авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ совместно с ЕРЕВАНСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЛИНГВИСТИЧЕСКИМ УНИВЕРСИТЕТОМ ...»

-- [ Страница 4 ] --

На прошедшем в Москве в 2008 году третьем всероссийском социологическом конгрессе неоднократно обращалось внимание на слабую методологическую оформленность социологии.

Безусловно, это касается и процедуры формулировки дефиниций. На это мы и обратили внимание в статье.

Литература 1. Jevons W.S. The Principles of Science. – London, 1892. – Р. 691.

2. Основы прикладной социологии / Ред. Ф.Э. Шерега, М.К.

Горшков. – М.: Academia, 1995. – С. 51-53.

3. Вебер М. Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – С.

495.

4. Карнап Р. Значение и необходимость. – М., 1959.

5. Мертона Р. Социальная теория теория и социальная структура. – М.: АСТ;

АСТ Москва, Хранитель, 2006. – С.105.

6. Manifest and Latent Functions / R.K. Merton. Social Theory and Social Structure. – N.-Y.: Free Press, 1954.

Беляева Л.Н.

ПРОБЛЕМА ИЗВЛЕЧЕНИЯ ЗНАНИЙ И СОВРЕМЕННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В условиях создания общества, где лидирует экономика знаний, особую роль приобретает задача полноценного извлечения информации и знаний из различных источников:

текстовых, мультимедийных, социологических и антропологических (экспертных). Уровень решения этой задачи и подготовка специалистов, владеющих соответствующими гуманитарными технологиями, позволяющими не просто извлекать и обрабатывать информацию, но квалифицированно определять ее ценность и достоверность, определяет инновационность системы образования в целом.

Разработка методов извлечения знаний из источников разного состава, природы и качества основывается на применении гуманитарных технологий в социальной сфере.

Свободное и произвольное движение информации при решении конкретных проблем определяет необходимость не просто извлечь информацию, но и сделать ее активной, то есть обеспечить максимальное использование информации на всех видах носителей, электронных в том числе, и содействовать распространению и получению знаний.

Прикладная лингвистика как особая отрасль языкознания осознается в последнее время как одно из направлений реализации гуманитарных технологий. Как средство реализации таких технологий используются методы лингвистики инженерной. Если прикладная лингвистика есть область приложения лингвистических знаний в нелингвистических научных дисциплинах и сферах практической деятельности человека, то в рамках собственно инженерной лингвистики решаются задачи создания лингвистического обеспечения информационных систем автоматизированных систем управления и переработки текстовой информации, а также автоматизации информационных работ.

Сегодня в условиях все возрастающей роли коммуникации и актуализации информационных технологий, необходимости создания инновационной образовательной продукции усиливается необходимость дифференциации видов информации и учета различий путей и способов ее извлечения, обработки, оценки и использования. В основе разработки гуманитарных технологий в области извлечения информации и знаний лежат исследования текстовых, дискурсивных, социолингвистических и экспертных составляющих процесса анализа и накопления информации.

Таким образом, образовательная среда как совокупность условий реализации учебного процесса является инновационной, когда в ней обеспечивается полноценная поддержка самостоятельной работы обучающихся и профессиональной и научной деятельности преподавателей.

Следовательно, при создании такой среды особое внимание должно уделяться именно средствам, обеспечивающим хранение информации и ее извлечение из различных носителей.

Саму образовательную среду целесообразно реализовать методами гуманитарных технологий.

Термин гуманитарные технологии используется в последнее время чрезвычайно широко, однако чаще всего определение объема номинируемого им понятия либо предполагается интуитивно понятным и не приводится вообще, либо трактуется каждым из участников научной коммуникации совершенно по-разному, но в принципе особых сложностей для понимания при этом не возникает (ср. Шмелев, 2007).

Во-первых, под гуманитарными технологиями понимаются методы, средства или инструменты влияния, мягкого взаимного воздействия институтов, корпораций и отдельных лиц друг на друга, при котором грубые средства (убийства, компрометации, дискредитации, шельмование, бойкот и изоляция, недопущение к СМИ) не идут в расчет и не рассматриваются в качестве инструментов. Если гуманитарные технологии суть технологии мягкого человечного влияния, технологии социальной инженерии, то они создают условия для конвенциональной социальной игры, которая занимает и охватывает все большее количество людей, благодаря ее открытости к прошлому, к будущему и открытости людей навстречу друг другу. При таком подходе частью гуманитарных технологий являются средства и методы извлечения информации и знаний, системы способов верификации достоверности получаемой и/или навязываемой информации.

Во-вторых, гуманитарные технологии рассматриваются как совокупность методов и приемов, направленных на создание, образование, обработку либо изменение правил и рамок сообщения и взаимоотношения людей согласно тем сложным задачам (не вызовам!), которые ставит перед человечеством внешняя (как общественная, так и природная) среда.

Соответственно, при таком подходе гуманитарные технологии представляют собой технологии внедрения в массовое сознание под видом объективной информации желательного для определенных групп общества содержания.

Утверждается при этом, что гуманитарные технологии тем более эффективны, чем сильнее могут воздействовать на болевые точки общественного сознания, то есть возбуждать чувства, эмоции: радость, гнев, страх, счастье, ненависть. Этот подход к определению объема понятия гуманитарные технологии тоже предполагает необходимость извлечения культурно или социально ориентированной информации как часть методов и приемов воздействия на коммуникацию и, далее, на взаимоотношения людей в различных видах деятельности.

Третий аспект рассмотрения гуманитарных технологий связан с их пониманием как набора тщательно выверенных и научно обоснованных приемов и специальных техник непрямого воздействия гуманитарных технологов на общество (через управление социальным поведением).

Анализ этих подходов позволяет утверждать, что гуманитарные технологии представляют собой определенную область прикладных научных исследований и разработок и в самом широком смысле к ним относится сфера любой гуманитарной науки, целью которой является познание объективных закономерностей функционирования человека в обществе (Шмелев 2007).

Описанные выше подходы к определению того, что относится к области гуманитарных технологий, исходят из социологической и/или политологической точки зрения на необходимость системы методов влияния на поведение человека. При более широком подходе гуманитарные технологии определяются как методы и приемы систематизации, соорганизации и упорядочения в пространстве и времени компонентов целенаправленной коллективной деятельности людей на основе современного гуманитарного знания. Гуманитарными эти технологии называются потому, что составляющими в них являются «особые» нематериальные элементы: знания, идеи, схемы, модели и конструкты, семиотические пространства и т.п.

Однако при решении задач извлечения и обработки информации и знаний (data and knowledge mining) такого понимания термина недостаточно, необходимо выяснение и уточнение основной системы координат, в которой проводятся исследования и принимаются методические и технологические решения.

При анализе этого составного (с лингвистической точки зрения) термина будем исходить из понимания технологии как совокупности теоретически обоснованных и практически проверенных методов, знаний и умений, применимых для решения задач в различных областях знаний и творчества. В различных источниках термин гуманитарные технологии рассматривается как соответствующий английскому термину human technologies, что неверно, так как объемы понятий, номинируемых этими двумя терминами, не совпадают.

Дело в том, что слово human может толковаться как “имеющий отношение к человеку, к социуму, к идеям и особенностям поведения” и, следовательно, переводится как человеческий, социальный, общественный. Следовательно, в значении слова human нет компонента, соответствующего слову гуманитарный в рассматриваемом составном термине.

Если же гуманитарий это человек, в чьи научные интересы входит изучение рода человеческого: особенностей и способов мышления и поведения человека, то сегодня гуманитарными являются все науки, связанные с изучением мышления и поведения человека (включая не только психологию во всех ее современных направлениях, политологию и социологию, но и изучение литературы, языков, истории, философии).

Соответственно, можно считать, что гуманитарные технологии представляют совокупность методов, применяемых в гуманитарных науках, включая:

• системы методов изучения человека и способов влияния на его сознание и поведение, системы методов изучения социума;

• системы методов извлечения информации и формирования знаний, • системы методов формирования профессиональных и социальных компетенций.

Сам процесс формирования компетенций основывается на системе методов (технологиях) приобретения знаний. Для дальнейшего анализа выделим два типа компетенций:

коммуникативные и профессиональные.

Коммуникативная компетенция включает:

• языковую компетенцию (владение языком или языками, достаточное для понимания сути устного сообщения или письменного текста);

• социолингвистическую компетенцию (знание и способность порождать и понимать сообщение в контексте, учитывая тему, цель сообщения, статус коммуникантов);

• дискурсивную компетенцию (способность соотносить форму и значение с учетом различных жанров);

• стратегическую компетенцию (владение различными коммуникативными стратегиями).

Профессиональная компетенция предполагает, что у человека есть:

• комплекс универсальных знаний и умений;

• способность к анализу информации и синтезу знаний;

• прошлый опыт;

• знания о структуре предметной области, ее элементах и взаимосвязях.

