авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Духовная Академия Содружества Евангельских Христиан России В.В. СОЛОДОВНИКОВ ИСТОРИЯ ЦЕРКВИ 1 Духовная ...»

-- [ Страница 3 ] --

Пастыри искали между строгой аскезой и анархической распущенностью линию поведения, умеренную и вместе с тем человечную. Они не противопоставляли свет Духа вероучению, но помещали то и другое внутрь Церкви Христа, ведомой ее Духом. Вовсе не задаваясь целью истребить Дух, они старались обнаружить его в самой общине верующих, чтобы он освещал ее, ибо для нее был он явлен.

Церковь осуждала анафемы, ниспосылавшиеся на блага Творения и на супружество. Полностью поддерживая подвижничество мучеников за веру, она вместе с тем умеряла пыл доходивших до крайностей, в частности, запрещая им доносить на самих себя в суды язычников. Сознавая, сколь слаб человек своей плотью, она не доводила грешников до отчаяния, давая им возможность вернуться на путь добра и покаяться ради обретения мира.

С самого начала Церковь была открыта для всех народов. Она не хотела ограничиваться ни одним городом, ни одной империей, ни одним народом, ни одним общественным классом.

Любое проявление партикуляризма было бы отрицанием ее самой. Она не была ни Церковью рабов, ни Церковью господ, ни Церковью римлян, ни Церковью варваров – она была с самого начала Церковью всех, ибо для всех объявляла заповедь братства. Одни нуждаются в других. Магнаты не могут обойтись без простого народа, как и простой народ без магнатов. Собственным свое образием Церковь была обязана этому обмену и этой взаимности… Единство и вселенский характер Церкви были взаимосвязаны, одно служило основой и жизненной силой другого. Они служили двумя не расторжимо связанными друг с другом атрибутами единой вселенской Церкви.

Христианские общины городов, от Антиохии до Рима и от Карфагена до Лиона, сознавали, что все вместе они образуют единую сущность, единое тело, один народ... Это сознание принадлежности к вселенской Церкви, выхода за локальные рамки ради слияния со вселенским единством было глубоко укоренено в сердце каждого христианина… Вселенский характер Церкви определялся не географическим распространением ее или численностью приверженцев, а ее вселенской миссией. Церковь была открыта для всех обитаемых земель, включенных римлянами в состав своей Империи. Христиане очень быстро осознали, что их вера не может замыкаться и пределами Римской империи, что она переживет и саму Империю. Две концепции, римская и христианская, не согласовывались друг с другом, противоречили друг другу, вынуждая язычников упрекать христиан в отсутствии чувства патриотизма. Там, где Рим имел в виду завоевание, Церковь усматривала поле для мис сионерской деятельности.

Церковь, рассеянная по городам и регионам и жившая своей повседневной жизнью, вместе с тем существовала как вселенское единое целое.

Братья посещали и извещали друг друга. Они знали о всех событиях, потрясениях и гонениях на христиан, становившихся испытанием для них… К концу II века отношения между отдельными церквами уже не были делом частной инициативы: общины начали устанавливать постоянные связи друг с другом, собираться на синодах или съездах епископов для решения актуальных задач… Однако единство и вселенский характер Церкви не предполагали ее единообразия.

Христианизация проводилась с учетом особенностей народов, принимавших крещение, их языка и культурных различий. Вероучение, чтобы стать понятным каждому, должно излагаться на его родном языке. Так, письменный сирийский язык начался тогда, когда на раз говорный язык народа перевели Священное Писание и когда этот язык стал языком молитвенных собраний верующих. Однако это многообразие не было простым сложением особенностей разных народов – оно скорее служило апелляцией к творческим потенциям всех, взаимным обогащением при сохранении верности единству веры, единому Господу.

Церковь… по своей сущности была одной и той же, но вместе с тем и разной. Какие контрасты наблюдались внутри нее! Стремительность распространения христианства в Малой Азии лишь оттеняла, как мы уже видели, замедленность этого процесса на Западе, в землях латинского языка. Восток христианизировал Запад, Смирна дала христианство Лиону. Хотя все христианские общины приняли в качестве языка общения греческий, многие ли по-настоящему понимали его? На каких только языках не говорили в гаванях Карфагена и Антиохии! Африка поначалу колебалась, но вскоре сделала выбор в пользу латыни. В Лионе Иринею приходилось переводить Евангелие «на варварские диалекты», дабы сделать его понятным галлам...

Церковь на Востоке придавала большое значение творчеству, импровизации. Она не спешила с окончательным закреплением литургического канона. Ее мысль была непрерывно в стадии зарождения. Напротив, церкви Рима и Карфагена чувствовали себя ком фортно только в рамках устава, не реагируя на любые перемены и события, происходившие в жизни… Действительно, Церковь не могла развиваться иначе как усваивая взаимодополняющие компоненты… Единство древней Церкви не предполагало централистского единообразия… Положение Рима в политической системе как главного среди всех городов Империи с самого начала придавало его христианской общине неоспоримую важность, и это привилегированное положение впоследствии было закреплено прибытием туда апостола Петра.

Христианские общины в других крупных городах – Антиохии, Эфесе, Коринфе, созданные еще апостолами Павлом и Иоанном, очень быстро признали главенство Рима. Престиж этого города создавался и укреплялся прежде всего благодаря прибытию в него, а затем мученической смерти апостолов Петра и Павла. Авторитет Петра освятил главенство Рима среди других христианских общин. Это главенство утвердилось не сразу, но постепенно, по воле обстоятельств и в силу потребности, в соответствии с закономерностью, прошедшей через всю историю Церкви. Доктринеры и еретики пытались, как мы уже видели, закрепиться в Риме, поскольку влияние в этом городе обеспечивало им влияние во всей Церкви.

Свидетельства в пользу главенства Рима появляются с конца I века, со времени гонений на христиан при Домициане. Количество таких свидетельств, стремительно возрастая, вскоре составило впечатляющую подборку… В рассматриваемую нами эпоху христианская община, если речь шла не о крупных городах, могла целиком поместиться в одном гостеприимном доме. Понятие братства обретало конкретный смысл: братья и сестры лично знали друг друга, обращались друг к другу по именам… Забота о вдовах и сиротах лучше всего демонстрирует великодушие тех, кто приходил на помощь угнетенным и оставленным на произвол общества. У авторов той эпохи, от Юстина до Тертуллиана, мы регулярно встречаем призывы оказывать помощь вдовам и сиротам как наиболее нуждающимся в поддержке со стороны окружающих… Вдовы и сироты олицетворяли собой наиболее нуждавшихся в покровительстве и защите, и потому им уделялось особенно пристальное внимание… Особенно тяжелым было положение детей без отца, как незаконных, так и законнорожденных. Законодательство позволяло, а философы оправдывали даже отказ от нежелательных детей. Тертуллиан страстно порицал своих современников-язычников за это преступление… В Греции и Риме были защищены интересы только детей, рожденных свободными и наделенными правами гражданства. Закон игнорировал прочих детей… Только рабство и проституция спасали от голодной смерти многих детей-подкидышей… Проводившиеся в Риме раздачи зерна были недостаточны для обеспечения детей, не имевших родителей. Траян первым из императоров начал оказывать государственную помощь детям, но эта помощь никогда не распространялась на рабов.

Первоначально ограничивавшаяся Римом, эта благотворительная акция постепенно распространилась на всю Италию и стала самым достойным делом за годы правления Траяна.

Сохранилась бронзовая медаль: сидящему императору женщина представляет детей, на кото рых тот распространяет свое покровительство.

Ознакомившись с социальной обстановкой в Римской империи того периода, можно лучше по нять смысл деятельности христиан. Принимали ли они детей, от которых отказались родители? Ни один из источников не дает утвердительного ответа на этот вопрос… Ответственность за них ложилась, прежде всего, на епископа. Он, отец для всей христианской общины, не был ли отцом прежде всего для тех, кто не имел родного отца?

Как правило, он помещал сироту в одну из христианских семей...

Здесь речь идет не о том, чтобы воспользоваться ситуацией для извлечения выгоды, а о том, чтобы дать домашний очаг и семью сироте, вырастить из него человека и наставить его на путь жизни. Епископ должен был позаботиться о том, чтобы выдать девочку-сироту замуж за христианина, а для этого обеспечить ее требуемым приданым. Если же речь шла о мальчике-сироте, то глава христианской общины старался, чтобы тот получил профессию и необходимый инструмент и в дальнейшем честно зарабатывал себе на жизнь, не будучи обузой для общины.

Наиболее состоятельные из христиан не всегда готовы были по-братски делиться своим имуществом...

Дети принявших смерть мучеников за веру становились излюбленными питомцами общины… Вдовы, оставшиеся с детьми на руках, также пользовались поддержкой со стороны общины.

Жизнь таких вдов бывает веселой разве что в опереттах, а историческая реальность гораздо более сурова. В Риме женщина после смерти мужа оказывалась во власти своей семьи или семьи покойного. Ее положение становилось тем более сложным, если ни та, ни другая семья не исповедовала христианство. Кроме того, положения закона были в пользу детей, но не вдовы.

В греческом обществе и закон, и обычаи подталкивали вдову к повторному замужеству...

Рим, напротив, был менее благосклонен к повторным бракам. Там уважали женщин, ос тавшихся вдовами. Подобного рода воздержание встречало поддержку со стороны христианских ав торов рассматриваемой нами эпохи.

