зав тра, но он поглощен этим «сегодня». Тот, кто интендирует процесс смены, живет, конечно, то ли сегодня, то ли «во»

вчера, то ли «в» завтра, но он живет ожиданием чего-то ново го, его возможностью, первым впечатлением (Dasein*, Lich Там же. Р. 42.

И не только М. Хайдеггером, но и В. Библером в его «логике начала логики».

Есть ли еще постмодерн?

tung*). Далее это новое может оставаться и развиваться, но интенция устремлена к чему-то еще. («А я ловлю, как эти листья, наши даты, наши даты…»). Интенция на ловлю, а не на какую-то дату. Это – бытие, в отличие от сущего, раз личение – в отличие от различий. Подобно всему этому, динамизм – превалирующая сто рона «другого» модерна, хотя, естественно, он воплощается в ряде определенных состояний (до мирового финансово го кризиса конца 90-х годов ХХ в. и после, до 11 сентября и после и т.д.). Постмодерн – динамический аспект «друго го» модерна, «другой» модерн, соответственно, статический аспект постмодерна. Называть ли как-то их единство – в данном случае не самый важный вопрос.

IV Ни один строй не рассматривает всерьез свою гибель и не проектирует принципиально другое общество. Древ ний Рим, по отношению к себе способен только на декон струкции и самореференции, отрицать (снимать) его могут только германцы и христиане. Коммунизм претендовал на подобную роль по отношению к капитализму, но потер пел неудачу. Трансценденция не состоялась, начались бес конечные деконструкции самореферентного модерна. Что угодно, но – модерна, какая угодно, но – рациональность.

Невольно вспоминается социалистический плюрализм:

что угодно, но в рамках социализма. Деконструкции («дру гого») модерна, однако, никто не устраивает – они проис ходят (es macht, es denkt – делается, представляется). Поэтому утверждать что-либо о будущем однозначно – невозмож но. Да никто и не утверждает: «никакие силы Провидения не вмешаются, чтобы спасти нас, и никакая историческая телеология не гарантирует того, что эта вторая («апокалип тическая» – В.Г.) версия постмодерна не вытеснит первую.

Апокалипсис стал банальностью, как контрфактичность 16 Лучше всего, конечно, состояние полного единства, снимающее оба состояния, но не все так счастливы, как буддисты.

Вадим Гусаченко нашей повседневной жизни. Тем не менее, подобно всем параметрам риска, он может стать реальностью»17.

Но деконструкция – одно, трансгрессия – несколько другое. Да, она может заканчиваться деконструкциями, а может и – нет. В этом смысле признаем ее трактовку М. Фуко18 не неверной, а недостаточной. Деконструкция – самореферентна, снятие – инореферентно, трансгрессия – неопределенна. В этом смысле можно говорить о конце модерна (любого) в буквальном смысле, и такой конец мо жет иметь вид (а) физического исчезновения, (б) варварст ва (или каких-то форм социальности домодерного типа), (в) немодерного нового. Первые два варианта – банальны, последний – немыслим. Легко представить нечто новое в рамках модерна, также как и до/немодерное старое. Почти невозможно представить то, что не является ни модер ном – техно(науко)генным, «рациональным» обществом – ни социумом домодерного типа, ни разложением модерна.

V Всякий модерн является единством динамического и стабильного моментов, хотя в «первом» преобладала ста бильность, в «другом» – динамизм. Это получает отраже ние и в социально-классовой структуре, и в политике. Для «первого» модерна характерно преобладание общего над индивидуальным, государства над личностью и рынком, социал-демократии над либерализмом, для «другого» – на оборот. Поэтому вряд ли справедливо изображать «другой»

модерн исключительно динамично, в духе неолиберализ ма и глобализации. Это очевидно, когда стабильность, го сударство, социал-демократия и т.д. играют второстепен ную роль. Но они – вовсе не пережитки «первого» модер на, ушедшие в историю вместе с ним. Индивидо- и социо центризм присутствовали в западном обществе с самого начала. Раннему либерализму не удалось утвердиться, оче Giddens E. The Consequences of Modernity. Stanford, California, 1990. Р. 173.

Фуко М. О трансгрессии // Танатография Эроса: Жорж Батай и фран цузская мысль середины ХХ века. СПб: Мифрил, 1994. C. 111-131.

Есть ли еще постмодерн?

видно, потому что – как и Возрождение – он не смог ре шить проблему социальной неопределенности, (бес)«по рядка». Возобладали целостности – нация, класс, государ ство и т.д., – в определенной мере решившие эту задачу.

Но даже ранний либерализм не был крайним индивидуа лизмом (индивидоцентризмом). Дж.Ст. Милль «изымал» из сферы конкуренции индивидов сферу культуры, случаи так называемых традиционных цен и т.д.

Затем обозначилось преобладание «спокойного» мо мента социального развития, а в политическом отношении – социал-демократии. Этот период конвен ционализации социальных практик закончился вместе с «организованным модерном» как «высшей и последней стадией «первого» модерна». Его сменили «другой» мо дерн, абсолютный динамизм, полный индивидуализм, не олиберализм и глобализация. Однако чередование доми нирующих моментов в истории модерна – подобное смене фигуры и фона в феноменологии – не прекратилось.

Э. Гидденс говорит о некоем постмодерне (!), основными чертами которого являются: 1) постдефицитная экономи ка, обусловленная скоординированным глобальным по рядком, ликвидацией угрозы войны, созданием системы планетарной экологической службы и социализированной эко номической организацией (курсив мой. – В.Г.). Этот «постмо дерн» предполагает политическое участие множества про фессионалов в управлении обществом через различные социальные движения;

демилитаризацию мира, гуманиза цию технологии19.

Близкую характеристику «постмодерну» дает В. Ино земцев.20 Только он характеризует «постмодерн», прежде всего, как нравственное общество. Впрочем, воплотись в 19 Полякова Н.Л. ХХ век в социологических теориях общества. М.: Логос, 2004. С. 364.

20 Иноземцев В.Л. Судьбы индивидуализированного общества // Бауман З.

Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002. С. ХХХIII.

Вадим Гусаченко реальность гидденсов «постмодерн», его вполне можно бу дет признать нравственным.

VI Итак, какой модерн: post-, поздний, другой, afterpost-, пост/недо- …? Этот ряд принципиально не заканчивается. Его можно было начать и гораздо раньше того времени, к кото рому относятся данные термины, и тогда можно было бы до бавить: конвергентный, постиндустриальный, технотронный, информационный, информациональный… и, притом, как ни морщись, неизменно и непременно капиталистический. Что представляют собой эти определения? Они совместимы или несовместимы, симультанны или сукцессивны? Это разные характеристики («оси»)21 одного («развитого») общества, ко торому не дается однозначное определение. Можно, конеч но, сказать, что все это модерн, но тогда «эта песня хороша, начинай сначала» (какой модерн?). Данный ряд определений по своему характеру напоминает апофатические определе ния Бога: каждое из них имеет к нему отношение («неиное», не иначе), но любое из них и любой их ряд недостаточны.

