авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ совместно с ЕРЕВАНСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЛИНГВИСТИЧЕСКИМ УНИВЕРСИТЕТОМ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Из сказанного напрашивается вывод: если на любой внешний сигнал (языковую форму) реагирует вся нервная система, то исследователь-лингвист не может установить, какая именно когнитивная структура, соответствующая определенному состоянию определенного отдела нервной системы, была им считана с помощью данных языковых форм. Он наблюдал лишь языковое поведение партнера в виде выдачи им соответствующих (ответных) языковых форм. Следовательно, язык не денотативен и когнитивен по своей природе, так как не является средством непосредственного доступа к когнитивным структурам партнера, которые реально существуют, но только в недрах его сознания в виде (изменений) состояния нервной ткани. Поэтому язык как механизм, а, точнее, речь, коннотативен (Матурана: Биология познания // http:/ iph.ras.ru /imosk/Texts/ Biology of Cognition: 20,37).

3. Слово – намек на когнитивные структуры, находящиеся в сознании коммуниканта Действительно, мы наблюдаем язык только в виде речевой деятельности – партнеров по коммуникации и/или своей собственной. Следовательно, если быть точными с учетом сказанного в начале статьи, мы фиксируем речь в ее материальных проявлениях и при этом догадываемся о смысле, или, по-научному, о когнитивных структурах, в которые «упакованы»

соответствующие знания (Архипов 2008). А что еще остается делать человеку, если сознание его партнера распределено во всем его теле и он тоже живет, в смысле «осознает себя», в коконе своего сознания (Архипов 2006)?

Термин «коннотация», или «со-значение» указывает на ситуацию, в которой форма слова выступает как конвенциональный сигнал, по которому в сознании приемника конвенционально возникает когнитивная структура определенной конфигурации. При этом семы когнитивного значения (“must-be features”) конвенционально окружены неким ореолом дополнительных сем («коннотациями»). Механизм их существования определен тем, что они, как правило, генерируются индивидуальным сознанием при генерировании им же когнитивного значения, то есть о первом догадываются на основе второго. У.Матурана расширяет сферу понятия коннотации и представляет ее как функцию любой единицы языка и речи. При этом он ставит акцент на генерационный характер этого явления:

при получении сигнала новое знание выводится на основе конвенциональных, отработанных практикой ассоциаций между появлением данной языковой формы и соответствующими конвенциональными обстоятельствами hic et nunc. Итак, в случае лексической коннотации когнитивное значение cлова (-нотация) служит подсказкой для вывода дополнительного со значения (кон-). В то же время, по механизму языковой коннотации, появление в зоне активного внимания коммуниканта, принимающего сообщение, любой языковой формы (-нотации) подсказывает вывод ассоциируемого конвенционального смысла, который осознается как ее коннотация в данных временных и пространственных условиях.

Главный вывод из сказанного выше заключается в том, что в ходе коммуникативного акта не происходит непосредственного обмена информацией, хотя охотно говорят, например: «Мы с тобой обменялись (интересными) мыслями». Не происходит «забрасывания» партнерами своего знания с помощью форм слов в сознание друг друга, и, соответственно, понимание возникает в каждом из сознаний в результате воспоминания, какой смысл возникал раньше при появлении данных форм слов в ситуации подобно настоящей, то есть в результате догадки. Все это взаимодействие происходит в недрах тела, натренированного на запоминание опыта коммуникации в прошлом и создание аналогичного смысла.

4. Что мы узнали о себе и языке Проследив основные вехи развития процессов коммуникации, можно оценить достигнутый прогресс.

Несомненно, были сделаны шаги, отделившие нас от упрощенного понимания диалектики. В ходе анализа слов и их значений было еще раз показано, что, с одной стороны, явление диалектического единства формы и содержания действительно всеобъемлюще. С другой стороны, оно по-разному проявляется среди предметов и «предметов».

Так, у реального предмета объективного мира форма в виде материала, из которого он состоит, соответствует определенным его свойствам, то есть содержанию, которое проявляется во взаимодействиях с другими предметами. Такое единство отличает данный предмет от предметов из другого материала, а также от аналогичных предметов иной пространственной формы.

Что касается виртуальных предметов, например, когнитивных структур сознания, то они, как все мысли, состоят, судя по всему, из одного «материала» - свойства состояния нервной ткани – и различаются по форме их конфигураций. Соответственно, их содержание, то есть свойства конфигураций, проявляются в различиях речевого поведения человека и, в частности, в выборе слов и их значений в ходе коммуникации в зависимости от конкретных пространственных и временных условий общения.

Итак, прежняя парадигма уступила место новой. Но почему это не произошло раньше? Причина как всегда одна и та же – инерция мышления. Однако следует пояснить, что такое поведение не есть просто проявление ординарной глупости, хотя и такое бывает.

Следует напомнить, что в организме человека постоянно действуют две противоположно направленные тенденции развития – стремление сохранить неизменной внутреннюю и внешнюю среду – и нарушение этой стабильности с тем, чтобы выйти новые уровни познания и развития. Первая тенденция отражает стабильное «движение организма по кругу» (гомеостаз), то вторая – ломка его в качестве ответа тела на условия, тормозящие развитие и угрожающие выживанию(Матурана. Биология познания//http:// iph.ras.ru /imosk /Texts/ Biology of Cognition: 13-15, 28 29 и др.). Ясно, что в этих условиях на уровне обыденного сознания все, что постоянно, привычно и повсеместно, то и «хорошо», «правильно» и как минимум не требует пересмотра. Напротив, новое знание пугает или как минимум раздражает, так как требует дополнительных усилий сейчас, что нарушает «хороший», устоявшийся порядок жизни. И в жизни, и в науке в настоящее время закрепляется образ мыслей и действий зрителей «мыльных опер»: главное – знать, что завтра будет как вчера. Это «улучшает» качество жизни.

Однако в условиях хорошей жизни человек, естественно, менее обеспокоен своим будущим и поэтому менее склонен целенаправленно искать факты, противоречащие существующим знаниям. Кроме того, новое пугает возможностями выпадения из жизни или хотя бы из своего научного окружения.

Еще недавно, казалось, ничто не предвещало угрозы концепции когнитивных структур, хранящихся в мозге и переносимых из сознания в сознание словами. Тешила надежда: пока они не наблюдаемы, но с развитием науки « мы их пощупаем» и т.д. Подобные надежды подкрепляются аналогиями, выводимыми из повседневного наблюдения взаимодействий конкретных предметов непосредственно перед глазами. И вот когда уже казалось, что нужно сделать лишь несколько усилий в изучении структур мозга с тем, чтобы выяснить какие-то детали, раскрыть последние тайны этого центра семиозиса, этот механизм погрузился во «все тело». Что это – победа или поражение? Лингвистика оказалась отброшенной от, казалось бы, близкой цели или перед ней открылись новые перспективы?

Если обратиться к историческим параллелям, то лингвисты должны почувствовать прилив энтузиазма, несмотря на возникающие новые трудности и проблемы.

Когда при изучении «темной материи» исследователи оказались в затруднительном положении, противоречащем здравому смыслу, Нильс Бор воскликнул: «Как замечательно, что мы столкнулись с парадоксом! Теперь у нас появляется надежда на продвижение вперед» (National Geographic, 2007, November: 147). Великий физик имел в виду, что положение, в котором нет проблем, - тупиковое. Итак, мы убеждаемся, что «абсолютная истина» в очередной раз отодвинулась вперед, и в этом, по логике Бора, и заключается победа – констатация наличия противоречия определяет направление поиска.

Однако, понятно, многое зависит от качества субъекта познания. Известно, что процесс познания заключается в снижении уровня неопределенности у исследователя в отношении объекта изучения. Этот процесс часто усложняется в связи с постоянным развитием и тем самым усложнением структуры окружающей среды. Нередко значительного усложнения объекта в реальности не происходит, но он представляется более сложным просто потому, что у исследователя возрос уровень и объем знаний о предмете.

Кроме того, процесс и результаты познания зависят от силы воображения (интуиции) исследователя. Дело в том, что при наблюдении за функцией сознания успех определяется способностью раздвоения личности. Это – единственный доступный нам способ изучения мыслительных структур – когнитивных, концептуальных и пр. Трудность метода заключается в необходимости и способности взглянуть на себя со стороны в прямом смысле (Калиниченко1999: 157).

Наиболее ярко и иногда трагично это проявляется среди лиц с художественным видением и шизофренников. Практические научные результаты могут быть получены посредством сведения воедино и свободного, не зашоренного анализа мнений интеллектуально развитых людей относительно кажущихся им фактов совпадений внутренних образов и соответствующих проявлений языкового поведения, например, появления определенных языковых форм в определенных условиях. Итоги обработки данных по научной методике и в достаточных объемах могут затем быть признаны объективными, если они будут удовлетворять требованиям статистических исследований.

В частности, в условиях происшедшего существенного повышения степени неопределенности объекта – природы языка - лингвистам очевидно придется теперь обращать более пристальное внимание на использование известных науке методов изучения по косвенным проявлениям. В принципе, в этом нет ничего нового – ведь вся наука о психике и прочих ненаблюдаемых явлений опирается на подобные принципы.