Положение вдовы, весьма тяжелое, когда она оставалась с детьми на руках, становилось еще более трудным, когда дети подрастали, и все имущество переходило к ним;

теперь именно они должны были заботиться о ее пропитании и крыше над головой. Пословица, правдивость которой подтверждена вековым опытом, гласит:

«Одной матери легче прокормить шестерых детей, чем шестерым детям одну мать». Богатые или бедные, дети неохотно помогают престарелым родителям. Именно поэтому малообеспеченные вдовы находились на обеспечении христианской общины, подобно тому, как это еще раньше практиковалось у исповедовавших иудаизм.

Беря на содержание этих женщин, Церковь демонстрировала свою гуманность и благотворительность, что резко контрастировало с суровостью нравов античного общества. Послания и сочинения христианских авторов настоятельно рекомендуют пастырям и общинам в целом проявлять заботу о вдовах… К вдовам в общине относились с особым почтением… Трудно сказать, с какого времени вдовы начали жить за счет общины в доме одного из обеспеченных христиан, следуя наставлениям более пожилой и благочестивой вдовы. Это христианское попечительство избавляло их от необходимости повторного замужества и позволяло жить в аскезе, словно бы в монастыре.

Во времена папы Корнелия Римская церковь имела на своем содержании «больше полутора тысяч вдов и калек». Впечатляющая цифра, свидетельствующая, что бедных и убогих и в самом деле было много. И это справедливо не только в отношении Рима, но и в отношении всех прочих христианских общин. У каждой были на попечении свои бедняки. Эта ситуация, сохранявшаяся даже в золотой век Антонинов, отражает экономическое состояние общества, для которого характерны резкие социальные контрасты и большое количество бедных.

Подобное в настоящее время наблюдается в некоторых странах Латинской Америки.

В Риме важную роль играли раздачи продовольствия. Однако провинции не имели на это права… Эта неблагоприятная социальная ситуация особенно тяжело отражалась на больных, калеках, нуждавшихся, безработных, престарелых, особенно рабах, которые не могли более работать, на потерпевших кораблекрушение, которых особенно много было в портовых городах, где возникали первые христианские общины. Этот длинный перечень становился еще пространнее в неурожайные годы, во время войн и прочих бедствий.

Общественная благотворительность, которой занимались только что появившиеся христианские общины, распространялась и на всякого рода несчастных – людей, потерявших семью, изгнанных с родины и осевших там, где отныне им оказывали попечение братья христиане. Именно тогда понятие братства обретало конкретный смысл и ответственность.

Как говорится в послании апостола Иакова, что пользы от пожелания мира, если не дать нуждающимся кров, пищу и одежду!

По причине этих людских страданий Церковь и требовала избирать епископа, который «любил бы бедных»… Если епископ располагал собственным богатством, то оно рассматривалось как резерв на случай большой нужды общины.

Диакон должен был знать, в каком положении находится каждый верующий, не заболел ли он, кто больше других нуждается в сочувствии и помощи, а особенно – находить тех, кому стыд не дает обнаруживать свою нужду.

Бедных было больше в городах, чем в деревнях. В крупных городах, таких, как Антиохия и Рим, они могли составлять десятую часть всего населения. В столице, куда народ стекался со всей Империи и где находили прибежище разорившиеся крестьяне из сельской округи, бедные традиционно жили за счет бесплатных раздач продовольствия из государственных запасов или от частных филантропов. Христианская благотворительность многое заимствовала из обычной практики того времени: устраивались раздачи продовольствия или благотворительные обеды, чтобы наилучшим образом помочь каждому нуждающемуся.

Церковь тогда чем-то напоминала современную «Армию Спасения». Составлялись списки нуждающихся в помощи. Прием странников и оказание помощи беднякам ложились тяжким бре менем на бюджет общины.

Посещение на дому позволяло выявить подчас трагическое положение больного члена общины, которому диакон нес утешение самим фактом общения, поскольку они были хорошо знакомы друг с другом. Зачастую диакон предоставлял больному и материальную поддержку… Благотворительность была делом всех.

Братья-христиане не могли пассивно полагаться на помощь от официальных властей. Мало было просто пожертвовать деньги – надо было жертвовать собой и своим временем. Они учились этому, еще когда готовились к принятию крещения, ибо вера открывала им истинную семью со всеми ее радостями и горестями… Конкретное проявление милосердия было тем более уместно, что тогда еще не существовало больниц. Услугами врачей обычно пользовались только богачи. Если в Египте и Греции уже издавна существовали общественные врачи, то в Италии эта практика внедрялась с трудом. В эпоху Антонинов большинство врачей, практиковавших в Риме, были выходцами из Греции и Малой Азии.

Братья или священники, владевшие профессией врача, чьи имена мы знаем по надгробным надписям, имели огромные возможности для применения своего врачебного искусства и проявления милосердия.

Во многих случаях диакон старался найти семью или отдельного человека, которые бы приняли одинокого больного и заботились о нем.

Больных и увечных рабов в Риме зачастую оставляли на острове в Тибре, препоручая их заботам бога Эскулапа. Эта практика получила такое распространение, что император Клавдий обязал хозяев заботиться о своих рабах. Он повелел также отпускать на волю исцелившихся рабов. Хозяин, убивший больного раба, дабы избавиться от хлопот по уходу за ним, подвергался судебному преследованию, как и за убийство свободного человека. Этот закон косвенным образом многое говорит о бесчеловечности римских нравов в эпоху наибольшего расцвета цивилизации Древнего Рима.

Погребение в эпоху античности носило в большей мере религиозный, нежели семейный или общественный характер. Хозяева и рабы, вольноотпущенники и простые ремесленники на склоне лет делали распоряжения относительно своих похорон. Было очень важно должным образом, по всем правилам искусства, обставить свой уход из жизни. Различные коллегии, создававшиеся по профессиональному или иному принципу, устраивали кассу взаимопомощи, которой распоряжались доверенные лица – ку раторы. Собирали сумму, доходившую до динариев;

к ней добавлялись ежемесячные взносы.

Такая ассоциация могла получать также средства по завещанию и дарения.

В христианской общине погребение служило последним проявлением милосердия в отношении бедных. Как мы уже отмечали, император Юлиан объяснял успешное распространение христианства, прежде всего, благотворительностью в отношении чужих и погребением умерших. Оба эти обстоятельства зачастую сливались воедино, поскольку чужеземцы, находясь вдали от своей семьи и родной страны, иногда не имели близких, и, соответственно, некому было взять на себя их погребение.

Поведение христиан поражало воображение язычников, поскольку Церковь не ограничивалась погребением только своих покойников, исполняя собственный долг в отношении всех умерших, которых некому было похоронить, – жертв массовых бедствий и кораблекрушений… Античность придавала очень большое значение погребению, которое только и могло обеспечить вечный покой. Еще в наши дни мальгаши, населяющие высокогорные плато Мадагаскара, буквально доводят себя до разорения ради достойного погребения своих родителей, ибо, говорят они, жизнь временна, тог да как смерть вечна. Обеспечение похорон обычно было делом семьи, однако оно могло в равной мере касаться и других. По обычаю Афин, нашедший мертвое тело должен был и похоронить его – это послужило сюжетом драмы «Антигона».

Считалось святотатством оставление без погребения даже врага. Даже ненависть не могла преступить сей порог.

Христиане хоронили бедных и чужестранцев за счет общины… Речь идет именно о погребении трупа, а не о кремации, хотя в Риме практиковались оба эти способа. Христиане отвергали сожжение трупов, то ли храня верность Библейскому обычаю, то ли, что более вероятно, подражая погребению Христа.

В Риме богатые семьи открывали свои склепы для погребения бедных членов христианской общины. Именно по этой причине крипта Луцины восходит к I веку. Катакомбы предназначались для погребения христиан более скромного происхождения, частично из числа вольноотпущенников, которым предоставлялось право на похороны. Когда не хватало места на поверхности земли, рыли подземные галереи.

Вплоть до самой смерти христиане, будь то патри ции или рабы, подтверждали свое единение и свое братство, питая единую надежду на спасение.

Самая страшная кара, коей язычники подвергали христианских мучеников, заключалась в оставлении их без погребения. В Лионе тела принявших смерть за веру были брошены на съедение хищникам;

специально приставленная стража не давала предать тела земле. Даже за деньги христианам не удалось спасти тела мучеников от этого последнего бесчестья...

Гонения и сопряженные с ними опасности еще больше сближали христиан. Озабоченные одной бедой, они помогали друг другу всем, чем могли… Остававшиеся еще на свободе проявляли заботу о братьях, попавших в заключение. Они посещали их, приносили им провизию, по мере возможности улучшали их участь. Два карфагенских диакона, Терций и Помпоний, за деньги добились того, чтобы Перпетую и ее товарищей по заключению перевели в лучшую часть тюрьмы, дабы те могли хоть немного отдохнуть. Некоторые исповедники отказывались от подобных послаблений, не желая становиться обузой для общины. И тогда тюремщики, не получив ожидаемой мзды, вымещали свою злость на узниках.

Иногда христиане платили выкуп за полное освобождение. А бывало и так: некий Луций в Риме заявил протест префекту города по поводу ареста Птолемея, и это вмешательство стоило ему жизни. Веттий Эпагаф, знатный житель Лиона, публично выступил в защиту своих братьев по вере и заплатил за свою смелость собственной кровью.