Модерн – post-, поскольку всегда незакончен и не гарантирован от не-модерна (в разных отношениях, о чем шла речь раньше);

поздний, поскольку был «ранний» – «первый». Вообще-то не очень логично, ибо «ранний» и «поздний» обычно составляют триаду со «зрелым» («средним»). Кроме того, звучит весьма пессимистично («осенью поздней цветы запоздалые…»). Нереле вантность в том, что те, кто употребляет эпитет «поздний», как раз прочат мо дерну долгую жизнь и даже осуществление «проекта Модерна» (как его можно осущест вить? Неужели можно полностью избавиться от бесчисленных разновидностей стра тегической и инструментальной рациональности, да еще и сохраняя современную науку-и-технику?). Если «поздний» – значит «последний», – иначе, по аналогии с «но вой» и «новейшей» историей, придется говорить о «позднейшем» модерне (невольно возникает ироническая ассоциация с Ф. Листом, продолжающая ряд «как только воз можно поздний» и … «еще позднее»!). Хотя можно вспомнить и А. Лосева, говоривше 21 Осевая методология Д. Белла, очевидно, была одной из первых не только постиндустриальных, но и постмодернистских методологий. Так же, как критический рационализм и принцип фальсификации научной теории К. Поппера в эпистемологии.

Есть ли еще постмодерн?

го, что расцвет античной Греции длился 1-2 века, а поздний период – около 8 веков.

Или М. Хайдеггера, допускавшеего, что период умирания метафизики может значи тельно превысить период ее расцвета;

afterpost- – все это модерн в степени n (М 3 – поскольку М – это «первый» модерн, М 2 – это постмодерн и т.д.).

Afterpostmodern характеризуется частичной стабилизацией субъекта.

Полностью субъект не только никогда не умирал, но и никогда не «жил» (это была только тенденция (к господству), Проект).

Afterpostmodern и т.д. – это складки на складке(-ах) – «сверхскладка(-и)» (Ж. Делез);

пост/недо- – представляет собой чистую, классическую трансгрессию (без допущения возможности инореференций и транс ценденций). Модерн «до бесконечности» «совершенствуется», не выходя за свои пределы. Своего рода актуальная бесконечность модерна.

Кроме того, трансгрессии модерна могут мыслиться в форме 1) ряда сменяющих друг друга проективных целостностей («сознательные порядки») и в форме 2) хаотических (статистических) спонтанных порядков. Пока что имеет место последнее.

Наконец, следует упомянуть основное социо логическое определение постмодерна: де-дифферен цированный модерн (С. Лэш). Не возникает ничего принципиально нового, происходит взаимопро никновение (трансмутация) различных сфер диф ференцированного модерна, в результате чего возни кает множество просто нового (деконструкций), примерно так, как аспирин и анальгин совместно дают гораздо больший противовоспалительный эффект, чем в отдельности.

МОДЕРН, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ Михаил Шильман Принцип современного мира требует, чтобы то, что каждый должен признавать, обна руживало себя ему как правомерное.

Г.В.Ф. Гегель После шумного взрыва смеха мы еще долго стояли перед этим фаллосом современности.

Ж. Деррида Циркуляция вопроса «какой (же) нынче модерн?»

отмечает время, исхода из которого по-прежнему нет.

Несмотря на то, что многоликая «современность», по хоже, утвердилась навечно, уже имеющий свою исто рию (!) постмодерн (или, с оглядкой на поставленный © Шильман М.Е., Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 352-353.

Деррида Ж. О почтовой открытке от Сократа до Фрейда и не только. Мн.: Современный литератор, 1999. С. 242.

Модерн, который смеется вопрос, – ?-модерн, что может считаться эквивалентом) до сих пор остается, по словам Ж. Бодрийяра, «неопознанным теоретическим объектом»3. Такое положение вещей как нельзя лучше характеризует (текущее) состояние состояния постмодерна.

Заведомая невозможность установления жестких де маркаций между модерном и постмодерном лишний раз подтверждает (как оказывается, едва ли не бесконечную) способность модерна к изменениям.

В этом смысле на блюдающееся на текущий момент выступает и как «не оконченный проект», и как «не-спроектированный ко нец», – состояние, лишенное и проективности, и оконча тельности. В то же время, наблюдение какого-то «другого модерна» указывает на некое различие, грань которого уже (всегда) перейдена. Модерн как «не-иное» уступил место модерну, склонному к мутациям, но при этом всякий ?-модерн, выделяясь из модерна, является, в первую очередь, модерном. Модерн de facto* продолжает оставаться тем бо гатством, наследием и капиталом, – одним словом, тем со стоянием – которое позволяет современности и получать свои дивиденды, и эпатировать себя растратами.

Двойственность и двусмысленность понятия «состоя ние» отсылает и к модерну – как долгой истории накопле ния, сбережения и приумножения, и к постмодерну – как возникающей «после истории» щекотливой ситуации на следования, расплаты и раздела. В отличие от производст ва, несомненного самого по себе, всякая дистрибуция сама по себе сомнительна. Если постмодерн наследует модерну, а модерн достается постмодерну в наследство, то их стык – вдвойне сомнителен. С одной стороны, как убеждает Ж.-Ф. Лиотар, «все, доставшееся в наследство, даже пусть и 3 Меланхолический Ницше. Беседа с Жаном Бодрийяром. См.:

http://www.gtmarket.ru/laboratory/publicdoc/gtmarket/2006/663.

Михаил Шильман от вчерашнего дня… должно быть подвергнуто сомнению»4.

С другой стороны, подозрительны всякая претензия на статус наследника и любая попытка вступить в права на наследство.

Модерн является основанием/состоянием (для) пост модерна;

не имеющий собственного основания постмо дерн есть (как) состояние/диагноз модерна. Соучастие обоих модернов в современности очевидно, а значит, речь в дальнейшем следует вести о смысловых оттенках дистанции между ними и об использовании постмодер ном своего достояния.

Постмодерн должен пониматься технологично – как обогащение модерна, исчерпавшего или, точнее, обед нившего собственные ресурсы. Его «отличает» от модерна извлечение «полезных ископаемых» из «философских от валов» – обнаружение, актуализация и (пере)запуск в обо рот маргинальных, «побочных», не афишированных или приговоренных к умолчанию проблем и тем, которые бы ли о(т)ставлены и (за/от)брошены модерном как неудобо варимые. В ретроспективе может показаться, что они «иг рают в паре»: их сопряжение как нечто не-единое, нецелое, но «общее» удерживает дистанцию, подобную той, что неизбежно возникает между стратегией распашки новых земель и рекультивацией старых угодий.

Обнаруживая (еще) нечто в модерне, постмодерн об наруживается (там же): как тут не согласиться с Ж.-Ф. Лио таром, видящим в постмодерне спрятанную часть модерна и «разработку упущенного изначально»5. Постмодерн и «входит в модерн» (Ж.-Ф. Лиотар), и «проступает в модер 4 Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // Ad Margi nem’93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии РАН. М.: Ad Marginem, 1994. С. 321.

5 Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Minneapolis: University of Minne apolis Press, 1993. P. 80.

Модерн, который смеется не» (В. Вельш), и – «в форме возобновления и необходи мости наверстать упущенное» (П. Слотердайк) – являет ся/питается отходом (от) модерна. Настоящее же – после калькуляции доходов с модерна и расходов на модерн – зачастую видится не преходящим, а отходящим.

Переосмысленное Бодрийяром понятие «отходов» как нельзя лучше подходит для определения постмодерна как состояния невозвращения и тотальной обратимости – не имеющей основания и контура фигуры бесконечного Re-.

