авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ совместно с ЕРЕВАНСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЛИНГВИСТИЧЕСКИМ УНИВЕРСИТЕТОМ ...»

-- [ Страница 7 ] --

The election has changed many things in Washington, but it has not changed my fundamental responsibility, and that is to protect the American people from attack. As the commander-in-chief, I take these responsibilities seriously. (Дж. Буш, пресс-конференция в Белом доме, 8 ноября 2006 г.) В данном случае субъект речи акцентирует внимание аудитории на том, что он выступает не только как президент государства (что подразумевается), но и как коллегиальный субъект политики – глава Республиканской партии, и как институциональный субъект – верховный главнокомандующий (о "расслоении" субъекта политики в политическом дискурсе (см. Изюров 2006). При этом сразу за упоминанием своего статуса следует подчеркивание собственной ответственности:

"as the head of the Republican Party, I share a large part of the responsibility", "as the commander-in-chief, I take these responsibilities seriously". Существительное responsibility, употребленное в данном фрагменте трижды и усиленное прилагательным fundamental и наречием seriously, и словосочетание our duty призваны создать у адресата положительный образ говорящего как серьезного, надежного и ответственного политика, причем во всех трех его ипостасях.

Помимо этого, в целях самопрезентации субъект речи использует другие традиционные приемы: обозначение круга проблем ("great issues facing this country", "to protect the American people from attack");

обозначение собственных действий в перспективе ("I look forward", "in the next two years"). Подробнее воздействующий потенциал подобных коммуникативных приемов рассматривался выше (см. анализ интервью с Б.

Обамой). Кроме того, употребление лексических единиц со значением совместности – глагола to share, инклюзивного местоимения we (our / us), выражений "work together (with the Democrats and independents)", "working with them" и "common ground" – представляет политика объективным, терпимым к оппозиции и нацеленным на совместную работу, что предполагает положительный отклик аудитории.

В следующем текстовом фрагменте Тони Блэр также акцентирует внимание интервьюера – Джереми Пэксмена – и аудитории на том, что в данной ситуации интервью он выступает не столько как индивидуальный, сколько институциональный субъект – премьер-министр страны:

Interviewer: I don't think there is sufficient evidence at the moment, like when Mr. Bush yesterday came out with this supposedly new evidence, I don't think there was anything there.

Blair: Well, what there was, was evidence, I mean this is what our intelligence services are telling us and it's difficult because, you know, either they are simply making the whole thing up or this is what they are telling me, as the Prime Minister, and I've no doubt what the American Intelligence are telling President Bush as well.

And that is that there are weapons of mass destruction in Iraq, we know they were there before, but the Iraqis are trying to conceal those.

So we are faced with a situation where, I mean, here am I as Prime Minister, this is the evidence that's coming to me day in, day out, and I think it would just be wrong of us and irresponsible of me not to act on that ("Newsnight", 6 февраля 2003 г.) Субъект речи, столкнувшись с жесткой критикой своей позиции (по поводу оружия массового поражения в Ираке) со стороны интервьюера, в рамках оборонительных речевых действий дважды прибегает к приему упоминания своего политического положения, очевидно, для придания большей весомости собственным аргументам. Таким образом, интервьюируемый подчеркивает, что, будучи политическим лидером государства, он действует от имени всего населения страны, интересы которого он призван защищать и о безопасности которого в данной ситуации он обязан позаботиться ("it would just be wrong of us and irresponsible of me not to act on that").

Как отмечалось выше, подчеркивание собственной ответственности за ситуацию (страну, граждан, мир и т.п.) является достаточно частотным коммуникативным приемом самопрезентации политического деятеля, поскольку представляет его смелым, решительным, компетентным, способствуя формированию положительного имиджа политика.

Так, в предыдущем примере Т. Блэр обосновывает свои политические решения (вызвавшие негативное отношение у многих граждан страны и жителей мира) тем, что "было бы безответственным … бездействовать в данной ситуации" ("it would be … irresponsible of me not to act").

О том, что речевое поведение Т. Блэра в данной ситуации можно характеризовать как оборонительное, можно судить по наличию в его высказываниях различных лингвистических показателей отказа от конфронтации (выделены подчеркиванием), таких как многочисленные случаи смягчения категоричности высказывания (вводная частица well, вводные конструкции, глаголы мнения, наречия с семантикой преуменьшения simply, just и др.). При этом подчеркнем, что характеризовать речевое поведение субъекта коммуникации в данном интервью нам позволяет именно проведенный анализ текстового целого. Здесь мы говорим об этом для того, чтобы указать на возможную причину использования политиком такого сильного персуазивного средства как указание на собственный статус.

Здесь же следует отметить, что речевое поведение оборонительного типа достаточно несвойственно институциональным субъектам политики. Можно согласиться с А.М. Изюровым, заметившим, что "речевое поведение данного агента политики в зависимости от коммуникативной ситуации и его личных качеств колеблется от авторитарного (императивного), когда данный политик действует в условиях институционального политического процесса, до нейтрально делового, когда институциональный субъект участвует в неофициальном (неинституциональном) общении в рамках политического дискурса" (Изюров, 2006: 13).

Таким образом, лингвистический анализ политических текстов выявляет тесную взаимосвязь явлений самопрезентации и дискредитации оппонента и лежащей в их основе семантической категории "свой круг". Будучи ключевыми для политической коммуникации, названные явления могут быть представлены обширным набором речевых приемов и языковых средств. В свою очередь, комплексное использование разноуровневых лингвистических средств повышает их совместный персуазивный потенциал и способствует эффективной реализации общей коммуникативной стратегии воздействия на адресата в текстах политического дискурса.

Литература 1. Гаврилова М.В. Когнитивные и риторические основы президентской речи (на материале выступлений В.В. Путина и Б.Н. Ельцина). – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2004.

2. Изюров А.М. Актуализация речевого субъекта в политическом дискурсе: Автореф. дис. … канд. филол. наук.

– СПб., 2006.

3. Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. – М.: КомКнига, 2006.

4. Самарина И.В. Коммуникативные стратегии "создание круга чужих" и "создание круга своих" в политической коммуникации (прагмалингвистический аспект): Автореф.

дис. … канд. филол. наук. – Ростов-н/Д: РГПУ, 2006.

5. Чернявская В.Е. Дискурс власти и власть дискурса:

проблемы речевого воздействия. – М.: Флинта: Наука, 2006.

Кондрашова (Козьмина) В.Н., Поспелова А.Г.

НАМЕРЕННЫЕ КОММУНИКАТИВНЫЕ РАССОГЛАСОВАНИЯ КАК СРЕДСТВО ВЫРАЖЕНИЯ ВЕРБАЛЬНОЙ АГРЕССИИ Эффективная коммуникация предполагает бесконфликтное общение, в ходе которого говорящему удается достичь своих коммуникативных целей. Говорящий и адресат должны стремиться координировать свои речевые действия по управлению диалогом, а нарушение этого процесса приводит к коммуникативному сбою или, иначе говоря, к коммуникативному рассогласованию (КР) (Романов 1987:84).

Чтобы избежать КР, необходимо обладать коммуникативной компетенцией, предполагающей наличие энциклопедических, лингвистических и интерактивных знаний. В.В. Богданов включает в интерактивные знания правила коммуникативного обмена, правила, связанные с принципами кооперации, вежливости, интереса, иронии, а также правила текстового обмена (Богданов 2007: 180-181). Как представляется, коммуникативная компетенция связана не только с выражением коммуникативного намерения, но и с адекватным пониманием коммуникативного намерения собеседника. Поэтому к выше приведенному перечню можно добавить и правила понимания, сформулированные В.З. Демьянковым (Демьянков 1990: 58).

Однако в ряде случаев нарушения правил речевого общения могут быть умышленными, чтобы достичь определенной цели.

В настоящей статье намеренное коммуникативное рассогласование понимается как использование высказывания с умышленным нарушением прагматических или логико семантических пресуппозиций. Если показателем непреднамеренных КР чаще всего является непонимание как незапланированный перлокутивный эффект, то в случае с намеренными КР на первый план выходит эмоциональное воздействие на адресата как запланированный перлокутивный эффект. Цель настоящей статьи – рассмотреть использование намеренных КР для негативного эмоционального воздействия, то есть для вербальной агрессии. Для классификации примеров представляется удобным использовать три уровня: вербально семантический, лингвокогнитивный и прагматический, соотносящиеся с трехуровневой структурой языковой личности, предложенной Ю.Н. Карауловым (Караулов 1987: 38).

Вербально-семантический уровень языковой личности предполагает естественное владение языком, то есть, соотносится с лингвистическими знаниями, касающимися значений лексических единиц и грамматических форм и категорий. Рассмотрим рассогласование на лексическом уровне, где расхождение наблюдается между кодируемым говорящим смыслом и смыслом, декодируемым адресатом. Здесь мы имеем дело с намеренно неверной интерпретацией.

1. “He's not like that,” says Jemima, with a roll of her eyes.

“He happens to be the First Assistant Undersecretary to the Secretary of the Treasury, actually.” I meet Lissy's eyes and I can't help it, I give a snort of laughter.