Даже саркастический Лукиан без иронии описывает христиан, мужчин и женщин, осаждающих тюрьму, где томятся их братья по вере, и делающих все возможное ради их освобождения. Они проводят с ними ночи напролет, приносят им еду и пытаются подкупить тюремщиков. И если Лукиан по своему обыкновению хотел карикатурно изобразить хрис тиан, он был вынужден признать братство и соли дарность между ними, заботу, проявлявшуюся ими к исповедникам веры… Братские чувства особенно сильны были среди страдавших по одному и тому же делу.

Какая деликатность, какая трогательная внимательность среди исповедников веры!

Воистину подвиг мучеников явился апофеозом братства. Социальных условий как будто не существовало. В Лионе юная хрупкая Бландина, за которую переживала вся община, старалась укрепить дух Понтика, мальчика лет пятнадцати… Благодаря ее стойкости, братья, впавшие в отступничество, в конце концов стали исповедни ками веры.

А какая изысканная деликатность в отношениях между Фелицитой и Перпетуей, живших в Карфагене! Одна заботилась о том, чтобы не пострадало целомудрие другой. Какое взаимопонимание между этими молодыми матерями, сколь они женственны в самом благородном смысле этого слова! Они познали одинаковый страх перед родами и откровенно признавались в этом. Перпетуя, стойкая в своей вере, беспрестанно думает о своем грудном сыне.

Накануне кровавых игр в амфитеатре Перпетуя и Фелицита подбадривают друг друга.

К юным и слабым, стойкость которых вызывала сомнение, относились с теплотой и нежностью, укреплявшими их, позволявшими им распрямиться после временной слабости. Когда настал последний час, братья и сестры обменивались поцелуем мира, как это делали в момент совместного причастия на евхаристической литургии, дабы запечатлеть свое братское единение.

Когда мученики принимали смерть за веру, какой гордостью за них преисполнялись оставшиеся жить! С каким благоговением они забирали их останки!..

Не все исповедники веры были приговорены к топору палача или сожжению на костре.

Некоторых отправляли на рудники, сопоставимые с сибирской каторгой. Это наказание считалось едва ли менее жестоким, чем смертная казнь. У греков и римлян работа на рудниках считалась уделом рабов. Одну работу с рабами римляне заставляли выполнять осужденных свободных людей. Продолжительность принудительных работ составляла десять лет. Во время гонений такая участь ожидала христиан, мужчин и женщин, в Африке, Италии и Палестине.

Осужденных клеймили раскаленным железом, оставляя отметину на предплечье или кисти руки, чтобы легче было искать беглых.

Смена продолжалась, пока горела лампа. В штольнях было нечем дышать. Забойщик работал, лежа на животе, в течение десяти и более часов, страдая от изнуряющей жары. Там не выдерживали даже люди, наделенные самым креп ким здоровьем. Солдаты и надсмотрщики бдительно следили за каторжанами, свирепо пресекая малейшее проявление неповиновения.

Христиане не ограничивались одними только молитвами за своих собратьев по вере, приговоренных к каторжным работам на рудниках, но и оказывали им всевозможную помощь. Христианская община Рима, находившаяся под особым надзором властей, а потому время от времени терявшая своих членов, посылаемых на каторгу, собирала средства для об легчения их участи… Римская церковь вела реестр ссыльных. Она направляла братьев, дабы укрепить дух каторжан, хоть как-то облегчить суровые условия их существования, дать им почувствовать, что братство – не пустой звук: оно проявляется в наиболее горестные времена.

У Виктора, епископа Римского, был полный список христиан, работавших на железных рудниках Сардинии. В 190 году он добивался при посредничестве одного священника их освобождения, пользуясь покровительством всесильной Марции, любовницы императора Коммода. Гиацинт, его бывший воспитатель, привез указ о помиловании наместнику Сардинии, дабы тот освободил христиан… Христиане, приговоренные во время Диоклетиановых гонений к каторге на медных рудниках Фаэно, в сорока километрах к югу от Мертвого моря, были столь многочисленны, что составили общину.

Христиане, жившие на побережье Средиземного моря, становились порой жертвами пиратов. Так, во времена епископа Киприана христианская община Карфагена быстро собрала 100 тысяч сестерциев, необходимых для выкупа своих братьев по вере из пиратского плена.

С самого начала Церковь побуждала христиан, имевших рабов, освобождать их, однако таким образом, чтобы не обременять общинной казны… Проблемы, связанные с оказанием помощи нуждающимся, вставали не только перед местными церквами. Каждая христианская община по определению открыта и сознает свою принадлежность к Вселенской Церкви, следовательно, солидарна с братьями по вере, где бы они ни находились. Братские отношения между церквами выражаются не только в обмене посланиями из города в город, из страны в страну.

Еще апостол Павел выковал цепь солидарности между миссионерскими церквами, собирая в них средства в пользу материнской церкви Иерусалима.

Начиная со времен Домициана, если какая либо из христианских общин оказывалась в положении пострадавшей, ограбленной, гонимой, то другие приходили к ней на помощь. Именно так выражалось в повседневной жизни осознание вселенского характера Церкви.

Ни одна из церквей не могла сравниться своими милосердными делами с Римской церковью… По имевшимся в ее распоряжении ресурсам, с Римской церковью не могла сравниться никакая другая христианская община.

Распоряжаться этими средствами было поручено диакону, а затем архидиакону, второму лицу после епископа и его наиболее вероятному преемнику.

Но и Рим – еще не весь христианский мир. В году по призыву христианской общины Карфагена для помощи братьям в Нумидии была собрана сумма в 100 тысяч сестерциев.

Каждая христианская община, подобно всем профессиональным объединениям, имела кассу, пополнявшуюся за счет пожертвований верующих. Со времен Святого апостола Павла христиане делали пожертвования во время воскресного богослужения. Изначально они возлагались на алтарь. Помимо денег, жертвовали одежду, продукты… Подобно евреям и язычникам, христиане несли свои пожертвования к месту отправления культа, дабы услужить обездоленным и нуждающимся. Сакрализация христианского жертвоприношения должна была показать его соответствие завету Господа, наставляющего человека, что всё, чем он по-братски поделится с ближним, возвращается к нему, ибо блага творения предназначены для всех.

Со II века христианская община располагала вкладами двух видов: добровольными денежными пожертвованиями, собиравшимися в специальную кружку (Тертуллиан сравнивал их с ежемесячными взносами на нужды профессиональных коллегий), и натуральными приношениями, сбором которых занимались диаконы. Часть хлеба и вина оставляли для богослужения, а прочее употребляли на нужды служителей культа и на помощь бедным… Характерной чертой пожертвований, денежных или натурой, еженедельных или ежемесячных, была их безусловная добровольность. Некоторые христиане жертвовали даже необходимым. Наиболее бедные специально постились, дабы собрать что-нибудь и не прийти с пустыми руками. Каждый хотел засвидетельствовать свою приверженность христианскому братству, наглядно выразить ее. У христиан было такое чувство, что они превзошли и преодолели легалистскую и институциональную концепцию Ветхого Завета. На смену эре рабства пришла эра новых людей, жертвующих не по принуждению закона, а выражая чувства сыновней признательности. Начиная же с III века разросшаяся и ставшая менее великодушной Церковь была вынуждена снова прибегнуть к ветхозаветным повинностям, сбору первинок и десятин...

Община принимала пожертвования и по особым случаям. Некоторые новообращенные христиане делали вклады в момент крещения… Гонения или другие бедствия, обрушившиеся на церковь, вызывали стихийную щедрость. В деяниях святых мучеников можно найти не один пример того, как богатые христиане жертвовали своим состоянием ради оказания помощи исповедникам веры… При этом Церковь отвергала любое пожертвование из средств, приобретенных нечестным путем или не разрешенным ею ремеслом. На известное изречение, что деньги не пахнут, христиане возражали: «Лучше умереть в нищете, чем принимать подарки от нечестивцев и грешников!» Есть некое величие в поступке христиан Рима, вернувших еретику Маркиону деньги, в свое время подаренные им общине.

Благотворительность и уравнительность, практиковавшиеся в общинах первых христиан, могут показаться нам, оценивающим эти явления с большой исторической дистанции, весьма неумелой попыткой устранения неравенства и конфликтов. Однако принципиальное значение этих мер заключается в их мотивации. Для первоначального христианства проповедь евангельского учения и диакония (служение) были неразрывно связаны друг с другом. Правильно понятое служение Богу предполагало служение конкретному человеку, во всей полноте его су щества, со всеми его нуждами и чаяниями.

«Следуйте велению Божественной справедливости, и никто не будет беден», как гласит один из христианских текстов той эпохи… Приносящий приносит то, что получил, а получающий получает от щедрот Божиих. Богач, не хвалясь, должен сознавать себя должником Господа, а бедняк, малообеспеченный человек, веруя в спасение, должен знать, что Бог заботится о малых и униженных. Добровольные пожертвования, не воспринимавшиеся как выражение различий между людьми, служили цементом, скреплявшим «живые камни», Церковь, во славу Господа Бога.

(Из книги «Повседневная жизнь первых христиан 95-197», 2003) ПРИЛОЖЕНИЕ № 8.

О РЕФОРМАЦИИ ПЕТР КУДРЯВЦЕВ:

Такою личностью, как Лютер, обеспечены были успехи Реформации. После такого опыта, как Вормсский сейм, дело его не могло более потеряться. Оно должно было укрепиться в Герма нии и распространиться потом повсюду, куда только простиралась власть римской иерархии, следовательно, во всей Западной Европе.