В таком смысле/ключе постмодерн – это не flashback*, а recycling*. Современность, по мнению Бодрийяра, уже не различает используемое и оставленное;

в ее (полном?) распоряжении есть «...отходы, всего лишь отходы... это не следы прошлого и не руины, которые все-таки представ ляют собой почтенные памятники старины»6. Отходам не находится оппозиции – «невозможность определить, что же является отходами другого... позволяет любому термину быть отходами другого...» – а потому «...отходы заставляют вас смеяться»7, оказываясь нео(б/т)ходимы. В этом смысле проект модерна как истовое и бескомпромиссное произ водство «серьезного знания» неизбежно вызывает почти тельный смех, служа, в известной мере, и отходами от того знания, которое не выдерживало (в свое время) проверки на серьезность, и путями в обход постановки вопросов, казавшихся философски смехотворными.

Констатируя принципиальную невозможность какого либо безотходного производства, постмодерн вносит смещение в классическую субординацию серьезного и не серьезного, предлагая игру, в которой всякое знание слу жит отходом (для/от) другого знания. Оппозиции, где каж дому члену, находящемуся на своем (законном) месте, «не Бодрийяр Ж. Город и ненависть // Логос. 1997. № 9. С. 107-116.

Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Michigan: University of Michigan Press, 1994. P. 157.

Михаил Шильман до смеха», сменяются сегодня диспозициями, в которых раз-решение проблем достигается посредством вольного раз-мещения элементов. Исходя из этого, есть резон вести речь о постмодерне как о смещенном модерне. То есть о мо дерне, прямо или косвенно равняющем в правах смех и мудрость в качестве (взаимных) отходов друг друга.

Любые «отходы модерна» есть также и «обходы модер на» – попытки каким-то образом и обойти («обогнать»), и избежать («не повторить»). Постмодерн ищет различные пути о(б/т)хода модерна, чтобы его о(б)ставить. Он от страняется и отстоит от модерна, но, в то же время, от ст(р)аивает его. В итоге, отстающий от постмодерна и от стаиваемый им же модерн неизменно каким-то образом остается отстоянным отстоем: «...модерн остается обречен на самого себя...» – заключает Слотердайк – и добавляет:

«Мы говорим “постмодерн” со смущенной улыбкой, как если бы знали, что он должен был бы называться “еще модерн”»8.

В продолжение этой мысли (пост)модерн приходится ассоциировать с возгласом «ах, оставьте!» – отчасти игри вым, предельно двусмысленным, сопровождаемым и сму щением, и улыбкой. Когда имеет место «возвращение от ходов»9 – констатирует Бодрийяр, – остаточное становится избыточным. Модерн отходит, оставаясь смущенным. Пост модерн – это «черная метка» модерну, на оборотной сто роне которой нацарапано «смещен». Что, впрочем, не оз начает ни устранения, ни уничтожения, ни снятия – это есть см(е/у)щение, перехват власти, в результате чего без условная серьезность развенчивается, удаляется... но не от брасывается, а остается – лишенная величия, «играющая отходную», вызывающая смех.

8 Слотердайк П. После истории. См.: http://www.nsys.by:8101/klinamen/fi la22.html.

9 Baudrillard J. Цит. соч.

Модерн, который смеется (Пре)вращения отходов провоцируют двусмысленность и смех, – «они непристойны, поскольку они обратимы и заменяются внутри себя» (Бодрийяр). Современность как «непристойный модерн» (С. Жижек) смешна. Облеченный недоверием и смущением модерн, теряющий, по свиде тельству Лиотара, все признанное «великим» и всех при знанных «великих»10, оказывается смехотворен. Смехотвор ность, в данном случае, означает не столько ничтожность текущего ?-модерна по сравнению с Модерном, сколько са му способность современности смеяться. Современное со стояние вызывает смех (на себя), в виду того, что оно не может ни отвратить(ся) (от) отходов прошлого, ни предот вратить (своих) отходов в будущем.

Деформация модерновой диалектики попытками чис того сохранения – возведением мавзолеев и мумификаци ей тел (в равной степени тел физических, политических или социальных) сыграла с модерном дурную шутку. Раз мягчая «снятие», подразумевающее не бальзамирование, но очистку, претензия на окончательное и не-снимаемое ут верждение привела к не-утвердительности модерна. Как только модерн перестал выполнять ассенизационные функции в отношении самого себя, он (из/за)гадился.

Отказывая модерну в признании его величия, насмеха ясь над модерном, постмодерн в первую очередь выпуска ет на волю и реабилитирует некогда погребенный модер ном смех. Как утверждает в тон Ф. Ницше Ж. Делез, «смех обладает «великим свойством» и в качестве такового он способен заменить «великого героя» или вообще «великое»

метанарраций.11 Так, «смеясь, человечество прощается со своим прошлым» (Маркс), но – вживляя в него современ ность и застывая (навсегда?) в неподдельно прощальных Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Алетейя, 1998. С. 10.

Делез Ж. Ницше и философия. М.: Ad Marginem, 2003. С. 376.

Михаил Шильман позах. С известной долей иронии диагностирует это со стояние и Лиотар, полагая, что постмодерная современ ность «…не является модернизмом в своем завершении, а модернизмом в своем зарождающемся состоянии, и со стояние это постоянно»12. Постоянность зарождения мо дерна, будучи в то же время и постоянностью прощания с модерном, создает анекдотическую ситуацию «стояния в дверях», где «прощаться» не означает «уходить», а «мед лить» не означает «оставаться». В этой безысходно возни кающей неловкой «промежности», в опере-буфф, которую ставит постмодерн, модерн volens nolens* исполняет (не)весе лую арию «еврейского гостя» – того, кто прощаясь не ухо дит. Однако же, эта партия, полная (не)скрываемого нар циссизма, необходима, – ибо современность жива как ре инкарнация того, что «изначально» (со)держится в модерне и (про)является в его обращении к себе. В определенном смысле постмодерн – это поза брошенного модерна, по заброшенный модерн, (уже) непризнанный модерн – не снятый, не избытый, но рассмешенный. Модерн, который (наконец-то) смеется.

Так сбывается мечта Ницше – замена величия высшим, «золотым смехом», который подрывает трагичность труда и борьбы: именно «смех осуществляет “трансмутацию му чения в радость”»13. Смех лишается ярлыка «злого недуга человеческой природы» (Т. Гоббс) и преступает запрет на изображение в роли того, что «одолевает достойных лю дей» (Платон), – теперь он «по праву» символизирует раз рушение всякого механизма безусловного признания.

Смех, определяемый Ж. Деррида как «утверждение, посто роннее всякой диалектике»14, «обезоруживающий взрыв»

Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? С. 321.

Делез Ж. Цит. соч.

14 Деррида Ж. Голос и феномен. СПб: Алетейя, 1999. С. 204.

Модерн, который смеется высекается из (того, несмешного) модерна как нечто «вне положное дискурсивности и проективности».

Постмодерн не прогрессирует и не причиняет про гресса;

смех не снимает и не снимается, – в этом залог их союза. Гегель не мог не заметить таящейся силы смеха, в котором «...находит свое воплощение ощущаемое за счет смешного предмета согласие субъекта с самим собой»15.

Но – доверимся Деррида – «...в гегелевской системе смех отсутствует...»16. За смехом стоит «переворачивание» без снятия, уничтожение без сохранения, самонаслаждение субъекта, достигающееся без усилий. Смех возникает то гда, когда «...нечто сразу превращается в свою противопо ложность, следовательно, непосредственно само себя уничтожающее...»17. В гегелевском мире смех безответст венно несет слишком простую, «незаслуженную» свобо ду, – ощущение свободы без борьбы, отпущение грехов без покаяния. Он не чинит преград и не преодолевает их, играя «поверх барьеров». И смех над модерном, поверх мо дерна – лишний пример того, как невозможно вчистую освободиться от представляющегося предельно смехотвор ным. От того, что ничтожится, не уничтожаясь, снижается, не унижаясь, и уходит не уходя.