В основе формирования профессиональных компетенций лежит система знаний конкретной предметной области. Сами знания принято делить на знания декларативные и процедурные;

• знания процедурные (“знаю, как”), • знания декларативные (знаю, “что”).

Одной из сложных проблем работы со знаниями является выбор адекватной модели их представления. В настоящее время разработано множество подходов к представлению знаний, в основе которых используются такие модели представления знаний, как формально- логические, продукционные, семантические сети, фреймовые модели, онтологии. Эти модели представления знаний имеют ограниченные области решаемых задач в силу присущих им свойств и ограничений (Трембач, 2005).

Инженерная онтология от смежных направлений деятельности – и тем более от произвольных и неоправданных сближений, отличается прежде всего одним простым и понятным условием: онтология должна иметь вычислительную функциональность, основу которой составляет машина ограниченного логического вывода. Онтология может рассматриваться как термин, символизирующий дальнейшее углубление в проблематику формального представления знаний и разработки методов и средств управления знаниями;

с другой стороны – как термин, символизирующий вычленение из всего этого более узкой проблематики вычислительного моделирования терминологических и – несколько более общо – концептуальных систем.

При ограничительном понимании онтология сама по себе не может и не должна решать практически значимых инженерных задач. Это должны делать экспертные, поисковые, вопросно ответные системы, системы Text Mining, системы концептуального доступа к базам данных, системы интеллектуального свертывания текста и другие проблемно ориентированные системы. Онтология должна лишь обеспечивать им словарную поддержку, предлагая точный и программно интерпретированный ответ на вопрос, что мы знаем о лексике данной проблемной области.

Кроме того, следует подчеркнуть, что сегодня во всем мире наблюдается особый интерес к исследованиям когнитивных моделей, связанный с разработкой лексико-семантической системы WordNet (WordNet: An Electonic Lexical Database / Ch.Fellbaum (ed). – Massachisetts, 1998). Эта система может рассматриваться как часть единой семантической сети и фрагмент онтологии. Термин онтология для описания процесса концептуализации связывается прежде всего с проблемой создания открытого для общего и многократного использования информационного ресурса, формируемого как словарь понятий (термин в этом значении был введен Томом Грубером в году). При современном подходе онтология представляет собой базу знаний, хранящую информацию о понятиях, существующих в мире или предметной области, их свойствах, и о том, как они связаны друг с другом.

Онтология отличается от тезауруса тем, что содержит только независящую от языка информацию и множество семантических отношений, кроме того, она содержит таксономические отношения. Тем самым задача построения онтологии представляет собой задачу создания некоторой модели мира, необходимой для смысловой переработки текста.

Онтология должна задавать понятия для представления значений слова в лексиконе.

Следовательно, технологии извлечения информации и формирования знаний должны опираться на методы анализа текстов, зависящие от аспекта коммуникации, в которую они вовлечены, и жанра текстов, а также на лингвистические информационные технологии, позволяющие извлекать информацию на основе статистических методов и методов моделирования.

Технологии извлечения информации предполагают создание методов и процедур последовательного формирования массива однородных текстовых данных, предварительной обработки данных и применения соответствующих методов, обеспечивающих результат. Предварительная обработка текстов включает формирование и объединение данных из различных источников, нормализацию и выравнивание данных, а также выполнение анализа. Получение результата включает применение модели в конкретной сфере науки, культуры или бизнеса и формирование выводов.

В основе формирования системы знаний лежит умение извлекать, анализировать и обрабатывать информацию из различных источников. Появление вычислительной техники, возможности, которые она предоставляет исследователю и хранителю текстовых и материальных объектов, кардинально изменили ситуацию во многих областях, основой деятельности которых является накопление и обработка информации.

Поэтому сегодня одним из аспектов культурного и научного взаимодействия является создание национальных фондов знаний в различных областях деятельности человека, фондов, дающих возможность оперативно получать информацию о тех единицах, для хранения которых создан фонд, пополнять и менять эту информацию по мере необходимости.

В рамках гуманитарных технологий особое место занимают так называемые нематериальные элементы, в частности, знания различного типа. Свободное и произвольное движение в различных знаково-знаниевых (семиотических) системах при решении конкретных проблем или задач определяет необходимость сделать информацию активной, то есть обеспечить максимальное использование информации на электронных носителях и содействовать распространению и получению знаний.

Применение гуманитарных технологий можно расценивать как объективную реальность и осознанную необходимость, поскольку именно на их основе осуществляется научное и культурное взаимодействие, являющееся условием развития общества в целом и каждого отдельного человека в частности.

Актуальные проблемы развития современного полиэтнического и поликультурного общества определяют необходимость в создании и умении использовать специальные средства поддержки совместной деятельности в условиях многоязычной коммуникации. Эти же условия требуют обеспечения полной многоязычности информации на всех этапах ее существования, что может быть обеспечено на базе применения информационных технологий за счет создания систем генерации и поддержки многоязычной информации, локализации данных и программного обеспечения, за счет создания практических систем автоматического (машинного) перевода, компьютерных словарных и обучающих систем.

Новые гуманитарные технологии включают в себя не только и не столько собственно компьютеризацию процесса обучения, но создание такого подхода к этому процессу, при котором все средства его поддержки были гармонично соотнесены. Сегодня особенно важным остается вопрос о том, как новые информационные технологии должны встраиваться в общую стратегию обучения. Ясно, что нет ни возможности, ни необходимости передавать все функции преподавателя компьютеру. Период, когда нужно было доказывать, что компьютер способен заменить преподавателя в отдельных аспектах его работы, прошел.

Поэтому создание таких технологий требует от их разработчиков детального моделирования процесса обучения и выработки принципов классификации всех его составляющих и их разделения по меньшей мере на три группы.

Во-первых, должны быть определены те составляющие процесса обучения, которые при всех условиях и технических возможностях должны остаться в ведении педагога.

Во-вторых, необходимо уметь определять те компоненты стратегии научения, которые целесообразно моделировать с помощью компьютера. При этом столь же важно определить требования к парку компьютеров, с помощью которого можно работать.

И, в-третьих, нужно выделить те элементы, которые требуют применения различных мультимедийных средств, и определить их структуру и состав.

Создание инновационной образовательной среды в области филологического образования предполагает выработку навыков и умений работы с текстами в одно- и многоязычной среде в аспекте информационного, лингвистического и литературоведческого анализа, а также методики преподавания языков и литератур. Для решения этих задач необходим специальный комплекс лингвистических, лингвометодических и программных средств, поддерживающих работу студента, методиста или исследователя. Таким комплексом может быть специально организуемое автоматизированное рабочее место.

Для организации системы поддержки извлечения знаний в условиях инновационной образовательной среды необходимо определить:

• как организовать работу филолога с информационными технологиями (ИТ), т.е. как организовать их совокупность для решения различных задач в рамках единого пространства автоматизированного рабочего места (АРМ);

• каковы лингвистические ресурсы, использование которых необходимо для филолога;

• каковы должны быть методы и приемы обучения, в результате которого филолог сможет пользоваться всем арсеналом средств ИТ.

В идеале АРМ филолога представляет собой комплекс баз данных и знаний, а также средств обучения и контроля, предназначенный для обеспечения преподавателей и обучаемых:

• доступом к учебной информации в виде специализированных электронных учебников, энциклопедий и справочников по конкретным областям знаний;

• доступом к компьютерным системам обучения и диагностики в области родного и иностранных языков на текстовом и фонетическом уровне;

• доступом к полнотекстовым базам данных (одно- и многоязычным) и средствам автоматизации их обработки (программам получения различных словарей, конкордансов, средствам поиска информации в корпусах текстов и средствам их выравнивания и т.п.);

• доступом к средствам лингвистической обработки текстов, включая средства машинного перевода, лексикографические базы данных, системы глоссариев;

• доступом к инструментальным средствам, обеспечивающим издание подготовленной информации.

Все эти виды информации могут храниться как непосредственно в базе данных АРМ, так и в системе Интернет, в последнем случае в АРМ должна храниться специализированная информация о соответствующих сайтах.

Таким образом, выбранные в каждом конкретном случае функции АРМ определяют наполнение этой системы от “простых” терминологических ресурсов до более сложных систем, создавая систему знаний АРМ. Являясь информационной системой, автоматизированное рабочее место должно состоять из трех программных комплексов: программ поддержки работы всей системы в целом (в традиционной терминологии – системы управления базами данных), программ извлечения знаний (хранящихся в АРМ или извлекаемых из системы Интернет) и программ работы со знаниями.

Направление исследований, зародившееся в рамках искусственного интеллекта и выделившееся в самостоятельную дисциплину, связанную с вопросами извлечения, структурирования, формирования, обработки и приобретения знаний, носит название инженерии знаний (Knowledge Engineering). Как правило, под извлечением знаний понимают процедуру взаимодействия специалиста с источником знаний (человеком-экспертом, текстовыми документами разного состава, природы и сложности, мультимедийной информацией и т.д.), в результате которой выявляется имплицитная информация текстов и других источников и структура предметной области (Гаврилова, Червинская, 1992).