Впрочем, не везде одинаково. Два главных народных элемента находим мы в Западной Европе: романский и германский… Католицизм был, скорее, создание романского духа, наложенное и на германские народы. Учение реформационное, в котором религиозный элемент отделился от церковного, был плодом германской мысли;

между германскими народами должно было оно наиболее иметь и успеха… В Германии, прежде всего, ибо здесь всего более была при готовлена почва и брошено первое семя. Ни над какой страной не тяготела так иерархия, и никакая страна не представляла столько удобств в политическом отношении для успехов Ре формации – если предполагать, что здесь дело ее не могло выйти от самого главы государства, – как в Англии. Власть императорская – ее идеальное основание. В противоположность к ней – поместные власти, которые гораздо ближе к настоящей почве и свободные от иерархии. От успехов Реформации зависит успех их собственного дела. Зато, впрочем, в некоторых частях Германии тем более сопротивления должна встретить Реформация, что Германия сохранила еще у себя местные иерархические власти с правами курфюрстскими и близкими к суверенитету… В первой части после Вормсского сейма Лютер, скрываясь от двойной опалы (впрочем, вовсе не добровольно), скрывается вообще от глаз народа. Он остается лишь душою всего предприя тия и кладет печать своего духа на все вновь сооружаемое здание, на весь его характер, частью на самых его деятелей, которые более или менее действуют все под влиянием одного и того же духа… Поищем далее причины медленного, сначала даже несколько нерешительного, хода Реформации в самих событиях, последующих после Вормсского сейма, потому что в той же самой сфере, в которой действовал Лютер, но независимо от него, находим мы целый ряд событий, которые также не могли не остаться без влияния на дух главных действователей Реформации. После движения, произведенного… Лютером, состояние умов в Германии было совершенно особенного рода. Еще реформа не получила характера прочного учреждения, еще ей предстояла тяжелая борьба в будущем, а между тем сознание было уже освобождено от самых тяжелых уз, которые наложены были на него средними веками – от иерархического начала. Оно не замедлило предаться чувству своей свободы и, уже не ограничиваясь более началами, поставленными Лютером, произвело в области мысли явления, которые угрожали самому делу Реформации. Такова натура человеческой мысли:

долго может быть связана она одним началом, наложенным на нее извне, но едва только раз освободится от него, как уже в ней является потребность испытать себя в приложении ко всем явлениям жизни. Стремление опасное, потому что, не признавая над собой никакого авторитета, мысль становится враждебной ко всем жизненным явлениям, ко всем учреждениям, которые не вытекали из нее же, и посягает даже на их конечное уничтожение. Притом, освободившись от авторитета, мысль перестает иметь характер универсальный, она становится чисто индивидуальной и раздробляется на тысячи оттенков. Но во всех них преобладающие ин стинкты будут разрушительные. Если дать им полную свободу, то они произвели бы явление самое хаотическое. На первый раз особенно нужно бывает сдержать эти неумеренные порывы ос вобожденной мысли, а это возможно лишь посредством какого-нибудь другого всеобщего начала. Не будь такого начала во время Реформации или не успей оно утвердиться вопреки всем индивидуальным стремлениям, свет представил бы самое печальное явление.

Лютерово начало имело, конечно, вначале характер субъективный… Первые попытки освобожденной мысли проявить себя вне движения Лютерова, или независимо от него, сказались вскоре после Вормсского сейма в самом Виттенберге. Лютера тогда не было в городе. Пылкий, увлекающийся Карлштадт, один из первых, которые приняли сторону Лютера в университете прежде других, обнаружил беспокойную наклонность ехать на место отсутствующего Лютера во главе движения и идти вперед. Карлштадт не способен был обдумывать каждый свой шаг, он смело хватался за первую встретившуюся ему мысль и, недоволь ный тем, что передавал ее с кафедры своим восторженным почитателям, он тотчас хотел привести ее в исполнение. Появление в Виттенберге некоторых фанатиков из Цвиккау, последователей Шторха (Claus Storch), который учил, обходя Библию, принимать вдохновение от самого духа, придало Карлштадту еще более дерзости. Каждый день рождалась у него новая мысль, и каждая мысль была отрицанием чего нибудь в прежнем порядке вещей. Электризуемая им публика также увлечена была жаром нововведений. Уже не довольно было Карлштадту отменить устную проповедь, всякое приготовление к причастию, ввести в обычай принимать таинство собственными руками, он уже явно восставал против икон, называл поклонение им явным идолопоклонством и возбуждал народ к действиям, которые должны были возобновить в Европе времена иконоборчества… Народ, увлеченный Карлштадтом, действительно устремился против икон, врывался в церкви, выносил образа и разбивал их, как самые ненавистные предметы. И на том не остановился Карлштадт: встретив некоторое сопротивление со стороны городских магистратов, он не убоялся высказать уже и ту мысль, что в случае недостатка ревности со стороны начальства община имеет право сама приступить к нововведениям. В этой мысли было самое резкое отступление Карлштадта от Лютера, с этой мыслью можно было, наконец, прийти к уничтожению всякого общественного порядка. До какой степени это направление становилось исключительным, в известной степени даже аскетическим, можно видеть уже из того, что один из последователей Карлштадта, профессор того же самого университета, учил с кафедры, что не нужно более ни науки, ни ученых, и советовал слушателям ра зойтись по домам и заняться земледелием, чтобы исполнилось слово Писания: в поте лица твоего съешь хлеб твой.

Произведенное Карлштадтом движение было так велико, что угрожало охватить не только Виттенберг, но и окрестные страны;

одним словом, Виттенберг мог сделаться центром самого опасного движения для целой Германии.

Меланхтон был слишком юн, не довольно тверд, чтобы противиться общему увлечению… Слухи дошли до Лютера. Уже убежденный в своем великом признании, он счел своей первой обязанностью противодействовать… Пренебрегая страхом, забывая папскую анафему и императорскую опалу, явился в Виттенберг, начал проповедовать против Карлштадта (семь проповедей);

без страсти, без ненависти обличал нововводителей в повинности, в увлечении и старался возвратить жителей Виттенберга к миру, к христианской любви. Столько же словом, сколько и своим авторитетом, Лютер успел образумить увлеченных и восстановить спокойствие в городе. Движение утихло, Карлштадт принужден замолчать, и большая часть его последователей снова приняла сторону Лютера. С того времени он остался в городе и продолжал руководствовать движением.

Едва только улеглось одно движение, как уже готово было другое. Оно, впрочем, было гораздо более сложное, нежели первое. Первым поводом к нему было то неудовольствие, которое низшее дворянство империи, рыцарство, владетели замков, самый беспокойный элемент в Германии, давно питало к правительствующей комиссии империи (Reichsregiment), видя в нем выражение власти княжеской ко вреду рыцарства.

Но это неудовольствие долго еще таилось бы под пеплом, если бы не присоединились к нему новые идеи, бывшие тогда в ходу в Германии.

Рыцарство… в своих лучших представителях, Гуттене и Сиккингене, рано приняло… сторону Лютера. Старое неудовольствие, питаемое новыми идеями, возросло до явной вражды.

Франц Сиккинген, доблестный рыцарь, в замке которого – Эбенбурге месса совершалась по новому обряду, взялся вооруженной рукой настоять на требованиях недовольного верхнерейнского дворянства. Гуттен в сочинении своем, обращенном к имперским городам, изготовил манифест недовольной партии (Beklagung der Freisttte deutscher Nation). По старой вражде к архиепископу Трирскому Сиккинген против него решился обратить свой первый удар. Выступая против Трира, он объявлял его жителям, что идет «освободить их от тяжелого поповского закона (Gesetz der Pfaffer) и возвратить к Евангельской свободе»… Когда правитель ственная комиссия издала свои увещания к соседствующим князьям, чтобы они воздержались от всякого участия в предприятии Сиккингена как в противозаконном, Сиккинген объявил, что он именно предпринимает ввести новый порядок в империи, что он замышляет дело, о котором не думал ни один император.

В самом деле, предприятие могло бы пойти очень далеко, если бы рыцарство германское поддержало Сиккингена: оно могло ниспровергнуть существующие политические учреждения в Германии. Но прежде чем последовало соединение рыцарей с Сиккингеном, отдельные отряды их были разбиты в разных ме стах;

курфюрст Трирский успел между тем найти себе деятельных союзников в пфальцграфе, ландграфе Гессенском и других. У Трира Сиккинген встретил сопротивление, к которому он нисколько не приготовился. Он должен отступить от города и потом искать собственное спасение в своем укрепленном бурге. Все союзники Сиккингена один за другим покорились врагам его, с которыми теперь соединился и Швабский союз. Вместе с швабским должно было покориться и франконское рыцарство, которое также готово было подать руку Сиккингену. Еще ждал он сам помощи себе из Нижней Германии, с Верхнего Рейна и с Богемии, ждал содействия Лютера и до того времени надеялся еще задержать осаду в своем укрепленном бурге. Однажды с вы соты бурга заметил он толпы приближающихся всадников: уж он готов был приветствовать их как своих союзников, но скоро оказалось, что мнимые союзники было войско врагов его, которые пришли осаждать его в самом бурге (Landstadt).

Сиккинген не потерял духа: он хотел защищаться.

Но осадные орудия противников произвели в укреплении значительные повреждения. Старые твердыни, простоявшие целые века, разрушались в глазах рыцаря от действия нового искусства. Еще, впрочем, Сиккинген не унывал, еще он думал воспользоваться остающимися ему средствами обороны, как одна пуля положила его замертво.