Текущая ситуация «современности» характерна не столько унижением или принижением, сколько снижени ем модерна – имеется в виду намеренное «опускание уров ня», «понижение градуса». Постмодерн – это сниженный мо дерн, понижение степени модерного. Что не может озна чать ни (полного) падения модерна, ни (полного) «падения планки» модерна. Собственно, модерн – с оглядкой на его многолетнюю выдержку – проверяется не на вкус, но на крепость. Он не исключается из меню, присутствует в ас Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. М.: Мысль, 1977. С. 122.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. С. 10.

17 Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. С. 122.

Михаил Шильман сортименте, приправляется различными ингредиентами, сервируется и – потребляется.

Подогреваемая идеями Просвещения безотноситель ная потребность в модерне превратилась на сегодняшний день в обставленное множеством условий потребление модерна. Оказалось, что модерн не само-ценен и его мож но (и должно) «оценить по заслугам». Вопрос «Во сколько нам обошелся проект Модерна?» получил свое постмодер ное разрешение: модерн в формате самоцели был оспо рен, а его постоянная и несомненная (а потому – «непо требная») ценность модифицировалась до переменной по требительской стоимости. Таким образом, выйдя во вто рой половине XX века на мировой рынок в поисках своего «негероического» потребителя, модерн оказался и предан ным, и проданным.

Постмодерн как преданный модерн – это и последствие предательства модерна, и состояние неотступности, неот вязности, несвободы (от) модерна. Принципиальная не возможность окончательного освобождения (потребите лей) (от) (модерна) вынуждает в наше время предельно сближать такие понятия как «свобода» и «баланс». Уравно весить держателя истины – Спасителя, который «никогда не смеялся» (У. Эко), – может лишь утверждающий истину со спасительным смехом. То есть тот, у кого сохраняется «инстинкт истины» (Ж. Деррида) и кто дает согласие на «игры истины» (М. Фуко), но – с ницшеанской уверенно стью в том, что «...ложной назовется у нас всякая истина, у которой не было смеха»18.

Воскресение освобождающего(ся) смеха диктуется – опять же – двуличием современной ситуации: с одной сто роны, философия пребывает в контрактном размежевании с силами не-философскими, представляющими для нее Ницше Ф. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 153.

Модерн, который смеется (серьезную) опасность, и – как замечает Делез – «...если ей суждено умереть, то по крайней мере это будет смешно»19.

С другой стороны, философия контрастно сторонится сил «экстра-философских», по чьим правилам она должна бы ла бы (продолжать) вести борьбу за «всеобщее признание»

с предельной серьезностью и риском для жизни. Резуль тирующим же оказывается то состояние контра(с/к)та, в котором философия не «собирается с силами», чтобы со перничать, и не гарантирует серьезность своих претензий.

Напротив, ее разбирает смех. Как заметил Кант, освобож дающий «жизненные силы от затруднений» «смех разбира ет нас сильнее всего тогда, когда нужно сохранять серьез ность»20. В нашем случае затруднения, вызванные чрезвы чайной плотностью (недавнего) модерна, указывают на оче видный избыток серьезности, который требует «разрядки».

Необходима рефлексия, в ходе которой (с)проектированное и (почти) построенное не разрушается, но разбирается (со) смехом. Пост смеется над модерном как Слуга – над Хо зяином: не претендуя на его место, не имея своего.

Философия не без опаски идет на (не)серьезные «раз борки с модерном», т.е. на разбор (результатов/остатков/ отходов) модерна: она разбирает признанные мыслительные конструкции, констатируя тот факт, что в них гипертрофия одних элементов сопрягается с атрофией других. В то же время, охота за модерновыми диспропорциями оборачивает ся эффектами «пере-регулирования» философского дискур са. Атрофированные элементы модерна гипертрофируются постмодерном и наоборот – гипертрофии модерна остаются без привычной подпитки. «Очередной» модерн остается очередным нарушением «процессов питания» западноевро пейской мысли, ведущим к очередным патологическим из менениям, т.е. к неизлечимой дистрофии, которая (уже дав Делез Ж. Переговоры. СПб: Наука, 2004. С. 177.

Кант И. Соч. В 6 т. Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 211.

Михаил Шильман но) должна быть понята как если не синоним мышления во обще, то как его существенный и (не)устраняемый признак.

В «итоге», деконструкции постмодерна – как попытки нейтрализовать «нарушенный обмен веществ» – оставляют современность в длящемся (полу)разобранном состоянии (раз)решения своих противоречий, что есть – в гегелев ском смысле – игра, спорт, эрзац «признания». Ибо при знание, которое подразумевает сокрытие истории упущен ных возможностей и снятие заслуг, уже не признается. На против, (пере)избытку модерна требуются сбалансирован ность, уравновешенность, рассредоточение, чему и служит смех, способный и отказать в признании, и воздать/полу чить по заслугам.

На наших глазах смех разбирает (пост)модерн, который смеется с риском для смерти над риском для жизни. Это смех над «(раз)ряженным» Модерном: над «платьем короля», над тем, что/кто рядится в модерн, над мутациями и имита циями модерна. Смех, разражающийся над модерном, ут верждает «разреженный» модерн, понижая плотность среды последнего для того, чтобы она была не только средой ге роического присутствия, но и средой повседневного обита ния, «реального» обывания. (Пост)гегелевский вариант «про свещенного модерна» квалифицируется постмодерном как «беспросветный модерн», потому как обнаружить какой либо (про)свет «за Гегелем, в его необъятной тени» (Дерри да) не представляется возможным. Нынешний вариант отве та на хрестоматийный вопрос «что такое просвещение?» неми нуемо связывается со всем тем, что (философии) остается – со смехом «над Гегелем» и «над снятием» (Деррида). Подоб ный ответ будет и анализом модернового наследства – «све тоносных метафор», и расширением артикула технологий светотехники. В любом случае он будет игрой с изменением углов освещения, открывающей новые контрасты. И эта иг ра – с (пере)отбрасыванием теней, с попытками a la Ницше Модерн, который смеется пройти(сь) «над» и «поверх» – чревата всеми видами поверхностности, и триумфами поверхностей.

Пожалуй, корректно было бы говорить не о состоянии постмодерна, а о его состояниях, имея в виду принципиально открытое множество. Раз выбранный модерн превращается сегодня в разо бранный модерн – незаконченный в каждой из своих моделей и недостаточный в каждом из сво их определений – т.е. в длящееся избрание (како го-то, очередного) модерна. Разбирая модерн (на части), а тем самым и выбирая/извлекая модерн (из модерна) по частям, постмодерн отказывает модерну в признании единственного образа це лого. Этим он оказывает (всем) поистине неоце нимую услугу: поднимает модерн не снятием мо дерна, а тем, что поднимает его на смех. Умение о(т)казываться, «имеющееся» на сегодняшний день в качестве нефиксированного «состояния», – это модерн, поставленный на дыбы/поднятый на дыбу. Это некий modernus (e)rectus* – современ ность напряженная, вздыбленная, (при)поднятая, (was)двигающаяся. Это модерн, сохраняющий свои черты, родимые пятна и «правильную осан ку» – не пепел, но сам Клаас, который еще слишком дорог уму, но уже не принимается слишком «близко к сердцу».