Если обратиться к истории типологических представлений, то становление логического этапа, связанного с именами Платона и Аристотеля, определяется принципиальным различением мнения и знания, при этом знание может относиться только к непреходящим свойствам, а все свойства, меняющиеся со временем, не могут быть предметом знания (Чебанов, Мартыненко 2008: 330).

Сами знания принято делить на знания декларативные и процедурные (Баранов 2003: 14):

• декларативными знаниями в АРМ являются комплексы текстовой и словарной информации, на основе которых осуществляется работа филолога;

• процедурными знаниями являются средства автоматизированной переработки текста и программы создания и ведения словарей, позволяющие извлекать необходимую информацию из текстов и формировать новые декларативные знания.

В основе формирования системы знаний лежит умение извлекать, анализировать и обрабатывать информацию из различных источников. В основе формирования системы знаний лежит умение извлекать, анализировать и обрабатывать информацию из различных источников. Появление вычислительной техники, возможности, которые она предоставляет исследователю и хранителю текстовых и материальных объектов, кардинально изменили ситуацию во многих областях, основой деятельности которых является накопление и обработка информации. Поэтому сегодня одним из аспектов культурного и научного взаимодействия является создание национальных фондов знаний в различных областях деятельности человека, фондов, дающих возможность оперативно получать информацию о тех единицах, для хранения которых создан фонд, пополнять и менять эту информацию по мере необходимости.

Под концептуальным анализом знаний (или структурированием) понимается процесс анализа информации, полученной от источника знаний, и синтез ее (или кодирование) в некоторые структуры, не зависящие от какой-либо программной реализации.

В зависимости от вида материального носителя знаний можно выделить следующие уровни представлений знаний:

• представление знаний в памяти человека (эксперта);

• концептуальное или полуформализованное представление знаний как результат взаимодействия специалиста с источников знаний;

• формализованное представление знаний на специализированных языках искусственного интеллекта (на бумаге или в компьютере);

• представление знаний на машинных носителях информации (база знаний).

В этом отношении концептуальный анализ знаний это переход от представления знаний в памяти эксперта к некоторым концептуальным, полуформализованным представлениям или структурам, отражающим понимание экспертом предметной области в целом и стратегий рассуждений при решении профессиональных задач (Chervinskaya, Wasserman, 2000).

В случае создания АРМ необходимость извлечения знаний из системы Интернет определяет выделение еще одного типа знаний, назовем их операционными или энциклопедическими (ср. Апресян 1995:12-13):

• энциклопедические знания представляют собой комплекс информации о рекомендуемых филологу лингвистических ресурсах Интернет (полнотекстовых базах данных, корпусах текстов, словарных системах, системах типа WordNet и т.п.), включая адреса соответствующих сайтов и краткую характеристику ресурса по объему и степени достоверности информации.

В соответствии с этими тремя типами знаний в структуру комплекса АРМ, который следует разрабатывать в рамках конкретной специальности, должны войти следующие программные и лингвистические модули:

• лингвистический автомат как комплекс средств автоматической переработки текстов (Пиотровский 1999;

Беляева 2007). Эта часть комплекса может непосредственно использоваться в учебном процессе при обучении переводу, редактированию, аннотированию текстов, письменной практике и т.д.;

• базу полнотекстовых данных, обеспечивающую хранение, модификацию и поиск текстов произведений художественной и научной литературы на разных языках с формированием массивов параллельных и псевдопараллельных текстов. Кроме непосредственно хранимой информации эта база включает отсылки к сайтам Интернет с указанием степени текстологической выверенности хранимой в них информации.

Эта часть комплекса может непосредственно использоваться в учебном процессе для анализа конкретных лингвистических и литературоведческих фактов, проведения текстологического и сравнительного стилистического анализа, изучения особенностей авторского стиля и т.д. Кроме того, подобная база является важным источником сведений для создания словарей разного состава и назначения;

• базу терминологических данных для хранения, структуризации, составления тезауруса и поиска терминов.

Эта база может быть использована непосредственно в учебных целях для самостоятельной работы студентов в рамках курсов по общему языкознанию, литературоведению, лексикологии, теоретической грамматике, стилистике и другим базовым теоретическим и прикладным дисциплинам;

• базу электронных учебников и других учебных ресурсов.

Разработка этой части АРМ представляет собой особую задачу, поскольку даже понятие электронного учебника является в настоящее время активно декларируемым, но недостаточно разработанным, • базу референтных и автоматических словарей, специализированных глоссариев, словарей на машинных носителях, учебных словарей, объединенных в единый комплекс, позволяющий в рамках АРМ использовать любую накопленную словарную информацию в учебных и научных целях;

• базу специализированных лингвистических программных средств.

Работа с лингвистическими программами позволит студентам овладеть соответствующими научными методами, специалисты-филологи, используя эти средства, получат возможность исследования больших массивов текстов;

• постоянно пополняемую библиографическую базу данных по филологии и методике преподавания, позволяющую студентам и преподавателям производить направленный библиографический поиск по разным параметрам;

• базу обучающих программ и процедур тестирования, предназначенную для студентов, изучающих иностранные языки и русский язык.

Эти программные средства позволят преподавателям получать объективные результаты при оценке уровня достижений и качества обучения в условиях открытого и традиционного обучения;

• базу средств мультимедийной информации, поддерживающей обучение различным аспектам межкультурной коммуникации и речевого поведения.

Создание такого комплекса должно рассматриваться как задача, интегрирующая усилия специалистов разных вузов на основе базовой структуры и возможности обмена данными.

Специалист, работающий в инновационной образовательной среде, должен иметь возможность выбора конкретной системы для поддержки своей деятельности. Он может переходить от использования “простых” терминологических ресурсов, к которым можно отнести всевозможные учебные пособия, фонетические и обучающие системы, словари и глоссарии, находящиеся как в памяти компьютера, так и в сети, к более сложным системам, таким как системы поиска и обработки информации, машинного перевода и т.д.

При такой информационной поддержке можно обеспечить комплекс средств обучения и самообразования для пользователя любого уровня. Кроме того, наличие подобных средств дает возможность любому преподавателю, организующему работу студента, осознанно выбирать те виды деятельности, которые могут осуществляться студентом самостоятельно, и те, которые требуют контакта с преподавателем. Тем самым обучение превращается в осознанно направляемый процесс, допускающий контроль результатов на любом этапе и управление скоростью обучения в зависимости от успехов и интересов конкретного обучающегося. В то же время следует иметь в виду, что создание подобного АРМ требует не только детального исследования его возможностей и формирования ресурсов (Беляева и др. 2004), но и специального обучения тех, для кого оно создается. В противном случае, АРМ будет рассматриваться как еще одно непонятное (и неприятное) средство из арсенала гуманитарных технологий.

Литература 1. Апресян Ю.Д. Избранные труды Т.1. Лексическая семантика (синонимические средства языка). М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. 472 с.

2. Баранов А. Н. Введение в прикладную лингвистику. — 2-е изд., испр. — М.: УРСС, 2003. — 358 с.

3. Беляева Л. Н. Лингвистические автоматы в современных гуманитарных технологиях. — СПб.: Книжный дом, 2007. — 191 с.

4. Беляева Л. Н., Виландеберк А. А., Девель Л. А., Ларченков И. Н., Молчанова С. В., Нымм В. Р., Петрова Маслакова Т. Н. Лингвистические ресурсы автоматизированного рабочего места филолога: Коллективная монография. — СПб.: Инфо-Да, 2004. — 184 с.

5. Гаврилова Т.А., Червинская К.Р. Извлечение и структурирование знаний для экспертных систем. М., 1992.

6. Пиотровский Р. Г. Лингвистический автомат (в исследовании и непрерывном обучении): Учеб. пособие. – СПб.: Изд-во Рос.

гос. пед. ун-та им. А. И. Герцена, 1999. – 256 с.

7. Трембач В.М. Компьютерные методы представления и формирования знаний для синтеза планов решений // Новости искусственного интеллекта. – 2005. – № 3.

8. Чебанов С.В., Мартыненко Г.Я. Из истории типологических представлений // Структурная и прикладная лингвистика.

Вып. 7. СПб, 2008.

9. Шмелев А.Г. Что такое "Гуманитарные технологии?" // Электронный ресурс: http://www.ht.ru 10. Chervinskaya K., Wasserman E. Some methodological aspects of tacit knowledge elicitation // J. of Experimental & Theoretical Artificial In telligence, 2000 // Электронный ресурс: http://www.tandf.co.uk РАЗДЕЛ II ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ СОВРЕМЕННЫХ НАУЧНЫХ ПАРАДИГМ Абрамян Н.Л.

КАК ИЗУЧАТЬ ТЕКСТ?

Тексты издавна привлекали внимание как особый объект изучения. Первоначально это касалось лишь сакральных текстов (ввиду их особой роли в культуре). Позже интерес возник и к текстам других типов, в частности - историческим, юридическим и литературным. С конца XIX в. тексты становятся предметом пристального внимания этнологов – например, в лингво-этнографической школе американистики, основанной Ф. Боасом.