“Emma, don't laugh,” says Lissy, deadpan. “There's nothing wrong with being a secretary. He can always move up, get himself a few qualifications...” (S. Kinsella) Разговор происходит между тремя девушками, снимающими одну квартиру. Одна из них, Джемайма – большой сноб и встречается только с богатыми и перспективными в плане карьеры мужчинами. Должность ее поклонника звучит чрезвычайно длинно, что вызывает смех Эммы. Лисси намеренно неверно интерпретирует слово Secretary, которое в английском языке используется для обозначения должности министра и низводит его до значения офисного секретаря.

Девушка говорит, что нехорошо смеяться над должностью секретаря, так как молодой человек еще может получить образование и подняться по служебной лестнице. Эти слова, хотя и обращены к Эмме, но рассчитаны на Джемайму, чтобы посмеяться над самолюбивой девушкой. В основе ответа лежит ложная лексическая логико-семантическая пресуппозиция.

Глагол to move up предполагает низкий социальный статус молодого человека, что не согласуется со значением существительного Secretary. В этом примере умышленно неверно интерпретируется лексическая единица, а также неправильно объясняется причина смеха.

Перейдем к примерам намеренных коммуникативных рассогласований на уровне грамматики с нарушениями грамматической логико-семантической пресуппозиции.

Нарушение правил грамматики в речи образованного человека являются коммуникативно значимыми и передают имплицитный смысл.

2. “… One thing especially. You ask me to believe that she told – "Excuse me. I don't care a single measly damn what you believe. Neither does Mr. Wolfe. You can't name anything we wouldn't rather have done than report what happened, but we had no choice, so we reported it and you have our statement. If you know what she said better than I do, that's fine with me."

"I was talking," he said.

"Yeah. I was interrupting." (R. Stout ) Разговор ведется между инспектором Крамером, который не верит информации, предоставленной ему частными детективами Н. Вульфом и А. Гудвином. В нижеприведенном примере глагол to interrupt используется в форме Past Continuous. При выражении одноразового действия использование этого времени неуместно, однако оно используется как дискурсивный повтор, воспроизводящий грамматическую структуру предшествующего высказывания.

Реплика инспектора Крамера имплицирует, что его прервали, то есть осуждает невежливое поведение, которое вдвойне невежливо, так как он является представителем власти. Арчи Гудвин вместо извинения подтверждает, что он прервал инспектора, и даже подчеркивает этот факт неправильным использованием времени. В лаконичной форме детектив демонстрирует свой взгляд на статусно-ролевые отношения между собой и адресатом и утверждает за собой право на свободу речевого поведения, что вызывает раздражение собеседника.

3. "Then – I won't wait an hour. I was warned to expect this. I won't tolerate it."

I shrugged. "Okay. I'll make it as easy as I can for you.

Do you want to look at the morning paper while you're not tolerating it?" ( R. Stout) Посетитель собирается устроить скандал и требует немедленной встречи с частным детективом. Хотя отпор не выражен вербально, адресату понятно, что протест не имеет смысла. При лексическом повторе глагол to tolerate, находившийся в коммуникативном фокусе у говорящего, переходит в придаточное предложение. Неправильное использование глагола, выражающего состояние, to tolerate во времени Present Continuous противоречит правилам грамматики.

Использование этого времени уподобляет to tolerate глаголу to wait, который был бы здесь уместен, и предложение почитать газеты приобретает насмешливое звучание.

Когнитивный уровень подразумевает анализ речевого поведения в рамках различных фреймов и сценариев.

Намеренные коммуникативные рассогласования на когнитивном уровне связаны с неадекватным исполнением своей речевой роли в рамках определенного сценария независимо от коммуникативной ситуации. Это можно рассматривать как нарушение прагматической пресуппозиции. Речевое поведение, вполне уместное и правильное при реализации одного сценария, приобретает совершенно другой смысл, если сценарий меняется.

4. Somehow the waitress had spilled an entire plate of pasta in his lap.

“Boy, I’m sorry”, she said. “Would you like a little parmesan on that?” ( T.Parsons ) Сценарий “обслуживание в ресторане” меняется после того, как официантка умышленно вывалила спагетти на колени наглого и грубого посетителя. После формального извинения официантка предлагает посыпать спагетти сыром, то есть изменение сценария не вносит никаких изменений в ее речевое поведение. Вопрос, который при других обстоятельствах мог бы быть вежливым предложением, становится настоящей издевкой.

В следующем примере один сценарий, связанный с официальной обстановкой, умышленно подменяется другим.

5. I grinned to the best of my ability. "Now wait a minute," I said in a grieved tone. "I've been up less than an hour and my brain's not warmed up. In the first place, how could I know she was married? In the second—"(…) "I'm going up to see Wolfe," he said … (R. Stout ) А. Гудвин встречает рассерженного инспектора Крамера, который узнал, что важная свидетельница, которую ищет полиция, провела ночь в доме частного детектива Н. Вульфа.

А. Гудвин намеренно начинает разыгрывать совершенно другой сценарий – встречу любовника с разгневанным мужем и шутливо объясняет, что ему было неизвестно о том, что женщина замужем. Такое поведение вызывает негодование инспектора.

Намеренные коммуникативные рассогласования на прагматическом уровне могут быть связаны с правилами вежливости. Неуместное использование этикетных формул вежливости, не соответствующих коммуникативной ситуации, может также способствовать выражению обидного смысла.

6. “I don't want any bally cheek from you!” said Cyril, gurgling a bit.

“What's that?” barked old Blumenfield. “Do you understand that this boy is my son?” “Yes, I do,” said Cyril. “And you both have my sympathy!” (P.G. Wodehouse) Актер, которого раздражает режиссер и его малолетний сын, постоянно вмешивающийся во время репетиций и дающий свои советы, наконец, решает дать отпор сыну режиссера. Тут же появляется сам режиссер и напоминает, что это его сын.

Актер вежливо выражает сочувствие обоим, косвенно давая понять свое крайне негативное отношение как к отцу, так и к сыну.

В следующем примере использование формул вежливости также способствует выражению отрицательного отношения.

7. “Here you are”. Laurel tosses the keys to Amy. “You can go now. Give my regards to Bill. He deserves you.” Without saying anything, Amy, now fully dressed leaps to her feet. (S. Kinsella) Билл и Эйми планируют пожениться в ближайшее время.

Не зная контекста, можно предположить, что Лорел делает Эйми комплимент, говоря, что Билл ее заслуживает, так как глагол to deserve подразумевает положительную оценку. Так как известно, что Билл – бывший муж Лорел, который ушел от нее именно к Эйми, то становится понятно, какое отношение у женщины к своей сопернице и к своему бывшему мужу. Слова Лорел приобретают уничижительное звучание.

Правила коммуникативного обмена выражаются в чередовании интерактивных ходов и обусловлены сменой ролей. Несоблюдение этих правил связано с перехватом говорящим коммуникативной инициативы и чаще всего выражается перебиванием. В ниже приведенном примере нарушение правил коммуникативного обмена проявляется в том, что говорящий умышленно лишает адресата коммуникативного хода.

8. I opened the door and told her, "I don't want any, thanks.

Try next door." I admit it was rude.

"You would have once, Buster," she said. "Thirty years ago I was a real treat." (R. Stout) На пороге дома детектива Н. Вульфа появляется старуха.

Открывший дверь А. Гудвин решает, что это женщина не может быть потенциальным клиентом, а скорее всего она – коммивояжер. Не дав женщине возможности даже открыть рот, он сразу же вежливо отказывается от возможных услуг и советует пойти в соседний дом. Сам факт лишения адресата коммуникативного хода, без сомнения, можно расценить как грубость, в данном случае ничем не оправданную.

В следующем примере намеренное коммуникативное рассогласование возникает из-за реакции адресата на ожидаемый, но не состоявшийся речевой акт комплимента.

Это делается для высказывания косвенного упрека.

9. "Where's Sally? Where's my car? Whose jeep is that?" The questions came out one right after the other, without pauses for answers.

"And how nice to see you, too, Mr. DiGennaro. Thank you for the compliments. I paid particular attention to my hair this evening." Lila let her voice drip sarcasm. "And may I come in, or is this as far as I'm getting this evening?" (O.

Goldsmith) Актриса, приглашенная на ужин к режиссеру, приезжает сама, что вызывает крайнее удивление и недоумение мужчины, так как за ней был послан шофер с машиной. По этой причине вместо приветствия он начинает задавать вопросы, касающиеся этого недоразумения. Девушка в ответ благодарит за комплимент, который не был на самом деле произнесен. Как мы видим, актриса перехватывает коммуникативную инициативу: она не отвечает на заданные вопросы и с сарказмом в голосе косвенно упрекает режиссера за невежливое поведение.

Таким образом, намеренные КР, используемые для вербальной агрессии, могут быть связаны со всеми уровнями языковой личности: вербально-семантическим (неадекватная интерпретация лекси-ческой единицы, коммуникативно значимое использование неправильного времени), лингвокогнитивным (проигрывание речевой роли несоответствующей сценарию) и прагматическим (неуместное использование этикетных формул вежливости и нарушение правил коммуникативного обмена).