Такой метод можно обрисовать с помощью следующего сравнения: о невидимом, сделанном в глубокой воде шаге правой ногой можно судить, наблюдая «отрабатывание» его отклонением рук и всего тела влево, и наоборот.

Из всего сказанного о коннтативных намеках на некоторые смыслы, посылаемых друг другу коммуникантами с помощью своего тела, не следует делать вывод, что теперь для понимания слова «красота» нужно следить за определенным движением глаз, а слова «неудобство» - за движением локтя. На самом деле все просто, повседневно и наблюдаемо. Когда кто-то говорит: «Посмотри – эта свинья трется боком о забор», то при этом его тело в данной обстановке испускает данные звуки с соответствующим жестом и под аккомпанемент соответствующей интонации. Однако в другой ситуации тот же носитель языка говорит: «Посмотри – эта свинья опять улеглась на кровать в сапогах», и при этом его тело в данной обстановке испускает звуки иных слов с иным жестом и, возможно, гримасой и иной интонацией. В обеих ситуациях все подробности остаются в памяти, объем которой у человека достигает около 1,000 триллионов единиц.

Результатом участия в подобных ситуациях у человека, принимающего данные высказывания, складывается навык работы с данностями, то есть сигналами. В обоих случаях он получает одну и ту же форму слова, с которой конвенционально связано одно системное значение: «парнокопытное животное с крупным телом и короткими ногами, разводимое для получения мяса, сала, щетины, а также любое живое существо, напоминающее его». Именно это значение формы складывается на уровне системы языка, то есть в долговременной памяти носителя русского языка, из опыта речевого использования ее.

Данный инвариантный смысл, или «лексический прототип»

актуализируется индивидуальным сознанием в виде одного из двух лексико-семантических вариантов по соответствующим намекам – в виде речевого контекста «двор крестьянского дома»

либо «спальня», с использованием различных жестов и интонации (нейтральные в первом случае и негодующие – во втором). Всего этого в комплексе достаточно в каждом случае для вывода конкретного актуального значения.

Соответствующих наборов намеков будет достаточно для нормальных носителей русского языка и при отсутствии наблюдаемых различий речевого контекста, например, в условиях учебной аудитории. Успешность данных речевых актов будет обеспечена памятью о комплексах подобных намеков и сопутствовавших обстоятельств речевых контекстов.

Память будет проигрывать все основные элементы взаимодействий, обеспечивающих понимание в данном эксперименте. Понимание в подобных ситуациях обеспечивается индивидуальным осознанием: «Я (уже) догадываюсь, о чем идет речь в этой (каждой) ситуации».

Следует пояснить источники и функции упомянутого выше системного значения. Оно очевидно формируется в индивидуальном сознании на основе памяти (воспоминаний) об описанных выше комплексах обстоятельств актуализации любого значения многозначного слова, имевших место в прошлом. Можно предположить, что по мере и в результате запоминания нескольких ситуаций с использованеим данной формы слова индивидуальное сознание создает обобщенное инвариантное значение, служащее основой для актуализации всех (возможных) актуальных частных, ассоциируемых с данной формой (см.также Архипов 1998). Такое положение, надо полагать, с одной стороны, соответствует стремлению к «идеальному слову», имеющему одну форму и одно значение. С другой, оно же очевидно соответствует некоему реальному положению вещей (механизму), обеспечивающему возможность прохождения формы «многозначного» слова в условиях постоянного цейтнота акта устного общения, который завершается, тем не менее, реализацией частного актуального значения (Архипов 2004).

Как видно, механизм семиозиса можно описать без упоминаний сомнительного изменения прямого значения на переносное в результате «давления контекста» и без доставки «готового значения» из одного сознания в другое, очевидно, через дырочки в барабанной перепонке или в глазу. А как же иначе, согласно теории слова как контейнера значения, смысл выходит из одной головы и входит в другую?

Идея коннотации отражает суть природы языка и, соответственно, коммуникации - она не инвазивная и не есть очередная «борьба» с калечением органов. Она не одерживает «побед» над слушателем или читателем, которому, хочет он этого или нет, «забрасывают» задуманный смысл. Ведь не случайно существует горделивая фраза: «Я все-таки ему вдолбил (свое) в голову». На самом деле, коммуникация есть «взаимодействие взаимодействий» человека как языковой личности со своим телом, с партнером и с непосредственной нишей своей среды (Кравченко 2001, 222-226, 238-240;

2006;

Матурана 1996: 113, 119;

Kravchenko 2003). По тому же механизму взаимодействуют и другие виды живых организмов, то есть по принципу «не навреди». Каждый организм функционирует по своим внутренним законам, что обеспечивает стабильность его развития, и когда и если сам факт его присутствия во внешней среде или его целенаправленная деятельность становится объектом интереса со стороны других организмов, то физическое поведение (телодвижения, включая выдачу слов) всех участников, заинтересованных в коммуникации, становится генератором языковых форм (сигналов), по которым догадываются о соответствующих смыслах, задуманных партнерами.

Литература 1. Архипов И. К. Проблемы языка и речи в свете прототипической семантики// Проблемы лингвистики и методики преподавания иностранных языков. Studia linguisticа.

Т. VI. – СПб., 1998 – С.5-21.

2. Архипов И. К. Коммуникативный цейтнот и прототипическая семантика // Известия РГПУ им.А.И.Герцена: Научный журнал.

– 2004. – № 4(7). – С. 75-85.

3. Архипов И. К. Полифония мира, текст и одиночество познающего сознания//Язык и познание: Методологические проблемы и перспективы.Studia linguistic cognitivа. – М., 2006. – С.157- 171.

4. Архипов И.К. О коннотациях и коннотативной природе языка.

Роль языкового контекста//Язык и текст в проблемном поле гуманитарных наук. Studia linguistica. Т. ХVII. – СПб, 2008. – С.29-38.

5. Залевская А. А. Проблема “тело-разум” в трактовке А. Дамазио //Язык и познание: Методологические проблемы и перспективы. Studia linguistica cognitivа. – М., 2006. – С. 82-104.

6. Златев Й. Значение = жизнь (+ культура): Наброски единой биокультурной теории значения//Язык и познание: Мето дологические проблемы и перспективы //Studia linguistica cognitivа. – М., 2006. – С. 308-361.

7. Калиниченко В. В. Об одной попытке “децентрализовать” Мераба Мамардашвили //Конгениальность мысли. О философе Мерабе Мамардашвили. – М., 1999. – С. 154-176.

8. Кравченко А. В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка. – Иркутск, 2001.

9. Кравченко А. В. Является ли язык репрезентативной системой? //Язык и познание: Методологические проблемы и перспективы. Studia linguistica cognitivа. – М., 2006. – С. 135-156.

10. Кравченко А. В. Репрезентационализм и биологическая теория познания // Проблемы представления (репрезентация) в языке. Типы и форматы знаний: Сб. науч. тр. – М., 2007. – С. 37 47.

11. Лотман Ю.М. Текст в тексте // Труды по знаковым системам.

– Тарту, 1981. – Т.14.

12. Мамардашвили М.К. О призвании и точке присутствия //О философе Мерабе Мамардашвили. – М.,1999. – С.93- 13. Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. – М.:

Прогресс, 1996. – С. 95-142.

14.Матурана У. Биология познания // http: // iph.ras.ru /imosk /Texts / BiologyofCognition.

15. Менегетти А. Психосоматика. Новейшие достижения. – М., 2003.

16. Сильверстов В.В. Культура. Деятельность. Общение. – М., 1998.

17. Соссюр Ф.де. Труды по языкознанию. – М.,1977.

18. Шарден П.Т. де. Феномен человека. – М., 1965.

Хомякова Е.Г.

ТРЕХМЕРНОСТЬ ПАРАДИГМАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ЛИНГВИСТИКИ Вопрос о природе и закономерностях смены научных парадигм в лингвистике, который хотелось бы рассмотреть в рамках данной статьи, является достаточно важным, поэтому позволим себе повторить некоторые из положений, высказанных нами ранее по этому поводу в других работах.

Соответственно, представляется вполне правомерным обобщить и развить здесь свои соображения по поводу роли познающего интеллекта в развитии современной научной мысли, которые, на наш взгляд, особо значимы в русле заявленной тематики.

Дар мыслительной деятельности, по-видимому, самое главное из всех достоинств, которыми обладает человек.

Промыслить мысль – это способность совершить увлекательное путешествие по волнам своей памяти, проживая еще раз свои успехи и поражения, возможность создавать ирреальные миры, где ты понят и востребован. Мысль порождает и разрушает, оценивает и анализирует. Она может быть быстрой как молния и яркой как вспышка, легкой как дуновение ветра и изменчивой как время. Что в ней постоянно и неизменно, так это ее принадлежность миру человека познающего, зависимость от его воли, знаний, эмоций и чувств.

Мыслительной способностью в полной мере человек овладевает только на наивысшем этапе развития своего сознания, когда способен отражать в своем сознании, преломляя сквозь призму мыслящего и говорящего Я, образ окружающего его мира, неотъемлемой частью которого себя сознает и картину которого формирует в процессе речемыслительной деятельности. Надо подчеркнуть, что в своем развитии сознание человека как биологического аналога знаковой системы проходит ряд стадий, в ходе которых поочередно развиваются его номинативные (смысловые), предикативные (синтаксические) и эгореференциальные (функциональные) способности. Важно отметить, что именно в этих трех измерениях: содержательном, формальном и функциональном язык описывается в семиотике, общей теории знаков.