Его понесли в единственное строение замка, уцелевшее от разрушения, еще он дышал, когда вошли сюда его противники, овладевшие крепостью, и каждый из них обратился к нему с упреком: что сделал я тебе, говорил курфюрст Трирский, что ты напал на меня в моей земле? А я, сказал молодой ландграф, чем заслужил, что ты не пожалел моих молодых лет и угрожал моей земле?

– Скоро я должен держать ответ перед тем, Кто больше всея всех, отвечал умирающий Сиккинген.

В свою очередь капеллан обратился к нему, спрашивая его, не желает ли исповедаться.

Сиккинген отвечал: я уже покаюсь Богу в сердце.

Еще капеллан произносил слова христианского утешения, как Сиккинген закрыл глаза...

Вместе с Сиккингеном пали и все мятежные бурги, пало рыцарство;

территориальная власть князей и герцогов империи стала еще выше:

одним элементом сопротивления было менее… Но едва только утихли одни попытки, как уже готовились другие;

как будто все недовольные сословия должны были стараться обратить в свою пользу реформационное движение.

Самое низшее и самое многочисленное сословие в Германии составляли поселяне. Мы все знаем ту тяжесть, которая наложена была на это сословие средними веками. Но самое большое несчастие было для него то, что у него отнято было его, так сказать, природное (германское) право, что вместо него навязано было ему право римское. Это было право письменное, право уче ных адвокатов, следовательно, нисколько не выходившее из сознания народа и потому ему чуждое. В этом отчуждении народа от права, под которое он был поставлен, вышло множество новых злоупотреблений, которые все падали на то же сословие. Состояние подобное тому, в каком находились плебеи до введения законов XII таблиц. Неудовольствие копилось годами, новое движение придало ему более силы и энергии. Сам Лютер не мог не заметить того страшного неравенства, которое отделяло одни классы от других, и время от времени делает увещания к сильным мира, чтобы они со своей стороны старались умерить зло. В духе христианской любви Лютер призывал их от права формального к праву разума. То, что у Лютера было только увещанием в духе христианской любви, у людей, менее воздержанных в движении мысли, переходило в требования. Идеи Лютера в несколько лет сделались популярными, приучили народ к чтению, вызвали у него потребность размышления. Это размышление от религиозных злоупотреблений легко уже могло потом перейти и на злоупотребления политические, от которых низшие классы терпели еще более. В удовлетворение этой последней потребности народа скоро образовалась целая беглая литература брошюр, которая должна была сильно расшевелить его старое неудовольствие. В ней открыто, смело говорилось против тех податей, которыми в особенности были обременены низшие классы… Потому-то высшие мира сего и боятся так, если в их землях начинают проповедовать Слово Божие без утайки и т.д.

Между множеством брошюр появлялись даже опыты нового социального построения, на основании новых общественных начал – равенство сословий, участие народа в правлении… Глухо волновалась страна, напитанная и беспрестанно возбуждаемая подобными учениями, которые находили себе в низших классах живой отголосок. Недоставало только огня, чтобы поджечь эту легко возгорающуюся массу, чтобы пламя выбросило наружу и страшный пожар объял всю страну. Искру, всего скорее, мог бросить фанатизм. В учении Лютера его не было… От фанатизма человечеству освободиться труднее, чем от многих обычаев утвержденных злоупотреблений, потому что многие рождаются фанатиками. Такие люди рано или поздно должны были явиться и внутри реформационного движения. Мы уже видели попытки этого рода – в Цвиккау, в Виттенберге. Они были подавлены в самом начале, но там же остались корни учения, и фанатизм не замедлил снова поднять свою голову.

Он олицетворялся на этот раз в лице Томаса Мюнцера. Он начал свою проповедь неподалеку от Эйзенаха – начал с того же, с чего начинали и его предшественники: с учения о внутреннем откровении, а оканчивал тезисом, достойным не только таборитизма, но даже самого исламизма – что неверующих должно истреблять мечом и основать новое благодатное царство, которое бы состояло из одних верующих – в смысле Мюнцера. Уже начала здравой умеренной реформы взяли свою силу в Саксонии, и потому Мюнцер, так же как и Карлштадт, должен был скоро оставить страну. К несчастью, эта мера только содействовала к распространению зла.

Мюнцер удалился в пределы Верхнего Рейна. Но там всего сильнее было неудовольствие низших классов. В продолжение последних 30 лет там особенно скопились элементы недовольства: еще в 1513 году некто Иосс Фриц в Брейсгау возбуждал народ к поголовному восстанию, говоря, что того требует правда Божия;

в следующем году некто Кунц в Вюртемберге объявил, что он готов поднять руку, чтобы открыть ход справедливости и праву Божественному. Дело было уже готово, когда Мюнцер принес сюда свой фанатизм. У него он обращен был против злоупотреблений иерархии;

его тотчас перенесли на злоупотребления власти светской – предмет, го раздо ближе занимавший низшие сословия. В началах Мюнцера, лучше сказать в началах его фанатизма, вовсе не лежало такого исключения, чтобы одну власть он хотел щадить другою: ему самому легко было увлечься общим направлением в тех странах. Итак, дело недовольных сословий соединилось с религиозным фанатизмом.

Подогретое этим жаром общее неудовольствие явно подняло голову… Самые дикие, самые неистовые страсти не замедлили восстать в рядах мятежников;

владетель одного бурга (Гельфенштейн), взятый ими в плен, был брошен на копья и погиб – самым несчастным образом. Другие, чтобы спасти себя, заранее подписывали все условия. Некоторые, как Гец фон Берлихинген, уступая столько же воинственной отваге, сколько страху, сами вступали в службу крестьян и даже предводительствовали. Так как в той стране не было учреждения, подобного Швабскому союзу, которое бы могло противопоставить довольно зна чительное сопротивление, то восстание скоро распространилось по всей Франконии и не остановилось уже перед Вюрцбургом;

епископ и рыцарство должны были искать себе спасение в Фреденберге. Впрочем, и председатель войска Швабского союза (Truchsess) вскоре должен был склониться на переговоры с крестьянами при посредничестве городов, между тем как маркграф Баденский искал спасения в бегстве, а епископ Страсбургский потерял даже свою резиденцию (Цаберн), которая осталась в руках мятежников.

Уже здесь, во Франконии, стремление восставших крестьян приняло характер радикальной реформы. Гейльброн назначен был центром всего движения, откуда оно должно было рассеяться по целой Германии. Идеи радикального переворота – они простирались на все политические и социальные учреждения в Гер мании и должны были выйти от крестьян… Самое опасное при последнем восстании было то, что Мюнцер явился здесь лично и успел стать твердою ногою в Мюльгаузене. Ему удалось здесь ниспровергнуть прежнее правление, учредить новый городской совет, в котором заседал сам не столько в качестве члена, сколько в качестве диктатора и пророка: власть тем более опасная, что она была облечена мистическим характером. Каждое слово его принималось как приговор свыше вдохновенного человека. Он подписывался: Фома Мюнцер с мечом Гедеона.

Учение, принесенное им сюда, в сущности, было то же: освобождение крестьян от всех тяжестей.

Но он дал ему характер еще большего ожесточения, нежели какой оно имело до сего времени. Кроме того, что он соединял с своею проповедью самую непримиримую оппозицию Лютеру, которого Евангелие, т. е. учение, называл выдуманным Евангелием;

а Христа – «сладеньким»…, он фанатически требовал ист ребления плевелов во время жатвы, он указывал на пример Иисуса Навина, который острием меча истребил прежних жителей Палестины;

в своем фанатическом увлечении за свободу он уже отрицал все власти, не был даже доволен мирными сделками, которые заключали крестьяне с владельцами;

он хотел истребления, а не пощады нечестивым. Заседая в совете, он управлял отсюда разрушительными действиями своих последователей по всей окрестной стране, как только далеко могло простираться его влияние: но его распоряжению толпы фанатиков вторгались в монастыри, разрушали памятники, сжигали библиотеки, подвергались разграблению замки и домы баронов и делались все воинственные приготовления. «Братья, – писал он в Манс-фельд, – не дайте места жалости в вашем сердце и да не соблазнит вас Исав льстивыми речами;

не смотрите на слезы нечестивых;

и пусть не охладевает меч ваш от горячей крови».

Если подумаете, что к нему как к нравственному центру приливали все стремления восставших сословий, что несметные толпы ждали только его приговора, чтобы устремиться на одно общее предприятие, нельзя не почувствовать опасность, которая угрожала целой Германии.

Никто так живо не восчувствовал опасности, как Лютер. Сначала он довольствовался словами ми ра, увещевая к нему обе стороны;

но когда он увидел торжество одной стороны без пощады к другой и с торжеством возрастающего ожесточения против побежденных, тогда душа его возопияла против «проповедников убийства»;

энергический голос его снова раздался по Германии и уже не для того, чтобы призывать ее к миру, но чтобы подвигнуть все власти к одному соединенному удару против того разрушительного духа, который разливался по всей Германии вместе с крестьянским восстанием. Фанатизм и убийство были две вещи, которых никогда и после не мог простить Лютер этому движению, к которым он исполнился тогда глубокого отвращения. Укрощение этого восстания он считал священной обязанностью князей, и смерть в таком случае считал заслугой мученическою.

С голоса Лютера сказал свое убеждение и Меланхтон. Впрочем, это было лишь повторение мыслей Лютера, только без его силы и энергии, в спокойном, догматизирующем тоне, с прибав лением некоторых крайностей… Так, он отрицал уже совершенно всякое право у подданных перед властями (Regenten) и говорил далее, что гордый народ немецкий заслужил своим безумием, чтобы князья с ним так поступали, что они стоили бы, чтобы с ним обходились вдвое хуже.