Так что текст вовсе не новый объект научного интереса.

Текстом занимались такие дисциплины, как фольклористика, литературоведение, риторика, логика, герменевтика.

Что же нового теперь?

По мнению некоторых учёных, по-настоящему новым сейчас является изучение текста как структуры (Андрей Кибрик).

Начиная с 60-х гг. XX в. внутри лингвистики формируется новая дисциплина, получившая название “лингвистика текста” (иногда – металингвистика, текстология, грамматика текста, теория текста, транслингвистика, по Барту, – см. Барт 1978).

Самым подходящим было бы, пожалуй, название “текстология”, но оно уже занято - этим словом обозначается вспомогательная дисциплина, обеспечивающая аутентичность текста при издании (Лихачёв 1983).

Так что новым на сей раз явился не столько текст как объект, сколько стремление описать его как предмет лингвистики.

По мнению многих учёных, текст принадлежит к фундаментальным понятиям современной лингвистики и семиотики. Но в вопросе об определении текста нет такого же единодушия.

Здесь много нерешённого, спорного: так, неясно, имеет ли письменный текст примат над устным и можно ли считать текстом отдельное высказывание и, более общий вопрос, каковы границы текста (об этом см., в частности, Николаева 1998). И этот последний нам хотелось бы, в свою очередь, связать с ещё более глобальной проблемой – применимы ли к тексту законы языка: ведь весьма важная часть лингвистики – синтаксис изучает, как строится предложение;

если предложение тоже текст, то означает ли это, что синтаксис изучает текст?..

Некоторые попытки разграничения между дисциплинами, изучающими текст уже предпринимаются (см., например, соображения В.Н. Топорова о соотношении риторики с поэтикой и герменевтикой – Топоров 1998: 416).

1.1. Наиболее остро стоит вопрос о размежевании предметов лингвистики и теории текста.

Как известно, наличие двух объектов лингвистки – языка и речи – является одним из нововведений Ф.де Соссюра, хотя, несомненно, что их аналоги, например, Ergon и Energeia у Гумбольдта, различались и прежде.

Как нам представляется, лингвистика не только путала эти два своих объекта, как это утверждал Соссюр, но и занималась преимущественно первым из них – языком. Характерно, что в европейских языках - как заимствовавших слово “linguistic”, так и калькировавших его - соответствующая наука именуется именно языкознание, а не речезнание, например.

Это компенсируется теперешней сосредоточенностью на тексте, хотя при этом далеко не всегда осознается такая проблема – а тождественны ли текст и речь? Нам она представляется важной.

Конечно, текст и речь имеют сходные черты: так, например, и тот, и другая cуть реализации законов языка в действиии, они оба являются объектами, ощутимыми для органов чувств, – в отличие от идеального объекта – языка, существующего, что уже не нужно доказывать, лишь в сознании.

И есть ещё одно, по нашему мнению, весьма важное общее типологическое свойство, не отмеченное у Соссюра и позже отчётливо различаемое М.М.Бахтиным, – речь и текст всегда имеют автора и адресата, язык принадлежит всем и никому.

И всё-таки тождественна ли оппозиция “язык-текст” Соссюровскому различению языка и речи? Была бы тождественна, если б содержания понятий “речь” и “текст“ полностью совпадали. Думается, это не так, и объясняется это существенным изменеием содержания понятия “текста” (что само по себе есть аргумент в пользу наличия уже нового предмета изучения).

Хотя язык в своём отношении к тексту, по-видимому, остаётся средством (“кодом”), самый текст – теперь уже в его специальном значении – ставит себе иные цели, чем речевая деятельность вообще.

Согласно Ю.М.Лотману, внесшему большой вклад в современные представления о тексте, задачей текста является смыслообразование, которое становится возможным благодаря тем новым свойствам, которыми наделяется текст неоднородности, самопротиворечивости и т.п. (см., например, ряд статей в Лотман 2002).

Кроме того, работы Лотмана вносят в текст некоторые спецификации благодаря новым отношениям между кодом и текстом – отличным от уже известных отношений между кодом и речью: так, прежде нам представлялось, что код всегда прежде речи, что же касается текста, то он нередко непосредственно нам дан, а его код – лишь задан. Есть ещё другое соотношение, и весьма принципиальное, – согласно традиционным лингвистическим представлениям, в речи реализован только один код, но, с современной точки зрения, это совсем не так.

Суть в том, что текст характеризуют “сложные диалогические и игровые отношения между разнообразными подструктурами текста, образующие его внутренний полиглотизм и являющиеся механизмами смыслообразования” (Лотман 2002: 82).

Если принять эти аргументы, то речь и текст не тождественны, т.к. у них – прежде всего - различные функции.

Долгое время коммуникативная функция языка/речи была для многих лингвистов основной, а для некоторых – даже единственной. Текст же, согласно Лотману, “кроме коммуникативной... выполняет и смыслообразующую функцию, выступая уже не в качестве пассивной упаковки данного смысла, а как генератор смыслов” (Лотман 2002: 80).

1.2. Но если текст не эквивалентен речи, то тем больше оснований утверждать: вопрос – можно ли к тексту применять те же способы изучения, что и к речи, – не подлежит решению автоматически.

На этот вопрос существуют разные ответы – вплоть до категорического отрицания.

Подобная позиция декларировалась не раз: ср., например, “текст создается при помощи языка, из языка, но в то же время текст преобразует, расширяет, совершенствует язык, существует ему вопреки или ограничивает его” (Макс Бензе);

“лингвистика кончается на фразе” (Р. Барт).

Намечается, кажется, чувствительное противоречие: если с самого же начала новизна “текста” должна была доказываться исследованием текста как лингвистического объекта, то правомерно ли в таком случае теперь задаваться вопросом распространимы ли законы языка на текст?

Если выход трудно нащупать, то стоит поискать, по крайней мере, причину подобного положения дел. Она – хотя бы на данный момент - видится в следующем. Когда, в самом начале, к старому доброму тексту стало намечаться новое отношение, было принято некое, может быть, бессознательное допущение, не изжитое по сию пору и подспудно продолжающее влиять на характер изучения этих проблем. В появившихся в 1970-80 гг. работах вопрос ставился с излишней, думается, прямолинейностью – “текст как объект лингвистического исследования” (ср., например, название работы И.Р. Гальперина - Гальперин 1981). Но за этой формулировкой стояло другое - противопоставление исследованию литературоведческому.

Но разве “не-литературоведческий” и значит “лингвистический”?

Ответ прост: поскольку состав филологии литературоведедение и лингвистика, никто не подвергал сомнению, то казалось естественным, что, покидая одну сферу, мы просто обречены на пребывание в другой. Как виделось с тогдашних позиций, больше деваться было некуда.

Во всяком случае ясно одно – в этих работах текст исследовался не средствами теоретического синтаксиса. Иначе говоря – оказалось, в единицах, превышающих предложение, законы построения отличаются от синтаксических.

1.3. Попытаемся зайти с другой стороны. В связи с исследованиями текста иногда приходится слышать, что они потребуют некоего “среднего”, или третьего пути (Ц. Тодоров).

Но разговор о нём не будет иметь большого смысла, если не уточнить: представляет ли он собой некий “синтез” литературоведческих и лингвистических подходов или же является чем-то совершенно отличным от них обоих? Например, семиотикой? (Чтобы быть уж совсем честными, скажем наконец, что отношения между лингвистикой и литературоведением давно уже основательно осложнены вторжением методов семиотики, но и она, в свою очередь, довольно многое усвоившая от методов лингвистики, сама нуждается в уточнении своих отношений с ними.) Если мы за синтез, то следует заметить, что филология, распавшаяся на литературоведение и лингвистику, не сможет возродиться в прежнем виде - даже при их синтезе. Это будет нечто совсем иное - почему вдохновенные и демонстративно примиренческие призывы “Давайте же изучать текст филологически!” теоретически не состоятельны.

Если мы не за синтез, то надо попытаться понять, что же новое зарождается на наших глазах в недрах филологии. Может быть, это новое есть поэтика или так называемая новая риторика?

2. Вне-лингвистический и вне-литературоведческий характер некоторых проблем попробуем продемонстирировать на одном конкретном примере. Этот пример – цитата. В литературоведении она занимала ничтожно скромное место и никогда не изучалась лингвистикой.

Обилие цитат в литературном тексте когда-то считалось характерной чертой литературы XIX в. Но веку XIX и не снилось, что произойдёт с цитатой в веке следующем – причём (и это надо как сличать, так и различать), и в литературной практике, и в литературоведческой теории: ведь именно благодаря цитате и “вокруг” неё возникла знаменитая интертекстуальность, поднятая на щит постмодернизма.

Каноническую для них формулировку понятия дал Р.Барт:

“Каждый текст является интертекстом;

другие тексты присутствуют в нём на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т.д. – все они поглощены текстом и перемешаны в нём...” (Bart, цит. по: Ильин 1999: 207).