Первая или начальная стадия формирования языкового сознания соответствует, как мы считаем, процессу “непосредственного восприятия” и характеризует сознание ребенка на самом элементарном уровне его развития. Априорно заданные перцептивные способности или “базовые знания”, которые лежат в основе всякого познавательного процесса, на начальной стадии развития индивидуума способствуют его ознакомлению с окружающим миром. В этот период проявляются первичные речевые функции, сводящиеся, в частности, к номинации элементов окружающей действительности, что составляет предмет исследований семантического плана. По мнению Л. С. Выготского, начальной стадии развития языка соответствует “доинтеллектуальная речь” и “доречевое мышление” (Выготский 1996).

Вторая или промежуточная стадия предшествует формированию самосознания и характеризуется становлением субъектно-объектных отношений. Развитие интеллекта индивидуума в период интенсивного формирования сознания связано с “опосредованным” характером восприятия. Этот процесс сопровождается становлением “предикативного мышления”, когда усваивается синтаксис речи и синтаксис мысли. А.Р.Лурия подчеркивает, что с переходом от слова к предложению возникает новый принцип организации речи, который в лингвистике называется синтагматическим (Лурия 1998).

Третья или завершающая стадия соответствует наивысшему уровню развития сознания, а именно самоосознанию себя на основе сформировавшихся субъектно-субъектных отношений непосредственно составляющей и значимой частью окружающего мира. Я-субъект способен видеть в себе объект, различать в себе ты. На завершающей функционально прагматической стадии развития языкового сознания, которую мы называем эгореференциальной, речевая деятельность представляет собой реализованную способность индивидуума к осознанной коммуникации и производству текстовых образований, ориентированных относительно эгокоординат говорящего, что в наибольшей степени интересует представителей прагматического направления в лингвистике.

Тесно взаимодействуя между собой, номинация, предикация и эгореференция составляют, как мы считаем, основные параметры эгоцентризма мыслительной и речевой деятельности человека не только в онто-, но и филогенезе (Хомякова 2002). Действительно, на основе существующих исследований можно предположить, что первобытный интеллект прошел в своем развитии те же этапы, которые характеризуют становление интеллекта и современного человека. Иными словами, в современном языке неизбежно кумулированными оказываются все предшествующие достижения формирования языкового сознания человека и социума в той форме, которая, являясь результатом культурно исторического развития общества, наиболее рационально отвечает его языковым традициям.

Речевая деятельность неотделима от мыслительной деятельности в той же степени, как язык неотделим от сознания.

«Эти две области сопряжены между собой таким образом, что деятельность сознания необходимо сопровождается деятельностью языка, выливаясь в единый, хотя и сложный по своей внутренней структуре речемыслительный процесс»

(Кацнельсон 1972:110).

И мышление, и речь, тесно взаимодействуя, способствуют формированию интеллекта, как в ходе его становления, так и на протяжении всей жизнедеятельности ставшего индивидуума при условии успешной перцепции окружающего мира и процесса социализации, тесно с ней связанного и сопровождающего человека с момента его рождения.

Представляя собой социальную категорию, которая непосредственно реализуется в речи, язык обогащается за счет индивидуального когнитивного опыта говорящего и культурно языковых традиций общества.

Таким образом, овладение языком и мыслью диктует свои законы развития и функционирования и в этом плане невозможно сказать, что первично: язык или мысль. Бесспорно, однако, то, что исследование мыслительной деятельности считается наиболее продуктивным при условии анализа языка, поскольку именно язык в наиболее эксплицитной форме отражает всю глубину и полноту мыслительных процессов.

Иными словами, язык является той универсальной знаковой системой, трехмерное измерение и исследование которой предопределено самой природой знака и мыслью познающего.

В результате наблюдений за функционированием языка и его структурно-семантическими характеристиками можно предположить, что как ставшая сущность и сфера бытия языковой личности, язык проходит в своем развитии стадии, аналогичные тем, которые можно выделить в развитии индивидуального и общественного сознания.

Номинация, предикация, эгореференция как категории языка, отражающие эгоцентричность последнего, лежат в основе развития языкового сознания индивидуума и являются, в сущности, составляющими его речевой и мыслительной деятельности. На разных этапах они участвуют в формировании структуры языкового сознания, способствуют организации речемыслительной деятельности и определенным образом проявляются в языке: в пределах слова, предложения, а также текстового образования, соответственно.

Попытки изолированно исследовать каждый из этих уровней предпринимались на разных этапах становления лингвистических учений. Трехуровневая языковая система Ю.

С. Степанова повторяет уровни качественного усложнения языка, мышления и логики в построении «трехмерного пространства языка» и основывается на трехуровневом членении семиотики на семантику, синтактику и прагматику.

Соответственно, Язык-1, обладающий только семантикой, почти не имеющий синтактики и лишенный прагматики, характеризуется, по мнению Ю.С.Степенова, тем, что в состав его высказываний входят исключительно одноактантные предикаты, представленные непереходными глаголами, а также тем, что в идеале его функция сводится исключительно к именованию, называнию «объектов» и «фактов». Язык- отличает более развитая, чем у Языка-1, синтактика, и двухместные предикаты, выраженные однопереходными глаголами. Хотя в этом языке еще отсутствуют координаты говорящего, но с его помощью уже можно описывать отношения между «вещами» и «фактами» и их сочетаемость.

Как и Язык-1, Язык-2 имеет реальный аналог в протоиндоевропейском, который в своем развитии проходит, как считает Ю. С. Степанов, соответствующие этим языкам этапы формирования. Язык-3 представляет собой естественный язык, который включает Язык-2 и Язык-1 и отличается наличием в своей структуре элемента Я и трех- или n-местных предикатов. Благодаря появившемуся говорящему, язык обретает модальность, условия и место для пропозициональных установок, а все координаты речи определяются в нем по отношению к координатам говорящего в момент и в месте воспроизведения речи (Степанов 1998).

На базе языковой иерархии Ю. С. Степанова строит свое исследование развития научного языка геогностики Н. А.

Ильина (Ильина 1994). Использование такого подхода автор объясняет тем, что историческое развитие геогностики как науки о Земле также знает переходы от одной парадигмы к другой: «В этой связи целесообразно проследить, как же проявлялись в научном творчестве логические принципы разных Языков, в какие периоды освоение той или иной логики давало толчок научному творчеству, позволяло лидировать тому или иному измерению Языка, а в какие периоды (их удобно называть межпарадигматическими) соотношения между разными языками сглаживались, шли поиски очередного “лидера”» (Ильина 1994: 10). В соответствии с этим положением Н. А. Ильина считает, что при обозначении и классификации природных объектов необходим язык номинации, каким является Язык-1, описание взаимодействия объектов, подразумеваемое единым и единственным субъектом, требует Языка-2, а передача различных точек зрения различными субъектами предполагает использование Языка-3.

Работа Н. А. Ильиной представляет собой пример наложения абстрактной логико-лингвистической модели языковой системы, разработанной ее предшественниками, на материал естественного языка в различные периоды развития науки. Так, например, рассматривая научный язык, созданный шведским ученым К. Линнеем, Н. А. Ильина видит законченное выражение принципа Языка-1 в замечательной по своей простоте бинарной номенклатуре описания, часто представляющего своего рода развернутое указание на факт.

Она считает, что подобное внимание на этом витке развития науки к номинации вполне естественно связано с начальными этапами развития любой науки — накоплением и сбором эмпирических данных.

С предикацией на уровне Языка-2 возникает понятие интенсионального, или возможного мира, отличного от реального мира экстенсионалов. Как подчеркивает Н. А.

Ильина, ученый получает возможность не только констатировать наличие в мире «вещей», «свойств», но и описывать отношения между ними и выдвигать гипотезы.

Характеризуя следующий этап эволюционирования научного языка и научной мысли, в качестве наиболее обязательных Н. А. Ильина выделяет сочинение Т. Хаксли «Место человека в природе» и труд Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», в которых впервые научно обосновывалось возникновение человека как биологического вида. Создание этих работ знаменует период, когда человек открывает себя в науке, и наука становится субъективной. «Мораль, принципы, положение Я во времени и пространстве, в социальном окружении стали отнюдь не безразличными для, казалось бы, объективного научного исследования. Более того, сам человек, сам ученый обнаружил, что он прикован к определенным времени и месту, что его ассоциация с наблюдающим Вселенную абсолютным разумом — всего лишь условность мышления» (Ильина 1994:

35). Сущность этого этапа составляет особая погруженность в язык, постоянная саморефлексия и овладение языком только через импульсные контакты речевых актов, обязательно ориентированных относительно «исходного пункта» — личной ситуации и личной точки зрения.

Помимо широкого использования на уровне Языка- эгоцентрических слов, авторизированных элементов, модальностей, моделей косвенной речи как «свернутого диалога», Н. А. Ильина обращает особое внимание на возрастающую роль грамматической категории возвратности.

