авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ

совместно с

ЕРЕВАНСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЛИНГВИСТИЧЕСКИМ

УНИВЕРСИТЕТОМ

ИМ.В.Я.БРЮСОВА

ЯЗЫК В ПАРАДИГМАХ

ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ:

XXI ВЕК

СБОРНИК НАУЧНЫХ СТАТЕЙ

Под общей редакцией

доктора филологических наук В.Е. Чернявской

и доктора филологических наук С.Т. Золяна

ИЗДАТЕЛЬСТВО

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ, ЛИНГВА 2009 ББК 81.2 Я 41 Язык в парадигмах гуманитарного знания: XXI век:

Сборник научных статей / Под общ. ред. д-ра филол. наук В.Е.

Чернявской и д-ра филол. наук С.Т. Золяна.– СПб.: Изд-во СПбГУЭФ. Изд-во “Лингва”. 2009.– 372 с.

Сборник научных статей издается по инициативе лингвистов Санкт-Петербурга и Ереванского государственного лингвистического университета им. Брюсова. Содержит статьи представителей различных исследовательских школ по современным проблемам методологии лингвистических исследований, лингвистики текста, теории дискурса, функциональной стилистики, прагматики.

Сборник адресован специалистам по общему языкознанию, теории коммуникации, теории перевода, социологии, психолингвистики, а также аспирантам и широкому кругу исследователей.

Рецензенты: д-р филол. наук, профессор Л.Б. Копчук (РГПУ) д-р филол. наук, профессор С.Л. Фокин (СПбГУЭФ) ISBN 978-5-7310-2408-2 © Издательство СПбГУЭФ, ISBN 978-9939-56-031-1 ©Лингва, Содержание ПРЕДИСЛОВИЕ ---------------------------------------------------- Очерк об истории Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов--------------------------------------------- Ереванский государственный лингвистический университет ---------- РАЗДЕЛ I ОБЩЕМЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В НОВЫХ ПАРАДИГМАХ ЗНАНИЯ ---------------------------------------- Золян С.Т. Язык и дискурс:

что нового в «новой» дискурсивной парадигме? -------------- Чернявская В.Е. Поликодовое пространство текста:

лингвосемиотическая парадигма языкознания ----------------- Архипов И.К. Описания языка как отражение познания и самопознания ------------------------------------------- Хомякова Е.Г. Трехмерность парадигмального развития лингвистики------------------------------------------------------------ Курдюмов В.А. Предикационная концепция как возможная лингвистическая парадигма ---------------------------------------- Кабакчи В.В. Язык мой, камо грядеши?

Глобализация, «глобанглизация»

и межкультурная коммуникация ---------------------------------- Быстрянцев С.Б. Научные дефиниции как подсказка концептуализирующему мышлению ----------------------------- Беляева Л.Н. Проблема извлечения знаний и современные технологии ----------------------------------------- РАЗДЕЛ II ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ СОВРЕМЕННЫХ НАУЧНЫХ ПАРАДИГМ ----------------------------------------- Абрамян Н.Л. Как изучать текст? -------------------------------- Петросян Л.В. Статус Петербурга в художественном дискурсе (на материале романа А. Белого «Петербург») ---- Белоглазова Е.В. К вопросу о создании таксономии междискурсных отношений ---------------------------------------- Флджян Л.Г. О жанровых особенностях англоязычного виртуального газетного дискурса --------------------------------- Нинуа Э. Лингвистический аспект полифонической поэтики романа Э. Штриттматтера «Оле Бинкопп» ---------- Маргарян Б.О. K вопросу о семантической структуре текста и его графическом оформлении (на материале рассказов Э.А. По и их переводов на армянский и русский языки)----- Гаспарян Г.Р. Два автора – три адресата (О когнитивном подходе к восприятию и интерпретации текста)--------------- Тимофеева З.М. Игровые особенности субъектно-объектных отношений в романе В. Набокова «Pale fire» ---------------------------------------------- Лавринова Н.И. «Свои vs. чужие» в политике:

Самопрезентация и дискредитация оппонента как механизм структурирования политического дискурса -------------------- Кондрашова (Козьмина) В.Н., Поспелова А.Г.

Намеренные коммуникативные рассогласования как средство выражения вербальной агрессии ----------------- Товмасян Г.Ж. Об импликатуре вежливости в процессе коммуникации ------------------------------------------ Закарян С. Опыт прагматического исследования генезиса терминов ---------------------------------------------------- Степанян В.А. К вопросу о категории притяжательности и «отчуждаемой / неотчуждаемой» принадлежности во французском языке ----------------------------------------------- Савельева Т.С. «Предложный vs. беспредложный» язык:

о переводе предлогов в паре языков русский – финский ---- Оганесян Ф.М. Лексико-семантические особенности множественного числа имен существительных в итальянском, армянском и английском языках -------------- Манукян А.И. Взгляд на деривационное значение как семантическую сеть --------------------------------------------- Абрамян К.Ш. Структурный анализ типового словообразовательного гнезда глаголов познания русского языка--------------------------------------------------------- Акопян К.С. Скалярная импликатура в семантико прагматической структуре логико-модальных частиц (на примере анализа частицы даже) ----------------------------- Оганесян Н.Ю. Танцевальная психотерапия:

речевые обороты больных шизофренией в статической и динамической релаксации ---------------------------------------- Сведения об авторах------------------------------------------------ About the book «Language in new science paradigm:

XXI century» ---------------------------------------------------------- Contents ---------------------------------------------------------------- Предисловие Предлагаемый читателю сборник научных трудов создан совместными усилиями лингвистов Санкт-Петербурга и Ереванского государственного лингвистического университета им. В. Брюсова.

Сборник издается Санкт-Петербургским государственным университетом экономики и финансов. Это – один из старейших и наиболее престижных экономических университетов России, поддерживающий вот уже на протяжении 17 лет свой рейтинг первого экономического вуза страны. При этом СПбГУЭФ занял свое достойное место среди авторитетных лингвистических центров Санкт-Петербурга, стратегически интегрировавшись в систему гуманитарного филологического образования. Имея развитую структуру межвузовских кафедр иностранных языков, объединенных в Институт иностранных языков, и факультет лингвистики, выпускающий лингвистов переводчиков, СПбГУЭФ профессионально включен в фундаментальные и прикладные исследования в современной лингвистике. Поэтому идея совместной публикации с ереванскими коллегами нашла отклик и поддержку проректора по научной работе СПбГУЭФ профессора А.Е.

Карлика.

В настоящем издании вместе публикуются труды ведущих специалистов Ереванского государственного лингвистического университета, Санкт-Петербургского государственного университета, Российского государственного педагогического университета им. Герцена и Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов по методологическим и прикладным проблемам языковедческих разработок в новых исследовательских парадигмах, перешагивающих из ХХ в ХХI век. Редколлегия благодарит ведущих специалистов петербургских университетов, профессоров И.К. Архипова, В.В. Кабакчи, Е.Г. Хомякову, А.Г. Поспелову, заслуженного деятеля науки Российской Федерации профессора Л.Н. Беляеву, профессора Московского педагогического университета В.А. Курдюмова и других коллег, поддержавших идею коллективного издания и написавших статьи специально для него.

Сборник отчасти отражает научное направление докладов, сделанных на международной конференции «Язык сквозь призму культуры», которая была организована Ереванским государственным лингвистическим университетом в г. Цахкадзоре в июне 2008 г. Именно на этой конференции и была высказана идея создать совместную публикацию, отражающую развивающееся не один год сотрудничество специалистов из Армении и Санкт-Петербурга.

Ученые Ереванского государственного лингвистического университета принимали участие в научных изданиях СПбГУЭФ в 2005, 2007 гг. В изданном в 2005 г. в связи с 75-летием СПбГУЭФ сборнике научных трудов «Интерпретация. Понимание. Перевод», опубликована статья профессора С.Т. Золяна, крупного специалиста в области общего и русского языкознания, а также политологии и конфликтологии. В издании «Лингвистика текста и дискурсивный анализ: традиции и перспективы», 2007 г. опубликованы актуальные для интернациональной науки статьи армянских ученых Л. Петросян, Г. Гаспарян, Л. Флджян.

Невозможно преуменьшить роль Ереванского лингвистического университета как лидера и генератора идей, объединяющего в научном диалоге интеллектуальную элиту в университетских центрах в кавказском регионе и – шире – в международном масштабе. Благодаря этим контактам российские ученые могут продолжать научный диалог со своими коллегами из Грузии. Статья профессора Тбилисского университета Э. Нинуа, написанная специально для этого издания, представляет современные разработки в германистике, ведущиеся в Грузии.

Опубликованные в сборнике трудов «Язык в парадигмах гуманитарного знания» статьи исследователей из таких удаленных друг от друга научных центров как Санкт-Петербург и Ереван, дают картину во многом созвучных современных разработок в науке о языке и, главное, показывают векторы ее проспективного развития. Наши исследования близки не только по научным приоритетам и сходству тем для анализа, нас с очевидностью объединяет общее культурное пространство, когда, например, истинно петербургские концепты и ценности тонко и глубоко осмысляются специалистами, отдаленными расстоянием от нашего города (исследование Л. Петросян). Работая в этом общем лингвокультурном пространстве, каждый из нас по отдельности обеспечивает общее поступательное развитие науки о языке.