Введённый в 1967 г. видным теоретиком постмодернизма Ю.Кристевой, этот термин стал одним из главных не только в анализе художественного произведения, но и для определения того само- и даже мироощущения современного человека, которое получило название “постмодернистская чувствительность”.

Особенно если учесть, что подобным образом интерпретированная интертекстуальность теперь уже работает на такие основополагающие концепты постмодернизма, как “смерть субъекта” (Фуке), а также - “смерть автора” (Барт).

Действительно, так мы рискуем потерять всякие представления о границах текста вообще. На это наводят такие безоглядно смелые утверждения, как “нет текста, кроме интертекста” (Grivel, цит. по: Ильин 1982: 208) и т.п.

Интертекстуальность многих отпугивает из-за того чрезмерно расширительного, даже идеологизированнного значения, которое придали ей постмодернисты. Но вот вопрос – можно ли найти такие толкования интертекстуальности, которые высвобождают её из-под их “юрисдикции”?

2.1. Некоторые отечественные исследователи цитаты, раздражённые её непомерной ролью в теории постмодернизма, призывают по отношению к ней к “умеренности и акуратности”.

Они предлагают препроводить её на почву лингвистики, и тогда её можно было бы понимать, например, так.

Принимается роль цитаты в создании особого рода связности - связности между разными текстами: текстом источником и текстом-реципиентом (см., в частности, Лукин 1999). “Подобный фрагмент текста (цитата – Н.А.) представляет собой метатекстовый повтор части одного текста (реже – всего текста) в другом. Из этого определения следует, что цитата всегда выполняет функцию связности – связности, характеризующейся некоторой спецификой в том смысле, что осуществляется повтор не внутри текста, а между текстами. И как раз по причине того, что подавляющее большинство текстов содержит в себе цитаты, интертекстуальность – межтекстовая связность на всех уровнях - признаётся одним из признаков текстуальности” (Лукин 1999: 71).

Нам же кажется, что это недостаточная, неадекватная, слишком простая интерпретация сложной проблемы. И, прежде всего, вот почему. В.А. Лукин здесь рассматривает только повтор, в то время как очевидно, что это - только один вид создания связи между текстами, которых, по нашему мнению, довольно много.

Перемещение фрагмента из текста в текст – штука весьма неординарная, и здесь главное – это преобразования смыслов (в том числе – потери, приращения), которые неизбежны.

Нам представляется знаменательным, что на идеи Бахтина, как будто подтолкнувшие постмодернистов к выдвижению идеи интертекстуальности, мы можем опереться и сейчас, когда так много сделано для их освоения, ср., например, столь необходимые нам здесь два фрагмента: “Текст как своеобразная монада, отражающая в себе все тексты (в пределе) данной смысловой сферы. Взаимосвязь всех смыслов...

Диалогические отношения между текстами и внутри текста. Их особый (нелингвистический) характер.” (Бахтин : 283).

2.2. В связи с этим хотим сделать другое предложение – найти научный контекст, где, соотнесённая с другими понятиями, основательно потеснённая и откорректированная ими, интертекстуальность получит некоторое разумное объяснение. Основное из таких понятий – пресуппозиция.

Конечно, относительно последней тоже не всё ясно – она находится в процессе разработки. О ней можно сказать, что верно как то, что её нельзя превращать в основную проблему гуманитарного знания, так и то, что надежно “заземлить”, конкретизировать ее не удаётся. Может быть, пока.

Чтобы облегчить свою задачу, ограничимся лишь вербально выраженной пресуппозицией.

Если предложения А и В, а также – соответственно информация, заключённая в А и обеспечивающая адекватное понимание предложения В, содержатся в одном и том же тексте, то пресуппозиция смыкается с проблемой связности текста.

Если же А и В – разных текстах, то пресуппозиция смыкается с интертекстуальностью. Иначе говоря, рассмотренные подобным образом связность внутри текста и связность между двумя и более текстами (то есть интертекстуальность) оказываются видами одного и того же явления - связности.

Далее. Связь А и В может иметь формальное выражение и не иметь его. При этом связь может быть честно обозначена и для тех, кто знает оба текста, и для тех, кто не знает, и в этом случае нужны формальные средства выражения.

Важнейшая роль здесь принадлежит т.н. дейксису.

Рассматривая семантику дейктиков, принято (вслед за Карлом Бюллером – Бюллер 1993: 74-135) различать “вещественное поле указания” и “контекстуальное поле указания”. Последнее и есть средство обеспечения связи между двумя фрагментами одного текста.

И всё-таки, думается, различие между этими двумя видами указания (по Бюллеру) и его значение пока ещё осознаны недостаточно: семиотически они различны принципиально – первые из них соотносят высказывание с ситуацией речи, совокупно с ним образуя т.н. дискурс, вторые служат выявлению многочисленных внутритекстовых отношений в тексте. : ср. “Я тебе отрежу от той булки” – “Я тебе отрежу от той булки, которая лежит в буфете”.

Помимо собственно дейктиков, есть в языке и другие (формальные) средства создания внутритекстовой связности.

Так, с точки зрения использования дейктиков и не дейктиков, “Он принёс тот самый нож, о котором шла речь” это одно, “Молчал и хозяин” – другое. Предложение “Молчал и хозяин” указывает на то, что молчали и другие и что они находятся в определённом отношении к хозяину. Высказывание может быть понято лишь с учётом знания семантики союза “и” в русском языке, а также тех семантических оппозиций, в которые входит слово “хозяин”: хозяин/ слуга и хозяин /гость. И оно честно предупреждает об этом - в отличие от выражений иных типов, связанность которых с другими скрыта, замаскирована.

Но что хотелось бы подчеркнуть - дейктики не просто осуществляют связь, но и указывают на эту свою функцию, они – маркёры этой связи.

По аналогии с этим - связь между двумя текстами тоже может иметь формальное выражение и не иметь его. Очевидный случай формального выражения – цитата, оформленная по всем правилам. Сам традиционный способ такого цитирования (особенно, в некоторых жанрах текста) и есть маркёр отсылки к другому тексту.

Но возможны и такие конструкции, связь которых с другим текстом (или текстами) не очевидна.

Поясним. Можно предположить, что читатель известной строки романа “Евгений Онегин” “Мой дядя самых честных правил...” не схватывает всей её иронии, а также сути отношения к этому самому “дяде”, если не знает, что это – парафраз другой, расхожей (во времена Пушкина) фразы из басни Крылова “Осёл был самых честных правил...” Но, повторимся, дело в том, что ничто в структуре предложения “Мой дядя самых честных правил...” не сигнализирует о его приниципиальной неполноте, о необходимости поставить его в связь со смыслом другого высказывания.

Часто именно такую структуру имеют т.н. аллюзии, намёки, неточные отсылки – они не маркируются как неполные, как нуждающиеся в соотнесении с другими текстами.

И в этом смысле – структурно – такие построения отличны от цитаты как таковой: от приведения чужих слов в своём тексте.

Но с точки зрения связности двух (и более) разных текстов это, по существу, то же самое.

Так, предложение “Среди знакомых Морландов не было ни одной семьи, которая вырастила бы найденного на пороге мальчика неизвестного происхождения” (Остин 2004: 11) выглядит как выстрел в воздух, если не знать его “контекста отсылки” – весьма популярного в своё время романа Филдинга “История Тома Джонса, найдёныша”.

Иначе говоря, если связь между двумя (и более) текстами обозначена только для знающего оба текста, но после обнаружения может быть формально удостоверена, то это повтор.

Но эта связь может быть никак не обозначена, но задана лишь на уровне семантики, то это и не цитата и не повтор, хотя и этот способ довольно частотен и внутри себя тоже разнообразен.

Попробуем выразить то, что более или менее ясно, с помощью схемы.

Пресуппозиция (вербально выраженная) AиB A и B не в одном в одном тексте тексте Связь A и B Связь A и B Связь A и B Связь A и B формально формально формально формально выражена не выражена выражена не выражена (цитата) (намёки ит.п.) цитата т.п.аллюзии) Дейктики Другие средства Литература 1. Бахтин М.М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества – М., 1979.

2. Барт Р. Лингвистика текста. // Новое в лингвистике. Вып. VIII.

– М., 1978.

3. Бюллер К. Теория языка – М., 1993.

4. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследо вания - М., 1981.

5. Ильин И.И. Интертекстуальность // Современное зарубежное литературоведение - М., 1999.

6. Лихачёв Д.С. Текстология - Ленинград, 1983.


7. Лотман Ю.М. К современному понятию текста // Лотман Ю.М. Статьи по семиотике искусства.– СПб., 2002.

8. Лукин В.А. Художественный текст. Основы лингвистической теории и элементы анализа. – М., 1999.

9. Николаева Т.М. Лингвистика текста // Языкознание. Большой энциклопедический словарь. – М., 1998.

10. Остин Дж. Нортегерское аббатство. – СПб., 2004.