Этот факт она обосновывает особым значением для этого периода явления саморефлексии и приводит в этой связи слова П. Тейяра де Шардена о тенденции органического свертывания к самому себе как специфическом «свертывании сложности» на определенном уровне развития сознания индивидуума (Тейяр де Шарден 1987: 120).

Если оставить в стороне авторскую глобализацию роли языковых уровней в формировании научной мысли, то концепция, предлагаемая Н. А. Ильиной, несомненно, привлекает своей аргументированностью. Речь идет о поэтапном ходе развития языкового сознания в науке с последовательным «включением» в языковую канву номинативной, предикативной и эгореференциальных стадий его развития, о неизбежном их присутствии в естественном сформировавшемся языке в качестве, как мы считаем, основных маркеров его эгоцентричности.

Учитывая действие законов диалектики, на основе существующих теоретических обобщений по поводу развития языка как трехмерной знаковой системы, мы полагаем, что между следованием стадий языкового сознания человека как индивидуума и формированием интеллекта социума, изучение которого доступно именно на уровне исследования его научных достижений существует определенная взаимосвязь. Научная мысль, отражающая, на наш взгляд, формирование интеллекта социума, как и развитие интеллекта индивидуума, также проходит три основные стадии.

Идентичность процессов формирования интеллекта индивидуума и научной мысли социума признается нами как естественная закономерность, присущая процессу реализации когнитивного потенциала, как индивидуума, так и социума.

Живая мысль и индивидуума и социума творится словом, облекается в форму, живет в действии и таким образом обретает смысл. Стадиальный характер развития познавательно мыслительной и речевой деятельности индивидуума находит, таким образом, свое непосредственное воплощение в многомерности пространства, как существования языка, так и его исследования.

Стадиальный характер развития научных знаний можно проиллюстрировать на примере зарождения и смены основных лингвистических парадигм, которые следуют определенному порядку: семантическая парадигма сменяется синтаксической, которая затем уступает место прагматической. Можно предположить, что именно трехмерность существования языка определенным образом повлияла на то, что, следуя идеям Ч. С.

Пирса (Пирс 1983), Ч. У. Моррис (Моррис 1983), один из основателей семиотики, выделял в ней семантику — учение об отношении знаков к объектам действительности;

синтактику — учение об отношении между знаками;

прагматику — учение об отношении знаков к их интерпретаторам, т. е. к тем, кто пользуется знаковыми системами.

Возможно, не случайно такая троичность направленности исследовательской мысли в первую очередь характеризует развитие наук, изучающих системы знакового порядка, развитие которых подчиняется законам семиотического плана, т. е. детерминируется характером самого объекта исследования, который свое исчерпывающее описание может получить при учете именно этих трех параметров.

Представляя собой основные параметры измерения информационного пространства знакового объекта, содержание, структура и функция не только задают формирование основных парадигм исследования языка, но и определяют область его развития и существования. Ю. С. Степанов отмечает, что три лингвистические парадигмы составляют три основных измерения пространства реального бытия языка, в котором он существует (Степанов 1998: 175–176).

Выделяемая троичность, таким образом, представляет собой некую универсальную формулу, детерминирующую параметры развития и существования не только или, скорее, не столько лингвистики как научной дисциплины о языке, сколько существования самого языка. Иными словами, эти три принципиальных направления в исследовании языка являются отражением научных изысканий в плане изучения понятийного аспекта языка, его структуры и функционирования.

По мнению специалистов, эти же этапы становления проходят и некоторые другие области знаний (Борн 1963;

Ильина 1994;

Степанов 1998). «Изучение языка в лингвистике, его осмысление в философии, его освоение в искусстве слова — более или менее одновременно и параллельно во всех этих областях — направляются также по трем основным осям. Но не по всем трем сразу»;

формируя особое мыслительное пространство языка, в одну эпоху развивается одно направление, в другую — другое, в третью — третье (Степанов 1998: 175).

В своей монографии «Геогностика сквозь призму языка»

Н. А. Ильина, развивая идею о трех основных направлениях эволюционирования научной мысли, также обращает внимание на очевидную универсальность трехуровнего членения (Ильина 1994). Н. А. Ильина отмечает, что трехуровневый принцип организации языка и мышления и всей объективной реальности акцентирует различные моменты или стороны действительности, которые на каждом уровне оказываются изоморфными и представляют «три разных уровня качественного усложнения языка, мышления и логики» (Ильина 1994: 7–8).

Таким образом, то, что такая строгая системность с присущим ей единством закономерностей определяет развитие научной мысли в целом и лингвистической в частности, объясняется тем, что исходно она характеризует системы особого иерархического уровня, каковыми являются категории мышления и языка. Вместе с тем это может быть обусловлено определенными особенностями формирования и функционирования концептуально-когнитивного поля самого исследователя, интеллект которого привносит в науку свою антропоориентированную модальность.

Уместно отметить, что ан т р о п о ц е н т р и з м рассматривается нами как важная тенденция современной научной мысли, проявляющаяся в повышенном внимании к изучению роли человека и его уникальности как существа разумного в различных сферах приложения научной мысли.

Примером тому, в частности, могут служить многочисленные лигвистические, философские и психологические исследования, посвященные изучению человеческого фактора в языке. Вместе с тем, антропоориентированность научных изысканий определяется также и участием в них самого ученого наблюдателя, участие которого неизбежно маркировано в тексте исследования.

При этом важно подчеркнуть тот факт, что а н т р о п о л и н г в и с т и к у не следует рассматривать в качестве новой парадигмы в развитии лингвистических учений. Скорее это определенная, вполне закономерная тенденция формирования лингвистической мысли, ориентирующая исследование языка относительно человека говорящего, особенностей его мировосприятия и речетворчества. Подобная тенденция характеризует в той или иной степени всю историю изучения языка и достигает своей кульминации именно на рубеже XX и XXI вв.

Изучение причин появления, закономерностей развития, угасания того или иного научного направления, их классификаций составляет прерогативу сравнительно молодого (конец XIX — начало XX в.) раздела философии, именуемого философией науки, точнее, ее историко-философского компонента. «Философия науки учит о научном знании, его структуре, основаниях и функциях» (Современная философия науки 1996: 6).

Выявление причин преобразований, происходящих в ходе научных революций, а также их последствий, связанных с ревизией устаревающих знаний, находит отражение в начале 60 х годов в фундаментальном труде Т.Куна «Структура научных революций» (Кун 1977). Характеризуя парадигму как дисциплинарную матрицу, совокупность, знаний, методов и ценностей, безоговорочно разделяемых членами данного научного сообщества, автор выделяет допарадигмальную, парадигмальную (нормальную) и внепарадигмальную (экстраординарную) стадии развития науки.

Именно в этой работе он впервые вводит понятие научной парадигмы. «С легкой руки Т. Куна термин “парадигма”, занимающий центральное место в его “Cтруктуре научных революций”, стал одним из самых употребительных терминов в философии науки. “Парадигма” Куна — сложное и неоднозначное понятие. Если, однако, попытаться выделить наиболее устойчивое и специфическое в этом понятии, то “парадигма” — это разделяемый “научным сообществом” пример какой-либо задачи и ее решения. Парадигмы — это образцы, по которым действуют ученые в периоды между научными революциями, в периоды нормальной науки»

(Печенкин 1996: 38). Рассматривая структуру научных революций, Т. Кун отказался от идеи одномоментного скачка в системе научных взглядов и обратился к анализу совокупности различных факторов, приводящих к научной революции, т. е. к смене одной системы научных знаний (научной парадигмы) на другую. В своей статье «Объективность, ценностные суждения и выбор теории» (Кун 1996), вышедшей в качестве пояснительного комментария к «Структуре научных революций», Т. Кун выдвигает основные «характеристики добротной научной теории»: «Все эти пять характеристик:

точность, непротиворечивость, область приложения, простота и плодотворность — стандартные критерии оценки адекватности теории» (Кун 1996: 62). И хотя в фокусе внимания Т. Куна находились характеристики и закономерности развития естественных наук: физики, химии, механики и биологии, в которых стимулами революций являлись, прежде всего, новые научные открытия, «идеи Т. Куна были очень скоро использованы для того, чтобы прояснить историю лингвистики и усовершенствовать ее периодизацию, чтобы представить ход ее эволюции в виде смены главных ее парадигм..., а саму смену рассмотреть как научную революцию» (Кубрякова 1995:

157). После выхода «Структуры научных революций»

лингвисты не только не могли игнорировать введенную им терминологию и понятия, но и приняли, продолжая дискуссию, многие из предложенных им идей (Степанов 1980;

Фрумкина 1980;

Руденко 1990;

Степанов 1998).

В своем становлении лингвистика формировалась в рамках общих закономерностей, характеризующих развитие основных научных парадигм, следуя, таким образом, некоторым постулатам, общим для когнитивных процессов, характеризующих развитие социума. При этом центральным является положение о том, что развитие общественного интеллекта или интеллекта социума протекает в целом по тем же путям и следует тем же закономерностям, что и развитие интеллекта индивидуума. Иными словами, интеллект социума и его когнитивный потенциал проходят в своем формировании те же стадии, что и интеллект индивидуума.

Разделяя мнение о существовании определенных закономерностей в поэтапном развитии лингвистики, мы не считаем целесообразным ограничивать существование парадигмального развития жесткими временными рамками.