Сборник структурирован так, что в первом разделе объединены публикации по методологическим аспектам, предлагающие новое осмысление ключевых систем знания о языке. Второй раздел посвящен лингвистическому анализу разноуровневых языковых единиц. Статьи наших авторов различны по своим теоретическим предпосылкам, исследовательским приоритетам и, конечно, языковому материалу. При этом именно такая исследовательская субъективность дает возможность увидеть многие грани обсуждаемой проблемы.

Мы надеемся на продолжение сотрудничества с заинтересованными коллегами, которое будем развивать в других публикациях и совместных изданиях.

От редколлегии Чернявская В.Е.

tcherniavskaia@rambler.ru Очерк об истории Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов Санкт-Петербургский государственный университет экономики и финансов расположен в центре Петербурга, рядом с Невским проспектом и Казанским Собором в замечательном историческом здании XVIII века.

Знаменательна сама история здания. Оно было построено архитектором Джакомо Кваренги по указу императрицы Екатерины II специально для вновь созданного Ассигнационного банка. В конце XVIII в. на смену металлическим деньгам приходят бумажные деньги – ассигнации. Денежная реформа, проводимая Екатериной II, была связана с быстрым развитием товарно-денежных отношений, как в самой России, так и с западными государствами. Территория в центре города на берегу Екатерининского (ныне Грибоедова) канала наиболее подходила для строительства банка. Знаменитый в России выходец из Италии Джакомо Кваренги создал одно из красивейших зданий в Петербурге, удачно приспособленного для функционирования Ассигнационного банка – главного финансового учреждения того времени. В 1859 г. по указу императора Александра II банк был преобразован в государственный Банк России.

Государственный Банк России функционировал в здании по кан.

Грибоедова (парадный вход со стороны Садовой улицы) до г., и с переездом нового Советского правительства в Москву был переведен в новую столицу.

В здании бывшего Банка долгие годы располагались различные финансовые учреждения города.

В 1930 г. по Постановлению Советского правительства в здании был размещен Ленинградский финансово экономический институт. Институт был создан на базе экономического факультета Политехнического института. В ЛФЭИ функционировало 2 отделения: финансовое и кредитное.

В 1940 г. к нему был присоединен Ленинградский финансово педагогический институт. Несмотря на то, что вуз был небольшим, но благодаря тому, что в нем работали выдающиеся ученые-экономисты, из него выходили высококвалифицированные специалисты. Выпускники ЛФЭИ занимали ключевые посты на всех уровнях народного хозяйства.

Многие впоследствии стали крупными учеными-экономистами, например, А.Н. Молчанов, М.В. Ермолин, А.С. Павлов, А.Н.

Логинов после Великой Отечественной войны долгие годы работали докторами наук, имели свои школы ученых экономистов.

В 1954 г. к Ленинградскому финансово-экономическому институту был присоединен Ленинградский Планово экономический институт. Присоединение Планово экономического института привело к появлению новых экономических специальностей, и по существу ЛФЭИ становился экономическим университетом. С присоединением нового института в штат перешли преподаватели ЛПИ. Среди них было много выдающихся ученых: Плошко Б.Г., Коганов Е.Д., Грункин М.Н., Гинзбург М.Б., Гурари Г.Д. Заслугой всего педагогического состава, общественных организаций тех лет была подготовка высококлассных специалистов. Имея хорошую профессиональную подготовку, выпускники тех лет отличались своей добросовестностью, честностью, трудолюбием. По разному складывались их судьбы. Большинство после окончания ЛФЭИ занимали высокие посты, становились управляющими банков, финансовых органов, плановых комиссий, зам.директоров по экономике. Этим поколением выпускников институт-университет может гордиться.

В 1950-е годы ЛФЭИ готовил специалистов государств Восточной Европы: С конца 1940-х годов у нас учились студенты из Болгарии, Румынии, Албании, ГДР, Чехословакии, Венгрии. Много было студентов из республик Советского Союза: литовцы, грузины, азербайджанцы, казахи, узбеки и др.

Многие выпускники из союзных республик после окончания ЛФЭИ у себя на родине занимали высокие должности.

Например, литовец М. Станкявичус долгое время возглавлял Министерство социальной защиты, в конце 1990-х некоторое время возглавлял Правительство Литвы. Узбек Э.Л. Акрамов стал крупным ученым-статистиком, был проректором по науке в Ташкентском институте народного хозяйства, заслуженным деятелем науки Узбекистана.

Ленинградский финансово-экономический институт им. Н.А.

Вознесенского вошел в число лучших экономических вузов СССР.

Сложившиеся научные и педагогические школы готовили первоклассных специалистов, занимавших после окончания института ключевые посты в экономике страны. В 1970-е годы закончили ЛФЭИ А.Б. Миллер, ныне возглавляющий Газпром;

О.Г. Дмитриева – депутат Госдумы России, д-р экон. наук, профессор;

Н.А. Савинская – начальник Главного Управления Центрального Банка РФ по Санкт-Петербургу, д-р экон. наук, профессор;

И.Г. Петрова – начальник Главного Управления Центрального Банка РФ по Ленинградской области.

В 1980 г. за большие заслуги в подготовке высококвалифицированных экономических кадров и успех в развитии экономический науки ЛФЭИ был награжден Орденом Трудового Красного Знамени.

23 сентября 1991 г. Постановлением Правительства РФ ЛФЭИ им. Н.А. Вознесенского был преобразован в Санкт Петербургский государственный университет экономики и финансов.

За годы своего существования в статусе университета ФИНЭК стал действительным лидером экономического образования в стране, расширяет партнерские связи с десятками зарубежных университетов и, особенно в последние годы, развивался по пути к классическому университету: были открыты юридический факультет, факультет лингвистики, другие специальности. Сегодня это один из признанных центров академического образования в России.

www.finec.ru О.П. Дроздова, канд. экон. наук, доцент, помощник ректора по музейной работе Ереванский государственный лингвистический университет Ереванский государственный лингвистический университет им. В.Я. Брюсова являет собой пример университетского центра, мощно продолжающего и развивающего свои славные традиции.

Он является правопреемником основанного в Армении в 1935 г. Русского учительского института. В 1936 г. в нем было открыто отделение немецкого языка, через год – отделения французского и английского языков. В 1940 г. институт переименовывается в Ереванский государственный русский педагогический институт, а с 1962 г. он существует как Ереванский государственный педагогический институт русского и иностранных языков им. В.Я. Брюсова. Еще одной вехой в истории этого учебного заведения стал 2001 г., когда решением Правительства Республики Армения институт получает статус Ереванского государственного лингвистического университета им. Брюсова.

За время своей деятельности вуз подготовил более 20 тысяч специалистов в области русского, английского, французского, немецкого, испанского, итальянского языков, арменоведения, психологии, истории, политологии.

ЕГЛУ, разрабатывая свои образовательные программы, тесно интегрирован в сотрудничество с европейскими государствами, странами СНГ и государствами кавказского региона. Университет активно сотрудничает с Советом Европы, ЮНЕСКО, международными организациями стран СНГ в области языковой политики и преподавания иностранных языков. Отмечая безусловные достижения ЕГЛУ как лидера образования и науки, отдел языковой политики Совета Европы избрал университет им. Брюсова в качестве базового вуза при проведении в 2001 г. Европейского года языков. Ректор Ереванского государственного лингвистического университета им. Брюсова Сурен Золян является национальным координатором отдела языковой политики Совета Европы (Страсбург), членом правления Европейского центра современных языков Совета Европы (Грац).

Ученые университета последовательно выражают идею, что образование является одним из приоритетов армянского народа, а специалисты-филологи остаются главными посредниками при передаче своих национальных ценностей и восприятии ценностей других народов.

www.brusov.am РАЗДЕЛ I ОБЩЕМЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В НОВЫХ ПАРАДИГМАХ ЗНАНИЯ Золян С.Т.

ЯЗЫК И ДИСКУРС:

ЧТО НОВОГО В «НОВОЙ» ДИСКУРСИВНОЙ ПАРАДИГМЕ?

Как уже неоднократно отмечалось начиная с уже ставшей классической работы Томаса Куна, изменение научной парадигмы – это изменение фундаментальных для предшествующего периода интерпретаций. В гуманитарных науках, где особо сильна терминологическая инерция и словарь описания не подлежит радикальному изменению, с особой наглядностью проявляется то, что меняется не столько концептуальный аппарат, сколько стиль оперирования базовыми концептами. Может сложиться ситуация, что постепенно эти стилистические, на первый взгляд, изменения приводят к столь значительным концептуальным изменениям, что от самого концептуального аппарата остается только набор этикеток:

означающие могут оставаться прежними, но им либо уже ничего не соответствует, либо же они отсылают к новым концептам, которые незаметно вытеснили прежние. Достаточно вспомнить хотя бы уходящую в античность терминологию школьных грамматик. Подобная консервация прежней концептуальной системы также важна, ибо обеспечивает преемственность и плавность перехода от старой парадигмы к новой. Но одновременно эта же ситуация не позволяет увидеть появление порожденных новой методологией объектов.