Начались вооружения против мятежников.

Князья внутренней Германии, те, которые приняли на себя защиту Реформации, ополчились первые: ландграф Гессенский, курфюрст Иоанн, также герцог Саксонский и герцог Брауншвейгский. Рыцари охотно следовали их призыву. Удар был направлен прямо против Мюнцера. Мюнцер вовсе не был полководцем, но он имел много слепой веры в свое высокое призвание. Он не сомневался, что сверхъестественная помощь, чудо, отдаст в его руки победу. Он сам выступил навстречу своим противникам и стал лагерем у Франкенгаузена на высотах. Духовными песнями готовились его ратники к битве. Последовал удар, и беспорядочная толпа, несмотря на все уверения своего пророка, с первого раза смешалась и потеряла битву. Это было скорее побоище, чем битва, так что до 700 человек осталось на месте, Мюнцер и Пфейфер были захвачены в плен (первый в Франкенгаузене). Суд был короткий:

вместе с другом своим Пфейфером Мюнцер был казнен в лагере перед Мюльгаузеном. Впрочем, фанатизм остался с ним до последней минуты.

Когда ему, во время пытки напоминали о том, сколько людей погубил он, Мюнцер не скрыл улыбки и отвечал, что он сам того хотел.

Мюльгаузен был взят, совет распущен, и все виновные преданы казни. Князья занялись потом восстановлением порядка в окрестной стране.

Падение Мюнцера было началом падения всего восстания. Почти в одно и то же время восставшие крестьяне были атакованы со всех сторон, еще с большим рвением восстали против них князья… В три месяца укрощено было все опасное восстание. Победители не хотели быть ни великодушными, ни умеренными. Страшные казни, секвестры и т.п. последовали за победой.

После одной франкенгаузской победы казненных было 700 человек. В Вюрцбурге также более человек. Всякая мысль о подобной попытке впредь должна была уничтожаться. Семена недо вольства оставались, но у них отнята была всякая сила. Территориальная власть еще раз вышла торжествующей из опасности, еще одним элементом сопротивления было менее.

Последнее восстание окончательно определило будущее направление Лютера. До Шторха, Карлштадта, Мюнцера был он во главе всего… движения… Теперь он должен был навсегда остановиться на том пункте, на котором застали его все эти беспокойные попытки силою уничтожить прежний порядок вещей, мечом основать новый. С самого начала питал Лютер отвращение к крови, к насилию: он пришел в ужас, видя, что его собственная реформа – к разрушению всякого порядка в империи. К чувству негодования против всех насильственных средств присоединилось еще старое уважение к властям светским, которым фанатизм отказывал во всяком послушании, и этот фанатизм прикрывал себя также именем реформ и старался привлечь Лютера на свою сторону! Некоторого рода ожесточение должно было естественно ро диться в Лютере против тех, которые злоупотребляли его учением, которые давали ему правовой характер. Неудивительно, что Лютер подал голос против возмутившихся сословий, что возбуждал князей ополчиться против них;

но также мало удивительно и то, что он с этого времени теснее соединился с светской властью и принял направление решительно консервативное, т.е. прямо противодействующее всем нововведениям, которые не лежали в принципах его собственной реформы… Но, с другой стороны, семена, брошенные Карлштадтом и Мюнцером, никогда не могли быть совершенно подавлены. Разные мистические представления в связи с некоторыми рационалистическими попытками постоянно ходили в Германии и везде находили себе более или менее ревностных последователей. Тогда как Лютер больше и больше утверждался в своем догмате о повреждении человеческой воли, более свободные мыслители, те, которые не были поставлены в его положение, больше и больше отдалялись от этого догмата, но утверждая полную свободу воли… (Из книги «Лекции. Сочинения.

Избранное», 1991) ПРИЛОЖЕНИЕ № 9.

О КОНТРРЕФОРМАЦИИ Михаил ШЕЙНМАН:

Успехи реформации и народные движения… внушили страх римскому папе и всему феодальному миру Европы. К середине XVI века от католицизма отпали церкви Англии, Шотландии, части Германии и Швейцарии.

Реформация имела своих сторонников в Скандинавии, Польше, Венгрии, Франции, Италии. Даже в папских владениях было много противников папской власти, а среди духовенства были сторонники реформы Церкви.

Для борьбы с прогрессивными движениями и наукой папство активизировало деятельность инквизиции, создало орден иезуитов и пыталось укрепить свое положение в Церкви при помощи созванного по требованию императоров и королей Испании, Франции и Германии Тридентского собора. Созванный для «реформы» Церкви, он был так организован, что оказался исполнителем воли папы и орудием католической реакции.

Собор заседал с перерывами в течение восемнадцати лет (1545-1563 г.г.). Для характеристики приемов, к которым прибегали папские представители, чтобы провести свои требования, достаточно сказать, что «святые отцы» таскали на соборе друг друга за волосы, ругали друг друга «еретиками», «невежами». На заседании собора 1 декабря 1562 года разыгралась такая сцена: во время выступления епископа Кадикского (Испания) сторонники папы – итальянцы учинили скандал. Они «подняли крики: «Вон, вон! не слушайте его более!..»

Другие прибавляли: «Да будет он проклят!..»

Тогда архиепископ Гренадский поднялся и крикнул в свою очередь: «Вы сами проклятые!».

Папа Пий IV хотел скорейшего окончания собора, чему противились представители королей (Испании и Франции). Тогда его сторонники прибегли к хитрости: они распространили ложный слух, что папа при смерти и даже уже умер. Слух о смерти папы взволновал участников собора, и они решили (в декабре 1563 г.) собор закрыть. Напуганные Реформацией церковные и светские феодалы, собравшиеся на собор, вынесли решения в духе усиления власти папства… Середина XVI в. ознаменовалась разгулом инквизиции, деятельность которой возродил папа Павел III. Во главе инквизиции он поставил необычайно жестокого человека – Караффу (в 1555 г. он был избран папой под именем Павла IV).

Инквизиции были предоставлены неограниченные права. Караффа заполнил тюрьмы людьми, которых инквизиция считала опасными… В числе жертв инквизиции оказались также епископы, проповедники, богословы, стоявшие за те или иные реформы церкви. Папой Павлом IV был издан первый «индекс запрещенных книг» (1559). В этот список он включил как еретические и некоторые из своих собственных произведений.

Павел IV вызвал к себе всеобщую ненависть. «Даже римский народ... ненавидел этого жестокого гонителя. Инквизиция стала глубоко ненавистной для римлян, и к самому папе они относились со злобой, какой до него не вызывал еще ни один первосвященник. В ту минуту, когда он еще умирал в агонии (18 августа 1559 года), народ собрался в Капитолий, решив истребить все, что только напоминало, его имя, разбил статую, воздвигнутую в его честь, а голову выбросил в Тибр. Другие толпы направились к дому на Рипетто, который он отдал инквизиции, взяли его приступом, освободили заключенных в нем, разграбили все, что там находилось... и в заключение подожгли самое здание.

Десятки тысяч людей сожгла инквизиция в период разгула католической реакции в разных странах Европы. Во Франции католики во главе с католичкой – королевой Екатериной Медичи расправились с протестантами (гугенотами кальвинистами) самым кровавым образом. Зама нив вождей французских протестантов (гугенотов) в Париж на свадьбу сестры короля, католики в ночь на 24 августа 1572 года (день Св.

Варфоломея) устроили в Париже массовую резню гугенотов, вошедшую в историю под названием «Варфоломеевской ночи». Резня перебросилась и в провинции. В течение двух недель было убито свыше 30 тыс. человек. Папа римский не только одобрил эти убийства, но в память этого «благочестивого» дела велел вычеканить медаль.

(Из книги «Краткие очерки истории папства», 1952) ПРИЛОЖЕНИЕ № 10.

ОБ ЭКУМЕНИЗМЕ Сандр РИГА:

Мы, христиане-экумены, молимся всехристианской молитвой, мы исповедуем общехристианский символ веры, но мы допускаем большую свободу и терпимость в вопросе выбора верующими своих сакраментально-литургических обязанностей перед Богом, стараясь служить «друг другу каждый тем даром, какой получил, как добрые домостроители многоразличной благодати Божией» (1 Петр. 4:10).

Мы можем объединяться в общины, но мы раз и навсегда отказываемся от раскольнического обособления, признавая раздробленность Вселенской Церкви лишь как внешнюю необходимость при стремлении к внутреннему единству.

Мы с уважением относимся к богослужению всех церквей и охотно, если есть возможность, участвуем в нем… Мы не создаем новую Церковь, мы хотим быть миротворцами и «доброй, старой»

Церкви Христовой, «Которая есть Тело Его, пол нота Наполняющего все во всем» (Еф. 1:23).

А вот как созревали наши убеждения. «В главном единство, во второстепенном свобода и во всем любовь». Эти слова Блаженного Августина еще раз напомнили нам, что сила проповедей не в их новизне или оригинальности, но в их злободневности.

Как относятся христиане к единству, к свободе, к любви? «Естественно, хорошо», – скажете вы. Но в жизни, увы, это бывает не всегда так.

Нет слова, вмещающего в себе все эти стремления. Такого слова нет, но наименование движения, пытающегося взаимно связать подобные поиски, может заменить искомое понятие. Движение это называется – экуменизм, то есть «Вселенная». В нем перед нами в наш спорящий век вырастает удивительный образ тайны единства в многообразии. С первых же шагов экумены отбрасывают идею собственной исключительности, помня, что «Бог нели цеприятен», а Его «народ избранный» рассеян по всему свету.