Речь следует вести лишь о некотором, более или менее ограниченном во времени концептуальном д о м и н и р о в а н и и определенного метода исследования, конкретного подхода или способа интерпретации результатов исследования в данный исторический период в ряду других подходов и направлений, разрабатываемых в это же время.

Наряду с господствующим продолжают также функционировать и другие научные течения. Утверждая право на существование в рамках доминирующей «малых» или периферийных парадигм, хотелось бы подчеркнуть, что они постоянно испытывают влияние доминирующего научного направления и претерпевают соответствующие изменения. В одном временном срезе, следовательно, возможно сосуществование сразу нескольких научных течений, определенным образом взаимодействующих друг с другом.

В ряду периферийных парадигм следует различать те, что являются ростками будущих научных направлений, и те, что достались в наследство от парадигмы, доминировавшей прежде.

В последнем случае особое значение приобретает принцип к у м у л я ц и и, т. е. наследования, накопления и сохранения в новом уже известной информации, речь идет о характеристиках прежде доминировавшего направления. Новое в поступательном развитии науки есть, таким образом, результат трансформирования известного старого, продукт его диалектического развития.

Научные течения со временем, следовательно, не предаются забвению, а, видоизменяясь, продолжают оказывать влияние на формирование новых знаний, которые не возникают в информационно опустошенном пространстве. Зарождаясь в недрах старого, отрицая и опровергая его, новое способствует, тем самым, его сохранению и развитию. Уступая место новому, старое кумулируется на периферии, где трансформируется в соответствии с новыми условиями и требованиями в ожидании того времени, когда оно будет переосмыслено и востребовано на новом витке научной эволюции.

На фоне успешного развития того или иного направления, ожидаемого и принятого научным социумом, нельзя исключать появления отдельных научных работ, в которых новаторские мысли и концептуальные догадки ученого, отталкиваясь от известного, настолько опережают время, что оказываются непонятыми и, соответственно, невостребованными современниками. Только научная мысль последующих поколений способна адекватно оценить их реальное значение.

Иными словами, можно предположить, что в процессе развития научной мысли социума достаточно высока роль своевременности появления нового и его в о с т р е б о в а н н о с т и обществом. Именно при этом условии оно может быть узнано, понято, оценено и принято. В этой связи следует иметь в виду, по крайней мере, две тенденции.

Первая из них имеет дело со случаями забвения или, скорее, невостребованности в науке «гениальных пророчеств».

Так, например, «первая попытка классификации знаков была сделана Пирсом в его проницательной работе «О новом списке категорий», которая вышла в Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences (Пирс 1867);

спустя сорок лет, подводя итоги «изучения природы знаков, которому он посвятил свою жизнь», Пирс отмечал: «Насколько мне известно, я являюсь первооткрывателем или, скорее, даже проводником в деле прояснения и обнаружения того, что я называю семиотикой, т. е. в учении о сущности и основных видах знакообозначения».... В 1903 г. он выражал твердое убеждение в том, что если бы оно было продолжено со всей силой ума и страсти, то к началу двадцатого столетия такие жизненно важные специальные науки, как, например, языкознание, уже находились бы «наверняка в более развитом состоянии, чем то, которого они обещают достигнуть в самом лучшем случае к концу 1950-го года».... C конца прошлого века необходимость подобной научной дисциплины горячо отстаивал Ф.де Соссюр. В свою очередь, отталкиваясь от греков, он назвал ее семиологией и ожидал от этой отрасли знаний, что она прояснит сущность знаков и законы, управляющие ими»

(Якобсон 1983: 103). Идеи, изложенные Ч. Пирсом и Ф. де Соссюром, не были, однако, своевременно востребованы и взяты лингвистами на вооружение.

Ядро теории речевых актов составляют положения, изложенные английским логиком Дж. Остином в курсе лекций, прочитанном в Гарвардском университете в 1955 г. и опубликованном в 1962 г. под названием «Слово как действие»

(Остин 1986). И только позднее эти идеи были развиты американским логиком Дж. Серлем и получили развитие в виде целого лингвистического направления, а именно теории речевых актов (Серль 1986).

Функциональная модель акта общения Р. Якобсона была предложена им еще в начале XX в (Якобсон 1965). Представляя собой, в сущности, упрощенную схему коммуникативной ситуации в виде таких компонентов, как адресант, сообщение, адресат, контекст, контакт и код, эта модель, как, впрочем, и «указательное поле человеческого языка» К. Бюлера (1993: 94) с Я-здесь-сейчас в точке Origo, значительно предвосхитили основные работы, выполненные в русле прагматики и посвященные условиям речевого общения. Тем не менее, они не явились для своих современников значимыми настолько, чтобы можно было говорить о рождении новой парадигмы в лингвистике. Ответ и прост и сложен: их время еще не пришло, слишком сильны еще были традиции доминировавшей парадигмы, научный потенциал которой был далеко не исчерпан.

Вторую тенденцию, тесно связанную с первой, можно охарактеризовать как пример возврата к известному, новому его прочтению. При этом в центре внимания оказывается то, что прежде не было значимым. «Можно полагать, что у каждой парадигмы есть своя история и что прослеживаемая общая линия развития каких-либо идей имеет не просто точки, но целые периоды разрыва и забвения предшествующих традиций.

В качестве примера “перескоков” во временнй последовательности можно привести примеры обращения Р.

Якобсона к идеям Ч. Пирса и Ч. Морриса, Н. Хомского — к картезианской школе, современной философии — к идеям герменевтики и т. п.» (Кубрякова 1995: 164).

А разве не актуальны для современных лингвистов слова Аристотеля: «Есть три рода риторики, потому что есть столько же родов слушателей. Речь состоит из трех элементов: самого говорящего, предмета, о котором он говорит, и лица, к которому он обращается и которое есть, собственно, конечная цель всего (я имею в виду слушателя)» (Аристотель 2000: 14).

Рассматриваемую тенденцию характеризует, таким образом, переоценка, «инвентаризация» имеющегося когнитивного багажа. Но особенность ее, на наш взгляд, состоит не в существующих «исторических разрывах парадигмы», а в обретаемой ее современниками и носителями способности на новом, достигнутом ими уровне знаний распознать и по-новому интерпретировать не доступное им прежде данное, в умении по современному прочитать и понять неизвестное известное.

Условием, сигнализирующим о необходимости смены научной парадигмы, можно считать положение, при котором осознается очевидная опустошенность когнитивного потенциала известного, недостаточная актуальность и эффективность используемых в его рамках средств и методов. Как результат появляется очевидная необходимость привлечения для решения поставленных задач новых концептуальных решений. Итак, смена научного течения, или, точнее, учитывая кумулятивный подход, его обновление происходит в строго определенное время, но не раньше, чем им пройден или исчерпан полный цикл своего развития. В этой связи можно, по-видимому, говорить еще об одной закономерности становления научной мысли, а именно о ц и к л и ч н о с т и ее развития. На наш взгляд, принцип цикличности развития научных знаний не только не противоречит обоснованному ранее принципу их кумуляции, но и позволяет говорить о преемственности и совместимости на определенном этапе «старых» и «новых» знаний. Исключая хаотичность, принцип цикличности не только упорядочивает процесс формирования научных знаний, но и направляет их по определенному руслу, предполагающему последовательное преодоление определенных стадий развития.

Из сказанного вытекает положение, связанное с с и н х р о н и з а ц и е й развития ряда наук, которое объясняет наличие определенных закономерностей, характеризующих общие пути развития и формирования научной мысли. Здесь уместно подчеркнуть ту особую роль, которую придает наблюдающемуся в развитии научной мысли параллелизму Ю.С. Степанов (Степанов 1998). Отмечая определенную соотнесенность периодов развития философской и лингвистической мысли, он приводит слова М. Борна. Еще в 1953 г. он писал, что «существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные философские периоды с характерными для них идеями во всех областях человеческой деятельности, в том числе и в науке» (Борн 1963: 227) цит. по (Степанов 1998:

175).

Вместе с тем, рассуждая о процессах, объединяющих, например, философскую и лингвистическую науки нельзя не отметить те особые условия, которые характеризуют долгую историю их отношений. Особое внимание к человеку в лингвистике является естественным результатом гармоничного развития наук, и в первую очередь философии, уже с древнейших времен. Любая из проблем, скрытых в оппозициях «язык — мышление», или «язык — познание», или «язык — сознание», «язык — действительность», рассматриваемых философами во все времена, так или иначе, связана с человеком, его ролью в организации мира «сущностей» и «вещей» и является частью общей проблемы, скрытой в оппозиции «человек — язык».

Тот факт, что основным предметом философии, в частности, философской антропологии, является человек, так же неоспорим, как и то, что основным предметом лингвистической науки, как, впрочем, и антрополингвистики, является язык.


Определенный этап развития и философии и лингвистики, пришедшийся на начало — середину XХ в., отмечен, однако, их сближением, когда философы, преодолев некоторый изоляционизм, обратились к естественному языку, а лингвисты в период постструктурализма стали проявлять нарастающий интерес к человеку. Человек говорящий становится для представителей обоих направлений не только предметом общих научных изысканий, но и тем знаковым рубежом, преодолев который, обе дисциплины смогли избежать известную идейную выхолощенность и бесперспективность развития научной мысли в рамках старой парадигмы.