Безусловно, в этом процессе возникают новые понятия, которые, не находя для себя подходящего места, занимают "чужую" знаковую оболочку. В этом отношении многие сегодняшние проблемы лингвистики возникают как результат переходного состояния - когда налицо отход от структуралистского понимания языка и вместе с тем большей частью используется порожденный структурализмом инструментарий. В семиотике, литературоведении и философии происходит отказ от описания языка как поэтапной экспликации иерархии структур - в первую очередь, благодаря Умберто Эко, а также Деррида, распространившего критику "логоцентризма" и на лингвистическую теорию структурализма. Однако в самой лингвистике понятие структуры ревизии не подвергалось отрицать структурность языка могли позволить себе лишь самые смелые лингвисты - как, напр., Б.М. Гаспаров, который, впрочем, более известен музыковедческими и литературоведческими исследованиями. Но не отказываясь от понятия структуры, лингвистика с середины 90-х гг. как бы оставляет его в стороне, сосредотачиваясь на изучении дискурса. Единицы языка и лингвистические явления начинают соотносить не столько с их отношениями в системе-структуре, сколько с функциями в дискурсе. Так появляется новый объект исследования, и многочисленные исследования, во-первых, пытаются ответить на вопрос: что есть дискурс, а во-вторых, описать и тем самым определить в системе привычных лингвистических понятий - в первую очередь, применительно к наиболее фундаментальным категориям как Язык - Речь.

Наиболее популярное понимание сводится к тому что это промежуточное образование между речью и языком, являясь своего рода "языком" для речи и "речью" для языка1. При этом становится очевидным, что это соотношение между языком и речью может воспроизводиться бесконечное количество раз.

Так, между языком как системой и политической статьей о войне в Ираке можно привести промежуточные ступени политический дискурс - дискурс о войне - дискурс о войне в Ср. с приведенным в электронной энциклопедии “Кругосвет” определением: “Переход от понятия речи к понятию дискурса связан со стремлением ввести в классическое противопоставление языка и речи, принадлежащее Ф. де Соссюру, некоторый третий член – нечто парадоксальным образом и «более речевое», нежели сама речь, и одновременно – в большей степени поддающееся изучению с помощью традиционных лингвистических методов, более формальное и тем самым «более языковое» (статья “Дискурс”).

Ираке - либеральный дискурс о войне в Ираке - либеральный антиамериканский дискурс о войне в Ираке и т.д. Но такая дифференциация в свою очередь есть результат скорее политической (политологической), нежели лингвистической компетенции, а указанные типы дискурса это не столько новые лингвистические объекты, сколько ступени редукции абстрактного объекта (языка) к конкретному акту речи.

Понимая, что метод описания в состоянии породить и наделить лингвистической реальностью соответствующий объект описания (напр. понятие “фонема”), тем не менее в случае дискурса возникает не новый и особый лингвистический объект, а новый ракурс изучения языка. Изменяется не сам объект описания, а модус описания – это не язык в себя и для себя, а язык к его соотнесенностью с речью.

Уместно напомнить, что в концепции Соссюрианского структурализма понятие речи не есть самостоятельный объект, а производное от понятия "язык", это скорее создаваемая методологией тень от понятия "языка". Безусловно, и само понятие “язык” есть абстракция и конструкт. Изменение ракурса рассмотрения приводит к смещению и как следствие возникает другая тень: если прежде тенью понятия язык была речь, то при новом угле рассмотрения и иной конфигурации когда язык и речь берутся как пара объектов (или парный объект) возникает уже другой фантомный объект, непохожий на прежнюю речь и поэтому называемый дискурсом.

Не случайно, что вначале понятие дискурса в лингвистическом смысле появляется у Бенвениста в значении устной речи. Это послужило началом осознания того факта, что дихотомия язык- речь не низводит речь к тривиальной реализации (манифестации) языка, при которой безразлична форма реализации: отображение языка в речь имеет свои особенности и что различиям в реализации языка в особых условиях соответствуют различные лингвистические объекты.

Дискурс не отменяет и не подвергает сомнению предшествующие концепты - он просто делает их ненужными как, напр. оказывается ненужной (неуместной в буквальном смысле) и не требует переформулировки уровневая модель языка. При подобном подходе, видимо, предполагается, что язык как структура уже явлен и описан, поэтому можно сосредоточиться не на формальной, а на содержательной организации языковых единиц. По сути такой подход очень похож на перевернутый вариант античных взглядов на синтаксис - предложения составляются из слов в соответствии со смыслами, а не правилами языка, а язык - это правильный выбор форм из наличествующих образцов.

Теперь же, напротив, правила языка переносятся на синтагматику смыслов - тогда как выбор форм - нижний и бессознательный уровень языковой деятельности - относятся к чисто технологическим задачам, перестав быть центральной проблемы лингвистики и переместившись в сферу ее прикладных аспектов. Античные грамматики исходили из того, что люди знают что сказать и проблема в правильном оформлении сказанного, и это они пытались эксплицировать посредством образцов-парадигм. Современные лингвистические теории, напротив, создают впечатление, что теоретической экспликации подлежат когнитивные аспекты грамматики, тогда как ее формальные аспекты очевидны (или тривиальны).

Соответственно, в своей когнитивной деятельности говорящие так же обречены следовать готовым принятым моделям (паттернам), как в грамматике - парадигмам.

Как известно, Соссюр в качестве объекта лингвистики рассматривал триаду: языковую деятельность и ее два неотделимых аспекта - язык и речь. Язык в его противопоставленности речи у Соссюра выступает не как объект, а как аспект. Это - социальная, абстрактная, регулярная и контекстно-независимая формальная сторона языковой деятельности, в то время как индивидуальный, конкретный, окказиональный, контекстно-зависимый и потому включающий содержательный компонент аспект – это речь.

Таким образом, теория Соссюра в качестве объекта рассматривает языковую деятельность и ее два аспекта (язык и речь), однако фактически рассмотрению подлежал только один – "язык в себе и для себя". Подобный подход – собственно структурализм или структурализм в классическом виде - мог быть последовательно реализован только до тех пор пока структурная лингвистика не вбирает в себя уровня предложения (именно предложения, а не составляющих его синтагм- как в модели Л. Теньера и отчасти Л.Блумфильда). Сам Соссюр, как бы предвидя, какими бедами для структурализма грозит признание предложения как единицы анализа, исключал из его из сферы языка и относил его исключительно к сфере речи, поскольку под языком он понимал только готовые формы: инвентарь языковых единиц, но не включал правила оперирования этими единицами.

Соссюр, конечно же, непоследователен, поскольку непонятно, как возможно предполагать наличие такого явления в сфере речи, которое не имеет кореллята в сфере языка и непонятно, реализацией чего оно оказывается. Безусловно, в этом можно было увидеть упущение, которое нетрудно было исправить, доведя теорию до ее логического завершения. Это и было предложено Бенвенистом - в числе прочих достаточно серьезных поправок, но которые понимались им как естественное продолжение Соссюровской теории. Ведь если строя предложение, говорящий основывается на заданных, то есть принадлежащих языку правилах, то и результат применения этих правил оказывается предопределенным языком и также принадлежит языку. Именно подобный подход наиболее полно и последовательно реализуется в теориях языка Хомского. Объявив себя анти-структуралистом, Хомский, конечно же, имел в виду его не европейскую, а американскую версию. В действительности Хомский практически одновременно с Бенвенистом создает новую версию структурализма, в которой центральным персонажем лингвистической теории является не фонема, а предложение. Тем самым в структурализм был внесен недостававший ему динамизм и творческий аспект, а говорящий наконец-то получил свободу воли, которой он был лишен еще со времен античных парадигм. В самом деле, реализуя фонему в звуках, говорящий использует рутинные и не допускающие вариации схемы и скорее не язык, а говорящий выступает как механизм. "Не ты говоришь, ЯЗЫК ГОВОРИТ", - как ни парадоксально, но эта знаменитая формула Хайдеггера оказывается как нельзя кстати. Особенно, если привести ее в полном виде2.

Поэтому спросим: как пребывает язык как язык? И ответим: язык Однако довольно скоро выясняется, что предложение и его кореллят в сфере речи – высказывание- представляют собой различные семантические объекты. Формирование (порождение) предложения можно представить как рекурсивный лингвистический алгоритм, который автономен и не зависим от контекста, тогда как высказывание есть взаимодействие этого алгоритма с неким другим имплицитным механизмом соотнесения контекста с языком в целом. Как проницательно указывал Бенвенист, говоря о присвоении языка говорящим, посредством высказывания с контекстом соотносится именно язык взятый как целое, а не только лежащая в основе данного предложения некоторая ограниченная цепочка правил языка. Это с необходимостью приводит к разграничению между предложением и высказыванием, причем если вначале высказывание (utterance) понималось лишь в этимологическом смысле, как физическое озвучивание предложение (В. Куайн), то впоследствии оно понимается как особый коммуникативный объект. Формально совпадая3, они обладают различными семантиками: предлагаем читателю проинтерпретировать предложение "я - великий ученый" и убедиться, что ему будет соответствовать столько же интерпретаций, сколько у нее будет читателей. Понятие дискурса развивается параллельно изменению взгляда на язык – язык уже не только “система чистых отношений” и даже не динамичный механизм говоритI. Но что, это серьезный ответ? Если так, то надо выявить, что значит говорить. Захотеть помыслить язык - это значит вступить в говор языка, для того чтобы пребывать при языке, т.е. быть при его, а не при своем говорении. Только так достигнем мы сферы, внутри которой, удачно или нет, язык проговорит нам свою сущность. Язык мы уступаем говору. Мы не может ни обосновать язык чем-то другим, нежели он сам, ни объяснить другое языком.