СУДЬБА ПОСТЧЕЛОВЕКА (философско-антропологические аспекты проблематичности модерна) Наталья Загурская Многочисленные попытки дать определение че ловеческому возможно подытожить следующим обра зом: человек как форма есть существо принципиаль но проективное. Отдавая себе отчет в условности лю бого рода философско-антропологических опреде лений и вполне осознавая, что данное определение также представляет собой не более чем еще одну, оче видно не последнюю, попытку, все же возможно об ратить внимание на то, что оно позволяет свести во едино основные переплетающиеся философско антропологические линии, намеченные еще в антич ности, вполне проявившие себя в нововременном контексте и изведенные в ситуации постмодерна.

Наиболее популярная из этих линий, связанная с трактовкой человеческого существа как разумного и © Загурская Н.


В., Судьба постчеловека и говорящего, ярко проявляет себя на языковом сгибе субъективности и, пользуясь терминологией М. Фуко, во площает Язык как одну из конечных сил. Не менее попу лярная, прежде всего в марксистской традиции, трактовка человеческого существа как существа в первую очередь социального, воплощает конечность Труда. И, наконец, наиболее маргинальная линия, представляющая человече ское существо как существо эротическое, олицетворяет ко нечность Жизни. Уже отмеченное переплетение этих ли ний порождает целый спектр философско-антропологиче ских нюансов как то литературный труд, либидинальная экономика, эротика текста и многие другие проективные аспекты. Однако все упомянутые и потенциально подразу мевающиеся философско-антропологические конструкции отражают фундаментальные характеристики человеческого существа, такие как открытость и недостаточность, эксцен тричность и несводимость, уникальность и невыразимость.

Именно эта традиционная для философской антропо логии апофатичность становится основой для проективно сти человека как формы. Человек неустанно создает проек ты, призванные воплотить конечность действующих на че ловека сил. Наиболее показательными из них являются эн циклопедический проект представления мира языковыми средствами в алфавитном порядке, политэкономический проект оптимизации труда и производства и евгенический проект. Все они вполне вписываются в общую характери стику проективности человеческого, данную Ж.-П. Сарт ром: «человек характеризуется прежде всего превосхожде нием ситуации, тем, что ему удается сделать из того, что из него сделали, даже если в своей объективации он так и не достигает самосознания. Такое превосхождение мы находим в самой основе человеческого»1. Далее Ж.-П. Сартр рассуж Сартр Ж.-П. Проблемы метода. М.: Прогресс, 1993. С. 112.

Наталья Загурская дает несколько комично, однако показательно, иллюстри руя проективность упоминанием о полиандрии на Маркиз ских островах, вызванной недостатком женщин.

Проект как основа человеческого является практикой отрицания отрицания, положительности воображаемого.

И в этом смысле проективность составляет основу новоев ропейской человечности. Новоевропейский проект во многом построен на воображаемом, слишком амбициозен и поэтому принципиально провален. «Будучи одновре менно бегством и броском вперед, отказом и осуществле нием, проект удерживает в себе и разоблачает преодоле ваемую, отвергаемую реальность (выделено мной. – Н.З.), в том самом движении, которым она преодолевается»2. И хотя здесь речь не идет о полном отрицании реального, человек как форма в таком случае оказывается продуктом своего продукта, испытывающим экзистенциальную тош ноту по отношению к самому себе. Таким образом, чело век создает новое, воображаемое реальное, с которым не в состоянии совладать, поскольку оно принципиально со противляется установлению какого-либо символического порядка. Нехватка травмирующего реального в современ ном мире порождает другую крайность – отмеченную С. Жижеком «страсть к реальному», причем реальному под черкнуто травмирующему, реальному террористов и кат теров, в свою очередь не оставляющему возможности для установления символического порядка.

Так заканчивается история человека как формы, преры вается его нить судьбы. Если животные естественным обра зом следуют этой нити, то человек вынужден постоянно нащупывать ее, пробиваясь сквозь потоки воображаемого и конструкции символического. Не случайно реальное счита ется наиболее проблематичным регистром, описанным Там же. С. 114.

Судьба постчеловека Ж. Лаканом. Это регистр ускользающий, недосягаемый и недоступный. Исходя из этого, вопрос о том, «из нужного материала сделан человек или нет, является ли он, как гово рят китайцы, She-un-ta, “человеком крупным”, или Sha-ho-yen, “человеком мелким”»3, относится к разряду неразрешимых – человек всегда крупен и мелок одновременно. Блеск его от крытости парадоксально сочетается с нищетой его же не достаточности и, более того, именно на ней и базируется.

Новоевропейская проективность акцентирована ис ключительно на человеческом блеске, аполлонической лучезарности. Но поскольку невозможно постоянно смот реть на солнце и не ослепнуть, взгляд человеческого суще ства тускнеет, ему естественным образом хочется зажму риться, то есть погрузиться в таинство дионисийской мис терии. Вопреки известному мнению Ф. Фукуямы, история человека как формы заканчивается не потому, что эта форма застывает, воплощая завершенность проекта, а по тому, что проективность воображаемого, базирующаяся на принципе удовольствия, вынуждена периодически искать подкрепления в принципе реальности. Так обнаруживают ся принципиальная мерцательность человеческого суще ства и то, что нить его судьбы при ближайшем рассмотре нии оказывается не сплошной, а пунктирной. Это означает также и то, что человек одновременно является также и постчеловеком, он не только превосходит себя в собствен ном проекте, но и имеет возможность превзойти и сам проект, и еще, пребывая в состоянии возбуждения, пред видеть, что произойдет после того как закончится оргия.

«Вы – не человек, пока не станете постчеловеком. Вы нико гда не были человеком»4, т.е. становление человека как ав 3 Лакан Ж. Символическое, Воображаемое и Реальное // Лакан Ж. Име на-Отца. М.: Гнозис, Логос, 2006. С. 13.

4 Halberstam J., Livingston I., eds. Posthuman Bodies. Bloomington, 1995. Р. 8.

Наталья Загурская тономного и либерального субъекта модерна невозможно без предварительного испытания пределов человеческого.

Наиболее болезненным вопросом в этой связи являет ся вопрос о том, что делать человеческому существу после того, как умер человек? Особенно остро этот вопрос ста вится в творчестве Ж. Батая. Его ответ на этот вопрос крайне пессимистичен: судьба человеческого существа по сле смерти человека объявляется проклятой долей. Пре дельная трансгрессия, сопровождающаяся непроизводи тельной и бесцельной тратой, приводит к обозначенной еще в эпоху Просвещения апатии либертена. Замешанный на рационалистических основаниях либертинаж предпо лагал позитивность этой апатии как свободы от страстей и условия политической экономии. Ж. Батай, напротив, вы ступает апологетом экономии поэтической и того, что че ловек является человеком настолько, насколько велика его способность к бесцельной трате, а также установлению не символического, но сокровенного порядка. Оригинальное название соответствующей работы – La part maudite – может быть переведено как Проклятая часть или как Проклятая доля. Второй вариант перевода, использованный для загла вия русскоязычного издания, вызывает ассоциации с поня тием судьбы;

(у)части, выпадающей на нашу долю, по большей части проклинаемой. Это всегда консумация как, с одной стороны, потребление, а, с другой, изнурение и истребление. «Объект моего исследования неотличим от его субъекта, хотя я должен уточнить: от субъекта в точке его кипения»5, – иллюстрирует Ж. Батай собственную кон цепцию, пародируя гегелевскую теорию становления са мосознания на основе последовательного отрицания.