Что же касается лингвистики, то она на определенном этапе своего развития проявила тенденцию к самозамыканию, сходную по характеру с той, что реализовалась в метафизической философии. Речь идет о времени господства структуралистской парадигмы в начале — середине XX в. «В рамках данного подхода язык все более отчетливо видится системой знаков. А лингвистика — учением о знаковых системах. Складывается впечатление, что философы заразили лингвистику вирусом недоверия к естественному языку»

(Степанов 1998: 125). Именно обращение к человеку, его роли в создании речемыслительного полотна через прагматизацию исследовательских изысканий приводит лингвистику на тот уровень развития, который характеризует ее сегодня.

Таким образом, не удивительно, что конец XX и начало XXI вв. отмечены очевидным взаимодействием лингвистической и философской мысли, объединенной общим предметом научных изысканий, а именно, человеком говорящим и мыслящим. Как и лингвистов, философов в настоящее время волнуют проблемы взаимодействия в синхронии и диахронии таких категорий как общество, культура, сознание, а также язык и мышление.

Иначе говоря, рассматривая парадигмальное развитие лингвистики, надо учитывать достижения не только в области изучения человека другими близкими к лингвистике науками, но и принимать во внимание существование определенных закономерностей, проявляющихся в синхронизме или параллелизме развития научной мысли, который присущ не только лингвистике, но и научной гуманитарной мысли в целом.

Другими словами, совершенно необходимо учитывать то, что, изучая деятельность человека во всем ее многообразии, преследуя различные цели и используя всевозможные методы, ученые из разных областей науки неизбежно проходят в своих исследованиях некоторые общие этапы. Можно предположить, что такого рода синхронизация является результатом того, что научная мысль развивается на самом деле в русле и под влиянием некоторых общих направлений, находящихся в зависимости от процесса исторического развития общества и формирования его постоянно изменяющегося, обновляемого когнитивного потенциала.

Антропоцентризм в лингвистике, следовательно, как, впрочем, и любое другое направление, попадающее в поле научных интересов ученых, целесообразно рассматривать как закономерный и неизбежный этап развития всеобщих знаний о человеке в его историческом развитии, а не как продукт поэтапного развития изолированно взятых лингвистических школ и направлений.

Другим моментом, важным в плане выявления общих закономерностей формирования и развития научной парадигмы, является очевидное условие определенного противостояния двух известных философских сущностей. Речь идет о таких понятиях, как индивидуальное и социальное, которые лингвисты учитывают на всех этапах развития лингвистической науки. Точнее, необходимо сегментировать и противопоставлять речемыслительную деятельность индивидуума, реализуемую в рамках его индивидуального научно-концептуального пространства, и когнитивно ментальный потенциал социума, находящиеся в отношениях взаимовключенности и дополнительности. Именно диалектическое взаимодействие индивидуального и социального в науке на основе кумуляции когнитивного опыта индивидуума в гносеологическом потенциале социума стимулирует развитие и доминирование таких научных направлений, которые обречены на своевременность, актуальность и как следствие востребованность на определенном витке становления общественного научного сознания.

Следует подчеркнуть, что роль взаимодействия индивидуального и социального в процессе создания и развития научной парадигмы в лингвистике предопределена своеобразием самого объекта лингвистических исследований.

Дело в том, что язык выступает для исследователя, во-первых, как средство формирования его концептуальной позиции и, во вторых, как способ ее представления в социуме, т. е. в сущности, он является тем звеном, которое связывает индивидуальный и социальный планы. И первое, и второе заложено в самой природе языка и выступает как проявление лингвистического дуализма языкового знака, совмещающего в себе черты индивидуального (в плане содержания) и социального (в плане выражения).

Литература 1. Аристотель. Риторика. Поэтика. – М., 2000.

2. Борн М. Состояние идей в физике // М.Борн. Физика в жизни моего поколения. – М., 1963.

3. Бюлер К.Теория языка. – М., 1993.

4. Выготский Л.С. Мышление и речь. – М., 1996.

5. Ильина Н.А. Геогностика сквозь призму языка. – М., 1994.

6. Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление.– Л., 1972.

7. Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине XX века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца XX века / Под ред. акад. Ю.С.Степанова. – М., 1995.

8. Кун Т. Объективность, ценностные суждения и выбор теории // Современная философия науки / Сост., пер., вступ. ст., ввод.

замеч. и коммент. А.А.Печенкина. – М., 1996.

9. Кун Т. Структура научных революций. – М., 1997.

10. Лурия А.Р. Язык и сознание. – Ростов-н/Д, 1998.

11. Моррис Ч. Основания теории знаков // Семиотика / Составление, вступ. ст. и общ. ред. Ю.С.Степанова. – М., 1983.

12. Остин Дж. Слово как действие // НЗЛ. Вып.17:Теория речевых актов / Под общ. ред. Б.Ю.Городецкого. – М., 1986.

13. Печенкин А.А. Введение // Современная философия науки / Сост., пер., вступ. ст., ввод. замеч. и коммент. А.А. Печенкина. – М., 1996.

14. Пирс Ч. Из работы «Элементы логики. Grammatica speculativa» // Семиотика / Сост., вступ. ст. и общ. ред.

Ю.С.Степанова. – М., 1983.

15. Руденко Д.И. Имя в парадигмах философии языка. Харьков, 1990.

16. Серль Дж. Классификация иллокутивных актов // НЗЛ.

Вып.17:Теория речевых актов / Под общ. ред. Б.Ю.Городецкого.

– М., 1986.

17. Современная философия науки / Сост., пер., вступ. ст., ввод.

замеч. и коммент. А.А. Печенкина. – М., 1996.

18. Степанов Ю. С. Исторические законы и исторические объяснения // Гипотеза в современной лингвистике / Отв. ред.

Ю.С. Степанов. – М., 1980.

19. Степанов Ю.С. Язык и метод: К современной философии языка. – М., 1998.

20. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. – М., 1987.

21. Фрумкина Р.М. Лингвистическая гипотеза и эксперимент // Гипотеза в современной лингвистике / Отв. ред. Ю.С. Степанов.

– М., 1980.

22. Хомякова Е.Г. Эгоцентризм речемыслительной деятельности. – СПб., 2002.

23. Якобсон Р. О разработке целевой модели языка в европейской лингвистике в период между двумя войнами // Новое в лингвистике. Вып. 4 / Под ред. В.А. Звегинцева. – М., 1965.

24. Якобсон Р. В поисках сущности языка // Семиотика / Ред. Н.Н.

Попов. – М., 1983.

Курдюмов В.А.

ПРЕДИКАЦИОННАЯ КОНЦЕПЦИЯ КАК ВОЗМОЖНАЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА Предикационная (динамическая) концепция языка или динамический структурализм — возможный подход к анализу явлений языка, в русле которого явления, категории и единицы рассматриваются как процессы или результаты процессов последовательного структурного преобразования. В центр рассмотрения ставится язык как процесс в отличие от «обычного» противопоставления языка и речи. Концепция строится путем расширения и пересмотра положений традиционной лингвистики на основе анализа данных изолирующих топиковых языков (китайского).

Основные положения были изложены в монографии "Идея и форма. Основы предикационной концепции языка" (Курдюмов, 1999), а также в статьях, выступлениях, книгах автора, начиная с 1992 г. по настоящее время.

1. ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Модель теоретического представления языка может быть (как минимум) скорректировна, если в роли идеального объекта рассматривать не язык типа латинского (русского, литовского и пр. — флективный язык с подлежащным литературным синтаксисом), а язык, типологически «диаметрально противоположный», к примеру, китайский или вьетнамский (ярко выраженный изолирующий с топиковым синтаксисом).

1.2. При анализе (прежде всего, топикового синтаксиса) подобных языков и трансляции результатов в области психолингвистики и теории коммуникации можно/следует отказаться от модели языка как серии дихотомических противопоставлений, и, прежде всего, основного из них: языка и речи. Все дихотомические, трихотомические и далее варианты будут выстраиваться не более как проявления и этапы Языка как процесса.

1.3. Основой итоговой модели становятся процессы порождения и восприятия (предикационные цепи) в синхронии и диахронии и формируемая на их основе система уровней, простирающаяся от фонем до области дискурсов, и далее — к Языку и его отрицанию.

1.4. Такая модель позволяет снять ограничения и противоречия, возникающие при любых «расширениях»

лингвистики: на материал восточных языков, на вновь выявляемые уровни языка и пр.

1.5. Модель, по-видимому, можно считать универсальной — применимой для исследования любого национального языка, диалекта и пр. и явлений любого уровня.

1.5. Модель, по-видимому, применима для снятия противоречий между «эмпирико-лингвистическим» и «онтологическим» подходами к языку, для обоснования, лингвистики как «конечную философии», итогового размышления о сущем.


2.1. Язык есть процесс - совокупность предикационных цепей.

2.2. Основа динамики языка - предикация - движение (перманентное преобразование) бинарных предикативных структур (топик-комментарий топик-комментарий).

2.3. Язык возникает там и тогда, где возникает подлежащая заполнению и утверждению бинарная рамка (характеризация "топик-комментарий").

2.4. Характеризация "топик-комментарий" суть идея или форма идеи, таким образом, язык есть движение идеи и, в то же время, форма форм.