Правда, не совсем понятно, как могут совпасть формальный абстрактный объект и конкретная цепочка звуковых или графических сигналов, хотя в свое время Н. Хомский и предложил при задании правил преобразования глубинных структур в поверхностные ввести понятие нулевого преобразования (нулевой трансформации), что и можно расматривать как приемлемый выход из методологической ямы.

порождения структур. Он рассматривается уже не столько как порождающий, сколько интерпретирующий механизм. А при порождении не структур, а интерпретаций – неизбежно рассмотрение механизмов контекстуализации.

Если обратиться к современным теориям дискурса, то при всем разнообразии представленных точек зрения преобладающим является взгляд на дискурс как промежуточную область между языком и речью, представленный в вышепри веденой сноске. Сами по себе попытки найти промежуточные ступени между речью и языком не новы - можно сослаться на языковые регистры М. Хэллидея или на выдвинутую еще в 1920-х г.г. идею речевых жанров М.М. Бахтина, а также на работы В.В. Виноградова вплоть до разграничения давно известных функциональных стилей и подстилей языка. Тем не менее ранее подобные подходы оставались на периферии лингвистической теории, теперь же они претендуют занять центральное место. Об изменении парадигмы может свидетельствовать употребление слова "дискурс" в нестрогом и максимально широком смысле: сегодня в гуманитарных науках вместо неопределенного нестрогого употребления слова "язык" предпочитают столь же расплывчатым образом использовать слово "дискурс". Продолжение этой логики может привести вплоть до отказа за ненадобностью от самого понятия "язык" как ключевого, и для этого имеются вполне аргументированные резоны.

В самом деле, сейчас уже стало очевидным, что если вместо собственно соссюровского понимания языка как абстрактного аспекта языковой деятельности понимать приписываемое Соссюру структурализмом понимание языка как иерархически доминирующей абстрактной системы, то второе понимание уже с 1960-х можно считать теоретически дезавуированным - когда под языком стали понимать уже систему систем. Действительно, язык как таковой попросту не существует: то, что носители языка и лингвисты называют языком (напр., армянским, китайским, русским), есть не только множество иерархически связанных и весьма по-разному организованных систем-уровней языка, но и система систем социальных, исторических, ареальных и функциональных и прочих вариантов языка, и нет и не может быть такого инвариантного описания, представляющего их центральное ядро4. Единство такого объекта как армянский язык, взятого в совокупности всех его вариантов, обеспечивается не наличием наиболее абстрактной структуры - инвариантной для всех его вариантов, а понимается скорее как семейное сходство или как правила межмировых переходов (в смысле модальной логики).

Поэтому, если понимать под речью результат реализации (манифестации) некоторой абстрактной структуры, то явно не хватает промежуточных звеньев, на роль которых и претендовали понятия, подобные регистрам языка, жанровым, стилистическим и прочим подобным подсистемам. Обобщенно их можно охарактеризовать как системы не-универсальных (или партиальных или факультативных) правил. Тем самым мы можем конкретиризовать вышеприведенное понимание дискурса - это не отличный от языка объект, а тот ракурс его описания, при котором фиксируются не-универсальные (или партиальные или факультативне) и контекстно-обусловленные зависимости и язык предстает как упорядоченное множество – но не самих элементов, а контекстно-зависимых не облигаторных моделей их использования.

Согласно Соссюрианским представлениям, язык не может зависеть от сферы его употребления – это уже относится к внешней лингвистике. Единственное исключение структурализм - заступничеством Пражской школы - делал для поэзии. Но что характерно - даже в этом случае особо подчеркивалось, что речь идет об особом, “сущностном”, состоянии языковой системы, а не о языке поэзии. Что в поэзии язык эксплицирует свою сущность - в этом вопросе солидарны Р. Якобсон и структуралистская поэтика, но еще и романтики, и Гумбольдт, потом Хайдеггер. А это, согласно их представлениям, возможно потому, что поэтический язык и есть сущность языка5. Поэзия – Безусловно, если уйти от понятий языковых норм и стандартов, которые есть результат не столько лигвистического развития, сколько лингвистического планирования.

Ср.: «Установка на сообщение, как таковое, сосредоточение на сообщении ради него самого – это и есть поэтическая функция это не столько сфера коммуникации, сколько та среда, в которой язык не нуждается в коммуникации как предусловии для своей реализации, поэтому здесь выступает в своей сущностной, очищенной от преходящих и случайных, связанных со сферой коммуникации характеристик. Язык (или речь, обращенная на себя) предшествует не только речи, но и самому человеку6. Как видим, для поэзии делалось исключение только потому, что она рассматривалась как единственно возможная сфера автономного, свободного “от житейского волненья" существования языка. Как ни странно, но основная система коммуникации - язык - не только обособлялась от от коммуникации, но - более того - коммуникация рассматривалась как нечто внешнее и чуть ли не искажающее языковую систему явление. Что касается не-поэтических сфер употребления языка, то за ними закреплялись некоторые лексические и стилистические особенности, не затрагивающие сущностных системных характеристик. Для изменения подобного отношения потребовалась лингвистика текста. В самом деле, вряд ли имеет смысл обсуждать различия в употреблении языка в различных сферах на уровне предложения, но при обращении к тексту эти языка» (Якобсон 1961). “ Поэзия, которая есть не что иное, как высказывание с установкой на выражение, управляется имманентными законами;

функция коммуникативная, присущая как языку практическому, так и языку эмоциональному, здесь сводится к минимуму…Поэзия есть оформление самоценного, “самовитого”, как говорил Хлебников, слова. Поэзия есть язык в его эстетической функции” (Якобсон 1921). “Чистый говор естъ нечто такое, в чем происходит завершение языка, который подобает разговору. Чистый говор - это поэзия. Это положение мы должны поставить как точное утверждение. Мы это сможем сделать, если удастся услышать чистый говор в поэзии. Но о какой поэзии мы говорим? Нам здесь предоставлен выбор, который все-таки защищен от чистого произвола.

Почему? Благодаря тому, которое осмыслено нами как сущее языка в ходе раздумывания о говоре языка” – М.Хайдеггер.

По Хайдеггеру: "Утверждается, что только язык делает человека таким существом, как человек. Только как говорящий человек - это человек. Так считал Гумбольдт".

различия становятся очевидными. Так что опыт лингвистической поэтики мог быть использован иным образом поскольку в поэтике традиционно в качестве единицы рассматривался именно текст, то применительно к каждой коммуникативной сфере можно предусмотреть наличие особых, дополнительных по отношению к языковой системе (= расположенных над уровнем предложения), новых правил организации текста и семантизации лексических единиц. Если взять основополагающее для структурализма определение языка как грамматики и словаря, то в этом случае этот язык должен включать особые правила текстопостроения и основанные на употреблении лексических единиц правила семантики.

Множество потенциальных текстов, соответствующих таким расширениям (специализациям) языка можно считать тем или иным типом дискурса, а язык предстает уже не как система систем, а множество дискурсивных практик.

Обобщая, вернемся к приведенному в начале тезису о том, что дискурс – это не новый лингвистический объект, а определенный ракурс описания языка. Это язык в его говорении, то есть язык, рассматриваемый в соотнесенности с речью. Это не промежуточный член – медиатор между речью и языком, это скорее воспроизведение Соссюровской триады, включающей языковую деятельность. Но если у Соссюра акцент ставился на противопоставленности этих аспектов, то дискурс – это попытка их соотнесения. Это предполагает привлечение новых методов и подходов: рассмотрение текста как единицы анализа, учет правил организации текста, причем не только собственно языковых, но и жанровых, контекстуализацию описания, его ориентированность на не-облигаторные и коммуникативно-обусловленные модели языковой деятельности. Рассмотрение языка в таком конструируемом исследовательском контексте уместно считать дискурс анализом, а объект подобного анализа претендует называться дискурсом. Это вполне допустимо, но, наделяя дискурс самостоятельным существованием, учтем, что границы этого существования ограничены именно дискурс-анализом.

Чернявская В.Е.

ПОЛИКОДОВОЕ ПРОСТРАНСТВО ТЕКСТА:

ЛИНГВОСЕМИОТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА ЯЗЫКОЗНАНИЯ В заголовок статьи вынесено понятие, все чаще конкурирующее в 2000-е годы с традиционным обозначением науки о тексте – лингвистика текста «сдает» свои позиции в пользу лингвосемиотики как расширенного семиотического и культурного толкования текста. Для этого есть следующие основания.

Первое. Теория текста существует в условиях «терминологической открытости» для обозначения качественной определенности своего объекта: поиск удовлетворяющих всегда и всех определений текстуальности заводит - и завел! – лингвистическую теорию в тупик объяснений по замкнутому кругу. Это оборачивается пантекстуальностью для одних или «терминологической капитуляцией» для других исследователей, когда уже сам термин «текст» становится «зонтичным термином» (umbrella term) для широкого лингвосемиотического подхода.

Второе. Коммуникативный процесс исследуется в его возрастающей семиотической комплексности. Язык рассматривается как основополагающий, «привилегированный», но тем не менее – лишь один из возможных семиотических кодов.

Третье. Объект лингвистики текста подлежит рассмотрению в его материальности, что значит поликодовости.