Попытаемся лучше понять, что для нас является тем фундаментом, без признания которого мы не можем согласиться с другими, называющими себя христианами, но, разумеется, и не анафематствовать.


И мы скоро увидим, что это – не форма креста на храме, не вопрос о субботе, не проблема «филиокве». Кредо не бывает многословным. Оно сосредоточено в одном – в Христе, воплощенном Сыне Божием и истинном Сыне Человеческом, взявшем на Себя грех мира, указывающем блудным сынам и дочерям путь возвращения к Небесному Отцу и желающем от нас воплощения Его заповеди любви, в которой весь закон и пророки.

Божие милосердие не знает границ, и Спаситель дарует нам жизнь вечную за одно уверование в Имя Его. Распятый молится даже за палачей Своих, «ибо не знают, что делают...» Но как истинный христианин согласится даром принимать такое? Он, конечно, не рассуждает по законам купли-продажи, мол, если Ты мне, то и я Тебе. От такого понимания недалеко и до принципа «око за око». Наша благодарность – добровольная, сыновняя. В этом-то величие как шедшего на Голгофу, так и несущих за Ним свой крест… Мы становимся невозмутимо объективными и неспособными поменяться местами со страдальцем… Завтра же сила, превышающая нашу, может послать нам подобное испытание.

Будем ли мы и тогда требовать от людей и Бога одно лишь справедливое отношение к нашим грехам, слабостям, недомоганиям?

Пусть погибнет мир, лишь бы свершилась справедливость – твердит печально знаменитое изречение. Но не укорим ли мы в бесчувственности и бездушии философствующих так над омутом, в который, пусть и заслуженно, мы попали?

Ведь если бы Бог был только справедливым и судил без всякой снисходительности и милости, мы давно уже заслужили бы смертную казнь (Пс.

129:3-4;

142:2).

Павел не говорит о том, что любовь справедлива, а говорит, что она милосердна, долготерпелива… Павел, как бы предвидя дни экуменизма, указывает на христианскую любовь как основу для прихода к общему знаменателю. «…умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, Со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью... Доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова;

Дабы мы не были более младенцами, колеблю щимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения, Но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Христос, Из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимоскрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви» (Еф. 4:1-2;

13 16)… И это относится ко всем нам, дорогие католики, православные, протестанты… А «что есть истина»? Не только Пилат, но и наш век судорожно задается этим вопросом. И ищет ответа везде, только не в откровении, уповает на все, кроме Божией помощи. Но в прекраснодушном стремлении понять все, в исследовании природы и твари, в анализе и синтезе фактов и процессов, в диалектике и логике – нет полного удовлетворения жажды духа.

Мы хотим пить, а получаем «аш-два-о».

Тайна и смысл всего одним человеческим разумом непостижимы, и так ли, и то ли мы ищем? Философствовать – значит искать то, чего не терял, и не находить… Химики шутят, что они не умирают, а перестают реагировать. Но попробуйте, скажите это матери, рыдающей над трупом сына.

И опять на помощь спешит лишь одна – полная сострадания Любовь, сестра наша и в горе, и в радости, так как она «никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Kop. 13:8).

У Иоанна Богослова «любовь и истина»

всегда рядом, всегда взаимосвязаны. А вся доступная нам полнота любви дана в смирении и примирении с неисповедимыми и порой столь горькими для нас путями Господними.

Недаром именно миротворцы названы «сынами Божиими», то есть теми, кто особо породнился с Ним, теми, кто рожден свыше (Матф. 5: 9, 43-48).

Истина есть Христос – великий примиритель, Царь миротворцев (2 Кор. 5:17-20).

Рассматривая вопрос единства Церкви, нельзя не упомянуть раннехристианского церковного деятеля и писателя, апостольского ученика Игнатия Богоносца… Настаивая на единстве верующих и церковной дисциплине, которую он поэтически сравнивает с согласным хором, прославляющим Бога, Игнатий в то же время чужд всякой нетерпимости к инакомыслящим...

После раскола 1054 года между Западной и Восточной Церквами и Реформации в XVI веке, выделившей протестантов в третье течение христианства, жажда единства не пропала.

Но, как правило, при решении этой проблемы на первый план выступали тактические уловки и политические компромиссы. И если иногда и раздавались голоса мудрые, а не только расчетливые, то они терялись в анафемах пап, епископов, вождей, отстаивавших нетерпимые к другим взгляды...

В последние годы в мире особенно возрастает роль молодых, дерзко переоценивающих многие ценности, мыслящих широко, глобально, отметающих всякую косность и религиозный эгоизм. Невозможно даже бегло рассказать об успехах, поражениях, болезнях столь огромного организма, каким является экуменизм. Но и так ясно, что наш долг – осуществлять эту идею, противостоять Вавилону, хотя результат сего труда, возможно, мы увидим лишь в Новом Иерусалиме...

Истинный христианин, преклонив колена, откладывает в сторону бесконечное ожидание чьей-то посторонней инициативы и помощи, ибо понял, что единство начинается не с решений, подписанных пусть даже самыми ответственными лицами, а с доброй воли одного кающегося грешника, с одной взятой на плечи пропавшей овцы, со взноса одной потерянной и найденной драхмы!..

Кто-то однажды сказал, что в экуменическом движении многое кажется невозможным до тех пор, пока оно не будет сделано.

Будем такими же оптимистами! Будем искать контакты и налаживать диалог с людьми всех вероисповеданий не в целях «доказать ошибочность» их воззрений, а в целях взаимной любви!

У каждого из нас есть свой дом. Но мы можем ходить в гости и должны быть странноприимными. Не является ли все это дол гом каждого христианина? Да, является. Мы не открываем Америки. Но и не пашем распаханное поле.

Возражения против специального экуменического движения были бы уместными лишь в том случае, если бы дела в этом вопросе обстояли благополучно. Мы же видим Церковь расколотую, и нас не оправдывают никакие рассуждения о «видимой» и «невидимой» Церкви.

Если истинная Церковь не видима, то нам, не способным собственными усилиями войти в нее, нет другого выхода, как только побрататься друг с другом, оставляя права приема в нее Господу… Жизнь, увы, печальна, непонятна и ее веселье, как правило, пир во время чумы. Но не убивайтесь при виде противоречий и неуст роенности, голода и войны, поруганной любви и разбитых грез, стихийных бедствий и смерти ребенка... Только уповающим на Божию милость и суд, на котором Он утрет всякую слезу, доступны веселье в Господе и смысл страданий, серьезная добродетель и трагический подвиг любви. Такие не препираются с Богом, требуя справедливости наперед… Отче наш, неужели мы забыли Тебя?..

Помилуй, Господи, спаси Экумену!

*** Экуменическое движение в нашей стране… начало… складываться в конце 60-х годов.

Церковь в Советском Союзе была под гнетом государственной власти. Существовали небольшие подпольные группы активных православных, баптистов, католиков. Если такую группу обнаруживали, ее участников подвергали репрессиям. 1950-е гг. – время так называемой «оттепели» при Хрущеве, который хотя и произ вел некоторую либерализацию в стране, на Церковь тем не менее ополчился с особой жестокостью. Он обещал, что скоро по теле видению можно будет увидеть последнюю бабку, закрывающую дверь церкви. Потом наступили 60 е годы, многие сначала думали, что будет лучше:

коллективное руководство – Брежнев, Косыгин, Подгорный, но, к сожалению, надежды не оправдались. Не было такого деспотизма и террора как при Сталине, но «заморозки», однако, были довольно чувствительными. 1968 год – события в Чехословакии. Александр Дубчек дал свободу религии, печатному слову и в Чехословакии вроде бы задышали люди. Брежнев несколько раз обращался и увещевал, а потом ввели танки. Первый раз в Советском Союзе был выражен протест. Нескольких человек, вышедших на Красную площадь, конечно, похватали, кого посадили, кого заставили уехать за границу, но чехословацкие события для многих людей моего поколения стали великим импульсом. Они заставили многих задуматься, как в 50-е годы заставило задуматься разоблачение культа личности. Все эти события подготавливали людей к тому, чтобы по-новому осознать свою историю...

Церковь в то время не играла практически никакой роли в обществе. Священнослужителям разрешалось, как тогда говорили, «отправлять культ» и «удовлетворять религиозные потребности верующих» строго в пределах храма.

Проповеди почти не было. Богослужение в католической церкви велось на латинском языке, в православной – на церковнославянском. Баптисты проповедовали, но они не были известны широкой массе людей, по отношению к ним существовала предубежденность. Тогда говорили, что баптисты якобы приносят в жертву детей, пятидесятники тоже считались какими-то страшными людьми.

Такая атмосфера нагнеталась, видимо, не без помощи атеистической пропаганды, и в целом к верующим было презрительно-равнодушное отношение. Патриарх иногда получал какой нибудь орден, куда-то ездил, но все это было не очень интересно людям, потому что Церковь зани малась только культом. Культ как таковой очень важен, и литургия в Церкви, собственно, - апогей христианства, то, ради чего приходят в Церковь, но когда это происходит на непонятном языке, когда нет живой христианской общины, тогда все превращается в некий ритуализм… История экуменизма в Москве, Риге тесно связана с богемой. Что такое богема в нашем, бывшем советском понимании? Это были люди, которые нестандартно мыслили, стремились сказать новое слово в искусстве, но понимали, что через государственные театры, выставочные залы им никогда не осуществить своих замыслов. Они собирались в маленьких кафе, встречались дома, многое обсуждали, обменивались информацией о западном искусстве, слушали редкие пластинки.