Суверен Ж. Батая является в большей степени пост человеком, чем сверхчеловек Ф. Ницше. Суверен играет со Батай Ж. Проклятая доля. М.: Логос, 2003. С. 10.

Судьба постчеловека смертью, насмехаясь над ней, в отличие от господина Г.В.Ф. Гегеля не склоняется перед принципом реальности, даже если элементы реальности являются не более чем средством абсолютного господства. Оставшаяся от гегелев ского господина после дифференциации суверена часть является сверхчеловеком как воплощенной волей к власти.

Если суверен непрерывно умирает, то сверхчеловек только живет, подвергая реальность тотальной утилизации. В таком случае фашизм следует понимать не как расовую теорию, а как воплощение бесцельной власти, подразумевающей скеп сис по отношению любого рода идеологии.6 И если непо средственный фашизм очевидно дискредитировал себя, то его гипнотическая психоаналитическая или постмодерно соблазнительная, т.е. очаровательная (ит. fascinoso) форма продолжает ненавязчивое воплощение бесцельных проек тов, со-вращение освобожденных смыслов.

Это означает, что Ж. Батай так же недостаточно по следователен, как и его суверен, одержимый «славным де лом бесполезного потребления», но менее трансгрессивен по сравнению с гадким и бесславным человеком М. Фуко, пунктир судьбы которого подобен водяным знакам, по скольку такой человек принципиально неспособен к накоп лению и, соответственно, к трате. Образ-концепт гадкого человека является квинтэссенцией фукианской теории, в соответствии с которой «конечное человеческое бытие, на основе которого мы существуем, мыслим и познаем, вдруг оказывается перед нами как существование, одновременно и реальное, и невозможное, как мысль, которую мы не мо жем помыслить, как объект нашего знания, который, одна ко, постоянно ускользает от него»7.

6 Корнев С. Господин Батая и Господин Ницше. Постмодернизм и то тальная утилизация. См.: http://www.kornev.chat.ru/abs_gos.html.

7 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб: A-cad, 1994. С. 394.

Наталья Загурская М. Фуко точнее всего отразил не только предельную и провальную проективность конечных сил, но также извод и одновременно обоснование этой проективности: после краха новоевропейского проекта место Жизни, Труда и Языка занимают чистые экстенсивности – Смерть, Жела ние и Закон. Если проект – это бегство и бросок, отказ и осуществление одновременно и практически, тогда чистые экстенсивности, которые в силу своей протяженности пре тендуют на божественную бесконечность являются немыс лимым и ускользающим реальным, реальным реальным.

Именно деконструктивное мерцание Жизни и Смерти, Труда и Желания, Языка и Закона прочерчивают пунктиры судьбы человеческого существа после смерти человека. Эта судьба обнаруживается на пересечении линий смерти без наслаждения, желания без объекта и языка без означаемого.


Психоанализ, в отличие от других философско-антро пологических концепций, обнаруживает не только само условие знания о человеке, но и возможность продолжать существование после смерти человека как формы, судьбы после потери ее нити. Из множества древнегреческих об разов-концептов, воплощающих фигуру Судьбы, З. Фрейд выбирает Ананке, божество необходимости и неизбежно сти, мать мойр, вращающую мировую ось. Он смягчает ее суровость, соотнося с любовью к ближнему и ограничени ем страданий. Ананке образует бинарную оппозицию с Эросом, иллюстрирующую соотношение принципа ре альности с принципом удовольствия. «Судьба его (Эди па. – Н.З.) захватывает нас потому, что она могла бы стать нашей судьбой, потому что оракул снабдил нас до нашего рождения таким же проклятием, как и Эдипа»8, и тем са мым уже задал соотношение принципа удовольствия и принципа реальности. И чем более возносится Эдип, по Фрейд З. Толкование сновидений. К., 1991. С. 170.

Судьба постчеловека стигая сокровенные тайны сфинкса, тем более глубоко он будет низвергнут.

Возможность деконструкции бинарной пары обнару живается в поздних работах З. Фрейда, скажем, По ту сторону принципа удовольствия, где вводится принцип нирваны, осно ванный на влечении к смерти. Этот принцип является не только принципом энтропии, но и стремлением к «нулевому уровню» возбуждения, стремлением избежать травм реально сти и войти в состоянии «после оргии» еще до самой оргии.

Подобным образом ситуация постмодерна возникает не столько от истощения реализацией модерных проектов, сколько от осознания невозможности этой реализации, то го, что как модерн, так и постмодерн, не только в отечест венной, но и в западной версии всегда сливаются в пост(недо)модерне. «После миросотрясающего коитуса с Разумом История вступила в фазу постконсуматорной де прессии, вызванной Ниспадением вертикали Метасмысла»9.

Это очевидно деструктивный фаллический коитус инцесту ального характера, учитывая, что апологизация Разума явля ется естественным следствием развертывания греко-евро пейской истории. В его процессе старый мир сотрясся и обратился в руины, а новый так и не был построен: «не так сталося, як мастурбувалося»10. Попытка воплощения фалли ческого воображаемого неизбежно приводит к интенсифи кации травматизма столкновения с реальным, негативные аспекты которого усугубляются состоянием истощения.

Модерное эдипальное воображаемое, основанное на принципе удовольствия, в ситуации постмодерна сталкива ется не столько с принципом реальности, сколько с прин ципом нирваны, учитывая, что постмодерн в том числе и место встречи запада с востоком. Это во многом обуславли 9 Мамалуй А. А. Пост/недо/модерн, или Зависание (suspension) «нежити» в «нетях» // Проблема ответственности на рубеже XX и XXI веков. Х., 1996. C. 162.

10 Карпа И. Bitches Get Everything. Х., 2007. С. 131.

Наталья Загурская вает и специфику постмодерного эпистемологического разрыва, в ходе которого рефлектируется множество смер тей. После этих смертей, в частности, смерти человека как формы, растительные иерархические метафоры человече ского, такие как мировое древо или корень, сменяются го ризонтальной метафорой ризомы. В отношении человече ского эта метафора иллюстрирует сетевые модели психики.

Постмодерная апроприация восточной ментальности и телесности не означает смены мирового древа западного образца на буддистское дерево. Фрагментированное и расщепленное Я шизосубъекта, скорее, отражает метафо ры травы или клубней как сгустков потоков дао. В гносео логическом отношении это означает переход от сакрали зации истины к метафизике информации, а в контексте властного диспозитива свобода от желаний приводит к абсолютному господству и бездействию, тогда как запуск машины желаний – к абсолютному рабству и бесцельной растрате.11 Многие исследователи оценивают эту ситуацию как профанационную: человеческое существо после смер ти человека как формы становится абсолютным рабом, лишенным способности к рефлексии, памяти и проекти рованию и, главное, к диалогу. Постчеловеческий мир – это стихийный мир без Другого. Однако когда Ж. Делез исследует мир современного Робинзона с его неструкту рированным Другим перецептивным полем, в котором «распрямленные» и ставшие предметами вещи норовят ударить в спину, обращает внимание на то, что спасение находит только такой Робинзон, ставший первертом. «Из вращенец извращен не конституционно, а исходя из аван тюры, наверняка прошедшей сквозь невроз и коснувшейся 11 Демидов М. Постчеловеческое, слишком постчеловеческое или Почему Я пишу такие Книги. См.: http://www.zhurnal.lib.ru/d/demidov_m/postchelo wecheskoeslishkompostchelowecheskoe.html.