Отличительной чертой намеренных коммуникативных рассогласований является их тесная связь не только с предшествующей репликой, но и со всей коммуникативной ситуацией. Высказывание, рассматриваемое вне контекста, утрачивает обидное содержание и является нейтральным или даже вежливым. В большинстве случаев намеренные КР используются в формальных ситуациях и являются очень тонким способом создания обидного смысла. В отличие от ненамеренных КР они свидетельствуют о высокой коммуникативной компетенции говорящего, так как нарушения правил речевого общения в рассматриваемых ситуациях являются коммуникативно значимыми и несут скрытый обидный смысл, способствующий выражению насмешки или даже издевки.

Литература 1. Богданов В.В. Коммуникативная компетенция и коммуникативное лидерство // Предложение и текст в содержательном аспекте. – СПб., 2007.

2. Демьянков В.З. Недопонимание как нарушение социальных предписаний // Язык и социальное познание. – М., 1990.

3. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987.

4. Романов А.А. Описание типологии коммуникативных рассогласований в английском диалогическом общении // Проблемы функционирования языка: Сб. науч. тр. АН СССР. – М., 1987.

Товмасян Г.Ж.

ОБ ИМПЛИКАТУРЕ ВЕЖЛИВОСТИ В ПРОЦЕССЕ КОММУНИКАЦИИ Настоящая статья посвящена анализу импликатуры вежливости, которая функционирует в речи как норма общения, и которую мы, как правило, не замечаем. Основной нашей задачей является выявление тех ситуаций, тех социально и лингвокультурно обусловленниых норм общения, которые являются “генераторами” импликатуры вежливости. Для достижения этой цели в статье анализируются языковые и внеязыковые факторы, являющиеся источниками данной импликатуры, ситуативные, социальные и культурные предпосылки порождения импликатуры вежливости в речи, а также описываются этапы ее генерации.

Как известно, проблемы косвенной коммуникации, непрямого, имплицитного представления сообщаемого относятся в настоящее время к наиболее актуальным. Как справедливо отмечает Н. Рябцева, «представления, содержащиеся в языке в неявном, «недискурсивном» виде, оказываются наиболее «явными» носителями его антропоцентрического характера» (Рябцева 2005:217).

Вежливость и импликатура – два ключевых понятия в области прагматики. Импликатура вежливости возникает тогда, когда при предположении чего-то паралельно имплицируется и вежливость. Анализ тех факторов, при которых порождается импликатура вежливости в речи, выявляет, что это не просто косвенное значение являющееся результатом восприятия интенций говорящего слушателями, а результат их совместной интеракции, а также тех социальных и лингвокультурных норм речи, которые действуют в данном социуме (Grice 1989;

Horn 2004;

Levinson 1983, 2000;

Searle 1969, 1979). Следовательно, импликатура вежливости выводится на фоне коммуникативной ситуации и тех социальнокультурных фоновых знаний, которые лежат в основе речевого поведения данного социума. Иными словами, это, по определению П. Грайса, импликатура, порождаемая в результате вежливого поведения.

И для того, чтобы грайсевская формула вобрала в себя данную импликатуру, ее надо расширить и дополнить максимом вежливости18.

Максим вежливости – это тип социального взаимодействия, в основе которого лежит уважение к личности собеседника, к его интересам и желаниям, и которое направлено на предотвращение возможных конфликтных ситуаций, а также на представление говорящего как воспитанного человека. Но если принцип кооперации регулирует обмен фактуальной информацией, то принцип вежливости обеспечивает успешное достижение говорящим своих Анализируя импликатуру вежливости, неоходимо обратить внимание на то, из чего она “состоит”, то есть является ли сама вежливость импликатурой? Данная позиция присуща теории П. Брауна и С. Левинсона, где они утверждают, что вежливость порождается тогда, когда адресат приписывает адресанту “вежливую интенцию” в форме конкретных импликатур (particularised implicature) (P. Brown and S. Levinson 1987:6, 95;

Brown 1995:169). Утверждение о том, что вежливость возникает в форме импликатур, то есть теория “вежливость как импликатура” (politeness as an implicature), была разработана и развита в нескольких вариациях. Дж. Лич удтверждает, что “Принцип вежливости” дополняет “Принцип Кооперации”(G.

Leech 1983, 2003, 2005), А. Колия недавно предложила, что максим вежливости является субмаскимом принципа кооперации (A. Kallia 2004). М. Теркоурафи предложила теорию вежливости, основанную на фреймах, где она утверждает, что вежливость может генерироваться и как конкретная, и как обобщенная импликатура (M. Terkourafi 2003, 2005).

Дж. Лич предпологает, что вежливость происходит как импликатура из тех выражений, которые не противоречат ”Принципу вежливости” или “Основной стратегии вежливости”, а именно его максимам (или ограничениям). Сам принцип вежливости трактуется как общее “ограничение, которое наблюдается в коммуникативном поведении человека и которое влияет на нас так, чтобы мы избегали коммуникативных расхождений и нарушений и поддерживали коммуникативную гармонию”, где гармония понимается как договоренность между коммуникантами соблюдать одни и те же цели во время общения (G. Leech 2005:7). Исходя из сказанного, “Основная стратегия вежливости” (прежде ”принцип вежливости” G. Leech 1983) определяется как следующее: “Чтобы быть вежливым, адресант говорит вещи, которые приписывают высокое положение, достоинства по отношению к адресату и не высокое положение и достоинства по отношению к самому себе (адресанту)” (G. Leech 2005:13). Таким образом, Дж. Лич коммуникативных целей, что связано с проявлением заботы о чувствах собеседника, уважением к его личности.

определяет следующие максимы вежливости или ограничения, как он предпочитает называть их: великодушия/такта, похвалы/скромности, согласия, сочувствия, обязанности (G.

Leech 1983:132), к которым он добавляет максимы умалчивания о своем мнении и умалчивания о своих чувствах (G. Leech 2005:17–18). Например, предлагая гостю выпить, принято говорить “What would you like to drink? (Что бы Вы хотели выпить?)”, что, как утверждает Дж. Лич, содержит вежливость, согласно максиму великодушия.

А. Колия расширила теорию “вежливость как импликатура”, утверждая, что вежливость генерируется также, как и (конкретная) коммуникативная импликатура, из взаимодействия “максима вежливости” с коммуникативными максимами и принципом кооперации. Она определяет максим вежливости следующим образом:

“Будь вежливым соответствующим образом по форме (выбрать как) и содержанию (выбрать что) - Субмаксим 1: Не будь более вежливым, чем предполагается.

- Субмаксим 2: Не будь менее вежливым, чем предполагается” (A. Kallia 2004:161).

Она различает вежливость, которая происходит по форме стандартной (конкретной) импликатуры при соблюдении максима вежливости, который, как правило, остается незамеченным, и вежливость, происходящую по форме не стандартной (конкретной) импликатуы при несоблюдении максима вежливости (то есть, столкновении между максимом вежливости и другими коммуникативными максимами или пренебрежении максимом вежливости), который, как правило, ощутим.

Еще один подход к теории “вежливость как импликатура” – это теория вежливости М. Теркоурафи, основанная на фреймах. Она утверждает, что вежливость, как правило, генерируется как перлокутивное следствие (то есть убеждение, что говорящий вежлив), основанное на обобщенной импликатуре (M. Terkourafi 2003, 2005). Эта обобщенная импликатура не зависит от распознания интенций говорящего.

При этом она ссылается на теорию С. Левинсона об общих (коммуникативных) импликатурах, которые создают смысл выраженческого характера, лежащий между смыслами предложения и говорящего и порождается при ссылке на предыдущее употребление данного выражения в схожих контекстах. Тем не менее утверждается, что вежливость также может генерироваться из предположений об интенциях говорящего в форме конкретной импликатуры.

Известно, что при вербализации коммуникативных интенций говорящий может варьировать интенсивность иллокутивной силы своих высказываний, прибегая, среди прочего, к косвенным способам реализации речевых стратегий.

Стратегический характер коммуникации определяет возможность речевого выбора говорящим наиболее уместных в каждой конкретной коммуникативной ситуации языковых средств, служащих реализации его коммуникативных намерений. Наряду с основной, конечной интенцией, определяющей ведущую стратегию речевого поведения коммуникантов, в процессе интеракции реализуется ряд дополнительных интенций социального плана, зачастую имплицитных, но оказывающих значительное влияние на успешность коммуникации. В лингвистических исследованиях, посвященных стратегическим аспектам коммуникации, данный вид стратегий определяется как коммуникативные, риторические, прагматические, среди которых важную роль играют стратегии вежливости. Данные стратегии во многом обеспечивают эффективность коммуникативных усилий адресанта при реализации своих интенций.

Согласно металингвистической интерпретации, предполагая что-то (“А говорит В, из за чего Б думает что-то еще (И), чем В, что-то, чего А вербально не говорил”) говорящий показывает что он думает об адресате или самом себе (“то, что А думает об А” или “то, что А думает о Б”), принимая во внимание их предположения (M. Haugh 2002;

M.

Haugh and C. Hinze 2003)29.

‘А’ указывает на говорящего, ‘Б’ - на слушающего, ‘В’ указывает на выражение и ‘И’ - на импликатуру.

(1) Служащий аэропорта: I am very sorry... I am very sorry...

Could you please...

(Я очень извиняюсь... Я очень извиняюсь... Не могли бы Вы...) Ожидавшая отлета женщина: Oh, smoking is not allowed here? I am really sorry...