11. Топоров В.Н. Риторика // Языкознание. Большой энциклопе дический словарь. – М., 1998.

Петросян Л.В.

СТАТУС ПЕТЕРБУРГА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ДИСКУРСЕ (на материале романа А.Белого «Петербург») Как известно, природа объектов художественного текста отличается от объектов реальности, хотя они и могут в своей основе иметь одни и те же базовые элементы, что и реальные объекты. Обращение к этому феномену произошло в связи с возросшим интересом к проблеме соотношения текста и действительности в разных типах дискурса, описывающих реальность.

Следовательно, при обращении к художественному дискурсу мы должны четко различать и не отождествлять границы и объекты художественного вымысла и реальной действительности. Так, обратившись к роману А.Белого «Петербург», можно заключить, что в тексте повествуется о реально существующем объекте действительности, но тогда нам следует признать, что не существует двух одинаковых Петербургов и следует говорить о Петербурге – реальном городе и Петербурге – действительности мира романа Белого.

Возникает правомерный вопрос, почему мы говорим о двух Петербургах и в каких отношениях находятся фиктивное и реальное, представляющиеся как совокупное единство? Для уяснения этого феномена требуется осмысление самого явления вымысла и связанных с ним категорий, а также определение принципов соотношения вымысла и действительности.

Когда мы воспринимаем явления действительности, у нас не возникает вопроса по поводу их реальности. Поэтому, на первый взгляд, оказывается, что Петербург, город А. Белого, для нас также реален, как и реален его прототип – город на Неве. В случае же когда мы думаем о «Петербурге»-тексте Белого, мы создаем некую реальность, или метатекст о нем. При этом, первичным для нас окажется именно то, что на данный момент представляется нам актуальным: реальность города или текста Белого. В пользу второго и о первичности мышления (как известно, игры разума характерны для всего искусства модернизма) говорит сам текст – это его реализация в виде «мозговой игры», которая призвана ответить, а если и не ответить, то обратить внимание на то, что именно является реальным в происходящем повествовании: город или все это было «мозговой игрой»? Однако надо иметь ввиду что такое видение во многом, зависит от угла зрения на объект исследования, а в нашем случае от того, что мыслиться как часть реального мира.

Во-вторых, рассматривая то или иное художественное произведение, мы, осознавая это, подходим к нему как к чему-то нереальному, фикции. Кроме того, художественный текст управляется своими собственными законами, которые не черпаются из реальных законов природы и к ним не сводятся.

Более того, поэтический текст сам моделирует свою реальность, что само по себе уже способствует отстранению его от реальности. События, происходящие в художественном произведении «не имеют онтологического статуса, их существование является продуктом творческого акта, точно так, как вымышленный объект не является объектом действительности, даже если был бы детально описан и его описания полностью совпадали с исторически засвидетельствованными фактами» (Кастанеда 1999: 72).

Кроме того, реальные объекты не допускают никаких разночтений. Как утверждает Кастанеда (см.: Кастанеда 1999), для вымышленного объекта характерна неполнота: он не может обладать никакими другими свойствами, помимо тех, с которыми он был создан или воссоздан, которые были ему приписаны в акте создания или воссоздания. В принципе, все человеческие существа из мира художественного вымысла обладают, казалось бы, всеми стандартными человеческими свойствами, но в то же время здесь для них существует некоторая неопределенность, поскольку не уточняется те их признаки, которые могут быть приложимы только к определенной дескрипции. По Льюизу, это различные виды обладания признаков, поскольку описания вымышленных персонажей нельзя понимать буквально, приписывая им ту же самую субъектно-предикатную форму, что и параллельным описаниям персонажей из реальной жизни. (Льюиз 1999: 48-50).

Следовательно, референты не могут обладать свойствами другого, так как они в корне различны по своей природе. Так, если Аполлон Аполлонович и имеет реального прототипа (по утверждению критиков, это Витте), и даже сходные с ним признаки, то это не значит, что именно тот вырисовывается Белым, потому что им нельзя приписывать одну и ту же субъектно-предикатную форму. Скорее наоборот, именно эта разночтимость и неестественность дает нам право полагать, что вымышленный герой — это не просто не реальная личность, лишенная частных и специфических черт или свойств, но и к тому же невозможный объект, что, в свою очередь, подводит нас к роли «мозговой игры» в тексте, которая, с одной стороны, предлагает лишь один из вариантов прочтения, а с другой – указывает на направление правильной интерпретации текста.

При этом свойства вымышленных сущностей, как мы замечаем на примере имени Петербург, совсем не такие, как свойства объектов действительности. Все дело в том, что, как показывает Кастанеда, различие между утверждениями о мире чистого вымысла и утверждениями о действительности – это различие в характере предикации (Кастанеда 1999: 69). Трудность заключается в том, что в художественых произведениях может рассказываться о реальных объектах, как в случае с Петербургом, когда один и тот же объект способен иметь существование как в реальном мире, так и в мире художественного вымысла. Другое дело, что если одно и то же понятие может использоваться для выражения различных пониманий, то оно приобретает статус амбивалентного. Что, кстати сказать, эксплицируется Белым в виде отрицания и утверждения одновременно, а поскольку объект реальности не может обладать таким признаком, то на этом основании утверждается его фиктивный характер. К реально существующему Петербургу не может быть применен предикат «нет» или «есть» или одновременно. Он или есть или его нет.

Двух Петербургов сразу не дано, поскольку этого не допускают физические законы природы. Но не таков мир художественного вымысла: с одной стороны, наличие общих свойств позволяет проводить аналогию между объектами Петербург – Петербург, а с другой – он признается несуществующим и, следовательно, между объектами устанавливаются отношения амбивалентности. Такие объекты становятся референтно неоднозначными, поскольку их статус всегда зависит от того, к какому объекту мы производим референцию. Особая неоднозначность возникает в случае с именами собственными, особенно в случае географически закрепленных названий. Здесь нам представляется, что многое зависит от компетенции реципиента, а также от установления реальных, адекватных связей между объектами у автора и исследователя.

Кроме того, всегда надо учитывать тот факт, что референция может осуществляется не к предмету действительности, а к некой текстовой действительности, которая в свою очередь, порождает и обосновывает существование в художественной действительности таких объектов как Петербург (что напрямую связано с понятием интертекста). Таковой реальностью для нашего исследования, как мы уже отмечали выше, является Петербургский текст – множество текстов, в которых фигурирует множество описаний города. При этом он отличается не только от реального в качественном отношении, но и от многих других своих историй о Петербурге. Отделение мира художественного вымысла от реального мира, которого требует от нас текст Белого, позволяет объяснить амбивалентность по линии фиктивность/реальность, присущую тексту. Так, с одной стороны, Петербург является амбивалентным в силу амбивалентности связки «быть», а с другой – само значение является амбивалентным, поскольку в одном случае мы имеем дело с авторским значением имени, относящимся к миру художественного вымысла, в другом — значение, относящееся к реальному миру, т. е. стандартное значение. Однако нам представляется, что, определив сферу употребления данного высказывания, мы можем отказаться от этой амбивалентности. Сам А. Белый в Прологе намеренно с помощью языковых средств описания создает ее, предлагая читателю самому решить задачу, касающуюся принадлежности предложения к миру. И при этом надо отметить, что «Петербург» все же находится внутри сферы определенного приложения, а следовательно, по формулировке В. Топорову, сам имплицирует свои собственные описания, значительно ограничивая авторскую свободу выбора.

При этом естественно, что и процедура описания свойств реального Петербурга и Петербурга литературной традиции и интерпретации не является одинаковой. В художественном тексте те же самые особенности создаются и описываются посредством определенных приемов: сама структура художественного произведения оказывается аутентичной самому предмету высказывания. Возникает вполне логичный вопрос: ведь описывая предметы или явления действительности, мы всегда используем слова языка, тогда что же позволяет им быть не такими как они является в словаре? Поэтическая функция? Или все-таки, вопрос в том, как они оформляются в структуры, способные выпукло представлять предмет. Каковы те принципы, которые помогают соотнести (простите за тавтологию) свойство Петербурга «Петербурга» Белого и свойство реального Петербурга при помощи одних и тех же предикатов? Возможно, ответ заключается в том, что собственное имя, которое тем более географически закреплено, всегда включается в наш когнитивный, который всегда содержит некое единство, независимо от его отнесенности к реальности или вымыслу. Таким образом, к Петербургу оказывается применима теория амбивалентности субъекта (Кастанеда 1999). А следовательно, Петербург и «Петербург» – референциально не сводимы друг к другу, не кореферентны, что, не в меньшей мере, связано и с самой семантикой собственных имен. Они референциально неодназначны, и это, по-видимому, представляет основу для их противопоставления.


В рамках теории пресуппозиций к реально существующим объектам мы всегда можем применить критерий истинности или ложности. Сходного мнения придерживается и Барри Миллер.