Проблема, выносимая на рассмотрение в этом разделе, это проблема текстовой смешанности, неоднородности, гетерогенности, прослеживаемой и на уровне содержания, и на уровне формы. Приводимые ниже определения широко используются на современном этапе для характеристики текста как объекта междисциплинарных исследований. И этот объект предстает сегодня как действительно многомерное явление, как поликодовый феномен. Креолизованный текст, гибридный текст, супертекст;

бимедиальный, полимедиальный, мультимедиальный текст;

полимодальный вербально визуальный текст (“Sprache-Bild-Text”), поликодовый текст – вот термины, которые вошли в научный оборот, подчеркивая, что текст как коммуникативная величина не ограничивается лишь языковой составляющей. «Материя» текста соткана из многих различных элементов, существенно влияющих на восприятие текстового целого. Не только особенности соединения языковых знаков в текстовую ткань, но и графическое, шрифтовое, визуальное, цветовое оформление – то, что называется текстовым дизайном (Textdesign), попадает в сферу интересов лингвистов и обусловливает выводы относительно функционирования текстовых смыслов.

Какие исследовательские и, главное, методологические приоритеты должны стоять перед специалистами, работающими с текстом в новых парадигмах гуманитарного знания? Представим ниже некоторые наблюдения и рассуждения в этой связи.

Проблема текстовой гетерогенности охватывает широкий круг явлений и выходит за рамки собственно лингвистических представлений о текстуальности как совокупности признаков, делающих текст текстом. Текст является, как известно, предметом рассмотрения в семиотике, науке о строении и функционировании различных знаковых систем, хранящих и передающих информацию.

С общесемиотической точки зрения возможно исходить из широкого понятия текста как сложно организованного знака, подразумевая под этим совокупность всех коммуникативных сигналов любой формы, так или иначе задействованных в интерактивном процессе. И текстом считается содержательно взаимосвязанная последовательность любых знаков. В таком понимании с позиции культурологии и семиотики текстом является танец, обряд, архитектурное или музыкальное произведение etc., все те артефакты, которые определенным образом закодированы, функциональны и являются результатом интенционального действия субъекта. Они рассматриваются как аналогичные языковым текстам, обладающие содержательным единством. Подобный широкий семиотический подход распространяется в целом на понимание культуры как текстовой системы. Последовательно эта точка зрения представлена, например, в работе (Posner 1991), включающей обзор проблематики в целом.

Согласно мнению ученого, текст как культурно семиотический феномен должен отвечать трем условиям для признания его статуса как такового. Во-первых, явление, идентифицируемое как текст, должно быть артефактом, то есть результатом целенаправленного действия (субъекта). Во вторых, оно должно иметь инструментальный характер, иметь назначение в рамках определенной культуры. В-третьих, оно должно иметь кодированный характер, то есть в рамках определенной культуры должен существовать код, приписывающий ему некое(-ие) значение (-я) (Posner, там же, с.46). Таким образом, текст – это то, что определенным образом закодировано, целенаправлено и имеет функцию (назначение).

Заметим здесь, что широкий семиотический подход к тексту прибавляет неоднозначности в проблему делимитации текста, то есть установления границ текстовой протяженности и отделения текста от нетекста. Расширение границ понятия "текст" рассматривается, как известно, в связи с так называемой пантекстуальностью, существо которой образно определяется словами немецкого ученого: "Тексты всех мастей покидают свою бумажную вотчину и захватывают ранее семиотически нетронутые земли" (Schmitz 1996: 26, перевод мой – В.Ч.).

Одним из следствий подобной "пантекстуальности" является превращение лингвистики текста в семиотическую дисциплину, подчиненную широкому пониманию знака. Но оправдана ли такая семиотическая максима? – вот вопрос, который встает при внимательном знакомстве с проблемой.

Ведь она не является однозначной и беспроблемной даже в рамках семиотического (не узколингвистического) подхода.

Наиболее взвешенной представляется следующая точка зрения: в зависимости от принципа формулирования текста возможно говорить о его трех разновидностях. Выделяются лингвистические (вербальные) тексты, экстралингвистические (невербальные): музыкальное произведение, танец etc. и смешанные тексты с преобладанием либо вербальных, либо невербальных компонентов: комиксы, рекламные сообщения etc. Минимальное требование лингвистики, предъявляемое к текстам, - наличие языковых знаков, которые в ряде случаев должны быть доминантными.

Представляется, что именно в таком соотношении лингвистического и семиотического в проблеме текстуальности следует рассматривать используемый рядом отечественных исследователей термин "креолизованный текст".

Креолизованный текст анализируется как особая разновидность текста, "фактура которого состоит из двух негомогенных частей: вербальной и невербальной, принадлежащей к другим знаковым системам, нежели естественный язык" (Сорокин, Тарасов 1990: 180). Содержание креолизованного текста, по мнению исследователей, работающих с этим термином, кодируется в разных знаках – вербальных и изобразительных, при этом создается особый лингво-визуальный феномен, "в котором вербальный и изобразительный компонент образуют одно визуальное, структурное, смысловое и функциональное целое, обеспечивающее его комплексное, прагматическое воздействие на адресата" (Анисимова 1992:73). Е.Е.Анисимова рассматривает креолизованный текст с точки зрения взаимодействия вербальных и паралингвистических средств в письменной коммуникации. При этом подчеркивается, что в данном аспекте эта проблема исследуется и в семиотике, теории массовых коммуникаций, психолингвистике.

К такого рода креолизованным текстам относят, как отмечено выше, афиши, транспаранты, листовки, комиксы, карикатуры, плакаты, кинотекст.

При общем интересе к так называемым креолизованным текстам собственно механизм, лежащий в основе порождающих их процессов остается в ряде работ нераскрытым. Кроме того, сам термин "креолизованный текст" для обозначения смешанных текстов с лингвистическими и нелингвистическими компонентами не представляется вполне удачным и однозначным. За этим термином уже закреплено известное содержание, а именно, креолизацией называется процесс формирования языка на основе пиджинов в условиях ограничения контактов носителей языка-источника с носителями других несхожих с ним языков. Креольские языки характеризуются в специальной литературе как смешанные языки, то есть представляющие комбинацию словаря одного языка с грамматикой другого (см.: ЛЭС 1990: 245). Очевидно, что в случае взаимодействия вербальных и невербальных компонентов в тексте речь идет о "смешении" совсем другого рода, и использование здесь слова "креолизованный" не добавляет однозначности.

В зарубежной литературе для обозначения интересующего нас явления широко используется термин "коммуникат" (Kommunikat;

Gesamtkommunikat), вполне утвердившийся в научном обороте при обсуждении явлений текстовой смешанности. Собственно, "коммуникат" появился в научных дискуссиях одновременно с обсуждением "семиотической и культурологической экспансии" в область текста. Следствием этого некоторые специалисты, работающие традиционно в лингвистике текста, видят размывание границ текста и относительность самой этой базовой лингвистической категории. Очень ярко причину сомнений выразил немецкий исследователь Х. Штекль: «Логоцентрическая гордыня лингвистики, признающая приоритет языка и прежде всего письменности как культурного достижения, привела к тому, что материальный образ («картинка») рассматривается скорее как второсортный знаковый ресурс, с меньшей интеллектуальной привлекательностью» (перевод мой – В.Ч., ср.: Stckl 2004: и след.). Это образное объяснение показывает желание лингвистики и работающих в ее рамках ученых рассматривать язык как привилегированный код нашей семиотической системы или даже как «архимедиум человеческой коммуникации» (Ehlich 1998: 20). Поэтому в попытках отграничить собственно лингвистический текст как единство вербальных знаков от сложного многоуровневого знака, в котором интегрированы в единое коммуникативное целое текст (вербальная составляющая), визуальное изображение (шрифт, иллюстрации, общий дизайн и т.п.) и аудиокомпонент (звуковое сопровождение в рекламе, например), было введено понятие коммуникат. Коммуникат выступает как понятие, противопоставляемое тексту в узколингвистическом понимании: коммуникат не тождественен тексту. Термин «коммуникат» выдвигает в центр внимания «принципиально возможную медиальную комплексность» (Ср.:

Hoffmann 2004: 363).

Повторим, в этом отграничении проявляется та исследовательская позиция, которая направлена против растворения лингвистики текста и ее проблематики в некой интегративной науке о коммуникации, изучающей "супертекст".

Разделение текста как (преимущественно) вербального знака и коммуниката как полимедиального, поликодового знака должно снимать понятийные и терминологические противоречия. Так, в основе современного издания немецкого учебника "Grundlagen der Textlinguistik", 2002 ("Основы лингвистики текста") лежит представление о тексте, как основанном на языковых знаках единстве. Невербальные элементы и процессы не исключаются полностью из лингвистического анализа, но характеризуются как сопутствующие языковым текстам так называемые пара тексты. Пара-тексты существуют не как обязательная, внутренне необходимая часть лингвистического анализа, но как дополнительная составляющая в интерпретации текста, которая делает видимым отношения текста в системе дискурса, то есть обеспечивает дискурсивную целостность анализа (ср.:


Heinemann, Heinemann 2002: 97 и след.;

также Adamzik 2004).

Такая позиция представляется наиболее взвешенной и удерживающей объект и методы лингвистики текста от размывания.