Судьба постчеловека психоза»12, – мысль Ж. Делеза о том, что переверзия эле ментирует невроз в великое Здоровье развивается в люб лянском психомарксизме, в контексте которого эта смер тельная авантюра представляет собой поиск фантазмати ческого закона, устанавливающегося по ту сторону прин ципа реальности и, соответственно набрасывающего по крывало на фигуру Судьбы.

Фигура Судьбы частично затемняется в связи с анти эдипальностью детерриториализации. Апофеозом пост модерна в таком случае становится комбинаторика осво божденных, плавающих означающих, образующая зыбкое поле воображаемого. В середине ХХ века был осуществлен целый ряд попыток поколебать власть символического, набросив на него вуаль воображаемого. Покрывало майи становилось хиппистской психоделикой и ситуационист скими лозунгами. Творить любовь, а не войну возможно только в воображении: половой акт невозможен без агрес сии. Однако в ситуации после миросотрясающей оргии запас либидозной агрессии истощается, не оставляя воз можности для завершения проекта и окончательного формирования человека.

Ситуационисты предложили другую стратегию реализа ции комбинаций свободных означающих, когда под лозун гом «вся власть воображаемому» выдвинули проект психогео графии. В силу принципиальной незавершимости любого рода проекта этот проект в различных формах все еще про должает осуществляться. Но его извод уже артикулирован в близком, доводящем до абсурдного передела ситуационист ские концепции панкизме – «нет будущего» – лозунге, отра жающем, прежде всего, отсутствие будущего человека как формы. Страх перед пугающим ничто, тьмой в конце тонне 12 Делез Ж. Мишель Турнье и мир без Другого // Турнье М. Пятница, или тихоокеанский лимб. СПб: Амфора, 1999. С. 302.

Наталья Загурская ля заставляет погрузиться в бездну отвратительного, деструк туризирующую модерную субъективность и порождающую многочисленные треш-культурные феномены, формирую щие пост(недо)модерное пространство, особенно показа тельное в отечественной культуре, учитывая слабость или да же отсутствие в ней модерной проективности.

Но наиболее последовательным в этом отношении стал Ж. Делез, завершивший свою судьбу радикальным актом отвержения как проблематичности реального, так и разного рода законов и порядков – символического, со кровенного или фантазматического: он стал на подокон ник и шагнул навстречу своей воображаемой судьбе. Это однозначно свидетельствует о том, что Ж. Делез не был постчеловеком, как бы ни старались представить его в этом качестве поклонники-постмодернисты. Складчатая поверхность необарокко, покрывающая шизофрениче скую бездну, оказалась прорванной сверхчеловеческим усилием. Ж. Делез, оставаясь ницшеанцем, поставил кри зисно-акмеатическую точку максимального напряжения модерна, своего рода сверхмодерна.

Если принять за основу схему, в которой маниакально депрессивная и шизоидно-параноидная оси образуют свое образную психическую систему координат, тогда постчело век становится точкой отсчета, нулевой степенью текста бессознательного, исходя из которой возможны любого рода номадические перемещения. Это идеальный философ, если философствовать – значит мыслить об истоках, отхо дить от них, чтобы получить возможность взгляда со сто роны, и возвращаться вновь. Максимальное напряжение параноидной полуоси выражено в платонизме и религиоз ной философии, шизоидной – в атомизме и шизоанализе, маниакальной – в просветительстве и позитивизме, депрес сивной – в эллинизме и романтизме. Если для преодоления негативных последствий параноидности Бога как формы Судьба постчеловека человеческому существу понадобился психоанализ, то в хо де преодоления последствий маниакальной шизоидности человека как формы возникает шизоанализ.

Человека как форму в таком случае можно представить в качестве маниакального-шизоидного вектора максималь ных усилий человеческого существа. Недостижимость це ли этого вектора обуславливает принципиальную неза вершенность модерного проекта, пост(недо)модерность.

Однако человеческое существо, несмотря на шизоидную расщепленность, с маниакальным упорством выдвигает все новые и новые проекты, осознавая их имманентную про вальность. Образ-концепт маньяка является доведенной до предела иллюстрацией человеческого, нововременным культурным героем, слишком человеком, жаждущим пол ного, до смерти, слияния с другим, оставаясь при этом са мим собой, метафизиком, который полагает, что мир, ли шенный «объективных» оснований, обречен на гибель.

Особенность постчеловеческой судьбы обуславливает то, что «победить маньяка можно только став им – манья ком»13. Судьба маниакально преследует того, кто отказывает ся следовать ей. Эта проблематика в словенском психоана лизе полагается классически эдипальной. Не случайно даже после деконструкции принципов реальности и удовольст вия в принципе нирваны и поста фигуры Судьбы мы воз вращаемся к пост(недо)истории Эдипа, прочитывая ее те перь как пример обретения смысла существования в необ ходимости судьбы даже случайной и несчастной: «субъект возлагает на себя неизбывную вину и, поступая таким обра зом, “интернализует” свою случайную судьбу и придает ей смысл»14. Так, Эдип оказывается изгоем означающего, по 13 Мальцева А.П. Сексуальный маньяк как герой культуры и культурный герой // Человек. 2000. № 4. С. 117.

14 Зупанчич А. Эдип, или изгой Означающего // Гендерные исследова ния. 2006. № 14 (1). С. 82.

Наталья Загурская скольку он, в отличие от мнения Хора, предпочел бы быть, напротив, живым и слепым, и прославлять не «нехватку бы тия», а «бытие в изгнании». Он является одним из первых трагедийных персонажей, которые в отличие от героя предпочли бы смириться с фигурой Судьбы, чем конструи ровать ее. И это, безусловно, детективный персонаж;

одно из последних изданий Царя Эдипа в Галлимаре было осуще ствлено в рамках «черной серии». Со времен Эдипа герой черного детектива оказывается вовлеченным в преступле ние, а то и самим преступником или маньяком.15 Это также отличает психоанализ как немецкий детектив «наблюдения за наблюдателем» в одном лице от экзистенциального фран цузского, аналитического английского или прагматического американского, согласно классификации В. Руднева.

То, что преступник одновременно является детекти вом, следующим по собственным следам, создает диалек тическое напряжение. Осознание собственной субъектив ности, которое одновременно ее изменяет, включает в себя также отрицание и снятие как ключевые точки диалектики присутствия и отсутствия: «при отрицании вытеснение “снимается”», а то, что вытеснено (repressed) еще не прини мается (accepted)»16. По словам Ж. Ипполита, в таком случае существующее признается в форме несуществующего как утверждение «это то, чем я не являюсь». Не случайно сня тие (Aufhebung) становится одним из центральных понятий фрейдовского Отрицания. Отрицание вытесненного созда ет возможность для его познания, предшествующего при нятию, возможность стать Я как Другим. Такого рода субъ ективность Т. Огден, вслед за М. Кундерой, характеризует как «невыносимую легкость бытия» и подчеркивает, что ста новление субъекта с психоаналитической точки зрения яв Там же. С. 92.

Ogden T. The Dialectically Constituted/decentred Subject of Psychoanalysis. I.

The Freudian Subject // International Journal of Psycho-Analysis. 1992. No. 73. P. 519.

Судьба постчеловека ляется принципиально диалектическим и эта спе цифическая диалектика изначально его децентри рует, что в гегельянской терминологии обознача ется как «смерть субъекта», в бартовской как «атопич ный субъект», а в жижековской как «хрупкий субъект».