Он считает, что вымышленное лицо может быть наделено взаимоисключающими свойствами, даже если в действительности это и не так, и может быть онтологически неопределенным, даже если не может быть таковым в действительности. В действительности же вполне очевидно, что лица не могут обладать какими бы то ни было взаимоисключающими свойствами (Миллер 1999: 106). «Для некоторого свойства Р не существует условия, при котором они (персонажи — Пер.) или обладают или не обладают Р. Это и есть то, что имеют в виду, когда говорят, что вымышленные лица онтологически неопределенны» (Миллер 1999: 108).

Высказывание Петербург не существует оказывается семантически аномальным и, соответственно, ложным, чего нельзя сказать о Петербурге мира вымысла Белого. К нему не приложимы критерии истинности или ложности. Он, как оказывается, может не только не существовать и не только существовать, но и находиться и в том, и в другом состоянии сразу (ср: Если же Петербург не столица, то нет Петербурга.

Это только кажется, что он существует... Как бы то ни было, Петербург не только нам кажется, но и оказывается – на картах... (Белый 1978: 3)). Таким образом, ничто есть ничто, путем сведения к «фигуре фикции» (по Белому).

Петербург есть «0» и поэтому – фикция, а следовательно, миф.

Всюду в тексте отмечается амбивалентность Петербурга: он есть и нет, Петербург – окно в Европу и в то же время – бездна.

Следовательно, в связи с Петербургом отрицается фокус в разных вариантах высказывания, но не изменяется пресуппозиция, поэтому контекстно связанная часть остается в силе. А поскольку сущности в художественном произведении оказываются референциально неопределенными и двусмысленными, то мы начинаем понимать, что область вымышленных объектов полностью отлична от области реальных.

Выше мы говорили о том, что важная роль принадлежит именно структурному единству текста и реальности, точнее, некоего объекта действительности и текста о нем. С одной стороны, Петербург – это город, реально существующий, и он реализует именно сему города в тексте. С другой, Петербург – это единство определенный качеств, которые делают его именно тем, что он есть на самом деле не через связь с городом, а тем, что составляет текст о нем. Так что же отличает их? Возможно, сам принцип структурирования текста, которая позволяет, не затрагивая вопросов истинности или ложности, говорить, что нам дана модель Петербурга и она отражает наиболее существенные его свойства. При этом эта модель имеет определенную область референции, но не к миру реальности, в которой есть реальный город с этим именем, а к тексту о нем.

Немаловажно, что само заглавие не только маркирует весь текст, но и соотносит его с нашим когнитивным опытом, является своего рода «нарративным оператором» (термин Кастанеды). Он-то и управляет включением текста в определенное пространство, которое способствует адекватному прочтению его текстовых структур. Отнесение «Петербурга» к Петербургскому тексту происходит при помощи имени собственного, в пределах которого только и возможно формирование текста о нем, поскольку в русской культуре и истории литературы оно является релевантным и прочно связанным в памяти.

Так как Петербург, описанный Белым, не существует в действительности, то его существование отлично от того, что существует в действительности. Следовательно, мы имеем дело с неким Петербургом, хотя и не с тем, который существует в действительности, но с тем, который мог бы существовать, т.е.

потенциально мог быть воплощен в действительность, актуализирован. Если мы берем «Петербург» без оператора относительной необходимости – интенсионального оператора Льюиза (Льюиз 1999: 53) – («В таком-то художественном произведении...»), который может как эксплицитно присутствовать, так и подразумеваться, то он может просто рассматриваться как субъектно-предикатное предложение с субъектными термами без денотата (автоматическая ложность или отсутствие истинностного значения). А следовательно, Петербург выделяет определенную группу текстов, которые каким-то образом определяются художественным произведением «Петербург». Кстати сказать, это эксплицируется и обилием кавычек в тексте, которые включают текст в некоторое общее пространство, а также служат гарантией от плагиата. Другое дело, что и реальный мир принадлежит к числу тех, в которых может иметь место данный объект (Золян 1991: 96-168).

Если бы имена были прямыми заимствованиями из реального исторического мира, то они бы имели реальные денотаты. Однако наблюдение над тем, как обыгрывается имя ‘Петербург’ в романе, совершенно не сводимо к топониму.

Белый как будто намеренно создает амбивалентность субъекта, чтобы предупредить читателя от логической ошибки начинать рассуждения, смешивая утверждения, для которых истинность в реальном мире и художественного вымысла различна.

Истинность Петербурга и его описаний определяется относительно тех текстов, в которых фигурирует Петербург с такими же описаниями – Петербург текст. Если Петербург и обладает какими-либо признаками, то потому, что ими наделяются все остальные описания Петербурга, которые его и определяют. В этом смысле справедливо утверждение В.Топорова о том, что «Петербургский текст есть текст не только и не столько через связь его с городом Петербургом (экстенсивный аспект темы), сколько через то, что образует особый текст, текст par excellence, через его резко индивидуальный («неповторимый») характер, проявляющийся в его внутренней структуре (интенсивный аспект)» (Топоров 2003: 27).

Как утверждает Льюиз, два разных фрагмента текста могут быть не согласованы друг с другом: «в одном истинно Р, в другом — не-Р. Тогда в произведении в целом истинно одновременно Р и не-Р. Но их противоречивая конъюнкция истинной не является, хотя они, взятые вместе, и имплицируют ее» (Льюиз 1999: 66). Все эти положения автора справедливы и для «Петербурга», где одновременно утверждается и бытие и небытие, создавая амбивалентность объекта. Однако такое положение лишь демонстрирует особенность поэтики этого романа.

В действительности же одним из условий успешного осуществления акта референции состоит в том, что должен существовать объект, к которому говорящий осуществляет референцию, и определяется лингвистическими правилами, приписывающими то или иное значение элементам предложения. На самом деле в художественном тексте имеет место псевдореференция, так как оно не может быть утверждением о чем-то, поскольку не соответствует тем правилам, которые являются специфическими и конститутивными для такого рода высказываний. На первый взгляд кажется, что текст содержит невымышленный элемент, а именно сам город. Однако если мы, анализируя текст, соотнесем Петербург с реальным городом, при том, что и нет Петербурга, то признаем допущенную автором ошибку, поскольку такая процедура против логических правил. В таком утверждении не выполняются условия, определяемые семантическими и прагматическими правилами языка, и такое суждение оказывается ложным. Однако такое утверждение призвано ограничиться рамками романа, поскольку «в художественной речи действие семантических правил видоизменяется или приостанавливается определенным образом» (Серль 1999: 35).

Следовательно, если в первом случае мы обязаны определить те правила, которые соотносят предложения с миром, то во втором случае эти правила видоизменяются, так как «делая вид, что он осуществляет референцию к людям и рассказывает о происшедших с ними событиях, автор создает вымышленных персонажей и вымышленные события» (Серль 1999: 48).

В случае «Петербурга» Белый осуществляет, с одной стороны, референцию к реальным местам и событиям и лицам, а с другой – перемешивает их с фиктивной референцией.

Следовательно, делается возможной трактовка вымышленной истории как расширения наших знаний о том, что существует на самом деле и уже написано о Петербурге, а также само является одной из стадии развития Петербургского мифа. Таким образом, с одной стороны, создается специфика письма путем фигуры фикции, что и подтверждается Прологом, а с другой – референция осуществляется не реальному, а к миру рассказов о Петербурге. Вопрос же, какое именно решение оказывается приемлемым, оказывается заданным рамками тематики самого художественного произведения, а также той макроструктурой, которой она определяется.

Литература 1. Белый А. Петербург. – М., 1978.

2. Золян С. Семантика и структура поэтического текста. – Ереван, 1991.

3. Кастанеда Г. Художественный вымысел и действительность:

их фундаментальные связи // Логос. – 1999. – № 3. – С. 69-102.

4. Льюиз Д. Истинность в вымысле // Логос. – 1999. – № 3. – С.

48-68.

5. Миллер Б. Может ли вымышленный персонаж существовать на самом деле? // Логос. – 1999. – № 3. – С. 103-112.

6. Сёрль Дж. Логический статус художественного дискурса // Логос. – 1999. – № 3. – С. 34-47.

7. Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы:

Избранные труды. – СПб.: Искусство, 2003.

Белоглазова Е.В.

К ВОПРОСУ О СОЗДАНИИ ТАКСОНОМИИ МЕЖДИСКУРСНЫХ ОТНОШЕНИЙ Широкая и узкая концепции интердискурсности Тот факт, что дискурсы существуют не в изоляции, отмечался с самого зарождения дискурс-анализа и нашел отражение в понятии интердискурса. Сам термин принадлежит М. Пешё, и, как отмечает в своем обзоре истории французского анализа дискурса П. Серио, влияние исследований Пешё было таким, что во всех последующих работах дискурсные объекты рассматривались «под тройным напряжением: системности языка, историчности и интердискурсивности» (Серио 1999:

3435).