Коммуникат, таким образом, это многоуровневый полимедиальный продукт коммуникативной деятельности, вербальное и невербальное – пара- и экстравербальное знаковое множество. В таком понимании с ним коррелирует еще один термин – поликодовый текст. Этот термин гораздо более точно и менее натянуто, чем упоминавшийся термин "креолизованный текст", передает суть рассматриваемого феномена Так, с одной стороны, «поликодовый» фокусирует факт взаимодействия различных кодов, если понимать под кодом систему условных обозначений, символов, знаков и правил их комбинации между собой для передачи, обработки и хранения (запоминания) информации в наиболее приспособленном для этого виде. В языкознании такое понимание кода применяется к языковым знакам и правилам их соединения между собой. В социолингвистике понятие «код»

закреплено за социально изменчивыми (стратифицированными) вариантами языка, а также для обозначения стратегий вербального планирования (cр.: Российская социологическая энциклопедия 1998: 197-198;

Lexikon der Sprachwissenschaft 2002: 349-350).

И, с другой стороны, термин «поликодовый текст»

обращает внимание на текстуальный характер обозначенного явления, его содержательно-смысловую целостность, что уходит на задний план при использовании термина «коммуникат».

Итак, использование термина «поликодовый текст»

представляется целесообразным и органичным при обозначении текста как когерентного целого, слагаемого из нескольких семиотических кодов. Примером сделанных утверждений может стать следующий поликодовый феномен, а именно сообщение, услышанное по радио:

Звучит молодой мужской голос с текстом следующего содержания: «Завтра наша первая встреча. Интересно, какая она будет? Будет ли она лучше старой? Не будет ли она ограничивать мою свободу? Ведь с ней придется быть до старости…».

И далее уже иным деловым информирующим тоном:

«Негосударственный пенсионный фонд… Обращайтесь по телефону … Москва, Симферопольский бульвар …».

При восприятии первой части возникает отчетливое впечатление о том, что речь идет об ожидаемом свидании влюбленной парочки. И соотвествующий аудиальный код – мужской приятный голос, говорящий мечтательно и задумчиво, настраивает адресата именно в этом направлении. Вторая часть вербальной составляющей поликодового текста создает эффект обманутого ожидания: его фактическая интенция – коммерческая реклама негосударственного пенсионного фонда.

Эффект привлекательности этой информации создается именно через «ментальный стык» разных дискурсов. Только в поликодовой комплексности возможен такой игровой эффект, когда вербальное неотделимо в процессе декодирования от другого – аудиального кода.

Сошлемся еще на один пример коммуниката поликодового текста. Он заимствован нами из наблюдений А.Ю.

Попова и упоминается в его статье (Попов 2003, с. 155), хотя и не интепретируется в русле наших рассуждений как поликодовый текст. Итак, вывеска небольшого магазина, торгующего детскими вещами, представляет собой своего рода «ребус»: изображены три кота плюс буква «ж», и вокруг идет дополнительная надпись небольшими буквами «трикотаж», поясняющая название магазина для «особо непонятливых». Это один из наиболее ярких примеров того, что мы хотим называть коммуникатом: вербальная составляющая выражена минимально, одним знаком-буквой и решающую роль в создании текстового, т.е. смыслового целого играет визуальное изображение-картинка.

В целом можно констатировать, что многомерный взгляд на текст как поликодовое образование является следствием и отражением поликодового характера человеческой коммуникации на современном этапе. В качестве ее очевидной тенденции следует назвать эстетизацию коммуникации, проявляющуюся в усиленной визуализации коммуникативного сообщения.

Эстетическая функция связывалась прежде преимущественно с искусством, с художественной литературой как особой сферой выражения человеческого бытия.

Художественный текст воздействует на своего читателя как рационально, так и эмоционально-чувственно;

опираясь на художественность, красоту, т.е. эстетическую составляющую информации. В художественном тексте любой элемент его структуры может стать носителем эстетической информации.

Эстетизация, т.е. опора на внешнюю красоту, дизайн, характеризует сегодня практически все сферы коммуникации:

рекламу, СМИ, политику, сферу каждодневного общения.

Исследователи говорят об «эстетизации нашего жизненного пространства» (cр.: Welsch 1993: 7-9).

Традиционно к средствам эстетизации относились языковые, а именно стилистические, риторические аспекты «красноречия». При этом сегодня очевидно, что значительный эстетический потенциал содержится в материальной организации текстов. Это означает усиленное внимание к их форме, игру с формой. Форма текста приобретает роль дополнительного средства его выделения в общем информационном пространстве. Форма становится тем маркером, который обеспечивает максимальную концентрацию внимания на своем объекте. Именно в таком контексте, повторяя У. Фикс, эстетическое означает указание текста на самого себя, через выделение, подчеркивание собственные формы (cр.: Fix 2001: 39).

Визуализация сообщения – проявление общей тенденции к эстетизации изображения и одновременно проявление интермедиального характера нашей коммуникации. Текст во многих своих формах существования воспринимается как единство языковой составляющей и сопровождающей картинки.

Вербальное и визуальное соединяются в когерентное целое (“heterogeneous elements are brought into a coherent whole, into a text;

cр.: Kress, van Leeuwen 1996: 55).

Речь может идти о разных отношениях между вербальной и визуальной составляющей в поликодовом тексте, например, о дополнительном отношении, когда картинка служит своего рода декоративным обрамлением речевого сообщения и фактически является его двойным кодированием для усиления информационного веса. Например, изображение довольных смеющихся лиц покупателей в коммерческой рекламе или несчастных страдающих, нуждающихся в помощи стариков / детей в социальной рекламе выступает средством дополнительной эмоционализации и экспрессивности сообщения, которое, воспринимаемое целиком как вербально визуальный текст, получает сильный персуазивный заряд.

В этой связи примечателен приводимый ниже пример рекламы автомобиля Mercedes-Benz (рис. 1), построенной как вербально-визуальный текст. Пример заимствован из немецкого журнала «Stern». На переднем плане картинки читатель видит роскошный автомобиль. На втором плане – люди в античном (или театральном) одеянии, приветствующие его как чудо, ниспосланное с неба: их лица и руки подняты вверх, к небу в знак восхищения и изумления увиденным. Собственно вербальная составляющая в этом поликодовом тексте “1. Akt: Gebaut fr den Groen Auftritt. Das neue C Klasse T-Modell mit beeindruckendem Laderaum – Fahrkultur in groem Stil” дополняет визуальное изображение, которое и отдельно взятое могло бы быть самодостаточным для расшифровки содержания послания – читатель понимает, что речь идет об эксклюзивном, не таком, как у всех продукте.

Рис. Возможен иной тип отношений между вербальным и визуальным кодом.

Интегративные отношения возникают в поликодовом тексте тогда, когда невозможно отделить вербальную и визуальную составляющую друг от друга. Ср. как в следующей карикатуре “ Wielfried zeigt seinen Schuhen den grauen Alltag” («Вильфрид показывает своей обуви серые будни») (рис. 2) слово играет с картинкой, создавая ироничный смысл через соединение в каламбуре изображения и сопровождающего его вербального текста.

Рис. Еще более сложный пример влияния визуальной составляющей текста на его понимание демонстрирует текст Хьюго Балля, видного представителя т.н. звукописи в немецкой поэзии. Его «Karawane» - яркий образец того, что называют звукописью, раскрывающей «внутреннюю алхимию слова».

Появившаяся в 1917 г. печатная версия этого произведения представляла отдельные стихотворные строчки, напечатанные различными видами типографского шрифта. Ср. ниже, выделение курсивом и жирно – в оригинале, нумерация строк моя – В.Ч.

1 KARAWANE 2 jolifanfo bambla falli bambla 3 grossiga m'pfa habla horem 4 giga goramen 5 higo bloiko russula huju 6 hollaka hollala 7 anlogo bung 8 blago bung 9 blago bung 10 bosso fataka 11 12 schatnpa wulla wussa lobo 13 hej tatta gorem 14 eschige zunbada 15 wulubu subudu uluw subudu 16 tumba ba- umf 17 kusagauma 18 ba - umf Hugo Ball, В оригинале пронумерованным строкам соответствуют следующие типы типографского шрифта:

№ 1,12,14 – decorative Jugendstil № 2,5,9,16 – Barock-Antiqua № 4,10,11,15 - Gotisch № 8 – Fraktur № 7,17 – Antiqua-kursiv № 3,6,13,18 – Llinear-Antiqua (см. об этом подр.: Pohl 1998: 174 176).

Использование всевозможных употребляемых в разное историческое время типов шрифта является по сути лингвистическим сигналом, направляющим читателя к различным культурно-историческим эпохам. Это может рассматриваться как средство растворения пространственных и временных рамок и, значит, как своего рода вектор, показывающий путь интерпретации текста. Единственное семантически корректное слово здесь – это сам заголовок «Karawane». В остальных случаях невозможно говорить об однозначном семантическом толковании слов, при этом «Jolifanto», возможно, отсылает к «Elefant», «Russula» - к «Rssel» и т.д. Не останавливаясь на детальной и сложной интерпретации этого стихотворения в целом, констатируем здесь: из игры формы и звуков возникает образ путников и каравана, плывущего сквозь времена и эпохи, ниоткуда и в никуда, без резких очертаний, в мареве, идущего медленными, тяжелыми шагами слонов. В этом зашифрованном языковом послании видимый образ текста образует неразрывное единство со словесной тканью.