(Ой, здесь не нельзя курить? Я очень извиняюсь...) Служащий аэропорта: I am very sorry.

(Я очень извиняюсь.) Рассмотрим пример (1), которому я была нечаянным свидетелем. Случай произошел в зале отлета лондонского аэропорта, где женщина, которая ожидала своего отлета, зажгла сигарету, чтобы покурить. Заметив это, к ней подошел служащий аэропорта и сказал (1), чем неявно, косвенно намекнул на то, что там не разрешается курить и тем же самым генерировал импликатуру вежливости. Чтобы понять данную импликатуру, необходима некоторая контекстуальная информация, например, то, что коммуниканты находятся в зале отлета лондонского аэропорта, что слушатель начала курить и фоновые знания, о том, что в публичных местах, как правило, курить не разрешается и т.д.

В данном примере служащий аэропорта использует довольно вежливую форму обращения при просье “I am very sorry... I am very sorry... Could you please...”. В рассматриваемой ситуации некоторые действия, выражения и фоновые знания порождают ряд импликатур: как следствие, извинения со стороны служащего, а также фоновые знания о том, что в Англии не разрешается курить в публичных местах (если в каком-то публичном месте и разрешается курить, то для этого отводится отдельное место), женщина поняла, что служащий хочет предупредить ее, что в данном месте нельзя курить.

Иными словами, извинение служащего породило импликатуру “Здесь нельзя курить”. Доказательством тому, что эта импликатура имела место, является реакция женщины, когда она пытается проверить реальность импликатуры (“Oh, smoking is not allowed here? I am really sorry...”). Служащий подтверждает ее с помощью еще одного извинения, из которого следует другая импликатура, а именно “Yes, that’s right”, “Да, это так”. В данном примере импликатура порождается вследствие ряда предлоложений, которые формируются в сознании коммуникантов, как, например, в данной цепочке предположений:

1. Служащий аэропорта извинился перед женщиной.

2. Служащий собирается сказать что-то с негативной импликацией для женщины (предположение, исходящее из 1.).

3. Женщина зажигает сигарету (фоновые знания).

4. Курение в публичных местах, как правило, запрещено (фоновые знания).

5. Женщина не должна курить в данном месте аэропорта (предположение, исходящее из 3 и 4.) 6. С просьбой не курить к незнакомому человеку надо подойти с извиняющимся тоном (фоновые знания).

7. Служащий просит женщину не курить (предположение, исходящее из 2 и 6).

Таким образом, импликатура, исходящая из извиняющегося подхода служащего, это просьба к женщине не курить в зале отлета аэропорта.

Как показывает приведенный пример, вежливость, порождается данной импликатурой, когда служащий демонстрирует свое уважение к женщине, несмотря на то, что он просит ее прекратить делать что-то. Фактически эта импликатура смягчает иллокутивную силу просьбы служащего, а также выявляет его нерешительность попросить о чем-то.

Следовательно, женщина не думает, что служащий непочтителен к ней, что исходит из социалных норм, общих знаний о поведении служащего с клиентами, что, в свою очередь, вызывает ответную вежливость. Последнее – это тип вежливости, порождаемый в тех случах, когда один из коммуникантов не думает плохо о другом, несмотря на некое выражение со стороны первого, из которого можно предположить, что он плохого мнения о втором. В данном примере мы сталкиваемся с вежливостью именно такого типа, поскольку служащий просит женщину не курить, но тем не менее он не думает о ней плохо, и таким образом смягчает иллокутивную силу своего высказывания. Вежливость в данном случае порождается уважительным обращенем служащего к женщине, особенно в тот момент, когда он несколько раз повторяет выражение “I am very sorry (Я очень извиняюсь)”. Ко всему прочему, вежливость является результатом той формы просьбы, с которой служащий обращается к ней “Could you please... (Не могли бы Вы...)”.

Таким образом, вежливость – это форма вербального и невербального поведения, которая является составной частью нормального обхождения людей друг с другом и имеет целью косвенным образом показать достоинство другого человека или бережно отнестись к нему, если даже он, может быть, этого не хочет.

Иллокутивное смягчение как коммуникативная стратегия имплицирует, таким образом, определенные максимы и правила вежливости, как конвенциональные, так и ситуативнообусловленные, для интерпретации которых требуется учет различных прагматических факторов протекания речевого контакта. Парадигма вежливости не ограничивается исключительно стереотипными ситуациями общения, в которых преимущественно реализуется речевой этикет. От стандартных, этикетных ситуаций следует отличать ситуации, в которых говорящему предоставляется большая свобода в выборе языковых средств для реализации своих интенций. Эти средства, не являясь полностью клишированными и закрепленными за конкретной ситуацией, могут варьировать в зависимости от прагматических параметров протекания коммуникации и поэтому представляют наибольший интерес, так как в них реализуется творческий потенциал говорящего, его коммуникативная компетенция.

Импликативную интенцию адресанта в данной ситуации можно сформулировать следующим образом: «Я понимаю, что моё утверждение о предмете речи не совсем истинно, но для меня важнее сохранить хорошие отношения с адресатом, поэтому я выбираю более мягкую формулировку, в надежде, что адресат поймет и поддержит мою оценку».

Подводя итог, можно сказать, что импликатура вежливости порождается в тех коммуникативных ситуациях, когда, предположив что-то, паралельно предполагается и вежливость.

Необходимо отметить также, что максимы вежливости являются неотъемлемой частью коммуникативной компетенции, а знание этнокультурных особенностей вежливого поведения является обязательным компонентом межкультурной коммуникации. Декодирование импликатуры вежливости в коммуникации, ее роль в обеспечении эффективного речевого контакта во многом зависит от этнокультурной специфики вербализации и декодирования данных импликативных смыслов. Анализируя коммуникативное поведение того или иного этносоциума, необходимо учитывать целый ряд весьма разноплановых, порой трудно совместимых факторов. Каждая культура, каждый этнос диктует свои правила общения и, следовательно, из каждого выводятся присущие ему импликатуры вежлижости.

Приведем пример из японской культуры, где в более формальной ситуации невежливо прямолинейно спрашивать у других что они хотят. Так, например, во время школьной вечеринки правильней и предпочтительней спросить своего учителя “Teacher, what is good [to drink?] (Учитель, что бы Вам было хорошо [выпить?]” дается дословный перевод с английского языка), чем задать прямой вопрос, например, “What do you want to drink? Учитель, что Вы хотите [выпить?]”) (H.

Michael 2004). Можно сказать, что в данной ситуации в японском языке “ограничение быть великодушным” со стороны адресанта сталкивается с “ограничением быть тактичным” со стороны адресата. По Дж. Личу, для адресата легче принять косвенное предложение, чем прямое (Leech 2005). Тем не менее, как утверждает Дж. Лич, кажется не совсем вероятным, то, что учитель, который по своему статусу выше, чем ученик, должен несомненно быть скован “ограничением быть тактичным”.

Вместо этого получается, что эти ограничения концептуализируются по-разному в зависимости от этноса и культуры, и их осмысление требует специфических культурологических знаний. Например, в той же ситуации в английском “великодушие”, среди всего прочего, предполагает стремление избежать предположения и неясности, вместо чего четко выделяется стремление прямо спросить, чего хотят другие. В японском функционирует совсем другая модель общения, где “вежливость” подразумевает уважение статуса коммуникантов, что реализуюется старанием не спрашивать прямо о желаниях другого и иногда даже попыткой предположить что бы хотел коммуникант, с целью не спрашивать об этом прямо.

В исследованиях импликатуры вежливости в немецком языке последних десятилетий отмечается, что прямота и честность могут приводить в ситуациях межкультурной коммуникации к проблемам когнитивного и, как следствие, коммуникативного диссонанса, то есть непонимания и неадекватного вербального и невербального поведения вследствие несовпадения концептов вежливости в разных языках (цит. по: С. Тахтарова 2008).

Сопоставляя австрийскую, французскую и итальянскую вежливость в речевых актах критики, Г.Хельд отмечает, что, несмотря на бoльшую категоричность австрийских оценочных актов, негативный речевой акт компенсировался в преобладающем большинстве ответов респондентов всех трех лингвокультур стратегиями позитивной вежливости, что свидетельствует, по мнению лингвиста, о тенденции к сближению культур в понимании этой категории (С. Тахтарова 2008).

Подводя итог анализу импликатуры вежливости и импликативных стратегий вежливости, можно утверждать, что исследуемая импликатура вежливости и понятие вежливости в общем понимании этого слова зависит не только от чисто лингвистических и ситуативных, но и – шире – целого ряда лингвокультурных факторов.

Литература 1. Рябцева Н.К. Язык и естественный интеллект. – М.:

Academia, 2005.

2. Тахтарова С.С. Импликатуры вежливости в мейотической коммуникации // Скрытые смыслы в языке и коммуникации [Текст]: сборник статей / [Российский гос. гуманитарный университет, Институт лингвистики;

[редактор-составитель И.А. Шаронов]. – М., 2008. – С. 215-222.

3. Brown P., Levinson S. Politeness. Some Universals in Language Usage. – Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

4. Grice P. Studies in the Way of Words. – Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1967 [1989].

5. Haugh M. The intuitive basis of implicature: relevance theoretic implicitness versus Gricean implying // Pragmatics. – 2002. – № 12.