Тогда рок-н-ролл, например, переписывали на старые рентгеновские снимки, и это называлось «рок-н-ролл на костях». Штрихи богемной жизни очень важны, потому что наша ментальность, наша душа, направление поисков определяются именно теми импульсами, которые мы получаем в живой жизни. Интересная книга или встреча с каким-то человеком на нас иногда оказывают большее воздействие, чем теории и доктрины.

Потом в Москве появились хиппи. В конце 60-х годов они собирались на так называемом «психодроме» во дворике старого университета.

Хиппи любили свободу, хотели жить жизнью, которая не имеет проблем, на все отвечает улыбкой, цветами, в которой торжествует ненасилие.

Прекраснодушные идеалы хиппи: хотим любить, не хотим воевать, к сожалению, быстро выродились в алкоголизм и наркоманию. Идея добра, непротивления злу, близкая и мировосприятию богемы, была замечательна, но, тем не менее, в среде хиппи происходила деградация людей. Это было очень страшно, потому что люди опускались прямо на глазах.

Никакого расцвета талантов, личности не наступило… Хотя многие были крещены в младенчестве, однако жили без креста. Наши поиски и образ мыслей были чем-то схожи с тем, что происходило среди хиппи и богемы. Мы начали общаться с ними где-то в конце 60-х годов, и как раз в этот период в нашей среде появилось Евангелие. Иногда это были очень старые издания, с вырванными страницами. Мы читали Евангелие..., вдыхая как свежий воздух слова о внутреннем освобождении.

…Евангелие экуменично, обращено ко всему человечеству. Там нет делений, нет конфессий. Христос обращается к живым душам.

Иногда он напоминает человеку, кто он, но лишь для того, чтобы оттенить мысль… о том, что Отец Небесный послал Спасителя для всех. Эти мысли были в наших сердцах. Мы чувствовали, что Христос нас призывает, ищет встречи с людьми, которые оказались в духовном кризисе, заблудились и ищут выхода из заезженного круговорота жизни, абсолютно неинтересного для творческого человека.

Наши первые встречи, может, были не слишком глубоки богословски, но это была истинная вера. Многие понимали, что Евангелие призывает изменить жизнь, стать новым человеком. Люди из среды хиппи и богемы обращались с большим трудом, потому что богемный человек – индивидуалист, он стремится к сверхчеловеку, хочет быть гением, не признает стандарта, но не зная Учителя с большой буквы, Учителя жизни, смерти и воскресения, этот человек все равно заходит в тупик. Эгоцентризм мучителен. Он дает большой импульс, чтобы созреть для чего-то, но потом становится разрушительной силой. Пока я не осознаю себя личностью, пока я просто часть толпы – это прозябание. Люди из богемы иные: они писали картины, стихи, сочиняли музыку, они по-своему бунтари. Это бунтарство их влекло к подлинному, глубокому изучению жизни, поиску ее смысла и вместе с тем мешало, когда они достигали порога Церкви, порога религии, откуда надо сделать шаг к самопожертвованию, к отказу от эгоизма. Хиппи тоже мучительно искали выход, не хотели подчиняться обыденности, искали новых человеческих взаимоотношений. Вначале нар котики действительно дают чувство расширения сознания, радости, но потом порабощают, так же как и алкоголь. Наркотик дает человеку лишь иллюзию возрастания, а потом захлопывает за ним двери ловушки.

И вот этим людям из среды хиппи и богемы очень хотелось прорваться, прорваться в потусторонний мир. Вокруг была официальная пропаганда, насмешка над Церковью, и думаю, что в этой ситуации важную роль сыграло возникшее экуменическое сознание. Бог, Который возрождает все наше существо, сумевшим сделать шаг навстречу Ему, перейти рубеж, даровал победу.

*** Первопроходцев зарождающегося экуменизма было немного. Мы хотели свидетельствовать о своей вере, проповедовать и отправились в миссионерские поездки. В них мы многое для себя открывали: знакомство с другими народами, традициями, жизненными укладами.

Часто ездили в Прибалтику. Рига и Москва - два центра, где много людей обратилось и присоединилось к нашему движению. Атмосфера Прибалтики очень экуменична сама по себе:

скажем, в Риге живут и лютеране, и католики, и православные;

латыши, русские, евреи, украинцы, поляки. Там нет смешения, но также нет и вражды. Бывает иногда некоторое напряжение, но двадцать пять лет прожив в Риге и до сих пор часто там бывая, могу сказать, что все-таки всегда была и есть в хорошем смысле дружба народов.

Хотя латыши, конечно, развивали свою культуру, русские жили – российской, евреи старались сохранить свою. Церковная жизнь в Риге в начале 70-х годов была довольно рутинная, как и везде, но церкви не ссорились, относились друг к другу по возможности корректно. И вот эта рижская закваска в какой-то мере дала импульс нам.

Москва тоже интернациональный город, тоже своеобразный перекресток. Среди первых экуменов были русские, евреи, прибалты, но национальный вопрос никогда не стоял, не существовало никакого разделения в этом отношении.

Мы искали что-то святое, за что можно жизнь отдать, хотя иногда стеснялись об этом говорить, и слово «Бог» у нас не очень часто употреблялось. О любви, в том числе и христианской, мы не трубили, а старались как-то деликатно друг другу помогать, чтобы эта любовь была не сформулирована, а явлена. Во время на ших первых встреч и поездок были удивительные обращения. Люди освобождались от грехов, освобождались от своего прошлого и они были первым свидетельством того, что Христос жив, что Дух Святой действует в наших сердцах.

Сегодня, когда христианство широко проповедуется, это не кажется чем-то особенным.

Но в те времена каждое такое обращение было целым событием. Иисус Христос сказал, что на небе больше радости об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках.

Каждый человек – великая тайна, целый мир, и Христос душу человеческую выше ценит, чем все мирозданье. Среди первых экуменов была одна девушка, в прошлом наркоманка. В конце наших встреч мы обычно пели что-нибудь, взявшись за руки. И однажды, когда мы вот так стояли, она сказала: «Друзья, я вам поверила, я поверила Иисусу Христу. Меня много раз бросали друзья, мужчины, я разочаровывалась в жизни, не верила родителям, пропаганде, которая кругом, но сейчас поверила в то, что вы говорите. На вас большая ответственность, если вы меня обманете, то будете виноваты в моей смерти, больше я уже жить не смогу». После таких слов чувствуешь, что ты призван идти до конца.

В наших поездках мы видели и другую сторону жизни: государственную машину, которая все молола, безликую толпу, массу, в которую она превращала людей, чтобы управлять ими. Вместе с первыми хиппи мы поехали в Таллин. Нас собралось человек тридцать. Видимо, нас выследили, задержали уже на таллинском вокзале и увезли в отделение… Там всех переписали, допросили, у меня отобрали первые номера «Призыва». Потом, когда нас отпустили, один юноша рассказал, как он задал вопрос: «За что вы нас задерживаете, что мы плохого сделали?» Ведь мы как раз старались освободить людей от наркотиков. В Таллине тогда собирались хиппи со всей страны и мы хотели с ними поде литься своим евангельским опытом. А начальник милиции ответил: «Лучше наркотики, чем религия». Нам стало ясно, что наши благие намерения разбиваются об стену. Не незнание, а нежелание принять истину руководило нашими гонителями.

Нам было трудно освобождаться от рутинного мышления, от привычного «Бога нет», от пренебрежительного отношения большинства к метафизическим проблемам. Как-то приехали христиане из Германии и хотели записать с нами беседу. Для них было неожиданностью, что в Советском Союзе есть молодые христиане, да еще и экумены. И вот одна девушка, хиппи, казалось бы – свободная, независимая, берет микрофон и на полном серьезе говорит: «Я принадлежу к Кропоткинской системе хиппи». Такое мгновенное превращение в «официального представителя» показывает, насколько мы были пропитаны стереотипами. Экуменизм – не анархия, не произвол, но в то же время это – некое чувство свободы. Когда я хочу свободно говорить с человеком, я не должен думать о том, православный он или католик, русский или еврей.

В нас постоянно оживает некая предвзятость.

Экумен должен быть открытым.

Иногда бывали неожиданные ситуации.

Однажды наши сестра и брат путешествовали автостопом по Средней Азии и везде свид етельствовали. Водитель одной из попутных машин, на которой они ехали, с большим интересом слушал и, казалось, готов был обратиться. Они радовались, что человек так внимательно слушает Слово Божие. А потом брат вышел из машины на пять минут, а водитель стал приставать к девушке. Ребята приехали в ужасе:

они говорили святые слова, говорили о чистоте, а все повернулось совершенно в другую сторону.

Мы поняли, что проповедовать нужно с учетом того уровня, на котором находится человек.

Водитель машины оказался «неубранной горницей», в которую Господь не пришел.

*** В 1971 году мы начали издавать «Призыв», первый экуменический журнал в бывшем Советском Союзе. Он печатался на машинке, потом передавался из рук в руки, переписывался.

Распространять его было опасно, за этим следили, подобная деятельность была запрещена. Однако благодаря конспирации мы порой достигали особой глубины. Каждое слово, каждая фраза тщательно обдумывались, над ними долго размышляли.

Мы стремились к тому, чтобы каждый человек в экумене был личностью, не только объектом, но и субъектом. Мы старались воспитывать в наших братьях рыцарский дух, чтобы они развивали себя, становились людьми чести и долга;



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.