Хрупкий субъект настолько принимает свою симптоматику и наслаждается ею, что его фигура Судьбы выписывается в онтологию, которая легче перышка, иллюстрирующего обложку Хрупкого субъекта. Не повиноваться своей симптоматике и не спорить с ней, но наслаждаться ею – таков лозунг хрупкого субъекта. И если традиционно в психо анализе только субстанция, вещество, материя яв ляются источниками наслаждения, С. Жижек ут верждает, что «наслаждение (enjoyment, jouissance) в конце концов, ничто, кроме определенного чисто формального искривления пространства удоволь ствия/неудовольствия, искривления, которое дает нам опыт удовольствия в самом неудовольствии»17.

И такая искривленная линия, очерчивающая фигуру Судьбы, проецируется во взаимообуслов ленности человеческого и постчеловеческого, мо дерного и постмодерного.

17 Zizek S. Enjoy Your Symptom! Jacques Lacan in Hollywood and out. London, New York: Verso, 1992. P. 65.

СЛЕДЫ ПОСТМОДЕРНА Олег Перепелица А може бути, стукає в наші двері щось та ке, що й зовсім не вкладається до формули «зміна підстави» й потребує цілком іншого способу життя, без попередньої опори на яку небудь одну, єдину, загальну підставу.

О. Мамалуй Какой нынче модерн? Такова постановка вопро са. Какой отсылает нас к предикатам модерна, отводя на задний план вопрос о том, что такое модерн. Бо лее того, именно он и утверждает присутствие модер на. Здесь и сейчас. Какой модерн здесь и сейчас? Ка ковы симптомы (э)того модерна? Кажется, так звучит © Перепелица О.Н., 1 Мамалуй О.О. Кінці без кінця, або ситуація «пост(недо)модерну» // Постметодика. 1996. № 1 (11). С. 6.

Следы постмодерна вопрос. И это, вне всякого сомнения, модерный вопрос, ибо вопрошаем мы (здесь и сейчас) сами о себе, о своей эпохе, что и является характерной чертой модерна. Но в то же самое время этот вопрос ни на миг не отпускает нас от того, чтобы не воскрешать (э)тот модерн. Вопрос побуж дает к поиску нового (нового, еще одного, какого-то по сче ту, с какими-то качествами, модерна). Мы по-прежнему грезим новым, новое – нерв нашего фантазма – отодвигает на задний план, оставляет в прошлом то, что еще недавно было модно именовать постмодерном. Но, как известно из Ш. Бодлера, мода проходит, а модерн героизирует вечное в новом. И если модерн все еще/вновь длится, если рабо тает машина его пресловутого снятия (тем более в виде взаимо-снятия), то и следы, артефакты всякой моды оста ются в архиве культуры. Отсюда вопрос о симптомах те перешнего модерна я хотел бы поставить в контекст сле дов, оставленных постмодерном, и не важно скрывается ли под этим именем некая действительность или только мел кобуржуазное желание.

Муха Научная ось проблемы модерна представлена знаме нитой метафорой Ф. Бэкона. Как известно, существует три пути постижения мира: паук, муравей и пчела. Паук ткет знание из себя, плетет паутины познания. Паук – это кар тезианский Субъект. Муравей – это объективный ученый/ догматик, отсылающий к легитимирующему дискурсу объ ективности собранных фактов, которые могут быть как ав торитетными свидетельствами, так и свидетельствами Ав торитета. Однако он находится вне модерна не только в той степени, в какой он не способен пользоваться собст венным умом, но и в той, в какой находится вне производ Олег Перепелица ства. Паук, – какой-никакой, но производитель. Субъект познания = субъект производства = субъект истории – та ково явление модерна у/после Р. Декарта.

Но Бэкон идет дальше, заявляя свою версию пути.

Пчела – ученый, умеренный эмпирик и в меру догматик.

Но этот путь – опыт плюс рассудок – и есть путь («под линное дело»2) философии, по Бэкону. Эту модель Гегель модифицирует в знаменитую диалектику (тождество) дей ствительности и разумности (разумной действительности и действительного разума). Однако бэконовский текст нужно понимать как политическое заявление, предписывающее то ждество (диалектику) знание – сила. Известная фраза «люди же до сих пор мало задерживались на опыте и лишь слегка его касались, а на размышления и выдумки ума тратили бесконечное время»3 может быть расшифрована как утвер ждение необходимости интенсификации производства си лами науки.

Разум против воображения, символический порядок вместо воображаемого – именно это и являет характерные черты Модерна как исторической формы и формы исто рии. Модерн как индустриальный проект мог быть осуще ствлен только путем научного постижения/преображения мира. Пчела – это метафора модерного освоения мира.

Остается ли эта форма господствующей сегодня? Или на ее место пришла другая? Остается ли бэконовское ут верждение об истинном пути соответствующим (пост)со временному дискурсу?

Думается, не в полной мере. Я полагаю, что эта мета фора должна быть расширена, поскольку феномен, кото рый принято именовать постмодерном, не ограничивается 2 Бэкон Ф. Афоризмы об истолковании природы и царстве человека // Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1972. С. 58.

3 Там же. С. 68.

Следы постмодерна этим путем. Какое «насекомое» ближе всего к репрезента ции постмодерна, который и не утверждает, и не отрицает, который в равной степени допускает возможность наличия всех типов дискурса и их полную неистинность? Я думаю, мы не ошибемся, если станем утверждать, что это муха.

Это она любит полакомиться медом, при этом особо не отличая его от навоза. Это она всюду оставляет черные следы/точки (но никогда не над i и ни в коем случае не все). Но она же рискует попасться в сети паука, так сказать, диалектически обернуться/сняться пауком.

Логика постмодерна делает возможным именно путь паука, пусть даже во фрагментированном, децентрирован ном, множественном, номадическом виде. Вся череда мо дерных противостояний и диалектических переходов (ра ционализм – эмпиризм, просвещение – романтизм, идеа лизм – материализм, модернизм – постмодернизм) либо должна продолжиться реанимацией оппозиции «измов», как того жаждут те, кто напуганы хаосом точечных, сингу лярных дискурсов, либо мы рискнем открыто двигаться в горизонте дурной и безосновной бесконечности, которую нам предрекал Ф. Ницше.

Постмодерн реанимирует воображаемое и ставит нас на пороге невообразимого. Модерн закругляется, приходит к своему спекулятивному истоку. Невообразимое – это предел Модерна, за который не смог шагнуть постмодерн.

Требование А. Бадью к искусству искать пути выхода за пределы контролируемого Империей воображаемого и есть требование выхода за (пост)модерн. И это требование ведет нас к тому, что, с определенной долей иронии, сле довало бы назвать метамодерном, со всеми коннотациями этого «мета», и сверх того – как невозможного и отсутст вующего, оставляя, однако все предыдущие пути как со конкурирующие способы постижения реальности. При Олег Перепелица этом только новая воображаемая реальность (в качестве но вых точечных, сингулярных следов) приобретает ценность в наших глазах, хотя она все еще может отвечать – таков диалектический риск для нас – имперской логике потреб ления модифицированного того-же-самого.

Фрики Многие отдали все, чтобы в кого-нибудь превратиться.

Брандл-Муха Экзистенциально-онтологическая ось модерна пред ставлена метафорой Ф. Ницше о трех стадиях духа. Дух должен пройти три стадии, говорит Ницше: он должен побывать верблюдом, навьюченным старыми ценностями, он должен стать львом, реактивно сбрасывающим эти ценности и, наконец, – свободно играющим ребенком.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.