Под интердискурсом М. Пешё понимал «сложное целое»

дискурсной формации и «комплекса идеологических формаций», скрывающихся за прозрачностью дискурса. В концепции Пешё понятие интердискурса оказывается тесно связанным с понятием преконструкта – совокупности предшествующих дискурсов, выступающих как «сырье» для нового дискурса. Обусловленный преконструктом, любой дискурс является в то же время интердискурсом (Пешё 1999:

266270). Столь же всеобъемлющим представляется интердискурс в концепции В.А. Андреевой, согласно которой, интердискурсность – явление универсальное, характеризующее любой текст (Андреева 2006: 36), и таким образом, неразрывно связанное с текстуальностью.

Мы позволим себе здесь провести аналогию с категорией интертекстуальности, в основе которой также лежат диалогические отношения, в данном случае между текстами, и которая также на ранних этапах развития теории позиционировалась как универсальная категория, характеризующая любой текст. Так, «каноническое», по словам И. И. Ильина (Ильин 1999: 207), определение интертекстуальности гласит: «Каждый текст является интертекстом;

другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры.

Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат» (Барт 1989: 417).

Оценивая подобную «радикальную» концепцию интертекстуальности, В.Е. Чернявская пишет, что она, с одной стороны, «растворяла сами понятия текста и текстуальности, подвергая сомнению их самоценность и целостность», а с другой, «не позволяла в ходе лингвистического анализа отличить собственно интертекстуальность от неинтертекстуальности» (Чернявская 2003: 29). Радикальная концепция противопоставляется исследователем узкой концепции намеренно маркированной интертекстуальности, в которой как раз и проявляется «операциональный потенциал и прикладная ценность» (там же) данного исследовательского ракурса.

Представляется, что точно так же можно охарактеризовать и радикальную концепцию интердискурсности, которая стирает грань между дискурсом и интердискурсом, опустошая разом оба понятия. И точно также, радикальному подходу противостоит узкая концепция маркированной интердискурсности, материализующейся в текстах в виде конкретных сигналов – элементов, отсылающих к разным специальным дискурсам (Чернявская 2003;

Link, Link-Heer 1990). И к этому подходу мы безоговорочно присоединяемся.

Определив, таким образом, наше понимание центрального для данной статьи термина - интердискурсность, мы можем на время отвлечься на краткий комментарий относительно понятия дискурс, также весьма существенного в настоящей цепочке рассуждений.

К определению сущности и структуры дискурса Термин дискурс не отличается однозначностью. Даже если не принимать во внимание факт его функционирования в терминосистемах других наук, где, его значение, естественно, претерпевает изменения, полисемантичность данного термина в рамках лингвистики была задана изначально тем, что возник он параллельно в разных национальных исследовательских школах, вкладывавших в него разные значения (ср.: Harris 1952;

Бенвенист 1974). Неоднозначность данного понятия со временем лишь усугубилась. Однако в задачи настоящей статьи не входит обзор значений, вкладываемых в термин дискурс – попытки систематизации подходов к его пониманию предпринимались неоднократно, разные авторы насчитывали от двух до восьми таких подходов, выделяемых исходя из разных критериев (см.: ван Дейк 1989;

Кубрякова 2000;

Макаров 2003;

Серио 1999;

Чернявская 2006;

MacHoul 1994, Slembrouck 2006;

Филлипс, Йоргенсен 2004).

Отдавая себе отчет в многозначности данного термина, мы считаем необходимым уточнить наше понимание дискурса, которое мы разделяем с Ю.С. Степановым, определявшим дискурс как «особое использование языка (...) для выражения особой ментальности (...), также особой идеологии;

особое использование влечет активизацию некоторых черт языка и, в конечном счете, особую грамматику и особые правила лексики»

(Степанов 1995: 38). Именно это понимание дискурса реализуется в таких его употреблениях, как «советский политический дискурс» (П. Серио), «дискурс расизма» (Т. ван Дейк) и т.п.

Процитированному определению также вполне созвучна позиция В.Е. Чернявской, представляющей дискурс как «совокупность тематически соотнесенных текстов» (дискурс-2).

Это понимание в типологии исследователя противопоставляется подходу к дискурсу как конкретному коммуникативному событию, фиксируемому в письменных текстах и устной речи (дискурс-1) (Чернявская 2006: 74-79), поскольку именно в текстах вербализуется эта «особая ментальность», о которой пишет Ю.С. Степанов, и эти тексты несут на себе ее печать в виде лексических и грамматических маркеров.

Согласно приведенному выше определению Ю.С. Степанова, дискурс представляет собой двухуровневую структуру, на глубинном уровне которой находится «ментальность», а на поверхностном уровне – ее языковое выражение. Т. ван Дейк, предлагая сходное описание структуры дискурса, использует термины «макроструктура»

и «суперструктура» (ван Дейк 1989).

Макроструктура являет собой «абстрактное семантическое описание глобального содержания дискурса» (ван Дейк 1989:

41), выводимое из макропропозиций (а они, в свою очередь, - из пропозиций), в нем присутствующих, и фоновых знаний о мире дискурсанта, воспринимающего дискурс. Не все макропропозиции должны быть в равной степени выражены в поверхностной структуре дискурса, некоторые могут носить выводной характер. Тем не менее, чтобы облегчить смысловое восприятие дискурса, ключевые макроструктуры обычно «сигнализируются», что может быть достигнуто разными средствами:

- эксплицитно, выделением макропропозиции как основной темы дискурса;

- графическим выделением;

- средствами прагматического фокусирования (ван Дейк 1989: 59-60).

Суперструктура задает общую форму дискурсу и имеет ограничения в зависимости от типа дискурса, т.к. «многие дискурсы демонстрируют присущую им суперструктуру», которая призвана облегчать процессы производства и восприятия текста (ван Дейк 1989: 131).

Т.о., дискурс предстает перед нами как единство содержания – знаний дискурсантов о некотором фрагменте действительности, и формы – языковых средств, служащих для вербализации этих знаний.

Поскольку в настоящей статье речь идет о столкновении нескольких дискурсов, возникает вопрос об определении границ между дискурсами, а, значит, и критериев выделения дискурсов. Вопрос этот не получил однозначного ответа в теории дискурса, несмотря на то, что был поставлен на повестку дня на самой заре дискурс-анализа одним из его основоположников – М. Фуко.

Наиболее часто в определениях дискурса фигурирует, условно говоря, тематический критерий его выделения. Эта традиция восходит еще к М. Фуко. Хотя в своих рассуждениях Фуко подвергает сомнению целесообразность применения традиционного тематического критерия (Фуко 1996 а: 47), и пытается искать такой критерий не вне, а самом дискурсе, формулируя этот тезис как «правило внешнего: идти не от дискурса к его внутреннему и скрытому языку, к некой сердцевине мысли или значения, якобы в нем проявляющихся, но, беря за исходную точку сам дискурс, его появление и его регулярность, идти к внешним условиям его возможности, к тому, что дает место для случайной серии этих событий, что фиксирует их границы» (Фуко 1996 б: 80), на практике он говорит о религиозном, юридическом, экономическомй, политическом дискурсах, т.е. сохраняет традиционную «тематическую» типологию.

Другие исследователи предлагают различные терминологические обозначения для конституирующего признака выделения дискурса. Так, дискурс может соотноситься с определенной ментальностью (Ю.С. Степанов), ментальным миром (М.Н. Кожина), коммуникативной сферой (В.Е. Чернявская), концептом (В.З. Демьянков), социально и исторически определяемой общественной практикой (У. Маас), социальными ролями участников коммуникации (А. МакХоул), социальным пространством (Е.И. Шейгал), автором, понимаемым как «агент социального действия» (П.Б. Паршин) и др. Однако различия между указанными критериями достаточно поверхностны, в то время как фактически все они вполне соотносимы со «специфической социокультурной деятельностью», которой соответствуют «особый тип языкового употребления и особый тип текстов» (ван Дейк 1989:

112), и составляющими дискурс.

Однако, даже при относительном согласии в вопросе о критерии выделения дискурсов, их полная, законченная и непротиворечивая типология невозможна. Причин тому несколько:

- изменчивость дискурса во времени;

- сосуществование ряда конкурирующих дискурсов, обслуживающих одну и ту же социальную сферу;

- отсутствие четких границ у дискурса, структурирование которого, как отмечают Э. Лакло и Ш. Муфф (Филлипс, Йоргенсен 2004: 49-55), никогда не доведено до конца, что обусловливает его полевую структуру, в которой можно выделить ядро и периферию.

Механизм интердискурсности Интердискурсность, представляя собой столкновение, взаимодействие и взаимопроникновение дискурсов, материализуется в текстах посредством системы маркеров, представляющих собой языковые средства, типичные, ядерные для сигнализируемого дискурса. При этом, эти сигналы могут относиться как к содержательному, так и к формальному плану дискурса.

В первом случае сигналами выступают ядерные концепты дискурса, вербализуемые обычно соответствующей лексикой, иногда остающиеся эксплицитно невыраженными, но однозначно выводимыми из заложенных в тексте когнитивных структур.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.