2.5. Генезис языковых единиц любого уровня (от фонемы до "всеобщего говорения") суть предикация в диахронии. Любая единица свёртываема или развертываема до предложения.

2.6. Предикационное движение последовательно реализует три цели: координацию деятельности, совершенствование знания, прояснение сущности мира.

2. ПРОБЛЕМА ЛИНГВИСТИКИ И ФИЛОСОФИИ Такая проблема действительно существует, время от времени в определенные периоды декларируется и при этом решается / трактуется различными методами. Перечислим наиболее распространенные трактовки /аспекты.

Философия обыденного языка, когда истолковывается и верифицируется смысл отдельных высказываний, исследуются проблемы логики, на основании чего строятся различные «миры» (весьма развитая отрасль, обычно и именуемая «философией языка»;

объединяет достаточно разнородных авторов, крайне и крайне условно может быть названа «линией Витгенштейна»).

К ней с теми или иными оговорками можно отнести ряд достаточно «современных» западных философов, таких как Р.

Карнап, К. Поппер и др.

Т.н. «философия имени», получившая распространение в трудах русских религиозных философов;

наибольший вклад внесен А.Ф. Лосевым, в некотором отношении проблематика затрагивалась П. Флоренским, отчасти, хотя и незначительно — Н.А. Бердяевым;

и крайне условно может быть названа «линией Лосева». Основная проблематика: «Логос как имя», проблема языка как проблема именования.

Онтология языка в (немецкой) экзистенциальной философии и герменевтике, это прежде всего статьи и выступления М. Хайдеггера «второго периода» его исследований (и некоторая часть трудов и размышлений «первого» периода), статьи К. Ясперса, Г. Гадамера, (с некоторыми оговорками, Ж. Деррида) и некоторых других.

Основанная проблематика — размышления на тему «язык и бытие». Условно назовем ее «линией Хайдеггера». Влияние этого мыслителя на становление философской парадигмы ХХ столетия представляется нам достаточно масштабным, то следы идеологии и методологических установок его экзистенциальной философии (в том числе и «по поводу языка») могут быть найдены во многих течениях: в неотомизме (Э. Жильсон, Ж.

Маритен), в диалектической теологии: К. Барт, Р. Бультман и др.

Размышления о природе языка в трудах В.фон Гумбольдта, во многом повторенные и продолженные А.Ф.

Потебней, в дальнейшем получившие блистательное развитие в трудах Г.П. Мельникова, условно — «линия Гумбольдта».

Основная проблематика: внутренняя форма языка, антиномии как движущие силы его развития. Методологическая база — гегелевская диалектика (антиномии В.фон Гумбольдта, позже перешедшие в триадичность Г.П. Мельникова).

«Чисто лингвистические» теории языка, прежде всего, это Ф.де Соссюр, причем, наиболее «философский» взгляд на язык прослеживается не в «Курсе общей лингвистики», а в опубликованных гораздо позже «Заметках по общей лингвистике». Условно — «линия Соссюра», известная всем как привычный «структурализм». Собственно, не что иное, как лингвистическая парадигма ХХ столетия, воплотившаяся в различных формах и вариантах (копенгагенский структурализм и т.п.). Считается позитивистской по духу, хотя методологически опирается на постулаты диалектики:

противопоставление двух взаимоисключающих свойств объекта, исчерпывающе характеризующих его природу (язык — речь, синхрония — диахрония, произвольность и мотивированность знака и др.). Понятийный аппарат структурализма во многом воспринимается как «обычная» лингвистическая терминология, привычная в том числе и для студентов, т.е. «наиболее естественная» и «органичная» для языкознания (во многом базирующаяся на исходном младограмматическом понимании языка). Огромное достижение Ф.де Соссюра (или его интерпретаторов, составлявших «Курс…»): выделение языка как самостоятельного объекта «в самом себе и для себя».

Отдельно может быть выделена условная «линия Хомского», как преодоление структурализма в рамках структурализма: во многом удачная и плодотворная попытка придания лингвистике динамического характера, когда основным объектом становятся не столько единицы и структуры компетенции, а их трансформации и построение (математизированых) моделей порождения / восприятия.

Достаточно мощные лингвофилософские течения характерны для западноевропейской лингвистики на пороге ХIX-XX столетий: концепция Б.Кроче, «эстетический идеализм»

К. Фосслера, «школа слов и вещей» Г.Шухардта. Прежде всего, данные направления значимы своими лингвистическими манифестами («не разлагать язык как труп»), призывом к отходу от эмпирических догм младограмматизма. Как правило, онтология языка была для этих мыслителей не основной сферой размышлений, а увязывалась с эстетикой, историей, достаточно локальными проблемами языкознания. Условно назовем эти течения «линией Фосслера».

Исчерпанность структурализма начиная примерно с середины XX столетия породила стремление к его преодолению:

получили дальнейшее обоснование или были «созданы с нуля»

лингвистическая прагматика, психолингвистика, лингвистика текста: структурные и во многом чисто эмпирические области, которые, однако, уже не укладывались в рамки понятийной системы традиционного языкознания, и, следовательно, готовившие его пересмотр.

В какой-то мере вся история философских исследований языка — возвращение к всеобщей универсальной метафизике античности, где временами целые прорывы, временами — лишь намеки, — охватывали то целое и неделимое, к чему стремились приблизиться современные авторы, уже «отягощенные» грузом детализированных разделенных наук и, зачастую, методологической установкой на «не-отход» от эмпиризма.

Философия языка, хотя это всего лишь термин, за которым скрываются различные течения, в какой-то степени — предчувствие ЯЗЫКА, предчувствие подлинного объекта размышления, дальнейшее движение к которому тормозится множеством запретов и ритуалов.

3. КРИЗИС СТРУКТУРАЛИЗМА КАК КРУШЕНИЕ УНИВЕРСАЛИЙ Структурализм, постепенно преодолеваемый его же собственными формами и методами, был основной парадигмой ХХ столетия.

Упоминание о кризисе, назревшем к концу столетия, фактически стало ритуальным, модой. Кризис — исчерпанность, когда методы, понятийная и логическая нормы не выдают ожидаемых значимых результатов, когда материал перестает подчиняться методологии и укладываться в понятийные системы, насколько «неоспоримыми» бы они ни были. Кризис в науке — предчувствие, ожидание новой парадигмы.

Расширяется предмет науки, снимаются ограничения на объект описания. В случае с языком — когда он перестает быть описанной Соссюром системой, или еще в более банальном случае — тем словарем и грамматикой, которые известны со школы или из трудов И.В.Сталина, заимствовавшего, в свою очередь, свои представления у младограмматиков.

Как происходит расширение? «Субъектно», т.е.

расширению способствуют новые знания, позволяющие включать в лингвистику новые области, аспекты, уровни;

и объектно, когда устоявшимся догмам элементарно перестают подчиняться всего-навсего иные, «нетрадиционные для исследования», национальные языки. Классический случай:

беспомощность методов классической лингвистики при изучении языков коренного населения США и Канады, и, как следствие, создание дескриптивной лингвистики. Еще более показательная ситуация — попытка приложить нормы «флективного» языкознания к изолирующим языкам, что повлекло за собой отнюдь не решение проблем, а обособление восточного языкознания от общего (об этом см. ниже).

Наиболее «подверженные кризису» теоретические основы:

природа знака;

противопоставление языка как системы, «запаса»

и речи как (индивидуальной) реализации, противопоставление языка и мышления;

противопоставление системности и динамичности;

якобы четко выделимые и обособленные уровни языка, прерывающиеся якобы в лучшем случае уже на предложении, некоторые более частные проблемы: строение предложения, выход в надтекстовые структуры (с возможностью их структурного же изучения), части речи, структуры «мышления» и т.д. Иными словами, кризис проявлялся как постепенное, но неуклонное «обрушение»

универсалий.

4. О НЕЗАВЕРШЕННОСТИ РЕВОЛЮЦИЙ В ЛИНГВИСТИКЕ «ЗАПАДНОГО ТИПА»

В нашем представлении «лингвистика западного типа»

сосредоточена на изучении т.н. «западных» языков (более или менее вписывающихся в «латинские» или «пор-роялевские»

стереотипы) или руководствуется (часто явно не декларируемыми) представлениями о приоритете достижений «западной» цивилизации и культуры, о приоритете типа размышления и т.п. Нам кажется, что именно эти рамки не позволяют довести до решающего рубежа явно намечаемые революции в лингвистике.

Специалист по русскому или английскому языкам зачастую просто не может себе представить языковой материал, выходящий за рамки привычных закономерностей.

Перечислим, что именно, на наш взгляд, помешало тем или иным течениям преодолеть рубеж, когда лингвистика действительно становится размышлением о ЯЗЫКЕ и фактически, сливается с философией (и, наоборот, когда философия как онтология или эпистемология становится подлинной метафизикой, размышлением о сущности;

мы совершенно не собираемся рушить авторитеты, а стремимся построить теорию за счет возможного расширения предшествующих;

излишне говорить, что преклоняемся как перед достижениями гениальных ученых, так и перед силой преодоления тех испытаний, которые выпадали на их долю).