– P. 117–134.

6. Haugh M., Hinze C. A metalinguistic approach to deconstructing the concepts of ‘face’ and ‘politeness’ in Chinese, English and Japanese // Journal of Pragmatics. – 2003. – № 35. – Р. 1581– 1611.

7. Horn L. Implicature. // Horn, Laurence, Ward, Gregory (Eds.), Handbook of Pragmatics. – Oxford: Blackwell, 2004. – P. 3–28.

8. Kallia A. Linguistic politeness: the implicature approach // Multilingua. – 2004. – № 23. – P. 145–169.

9. Leech G. Principles of Pragmatics. – London: Longman, 1983.

10. Leech G. Politeness: is there an East-West divide? // Journal of Foreign Languages (Shanghai International Studies University). – 2005. – № 6. – P. 3–30.

11. Levinson S. Pragmatics. – Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

12. Levinson S. Presumptive Meanings. The Theory of Generalised Conversational Implicature. - Cambridge, Mass:

MIT Press, 2000.

13. Searle J. Speech Acts. – Cambridge: Cambridge University Press, 1969.

14. Searle J. Indirect speech acts. / Morgan, P., Cole, J. (Eds.) // Syntax and Semantics. – Vol. 3: Speech Acts. – New York:

Academic Press, 1975. – P. 59–82.

15. Terkourafi M. Generalised and particularised implicatures of linguistic politeness / In: Kuhnlein, Peter, Rieser, Hannes, Zeevat, Henk (Eds.), Perspectives on Dialogue in the New Millennium. – Amsterdam: John Benjamins, 2003. – P. 149–164.

16. Terkourafi M. Beyond the micro-level in politeness research // Journal of Politeness Research. – 2005. – № 1. – P.

237–262.

Закарян С.

ОПЫТ ПРАГМАТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ГЕНЕЗИСА ТЕРМИНОВ Одна из выделенных областей интереса лингвистики последних десятилетий – это “мир” терминологии. Правда, каждая (особенно – научная) область имеет собственную терминологию, и к созданию, упорядочению и организации терминологии данной сферы причастны специалисты именно этой области, тем не менее терминология – как особый функциональный слой лексики данного языка - независимо от того или иного расслоения, находится в поле непосредственных интересов лингвиста, поскольку термины составляют часть лексики и подлежат как лингвистическому исследованию, так и фиксированию в словарях (см. об этом Агаян 1984, Алексеева 1996, Алексеева 1997, Алексеева 1997 б, Баранов 2001, Марчук 2000, Drozd 1981, Felber 1981, Hoffman 1982, Klasson 1977).

Спецификация терминологии также является серьезной лингвистической задачей государственного значения, положительному решению которой лингвист не может не способствовать, подсказывая социуму здравые лингвистические и эстетические критерии для организации терминологии.

Термин может быть назван словом хотя бы потому, что он подлежит фиксированию в словарях. Термин является словом постольку, поскольку он называет одно понятие, хотя и может быть синтаксическим сочетанием. На фоне свободных словосочетаний составной термин выделяется своей синтаксической неразложимостью. Отметим, что формально сложные сочетания также могут выражать единое понятие, что обусловлено, однако, их денотативной референцией – термин же, как известно, обозначает единое понятие независимо от этого. Наконец, термины обозначают строго определяемое понятие – нечто, отнюдь не обязательное для свободных словосочетаний. Однако, с другой стороны, как и в иных сферах жизни, языковая реальность также постоянно изменяется и модифицируется. Мы имеем в виду то, что в ходе популяризации науки некогда строгие научные термины переходят в нейтральный слой лексики, а, с другой стороны – обыденные слова могут, по требованию данной научной области, терминологизироваться (получить статус термина).

Заголовок данной работы подсказывает, что мы собираемся дать функциональную картину генезиса терминов, т.е. (терминообразования). А это значит, что мы попытаемся выявить, так сказать, терминологическую сферу, иначе говоря – ту единицу речи, в которой выступает термин. В конце концов это приведет к выявлению взаимоотношений термина и текста, которые и прояснят сущность термина.

Чтобы проще продемонстрировать динамическую природу термина, мы нашли целесообразным сделать предметом анализа его составной тип, в данном случае минимальную синтаксическую единицу – (двучленную) синтагму.

В дальнейшем можно будет осуществить единый подход к материалу на основе синтагматической точки зрения. Однако если обратиться к истории языкознания последних ста лет, то станет ясно, что в лингвистике едва ли найдется другая такая единица, относительно которой высказано столько различных противоречивых суждений, сколько о синтагме. В нашей работе мы будем придерживаться концепции Ш.Балли ( Балли 1955).

Синтагматическая концепция Ш.Балли чрезвычайно широка. Согласно его учению, синтагмой является и предложение, и любая группа знаков, которую можно трансформировать в предложение (красное яблоко – Яблоко красное), иначе говоря, во всех тех случаях, когда между двумя знаками наличны отношения взаимообусловленности, взимной дополнительности и взаимной зависимости, мы имеем дело с синтагмой (Баллли 1955 : 118-119). Поскольку в языкознании оспаривается существование предикативной синтагмы, считаем важным представить здесь интерпретацию Балли. Он нигде не использует термин предикативная синтагма: дело в том, что внутри любого грамматического отношения он обнаруживает предикацию, даже если она отсутствует в поверхностной структуре. Словосочетание “красное яблоко” возможно при наличии структуры “Яблоко красное” – аналогично, предикация присутствует в производных словах, если в них есть внутренняя мотивация, так, например: домик - маленький дом - Дом маленький. Добавим также, что благодаря отмеченному выше семиотическому отношению Балли открывает новые возможности теории валентности (Балли 1955: 172-189). Балли был первым из тех, кто допускает существование семантической синтагмы, более того – его синтагматическая теория создает основу для нового взгляда на внешнюю обусловленность языка (Баллли 1955 : 118-119).

Известно, что термины – это существительные или распространенные словосочетания с ядром существительным.

Следовательно, при анализе строения составных терминов при необходимости исследуются сложные слова (композиты), синтаксические, семантические отношения компонентов производных существительных или словосочетаний с опорным словом существительным.

Выше говорилось, что термин - это существительное или распространеннее сочетания с ядром-существительным.

Словосочетание как синтагма по преимуществу явлется определяемым словом с согласованным либо несогласованным определением.

С точки зрения формирования семантики синтагмы, наибольший интерес вызывает морфологический состав. Этот интерес обусловлен языковым типом английского языка – принадлежа к языкам изолирующим, английский по сравнению с языками (как флективными, так и агглютинативными), в которых развитая падежная система, обладает большими возможностями морфологического словообразования.

Различные типы этого словообразования и подтолкнули нас к семантическому исследованию синтагмы. Иначе говоря, предметом исследования в работе стала не только синтасическая синтагма, но и семантическая. В связи с этим у нас появилась возможность исследовать понятийное и грамматическое строение синтагмы, что, полагаем, может открыть новые горизонты изучения соотношения языка и мышления.

Итак, ниже представлено по одной модели [прилагательное + существительное] и [существительное + существительное ].

Конечной целью семиотических измерений Ч. Морриса – семантика, синтактика, прагматика - является именно последняя, прагматика (направленность к подлинной цели – к человеку), так что естественно, что и в нашей работе, имеющей ту же направленность, в центре внимания - исследование прагматической ценности термино-синтагмы. Кстати, в этой связи не лишне напомнить меткую формулировку Л.

Алексеевой: современная лингвистика (как и терминоведение) руководствуется принципом антропоцентризма – необходимостью рассматривать образование терминов в связи с человеком и его деятельностью (Алексеева 1997 б: 138). Своей, так сказать, генерализирующей силой термин обязан понятийной концентрации, текстовое развертывание которой реализуется в использовании перекрещивающихся понятий.

Представленный ниже опыт прагматического исследования основан нами именно на этом тезисе. Кстати, хотя Алексеева не представляет ситуацию свертывания-развертывания так, как это сделали здесь мы, тем не менее она предугадывает и намечает некоторые шаги, которые делают возможным рассмотрение термина в соответствующем окружении. Таким образом, в последовательности соответствующих шагов мы раскрываем и разворачиваем в тексте “сгусток” термина, затем создаем “окружение” развернутого текста так, чтобы из него вновь вытекало общее или концентрированное, которое приводит к терминологическому оформлению (ср. наш анализ этого фрагмента С. Гаспарян 2000: 106-150, Apresyan 2002: 27).

Ниже нами исследуются две терминологические синтагмы с соответствующим текстологическим окружением.

Behaviour modification a principle of psychotherapy by which the therapist teaches the patient a new response to an old situation The principle is based on the belief that most behaviour is learned. There is one basic difference between behaviour modification and other psychotherapies. In behaviour modification, there is little or no concern for gaining insight into the unconscious or in making major personality changes. The therapist focuses only on specific behaviours that needed to be changed. The therapist helps to change specific behavior patterns by teaching the patient new responses to old situations. Many different methods are used.

They include controlling reinforcements, desensitization, and modeling.