Подчеркнем, что изучение взаимодействия и взаимопроникновения средства вербализации и средств визуализации сообщения, то есть изучение поликодовых текстов отвечает новым тенденциям развития лингвистической науки нового этапа в ее культурно-семиотических и мультимедийных координатах. Проявлением этих тенденций следует считать, в том числе, расширение "сферы влияния" интертекстуальности на явления так называемой интермедиальности и интериконичности. В свою очередь, это становится следствием того общекультурного расширения понятия текста и текстуальности, о котором речь шла выше.

Принципиально важным в заключение этих рассуждений представляется следующий акцент.

Отграничение текста от коммуниката не означает исключения комплексных семиотических явлений из сферы интересов лингвистики текста или их незначимости для интерпретации текста. Понятийное обособление коммуниката как сложного поликодового знака фокусирует необходимость междисциплинарных разработок, привлекающих исследовательский аппарат и методы не только лингвистики текста, но и теории коммуникации, семиотики, психолингвистики, когнитивной лингвистики.

Литература 1. Анисимова Е.Е. Паралингвистика и текст (к проблеме креолизованных и гибридных текстов) // Вопросы языкознания. – 1992. – № 1. – С. 71-78.

2. Кругликова Н.П. Языковые средства плаката: семантический и прагматический аспекты (на материале британских и американских плакатов I и II мировых войн): Автореф. дис. … канд. филол. наук. – СПб., 2005.

3. Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред.

Ярцева В.Н. – М., 1990.

4. Полякова К.В. Становление семиотической системы американского комикса и японского манга. Автореф…. канд.

филол. наук. – СПб., 2004.

5. Российская Социологическая Энциклопедия. – М., 1998.

6. Попов А.Ю. Вербальная и невербальная коммуникация в сфере экономической деятельности // Текст – Дискурс – Стиль.

– СПб.: СПбГУЭФ, 2003, с. 153 - 170.

7. Слышкин Г.Г., Ефремова М.А. Кинотекст. Опыт лингвокультурологического анализа. – М., 2004.

8. Сорокин Ю.А. Тарасов Е.Ф. Креолизованные тексты и их коммуникативная функция // Оптимизация речевого воздействия. – М., 1990.

9. Adamzik K. Textlinguistik. – Niemeyer, 2004.

Ehlich K. Medium Sprache // Strohner H., Sichelschmidt L., Hielscher M (Hg.). Medium Sprache. – F/M, Lang, 1998. – S. 9-21.

10. Fix U. Die sthetisierung des Alltags – am Beispiel seiner Texte // Zeitschrift fr Germanistik. 2001, H 11.1. – S. 36-53.

11. Fix U. Zugnge zu Stil als semiotisch Komplexen Einheit // E. M. Jacobs, A.Rothkegel (Hg) Perspektiven auf Stil. – Tbingen, 2001.

12. Heinemann M, Heinemann W. Grundlagen der Textlinguistik.

Interaktion – Text – Diskurs. – Tbingen: Nimeyer, 2002.

13. Hoffmann M. Zeichenklassen und Zeichenrelationen bei der Verknpfung von Text und Bild. Ein Beitrag zur semiotischen Semantik // J. Pohl, K.-P. Konerding (Hg.). Stabilitt und Flexsibilitt in der Semantik. – 2004.

14. Kress G., T. von Leeuwen. Reading images. The grammar of visual design. – Routledge : London, N.Y., 1996.

15. Pohl I. Textsemantisierung sprachlich unterdeterminierter Texte // I. Pohl, J. Pohl (Hrsg.). Texte ber Texte. Interdisziplinre Zugnge. – P. Lang, 16. Posner R. Kultur als Zeichensystem. Zur semiotischen Explikation kulturwissenschaftlicher Grundbegriffe // A. Assmann / D. Harth. Kultur als Lebewesen und Monument. – F/M, 1991.

17. Schmitz U. ZAP und Sinn. Fragmentarische Textkonstitution durch berforderte Medienrezeption // Textstrukturen in medienwandel. Hg. E. Hess-Lttich, W. Holly, U. Pschel. – F/M, Lang, 1996.

18. Stckl H. Bilder-Konstitutive Teile sprachlicher Texte und Bausteine zum Textstil // Holly W., Hoppe A., Schmitz U.

Mitteilungen des Deutschen Germanisten-verbands. Sprache und Bild II. 51, H.2. - Bielefeld, 2004. – S. 102-120.

19. Welsch W (Hg.). Die Aktualitt des sthetischen. – Mnchen, Fink, 1993.

20. Wiener M. Multisemiotische Textrezeption. Zum texttheoretischen Potential einer Semiolinguistik des Textes // Zeitschrift fr Angewandte Linguistik, 2007, H. 47.

21. Lexikon der Sprachwissenschaft. – Stuttgart, 2002.

Архипов И.К.

ОПИСАНИЯ ЯЗЫКА КАК ОТРАЖЕНИЕ ПОЗНАНИЯ И САМОПОЗНАНИЯ Данную проблему можно изучать на любом материале, дающем пищу для раздумий о том, кто мы, почему так думаем и как это все дает нам возможность выжить. Но если таким объектом исследования выбрать естественный язык, то следует отдавать себе отчет в том, что мы в таком случае имеем дело не с предметом, а с чрезвычайно сложным явлением.

Действительно, с одной стороны, язык, и в том числе слово как его представитель и способ существования одновременно, имеют форму материального бытия настоящих предметов в виде колебаний воздуха или конфигураций геометрических фигур на носителе. С другой стороны, с ними соотносятся, но непосредственно не связаны материальными узами, их значения – корреляты индивидуальных сознаний, не наблюдаемые и не переносимые от коммуниканта к коммуниканту. Следовательно, любое слово в условиях реального пространства и времени это – всегда событие с несколькими участниками.

Основанием для такого описания является ощущение лица, вступающего в акт коммуникации, что он или она знает, что и зачем хочется сказать. Говорящий знает, с помощью какого языкового поведения к слушающему пойдут необходимые сигналы в виде материальных форм слов. В свою очередь, слушающий, получая их, знает, как их интерпретировать, то есть создать новое знание, соответствующее ситуации. Иными словами, срабатывает тот же механизм, как когда человек сидит на солнышке, гладит кошку, вдыхает аромат роз под щебетание птиц и знает (интуитивно), что ему хорошо и почему: он получил все необходимые сигналы через пять систем чувств и интерпретировал их.

Из вышеприведенной предпосылки очевидно ясно, что следующий анализ исключает из рассмотрения пропозиции, опирающиеся на представления о божественном откровении, абсолютной идее, мировом сознании и т.п. Из нее также следует, что все знание субъективно по своему происхождению и функционированию, поскольку оно добывается всегда индивидуальными сознаниями. По мере его аккумулирования часть такого знания может ощущаться и быть объявлено (группой или группами индивидуальных сознаний специалистов, ученых) «объективным» на том основании, что оно верифицируется, то есть воспроизводится в опыте других людей в данных условиях эксперимента. Иногда этот статус знания удерживается недолго, до тех пор, пока не появится очередной Эйнштейн и покажет, что в иных условиях результаты могут быть иными.

Тем не менее, ситуация в действительности не столь пессимистичная, как может показаться. Есть косвенное доказательство того, что субъективное по своей природе познание объективно по существу, во всяком случае, в той степени, что имеющиеся у человечества знания достаточно адекватны для его выживания. Оно адекватно, так как обеспечивает выполнение конечной цели – приспособления к среде. Именно по этой причине, несмотря на множество ошибок, человечество (пока) не оказалось стерто с лица земли.

Переходя к непосредственным механизмам познания, следует уточнить, что они таковы и дают возможность создавать знание в определенных формах потому, что так устроено человеческое тело и, в частности, органы восприятия. Они способны фиксировать признаки предметов только таким образом, как последние им кажутся, «выглядят» в зависимости от специфического органа. Поэтому не случайны названия результатов подобных наблюдений. Так, от греческого языка идет традиция называть их «феноменами», именем, заимствованным и русским языком. По сути, phainomenon – это «то, что кажется», существительное, мотивированное глаголами phainestai (показываться) и phainen (показывать). И русский эквивалент «явление» очень точно передает тот же смысл.

Именно по этой причине Э.Канта явно несправедливо критиковали за введения понятия «вещь в себе». А ведь он правильно указал на разницу в объеме знания о предмете, с которым человек встречается впервые, то есть с феноменом, явлением, и тем, что потом становится известным о содержании предмета в результате его изучения, то есть «проникновения внутрь сущности» вещи «в себе». Поговорка «встречают по одежке, провожают по уму», действительно, отражает закон жизни. И суть коллизии с Кантом заключается в постоянно наблюдаемых расхождениях в подходе: он говорил о восприятии и познании конкретного человека, а ему возражают с позиций описаний того, как устроен материальный мир.

Еще Тейяр де Шарден писал: «В силу наивности, по видимому, неизбежной в первый период, наука вначале воображала, что она может наблюдать явления такими, какими они протекают независимо от нас. Инстинктивно физики и натуралисты вначале действовали так, как будто их взгляд сверху падает на мир, а их сознание проникает в него, не подвергая его воздействию и не изменяя его. Теперь они начинают сознавать, что даже самые объективные их наблюдения целиком пропитаны принятыми исходными посылками, а также формами или навыками мышления, выработанными в ходе исторического развития научного исследования» (Шарден1965: 34) Итак, поскольку человек обречен описывать мир так, как он его видит, то он, естественно, прежде всего, то есть в обыденной жизни, наблюдая свою среду, сравнивает явления и, как правило, делает выводы на основе логики простых (бросающихся в глаза) аналогий. В связи с этим можно проследить следующие этапы представлений о природе слова.