В адрес и лингвистов, и философов допустим один, но справедливый и достаточно значимый упрек: философы никогда не интересовались лингвистикой и обычно ее элементарно не знали, считая, видимо, погрязшей в приземленности эмпирической и достаточно «мелкой» наукой, часто привязанной к какой-нибудь другой крупной отрасли знания (в создании такого образа, очевидно, немалая вина младограмматиков);

лингвисты же в большинстве достаточно отрицательно относились и относятся к метафизическим размышлениям, предпочитая препарировать язык «как труп», по выражению К.Фосслера (в этой аллергии уже виновна часть философов, в том числе и марксистов, позволявших себе беспочвенные и необоснованные рассуждения).

Философия обыденного языка, «линия Витгенштейна»: обостренное / неоправданное внимание к отдельным высказываниям (а они лишь часть текста и как обособленная реальность не существуют, следовательно, не должны быть объектом онтологии), к смыслу слова (смысл слова не есть онтологическая сущность, его в принципе не существует;

само слово, вопреки банальным представлениям и «флективным» иллюзиям, не является центральной единицей языка), к проблеме истинности / ложности (все, что произносится, является как частью текста/дискурса, так и лингвистической реальностью, подлежащей как денотированию, так, и по меньшей мере, сигнификации). Объект исследования «линии Витгенштейна» не совсем, хотя почти и во многом ЯЗЫК.

«Философия имени», «линия Лосева»: постановка в центр проблемы именования, Имени, предположение о возможности изначально сакральных, т.е. изначально допустимых и сущих имен, и полное невнимание к тому, что номинация — лишь промежуточный этап предикации;

ярко выраженный словоцентризм, невнимание к технике, к движению.

Онтология языка в (немецкой) экзистенциальной философии и герменевтике, линия Хайдеггера». В принципе, это нечто совершенно фундаментальное и гораздо более всех других течений приближенное к природе коммуникации. Статьи М.Хайдеггера, особенно последнего периода, являют нечто наиболее приближенное к сущности ЯЗЫКА. Когда постоянно цитируют «Язык как дом Бытия», обычно не понимают онтологическую глубину постижения: БЫТИЕ от начала и до конца (хотя никакого «конца», конечно, не существует) содержится в ЯЗЫКЕ. М.Хайдеггер проделал гигантский путь и, фактически, заложил основы пересмотра языковой теории (в том числе, что касается его интереса к восточным языкам). Тем не менее, он не интересовался лингвистикой «в деталях»;

провидческие афоризмы не были выстроены в единую теорию (собственно, философу такого масштаба это и не было нужно), «Язык как дом Бытия» не стал жестко выстроенной идеологической линией: большинство интерпретаторов усматривало две разделенные сущности (позволим себе назвать это «парадоксом Хайдеггера»), не ставилась проблема структуры, не выстраивалась связь с теорией деятельности (повторяю, что вряд ли это «ошибки» или «недостатки»

Хайдеггера, его величие не нуждается ни в комментариях, ни в оправданиях, однако любое размышление может быть продолжено и расширено).

Размышления о природе языка в трудах В.фон Гумбольдта, «линия Гумбольдта». Вопреки представлениям, может быть, так или иначе спровоцированным нашими собственными трудами, В.фон Гумбольдт был в некоей степени основоположником, но не представителем динамического подхода. Он ввел противопоставление эргона и энергейи, но уравнял их в правах и не слишком занимался именно энергейей, т.е. процессом. Гумбольдт был сторонником диалектики, а диалектика ограничивает возможности динамического рассмотрения объекта, она постулирована и не требует выхода за рамки, предполагает некую борьбу, а не закономерный переход от этапа к этапу. Гумбольдт и его последователи оставались сторонниками изучения СЛОВА как основы языка.

Одна из попыток выйти за эти рамки — системологическая концепция выдающегося отечественного лингвиста Г.П.Мельникова, где диалектика фактически преобразована в триадические процессы (однако и триадичность можно рассматривать лишь как перечень неких узловых этапов).

«Линия Соссюра». Гениальность Соссюра выражена фразой «Язык в самом себе и для себя», и, видимо, до конца не раскрыта ни в «Курсе», ни в каких-либо еще оставшихся письменных свидетельствах. Что рассказывал великий лингвист в течение трех семестров горстке студентов, какие откровения так и не были записаны, — останется неизвестным. Основная же проблема структурализма как направления — в том, что понятие языка как системы отграничено от речи, речь не признается достойным объектом изучения, а обособленный таким образом язык изучается как парадигмальный набор, часто как математическое множество.

«Линия Хомского» — гигантский шаг в познании и еще одна незавершенная революция. Порождающая грамматика призывает изучать трансформации, но однократные и математически описываемые. Н.Хомский говорит о глубинных и врожденных структурах, но приписывает первым — однозначность, а вторые — сводит, видимо, к лексическим сочетаниям. Достаточно предположить, что существует бесконечное множество глубинных структур, а врожденные структуры — лишь предикационные «каркасы» с последующей возможностью лексикализации, при том, что формирование и переформирование лексики — не более, чем следствие предикационных процессов.

«Линия Фосслера», как мы смеем предположить, при всей точности и гениальности манифестов, намного предвосхитивших время, — не вышла за их рамки, поскольку не до конца позволял материал.

Повторим, что перечисленные концепции во многом заложили основу для переворота как в лингвистике, так и в философии, переворота, который, возможно, в какой-то степени уже произошел, но, видимо, еще долгое время не будет осознан большинством исследователей-эмпириков.

К сожалению, в последнее время стало массовой модой выходить «за рамки языка» в самых рядовых трудах, включая не всегда идеологически самостоятельные сочинения несформировавшихся исследователей;

манифесты, к примеру, об «антропологичности» языка, его «экзистенциальности» и т.п.

в таких трудах остаются лишь эмоциональными утверждениями, никак не аргументированными (разве что ссылками на авторитеты и цитатами) и вряд ли лично прочувствованными самими утверждающими.

С другой стороны, при внимательном рассмотрении потока типичных диссертаций остается ощущение, что методологически и идеологически «массовая» лингвистика отошла к состоянию «минус 150 лет», к истокам младограмматизма или даже ранее. Подавляющее большинство таких исследований — либо так или иначе закамуфлированные лексикологические исследования, либо недостаточно аргументированные рассуждения о «дискурсе». «языковой картине мира», «коммуникации», «коммуникативности», — опять же банально сводимые к проблеме лексического значения.

5. СМЕНА ИДЕАЛЬНОГО ОБЪЕКТА. ВОСТОЧНЫЕ ЯЗЫКИ Одним из самых «неприятных» для традиционной лингвистики является китайский язык. Однако вместо того, чтобы признать его некоей новой «параллельной прямой» и построить новую теорию, столетиями длятся споры о том, как лучше уподобить его флективным европейским, как наиболее оптимально совершить подгонку под устаревающие стандарты.

Китайская языковая реальность во многом не подчиняется «европейской» теории: в ней не существует слов, хотя есть лексический уровень, сами уровни делятся на сильные и слабые, причем «слабыми», незначимыми для китайского сознания являются фонема и предложение, в то время как на первый план по спаянности и выраженности выходят морфема и синтагма, в китайском языке нет словарных частей речи — морфологическая отнесенность, скорей, позиция, форма, нежели свойство;

китайское предложение исключает традиционные подлежащее и сказуемое, выдвигая на первый план топик и комментарий;

сам китайский язык до настоящего времени реализуется в бесконечном множестве диалектных и временных форм при так или иначе гарантированной коммуникации между их носителями.

Все перечисленное не просто позволяет, но и требует пересмотреть представления об идеальном объекте теории, т.е.

построить такую теорию, исходя не из поверхностных латинских реалий, а более «глубоких» китайских (или вьетнамских, или на-дене и т.д.), или, к примеру, турецких (казахских, татарских и т.д.). Смена объекта языкознания на типологически отличающийся позволяет построить как бесконечное множество «новейших» грамматик, так и более сущностную, гораздо более обобщенную и «обобщающую»

универсальную теорию.

Именно этой задаче посвящен ряд наших трудов, включая «Идею и форму» (Курдюмов, 1999) и двухтомный «Курс китайского языка. Теоретическая грамматика» (Курдюмов, 2005), и, не останавливаясь подробно, рассмотрим лишь, как синтаксическое строение китайского предложение помогает построить комплексную динамическую теорию.

6. ПРЕДИКАЦИОННАЯ ЦЕПЬ.

ДИНАМИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ЯЗЫКУ В отличие от «литературного европейского» китайское предложение строится как расчлененное единство двух несогласованных частей: топика и комментария, иными словами, предицируемого и предицирующего компонентов. В ряде исследований мы показали, что топик и комментарий — понятия гораздо более значимые и выходящие за рамки синтаксиса.

Синтаксический топик — не более, чем часть, член предложения. Однако он позволяет снять проблематику т.н.

актуального членения, которое в европейских языках противопоставляется формальному. В китайском языке топик равен теме, но не потому, что он «тематичен», а потому, что этот язык (как и например, спонтанный русский) требует воспроизведения «на поверхности» естественной глубинной структуры. Тема и рема во флективных языках — результат поиска топика и комментария там, где они не присутствуют в явном виде, создавая потребность в «расшифровке» у коммуниканта и смутное беспокойство у лингвиста.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.