Парадигма относящихся к понятию behaviour modification из приведенного текста ключевых выражений представляет собой следующую картину:

Обучение / усвоение линии поведения Формирование /типа линии поведения Изменение линии поведения Сосредоточение внимания терапевта на линии поведения Процесс фомирования личности Новая реакция на ситуации Средства психотерапии Как видно из рассмотрения членов парадигмы, все ключевые выражения независимо от морфологической природы, которую они проявляют в тексте, номинализированы нами.


Выпишем из этой парадигмы те выражения, в которых присутствует наиболее частотное слово или выражение. Из парадигмы видно, что это словосочетание “линия поведения”.

Назовем слово, имеющее среди ключевых выражений самое частотное употребление, доминантным выражением ключевых выражений, а члены парадигмы, содержащие такое выражение – доминирующими членами.

Теперь представим субпарадигму доминирующих членов с доминантным выражением Обучение / усвоение линии поведения Формирование /типа линии поведения Изменение линии поведения Сосредоточение внимания терапевта на линии поведения Теперь представим себе в качестве отдельной субпарадигмы члены большой парадгмы, не содержащие доминирующего выражения, – с тем, чтобы выявить то общее, что на глубинном уровне содержится в членах этой субпарадигмы. То, что между отмеченными компонентами или единицами существует скрытая связь, очевидно – иначе вообще невозможно было бы говорить о парадигм. Рассмотрим указанную субпарадигму.

Процесс фомирования личности Новая реакция на ситуации Средства психотерапии Поскольку мы имеем дело с объемной сферой психическо психологического, поэтому нетрудно выявить те единицы, которые объединены скрытой связью. Эти единицы субпарадигмы – “личность”, “ситуация”, “психотерапия”.

Объединенные скрытой связью слова или словосочетания субпарадигмы назовем глубинными узлами. Глубинные узлы последней субпарадигмы – это уже указанные единицы “личность”, “ситуация”, “психотерапия”.

Теперь необходимо выяснить, каковы связи между разделенными субпарадигмами большой парадигмы.

Выше уже говорилось, что нами совершена номиналиация, то есть устранена поверхностная предикация, или, иначе, предикация вытеснена в глубинную сферу. Грамматическое выражение номинализации есть не что иное, как субстантивация. Это означает: чтобы выявить скрытую связь между субпарадигмами, мы выпишем еще две субпарадигиы – существительных с предметным значением, с одной стороны, и глаголов – с другой. Тут, однако, нам придется преодолеть некую трудность. В широком смысле слова, в понятийном смысле – процессуальное значение имеет любое отглагольное существительное, так же, как и любое сложное существительное, внутреннее отношение между компонентами которого эквивалентно внешнему синтаксическому проявлению, равнозначному глагольности. В субпарадигму глаголов включаем только те существительные, которые произведены из глаголов-сказуемых нашего текста, а следовательно, предикативны в широком смысле слова.

Субпарадигма условных существительных с предметным значением Линия поведения Тип Терапевт Личность Ситуация Психотерапия Средства Субпарадигма глаголов Обучение/ усвоение Формирование Сосредоточение Реагирование Единственный компонент, не вошедший в парадигму, это адъективное наречие “вновь”, которое, однако, вместе со своим опорным словом “ реагирование ” входит в список глаголов.

Текст “сплетается” при преимущественном участии глагольной парадигмы, поскольку, как уже говорилось, приведенные здесь глаголы – узлы предикативности. Поскольку текст составляется при их преобладющем участии, постольку узлы предикативности являются сохраняющими (глагольную) валентность текстообразующими элементами.

Последовательность совершенных шагов реконструирует расчлененный нами текст, содержанием которого является формирование линии поведения в качестве одного из принципов работы психотерапевта, обучающего пациента новому подходу к ситуации.

А теперь рассмотрим другой текст.

Behavioral medicine a system of activities aimed at regulation of stress disorders by the application of behavioral learning principles and medicine. Our personalities shape how we view a situation and how we react to it. Personality is largely determined by what we have experienced and learned in the past. Tom might have experienced past failures when he gave oral reports. Therefore, when similar situations come up in his life. He experiences stress. At first modern medicine did not recognize the relationship between the mind, body or the presence of microorganisms that cause disease. Behavioral medicine combines behavioral learning principles with medicine to prevent stress disorders.

Относящийся к понятию behavioural medicine ключевые выражения составляют следующую парадигму Формирование личности Восприятие ситцуации Реакция на ситуацию Характеристика личности Мотивированность характеристики Неудачи в прошлом Попадание в ситуацию Пережить стресс Связь между телом и душой Медицина поведения Поведенческие принципы обучения Стрессовые отклонения Предупреждение отклонений Как и в предыдущем случае, выпишем из парадигмы ее доминирующие выражения с доминантыми единицами. В данном примере имеем конкуренцию доминирующих выражений, поскольку выделяется несколько субпарадигм таких выражений.

А. Формирование личности Характеристика личности В. Характеристика личности Мотивация характеристики С. Восприятие ситуации Реакция на ситуацию D. Медицина поведения Поведенческие принципы обучения E. Стрессовые отклонения Предупреждение отклонений F. Пережить стресс Стрессовые отклонения Как можно видеть из субпарадигмы, доминантными выражениями с наибольшей частотностью является третья (С) субпарадигма. Парадигмы А и В пересекаются – их пересечение образует новое подмножество, в данном случае – общую семантическую парадиму, которая связана с субпарадигмой А компонентом “личность” а с субпарадигмой В – компонентом “характеристика”. С точки зрения семантической синтагмы, независимо от оформления компонентов (безразлично к их принадлежности к частям речи), пересекаются также субпарадигмы Е и F, благодаря, в одном случае “отклонению”, в другом – “стрессу”.

Субпарадигмы большой парадигмы, не имеющие единиц с доминирующими членами Неудачи в прошлом Связь тела и души Глубинный узел “душа” как раз и и связан не только с “телом”, но с “ситуацией”, в условиях которой и возможны неудачи.

Сохраняющие (глагольную) валентность текстообразующие элементы изучаемой парадигмы Формирование Восприятие Реагирование Появление Пережить стресс Предупреждение Выше, при анализе синтагмы behaviour modification мы отмечали, что последовательность шагов, приведенных там, реконструирует расчлененный нами текст. То же относится и к этому фрагменту. Хотелось бы сделать сказанное немного более конкретным – приводя в движение образованную выше субпарадигму из сохраняющих глагольную валентность текстообразующих элементов, выделенную из текста, относящегося к синтагме behaviour modification, таким образом 1)формирование личность формируется 2)восприятие сформированная личность воспринимает ситуацию 3)реагирование воспринимающая ситуацию сформированная личность реагирует на (эту самую) ситуацию 4) появление сформированный воспринимающая ситуацию и реагирующая на (эту самую) ситуацию личность, имеющая неудачи в прошлом, попадает в новые ситуации 5) пережить стресс личность со всеми описанными свойствами переживает стресс 6)предупреждение (врач) предупреждает длительность стресса.

Именно этим объясняется тот факт, что терапия поведения – система мер, направленных на упорядочение поведения и предупреждающих стрессовые отклонения основана на принципах и механизмах управления поведением.

Заметим, что и в английском тексте, и в нашей состоящей из шести шагов текстообразующей деятельности каждое предложение является темой следующего предложения, и каждое следующее предложение является ремой предыдущего.

В то же время, поскольку исходные предложение и шаг не имеют предшественников, то они выступают темой всех последующих предложений и всех шагов. Наконец, поскольку заключительное предложение текста и последний текстообразующий (шестой) шаг более не имеют своего продолжения (заключения), то они, с одной стороны, не имеют тематической функции, с другой – они выступают ремами не только непосредственно предшествующего им предложения и предпоследнего (пятого) шага, но и для всего оставшегося фрагмента текста и шагов с первого по пятый.

В состав этой синтагмы интроецированы частные семантемы – “поведенческая” (behavioural) и “лечебная” (medicine) – совмещением этих двухслойных семантем произведена модель морфологических единиц [ прилагательное + существительное], каждая из которых является внутренней синтагмой. Каждая из них есть внутренняя синтагма благодаря своей модели – [опредмеченная процессуальность (behavioural) + атрибут (al)] и [опредмеченная процессуальность (medic) + опредмеченная процессуальность (ine)]. Именно взаимопроникновением гетерогенных и гомогенных моделей этих внутренних синтагм и произведена составная модель выделенного выше behavioural medicine – представляющая сама себя и самутверждающаяся в тексте как медицина поведения, имеющая лексическое значение и синтаксическую связь определение/определяемое.

Итак, в описанных фрагментах процесса также очевидно сохранение семантической синтагмы – от развернутой терминологической номинализации (то есть контекста) до собственно синтагмы – путем терминологического свертывания.

При анализе внутренего строения двух английских терминообразующих синтагм нашей целью было выявить тот механизм, благодаря которому двучленное словосочетание, с одной стороны, выступает именно в этой – соотвествующей функции номинализации, с другой - выяснить, как терминологизируется это словосочетание, фактически выказывая однозначное соответствие между номинализирующей ролью синтагмы (двучленного словосочетания) и денотативной референцией, что отличает ее от свободных словосочетаний-синтагм, номинализирующая функция и денотативная референция которых соотносятся как общее и частное. Функция номинализации принадлежит логической сфере языка, денотативная референция – материальной (речевой) сфере.


Благодаря анализу “терминосозидающей” синтагмы становится возможным прояснить целый ряд проблем и сделать ряд выводов.