1) Подобно всем вещам, слово и его значение – предметы.

Издревле интимные отношения человека и его имени понимались как отношения целого и части. Поэтому, например, для того, чтобы нанести телесный вред или уничтожить не находящихся в контакте врагов, древние египтяне писали их имена на глиняных горшках и разбивали их палками и камнями. Они также полагали, что чтобы уничтожить умершего, пребывающего в загробном мире, достаточно стереть его имя с надгробия. Имена древних скандинавов включали корневые компоненты, которые «несли в себе» через века кровные связи между членами клана.

Позднее этот взгляд в науке о языке был преодолен под влиянием такого постоянно действующего фактора, подрывающего убедительность существующего знания и открывающего дорогу новому, как появление новых наблюдений и выводов. Так, было замечено, что слова являются именами не только реально существующих предметов (камень, колесо и т.п.), но и «именами»

понятий о «предметах», существующих только в воображении людей, но не в объективном мире (гном, русалка и т.п.). К последним относятся также «признаковые» слова типа любовь, красота, серость и т.п., выражающих абстрактные понятия, то есть те, что созданы сознанием людей в результате отвлечения признаков конкретных предметов и создания отвлеченных понятий о соответствующих «предметах», якобы присутствующих в реальном мире наряду с конкретными предметами. В итоге, был сделан правильный вывод: в действительности, слова (их значения) непосредственно связаны только понятиями о предметах или с понятиями только, если последние не соотносятся с какими-либо предметами реального мира.

2) Слово – единство языковой формы и содержания.

Представление о слове как единстве формы (означающее) и содержания (означаемое) соответствовало отражению нового подхода. Он заключается в том, что один предмет (форма) и, по старинке, в духе прежнего видения, другой предмет – значение, или особый предмет - мысль образуют «диалектическое единство». При этом подразумевается, что идеальное (мысль, значение) каким-то невысказанным образом крепится или включается в форму. Детали обеих трактовок никогда не обсуждаются и принимаются как само собой разумеющееся. Это – явно очередная простая аналогия с водой и бутылкой, которая в обоих случаях демонстрирует непонимание сознания как свойства мозговой ткани и оно низводится до конкретного предмета способного взаимодействовать с другими предметами. В то же время Соссюр потому и был велик, что имел в виду единство «психических образов» формы и содержания (Соссюр 1977: 50-51).

Еще одним упущением являлась и является до сих пор, в соответствии с традиционным знанием, убеждение, что означаемое формируется в мозге. Оттуда форма слова перемещается от отправителя к получателю сообщени, неся в себе, или на себе, или растворив в себе, содержание. Может показаться, что я «привязываюсь» к словам, тогда как «все и так понимают». Но где уверенность, что эти «все» не оперируют химерами? Так, например, было весьма симптоматично услышать из уст известного лексиколога, всю жизнь посвятившего семантике, промелькнувшее между прочим признание: «…значение слова, которое непонятно каким образом передается от коммуниканта к коммуниканту …».

Так же симптоматичны «доказательства» в следующей записи в анонимном листке, попавшем мне на глаза: «… означающее – необходимые песчинки, вокруг которых вырастает кристалл понятия». В данном высказывании используют три метафоры. Однако приведенные высказывания – лишь частные проявления общего видения проблемы, сформулированного, например, Ю.М.Лотманом: «Язык мыслится как некоторая первичная сущность, которая получает материальное инобытие, овеществляясь в тексте»

(Лотман:1981, 5).

В продолжение рассказа о механизме коммуникантивного акта следует напомнить мнение, что, получив языковую форму, слушатель/читатель «декодирует» ее содержание, то есть извлекает готовое знание и вводит его в свое сознание, и тогда происходит понимание. Однако можно обратить внимание на то, что сторонники такого объяснения странным образом оказываются одновременно среди тех, кто исповедует «контекстную» теорию формирования актуального значения многозначного слова. Согласно ей, актуализируется то или иное значение «под давлением»

языкового контекста, то есть окружения формы. Но если отправитель сформировал определенное значение и, прикрепив его к форме, протолкнул его в готовом виде в сознание получателя, то зачем в этих условиях для понимания нужен какой-либо контекст? Ответа пока нет.

Основные положения обсуждаемого подхода уже раньше приходили в противоречие с имеющимися данными. Так, философы неоднократно указывали на невозможность соединения, сцепления, включения и т.п.

идеального в материальное в прямом смысле. Они указывали на «суверенность» первого относительно второго (Сильверстов:1998,31), невозможность перемещения «готового знания» за пределы породившего его сознания (Мамардашвили:1999, 115).

Нобелевский лауреат В.Гинзбург четыре раза проводил физические исследования, которые не подтвердили существование телепатии. Но завершающим ударом по теории передачи языком информации оказались результаты исследований биологов, нейроспециалистов, анатомов и лингвистов, не обнаруживших в человеческом теле входов и выходов информации (Матурана У. Биология познания //http://iph.ras.ru/imosk/Texts/BiologyofCognition: 31).

Они исключают возможности обмена мыслями напрямую сквозь оболочки тела, закрывающие сознание человека от непосредственного контакта с конкретными предметами, включая формы слов. Введение в схему подобных «инвазивных» способов лишь бы усложнило задачу, которая изначально игнорирует специфику идеального, о чем шла речь выше, предлагая решения на основе логики простой аналогии с работой механического транспортного средства.

Еще одним проявлением ограниченности данного подхода является игнорирование всего спектра языковых сигналов, выдаваемых и получаемых коммуникантами. Впрочем, что еще можно ожидать от теории, опирающейся на семиотический треугольник Фреге-Огдена-Ричардса? При всех достоинствах этой схемы, она остается схемой и поэтому она не в состоянии учитывать такие факторы построения смысла, как интонация, мимика, жесты, поведение тела и пр.

Цереброцентричность подхода, проявляющаяся в обсуждение роли головного мозга как сферы, в которой исключительно идут процессы формирования знаков, приводит к разрыву естественных явлений, отделению тех, что дают возможность выводить «чистую» идею семиозиса, «не замутненную» сопутствующими факторами коммуникации. На самом же деле опять остается схема, созданная для упрощения задач анализа, а затем схема незаметно подменяет само явление.

Тем не менее, ей на смену приходят новые данные, становящиеся антитезой цереброцентрической концепции. Оказывается, что тело человека подобно «открытому радару» (Менегетти 2003: 141), непрерывно воспринимающему сигналы как из внешней, так и внутренней среды, то есть оно выполняет функцию наблюдателя и описания всей «своей ниши». Это делает возможным адекватно реагировать на изменения в нише и приспосабливаться к среде. Тело человека в этом отношении подобно киту, двигающемуся вперед с постоянно открытом ртом. В него попадает все, что встречается на пути, и затем переваривается или отторгается соответствующими системами. Точно так же тело человека «разбирается с уловом» самых разнообразных сигналов с тем, чтобы определить, что идет на пользу, - остальные сигналы игнорируются.

Механизм восприятия сигналов и определения их ценности для организма с точки зрения приспособления к среде, то есть их значения (Златев 2006), функционирует постоянно, на протяжении всей жизни, тем самым закладывая базу формирования как стратегической цели жизни – выжить и продлить род, так и тактических повседневных целей приспособления к конкретным условиям ниши. Поэтому, надо полагать, сам факт того, что процесс познания начинается со стадии эмбриона и заканчивается вместе со смертью организма, не только «приземляет» его, низводя до одной из биологических функций, но и указывает на его существование в качестве отправной точки процессов приспособления к среде.

Что касается роли естественного языка индивидуальной личности в этом механизме, то определение ценности создаваемого знания, например, значения слова в ответ на полученный сигнал в виде формы слова, фундаментально важно. Во-первых, организм тем самым устанавливает для себя, какое и в какой из его систем создано знание в ответ на хаотически поступающие сигналы из внешней среды.

Во-вторых, идентифицированное знание служит отправной точкой сигналов в ниши внутренней среды для выработки ответной реакции всего организма. Таким образом, становится ясно, что процессы познания, и опознание языковых форм в том числе, составляют саму суть природы не только сознания, но и любой живой системы. Следовательно, главной причиной и внутренними мотивами когниции и познания являются не столько рациональные стремления «узнать что нибудь (интересное)» и «стать выше и человечнее», сколько необходимость выжить.

Соответственно, с учетом такого видения проблемы традиционные представления о том, что познание осуществляется мозгом, а тело «обслуживает» его и лишь выполняет его команды, не выдерживают под напором новых данных. Они свидетельствуют об обратном соотношении факторов. В действительности, оказывается, что мозг играет очень важную роль, но лишь координатора деятельности всей нервной системы.

Он является субстратом, материальной базой, сознания, которое распределено в теле (Залевская 2006: 101, 106, 109, 115). Этот тезис можно проверить на бытовом уровне. Чтобы повесить переносную лестницу на крючок под потолком в плохо освещенном месте, приходится зажечь свет. Однако через некоторое непродолжительное время лестницу можно повесить на то же место, не зажигая света – тело запомнило необходимые действия.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.