Понятийное содержание двучленной синтагмы не складывается механически из семантики ее компонентов, подобно тому, как понятийное содержание производного слова складывается в его внутреннюю форму – более того: эти двучленные сочетания в качестве терминов зачастую отличаются от омонимичных свободных словосочетаний нейтрального стиля своими значениями. Составные термины с внешней синтагматической структурой, фактически, приравниваются к идиомам. Этим и объясняется то, что структурные эквиваленты многих составных терминов, принадлежащие нейтральному стилю, могут не соответствовать понятийному содержанию, мотивированному данным термином.

Принятыми до сего дня средствами невозможно прояснить тайну внутренней комбинации компонентов – так что необходимо было найти некий принцип, с помощью которого можно анализировать глубинные особенности научных терминов-синтагм. В этой работе нами принят широко употребляемый в науке принцип гомогенности, с помощью которого возможно изучать как двучленную синтагму, так и внутренние комбинации ее компонентов на единой основе.

Согласно указанному принципу нами проанализированы и собственно синтагматическая синтагма – со своими разновидностями [cуществительное + прилагательное] и [существительное+существительное ], и так называемая внутренняя синтагма была изучена нами методом чередующихся анализа и синтеза, давая им частные, понятийно содержательные, морфолого-семантические харакеристики, а затем – вновь сочетая указанные разнотипные смыслы – для внутренних синтагм – субпарадигмы как смыслообразование лексическое, для внешних синтагм – как смыслообразование синтаксическое или просто терминологические характеристики.

Исследование подобного рода в принципе нельзя считать законченным и, в частности, с т.з. прагматики образования текста и прагматического изучения языков. Подобные исследования важны своей перспективностью, в особенности это относится к той части работы, в которой предпринята попытка довести картину развертывания до уровня текста – благодаря текстообразующим возможностям синтагмы, опытом гиперсинтеза которой мы завершили свой анализ генезиса терминов.

Литература 1. Агаян Эд. Общая и армянская лексикология. – Ереван, (на армян. яз.) 2. Алексеева Л. О метафорической природе термина// Вестник Пермского университета. Лингвистика. – Пермь, 1966. Вып. 2.

3. Алексеева Л. Мотивированность как атрибут термина// Терминоведение. – 1997. – № 1-3.

4. Алексеева Л. О соотношени слова и термина. // Проблемы социолингвистики и многоязычия: Сб. науч. тр. – М., 1997.

Вып.1.

5. Алексеева Л. Специфика научной метафоризации // Русский филологический вестник. – М., 1997. – Т. 82. – № 1-2.

6. Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. – М., 1955.

7. Баранов А. Введение в прикладную лингвистику. – М., 2001.

8. Гаспарян С. Фигура сравнения в функциональном освещении. – Ереван, 2000.

9. Марчук Ю. Основы компьютерной лингвистики. – М., 2000.

10. Apresyan M. The Problem of “Text” and its Place in Modern Linguistic Research, FLSP, N 2. – Yerevan, 2002.

11. Drozd L. Some Remarks on a Linguistic Theory of Terminology // Infoterm. – Munich, 1981. Ser.6.

12. Felber H. The Vienna School of Terminology // Infoterm. – Munich, 1981. – C. 69-86. Ser. 7.

13. Klasson K. Developments in Terminology of Physics and Technology. – Stockholm, 1977.

Степанян В. А.

К ВОПРОСУ О КАТЕГОРИИ ПРИТЯЖАТЕЛЬНОСТИ И ”ОТЧУЖДАЕМОЙ/НЕОТЧУЖДАЕМОЙ” ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ВО ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ Категория притяжательности в разные времена, в различных аспектах привлекала внимание лингвистов в силу того, что, находясь на стыке логики, морфологии, лексикологии и синтаксиса, притяжательность включает в себя несколько субкатегорий, содержание которых проявляется специфическими лексико грамматическими средствами.

Проблема притяжательности как семантико-синтаксической категории предполагает исследование таких категорий, как лицо/нелицо, субъектно-объектные отношения, отчуждаемая /неотчуждаемая принадлежность, образующих вместе с притяжательностью еще более сложные системы.

В лингвистической литературе, кроме терминов "притяжательность", "обладание", "принадлежность", употребляются также термины "отчуждаемая и неотчуждаемая принадлежность" (соответств. фр. possession alinable, possession inalinable) (Lvy-Bruhl 1914;

Lyons 1974), по другой терминологии - "органическая и неорганическая принадлежность" (Исаченко 1965;

) и "отторжимая и неотторжимая принадлежность" (Журинская 1977).

Понятие отчуждаемость/неотчуждаемость имеет в своей основе латинское слово alienus, значение которого связано с понятием собственности (ср. biens alinables - отчуждаемое имущество).

Опираясь на богатый материал меланезийских языков, Леви-Брюль дает детальный анализ именных посессивных конструкций, выявляя специфику понятия отчуждаемой/неотчуждаемой принадлежности. Далее, углубляя анализ, он рассматривает это явление с социально психологической точки зрения. Дело в том, что в меланезийских языках "чувство собственности" тесным образом соприкасается с "чувством личности" индивидуума, которые переплетаются в духовном мире последнего. Как указывал Леви-Брюль, в языках Меланезии существительные делятся на два класса:

неотчуждаемые (inalinables) и отчуждаемые (alinables).

Первый класс включает в себя названия частей тела и предметов личного потребления, которые входят в сферу личной деятельности человека (его лук, оружие, весло), названия родственных отношений (его отец, мать, сын, дядя) и некоторые предлоги с пространственным значением (рядом, около, на, в).

Так, части тела составляют неотъемлемую часть субъекта, его тела, его существа. Аналогичным образом части предметов также относятся к классу имен первой группы, так как они составляют с предметом единое целое. Например, дно предмета, его конец или начало, фасад дома или ручка, ножка предмета составляют его неотделимую часть.

Второй класс образуют все остальные существительные.

Лексический состав имен второго класса делится на несколько подклассов.

Это в основном названия предметов, созданных субъектом или находящихся в повседневном контакте с ним (его одежда, украшения, дом, лук, весло). Многочисленные формы именных посессивных конструкций, выражающие самые тонкие отношения сопричастности, привели Леви-Брюля к заключению, что по сравнении с языками Европы меланезийские языки имеют большое преимущество способность выражать нюансы отношения партиципации, под которой подразумевается обладание. Языки Европы, по мнению Леви-Брюля, не в состоянии выражать подобные оттенки.

Однако Ш. Балли в своей статье (Bally 1926) возражает против того, что европейские языки не эксплицируют такие оттенки притяжательных отношений. Для француза se laver les mains и laver ses mains семантически разные структуры.

Никогда французу не придет в голову сказать j'ai cass ma jambe вместо je me suis cass la jambe, если, конечно, речь не идет о деревянной ноге. В индоевропейских языках с помощью притяжательного детерминатива достигается большая степень "отчуждаемости", которая связывается в данном случае с категорией неодушевленности.

Ш.Балли выражает мнение о том, что определенный артикль во французском и во многих романских языках служит для выражения значения отношения сопричастности (l'expression de la solidarit): la tte lui tourne;

la main lui demange;

froncer les sourcils;

se frotter les mains;

baisser yeux;

tourner la tte ;

la tte lui tourne, avoir les mains gonfles etc. В подобных конструкциях определенный артикль достигает выражения значения высокой степени неотчуждаемости.

Упомянутая точка зрения Ш. Балли по сей день используется в лингвистических исследованиях, в частности, в учебных пособиях по грамматике французкого языка. На наш вздляд, однако, это мнение можно принимать с некоторыми оговорками, так как при исследовании притяжательных конструкций Ш. Балли не учитывалась та роль, которую имеет семный состав существительных, выступающих в роли субъекта и объекта в перечисленных конструкциях (одушeвленность/неодушeвленность, лицо/нелицо, отчуждаемость/неотчуждаемость и т.д.).

Попробуем доказать сказанное, анализируя те притяжательные конструкции, которые на глубинном уровне оформлены глагольными предикатами avoir и tre, поскольку, как известно, ”…глубинное содержание является ключом к поверхностному” (Aтаян 1981: 213). Так, например, особенность конструкции Pierre se lave les mains заключается в том, что ее субъект Pierre является одушевленным/лицом, а объект - les mains неодушевленным/нелицом, неотчуждаемым предметом.

Между тем местоимение se заменило дополнение Pierre, став косвенным дополнением данной конструкции (se = lui = Pierre). В исследуемом случае, местоимение se, с одной стороны, отождествляется с субъектом Pierre, а с другой – указывает на объект как на неотчуждаемую часть его тела.

Трансформационный анализ данной конструкции показывает, что выражение притяжательных отношений обусловлено использованием местоимения se, которое эксплицирует имплицитную сему притяжательности, характерную как для субъекта Pierre, так и для объекта les mains, в то время как подвид притяжательности (отчуждаемый/неочуждаемый) выражается не определенным артиклем, а только лишь семой неотчуждаемости прямого дополнения. Следовательно, определенный артикль в исследуемых конструкциях заменяет притяжательный детерминатив, для того чтобы избежать излишнего повтора выражения притяжательности. Проведенный анализ касается также следующих двух классов притяжательных конструкций:

а) Pierre a tourn la tte (S+V+O/N - inalinable) б) Pierre lui a serr lа main (S+lui+V+O/N - inalinable) В конструкции а) притяжательное содержание обеспечивается неотчуждаемым существительным la tte в функции объекта-прямого дополнения, а бивалентный глагол tourner обеспечивает притяжательную связь между лицом Pierre и неотчуждаемым объектом-прямым дополнением la tte.

В конструкции б) притяжательное содержание эксплицируется неотчуждаемым существительным в функции объекта-прямого дополнения lа main, а притяжательная связь между лицом и объектом-прямым дополнением обеспечивается местоимением lui, которое вовсе не совпадает с субъектом подлежащим данной конструкции.

Ср. Un obus a arrach le bras Serge/Un obus lui a arrach le bras.

Ex. :Je l’ai souvent jet terre, je l’ai pietin, je lui ai tordu les oreilles et le nez, je lui ai cass les doigts, j’ ai mme essay de lui crever les yeux ! (Chteaureynaud).

Проведенный анализ показывает, что отношение притяжательности (oтчуждаемая/неотчуждаемая принадлежность), cодержащееся в этих конструкциях эксплицируется семантической структурой местоимений и существительных в функции субъекта-подлежащего и объекта прямого дополнения, и только. В то же время как “заместитель” притяжательных детерминативов и актуализатор существительного - определенный артикль, - с одной стороны, дает возможность избежать избыточного повтора, а с другой, как отмечалось, - выполнять свойственные ему основные функции: синтаксическую - оформление именной синтагмы и предложения, морфологическую – уточнение грамматических категорий существительных (рода и числа), семантическую – выражение детерминации – грамматической категории определенности/неопределенности.

Таким образом, понятийная категория притяжательности со своими различными способами выражения притяжательных отношения теснейшим образом соприкасается с понятиями отчуждаемой/неотчуждаемой принадлежности, а субъектно/объектные отношения, лежащие в их основе, вместе с категорией лица образуют еще более сложные категории.

Деление существительных на два класса и наличие отношения сопричастности между субъектом и объектом, которое называется "обладанием", связано с определенным своеобразным способом мышления, присущим носителя меланезийских языков. Такое деление существительных на два класса носит познавательный характер: меланезийцы познавали для того, чтобы различать, усваивать и, как следствие, обладать предметами окружаюшей среды.

Но прежде чем отличать надо отличаться. Это предполагает способность человека мысленно отделять от себя нечто, свойственное ему по природе, понимать это как реально существующий объект, с которым он может вступить в отношения сопричастности.

Отчуждаемость/неотчуждаемость находит свое эксплицитное или имплицитное выражение в языковых высказываниях, имеющих определенную синтаксическую структуру.

Отсутствие специальных языковых способов выражения отчуждаемой-неотчуждаемой принадлежности в отдельных языках привело некоторых исследователей к выводу, что не все языки выражают эту категорию мышления.

Трудно согласиться с мнением А.В.Исаченко (Исаченко 1965: 144), когда он пишет: "Необходимо отметить, что категория отчуждаемости и неотчуждаемости в русском языке является сравнительно новым грамматическим фактором".

Непонятно, что автор понимает под "новым грамматическим фактором", поскольку эта категория связана с сознанием человека, является универсальной как само человеческое мышление и как таковая присуща всем языкам. Она может иметь свои специальные языковые способы выражения, либо язык может передавать эту категорию описательно.

Очень часто старая языковая форма может сохраняться и служить средством выражения новых, более сложных категорий мышления.

Так, например, Э.Бенвенист убедительно показывает, что "именное предложение в индоевропейских языках утверждает некоторое "качество" (в самом широком смысле этого слова) как присущее подлежащему высказывание, но вне всякой временной соотнесенности и вне всякой связи с говорящим" (Бенвенист 1974: 175). В латинском языке использование глагола esse в притяжательном значении стало заменятся конструкцией с habere, которая позднее распространилась в романских языках.

Далее А.В.Исаченко утверждает также, что эта категория формально связана с предикативно-притяжательным употреблением слова есть, т.е. грамматическим показателем этой категории он считает наличие или отсутствие глагола есть, как в примерах: у него есть деньги - у него светлые волосы, у него есть велосипед - у него голубые глаза, у него есть удочка у него доброе сердце. Однако ряд лингвистов полагает, что попытки связать различие между притяжательными конструкциями с глаголом есть и притяжательными конструкциями с нулевым притяжательным глаголом с различием между отчуждаемой и неотчуждаемой принадлежно стью (у него есть деньги и у него светлые волосы) опровергаются таким примером, как "у него много денег" отчуждаемая собственность с "нулевым глаголом" - и, далее, "деньги у меня", где отсутствие глагола выражает не отчуждаемость, а наоборот, отсутствие собственности в настоящем смысле (Савицкий 1972: 152-153).

На наш взгляд, понятия отчуждаемой и неотчуждаемой принадлежности или отторжимой и неотторжимой принадлежности, как и вообще принадлежности и обладания, нецелесообразно считать понятийной языковой категорией.

Возможно, более корректно рассматривать их как компоненты общей понятийной категории притяжательности, которая выражается семантико-синтаксическими средствами. Именно эта категория - один из тех факторов широкого охвата, которые позволяют определить языковый тип, тогда как обладание и принадлежность, отчуждаемость и неотчуждаемость, отторжимость и неотторжимость сами по себе понятия менее информативные и в силу этого не могут отразить в достаточной мере особенности языкового строя и закономерности, характеризующие общую структуру языка как системы.

Понятие отчуждаемости и неотчуждаемости взаимозаменяемы подобно причинно-следственным отношениям, и эта взаимозаменяемость реализуется в процессе речи. В акте коммуникации всякое чужое может стать своим и наоборот. Их границы могут варьировать от языка к языку и даже в одном и том же языке на протяжении эволюции человеческого сознания. Субъект расширяет сферу личной деятельности и охватывает ею такие предметы, которые неразрывно связаны с его каждодневной практикой.

Из хода наших рассуждений вытекает необходимость разграничить понятия "принадлежность", "обладание", "притяжательность". Представляется, что значение отношений принадлежности и обладания как конкретных проявлений общекатегориального понятия притяжательности необходимо разграничивать только на уровне предложения.

Ядром притяжательных конструкций, оформленных как предложения, являются притяжательные глаголы avoir и tre.

Исследование субъектно-объектных отношений в притяжательных предложениях дает нам возможность выявить характер этих отношений и их различие. Совокупность субъектно-объектных отношений в притяжательных конструкциях можно назвать притяжательностью, а отношение притяжательным.

В понятии "притяжательность" отсутствует конкретное отношение обладания, принадлежности, собственности. Эти отношения абстрагируются от конкретных отношений принадлежности, обладания и т.д. Притяжательность как мыслительная категория выражает притяжательные отношения между лицами и предметами. В каждом конкретном случае притяжательные отношения принимают конкретный характер "принадлежности" или "обладания", которые можно представить следующим образом:

S (одуш.) О (неодуш. конкр.) Pierre a un livre S (одуш.) 0 (неодуш. абстр.) Pierre a du courage S (одуш.) 0 (одуш.) Pierre a des amis, un oncle, des domestiques.

В этих конструкциях глагольный предикат является псевдопереходным и имеет прямое дополнение псевдодополнение. В случае, когда последний обозначает конкретный неодушевленный предмет, субъектно-объектное отношение можно охарактеризовать как обладание.

Если псевдообъект - одушевленный предмет, то субъект подлежащее обладания обращается с ним так, как если бы он был неодушевленным. В этой позиции имеет место семантическая транспозиция одушевленности в неодушевленность. Субъектно-объектные отношения в предложениях такого типа можно охарактеризовать как псовдообладание (родственные, дружественные отношения и т.п.) В случае трехместного глагольного предиката прямое дополнение выполняет функцию, аналогичную предыдущему случаю;

косвенным дополнением является всегда лицо или предмет, метафорически представленный как лицо, являющийся обладателем объекта, выраженного прямым дополнением: Je donne un livre mon ami. В результате передачи книги mon ami становится ее "обладателем". Субъект в данном предложении является как бы причиной, основанием того факта, что субъект косвенное дополнение имеет книгу или обладает книгой.

В следующем типе притяжательных конструкций, в основе которых лежит глагол tre, субъектно-объектные отношения имеют характер принадлежности:

S (неодуш.) 0 (одуш.) Cette voiture est au mdecin.

S (одуш.) 0 (одуш.) Cet enfant n'est pas nous.

Субъект пассивен, можно сказать, что объект принадлежит субъекту, выраженному предложной конструкцией (наподобие датива).

Из сказанного видно, что различие принадлежности и обладания обнаруживается в плане субъектно-объектных отношений. В предложениях с центробежной направленностью глаголов состояния субъектно-объектное отношение в притяжательных глаголах (avoir, possder) равно обладанию.

В предложениях с центростремительной направленностью глаголов состояния объектно-субъектное отношение притяжательных глаголов и их подтипов (tre, appartenir) есть отношение принадлежности.

Кроме того, при определении семантических подвидов притяжательности-принадлежности и обладания важную роль играет фактор детерминированности и недетерминированности по структурному признаку.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.