авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«Академия наук Абхазии Российский государственный торгово- экономический университет К авк азские научные записки №2(7)•2011 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Впрочем, судьба парадоксальным образом «отыгралась» как на са мих подписантах Беловежских соглашений, которых у нас нередко называют «Беловежскими зубрами», так и на их странах. Вначале она ударила по самому слабому звену этой «триады» — Беларуси, где уже через неполных три года закончилось правление политически абсолют но чужеродной этой стране, прозападной группировки С.Шушкевича и государственная власть перешла к молодому и авторитарному ру ководителю Александру Лукашенко (кстати, единственному депутату Верховного Совета — парламента этой республики, который решился проголосовать против ратификации Беловежских соглашений). С тех пор Беларусь развивается по своему, особому пути, достаточно орга нично сочетающему элементы организации экономической, политиче ской и социальной жизни советского и постсоветского периодов.

З.А. Станкевич Можно долго спорить, хорошо это или плохо, насколько это пра вильно и эффективно, но факт остается фактом — данный подход разделяется и поддерживается абсолютным большинством граждан Беларуси. Им в основном поддерживается и та внешнеполитическая ориентация, которую избрали президент и правительство этого неболь шого государства и стержнем которой, несмотря на все проблемы, су ществующие между руководством двух стран, является приоритетное стратегическое партнерство с Россией. Что касается интеграционных перспектив, то есть некоторые основания полагать, что Беларусь могла бы, при определенных обстоятельствах, пойти на создание с Россией и Украиной полноценной славянской конфедерации (прообраз — ныне формально существующее российско-белорусское Союзное государ ство) с возможным присоединением к ней в будущем Казахстана. Фак тически это означало бы возвращение к идеям последнего этапа разра ботки нового Союзного договора (сентябрь–ноябрь 1991 г.)10, на базе которого СССР должен был быть преобразован в Союз суверенных государств (ССГ).

Несколько иным путем после 8 декабря 1991 г. пошла Украина, где уровень национальной консолидации вокруг идеи независимости был несравнимо выше, чем в Беларуси. Тем не менее другой «Беловеж ский зубр» — Л. Кравчук — также потерял свою высокую должность на первых же постсоветских президентских выборах. Его победил ти пичный советский технократ Леонид Кучма, который в течение десяти лет (под видом обеспечения «многовекторности» украинской внешней политики) пытался балансировать между Россией и Западом, при этом избегая каких-либо решительных шагов в одну или другую сторону.

Подобную политику он вел и внутри страны, незаметно поддерживая то украинских националистов, то украинских русофилов. Эта «много векторность» в конце концов привела к тому, что Л. Кучма на перело ме 2004–2005 гг. был фактически свергнут «оранжистами» во главе с Виктором Ющенко и Юлией Тимошенко, при гласной и негласной под держке самых разных общественных и политических сил, а также при мощном давлении извне.

Но и прозападная «определенность» В. Ющенко не спасла Украину от новой нестабильности — страна оказалась на грани этноцивилизаци онного и территориального раскола. И лишь приход к власти в феврале 2010 г. умеренно пророссийского Виктора Януковича несколько отда лил эту мрачную перспективу. Однако он немногим приблизил момент ясности в вопросе о степени и форме участия Украины в новом геопо литическом обустройстве постсоветского пространства. Станет ли эта страна вновь, как это уже было не однажды на протяжении веков (на пример, в середине XVII или в первой половине ХХ столетия), актив ным и влиятельным созидателем нового крупного игрока на мировой арене (пусть даже становясь органичной частью этого государства или полноправным членом этого союза государств), либо она согласится на вечную и крайне незавидную роль «разменной монеты» в чужой геопо литической игре, при сохранении внешних атрибутов независимости?

ЖИВАЯ ИСТОРИЯ Ответ на этот принципиальный вопрос в значительной мере зави сит от того, как в ближайшие годы поведет себя формальная право преемница Советского Союза (другое просто невозможно, поскольку антипод не может быть продолжателем, в том числе в плане присвое ния исторических заслуг предшественника) — Российская Федерация (Россия) 11. Это — особый вопрос, который невозможно понять без осо знания исключительной роли этой республики на огромной евразий ской территории. Дело в том, что Российская Федерация (РФ, бывшая РСФСР) как «стержень», «несущая конструкция» и «становой хребет»

бывшего Союза ССР, несет особую историческую ответственность за развал СССР (как на уровне высших руководителей, так и на уровне представительных (законодательных) и исполнительных органов го сударственной власти, а также граждан, в большинстве своем выска завшихся за сохранение Советского Союза). Ведь совершенно понят но, что никакой развал Союза не стал бы возможным, если бы Съезд народных депутатов РСФСР не принял 12 июня 1990 г. Декларацию о государственном суверенитете этого субъекта советской федерации, тем самым спровоцировав широко известный «парад суверенитетов»

абсолютного большинства союзных и всех автономных республик СССР12.

Впрочем, все это уже историческая данность, не подлежащая кор рекции. Гораздо важнее (с точки зрения сегодняшних реалий и пер спектив развития всего постсоветского пространства) то, что РФ до сих пор не прошла сложнейший процесс своей собственной государствен ной самоидентификации. Другими словами, четко и ясно не ответила себе и окружающему миру на сакраментальный для любой страны во прос: что же мы из себя представляем как независимое государство?

В данном конкретном случае — что из себя представляет нынешняя Российская Федерация, этот молодой (формально!) член мирового со общества? Какую государственную традицию он продолжает, чьим наследником фактически является? Советского Союза, из лона кото рого он вышел и формальным правопреемником которого стал после крушения сверхдержавы? Или РФ продолжает государственную тра дицию прямого антипода СССР — имперской (романовской) России?

А может быть, она претендует на то, чтобы продолжить бесславное дело Февральской республики 1917 г.?

Ответы на эти вопросы далеко не праздные, от них во многом за висит базовая направленность внутри- и внешнеполитического курса страны, поскольку речь идет именно о государственной традиции как факторе, обеспечивающем глубинную связь между различными этапа ми развития одного и того же государства, а не о чисто юридическом правопреемстве, носящем во многом «технический» характер и обра щенном главным образом вовне, в сферу международных отношений.

Следование государственной традиции и формальное правопреемство может, конечно, совпадать, как это имело место в целом ряде стран старой Европы (идеальный вариант), но может и не совпадать, как это дважды в ХХ в. произошло с Россией. При этом, на мой взгляд, не су З.А. Станкевич ществует однозначного ответа на вопрос, что важнее — стать формаль ным правопреемником или продолжить государственную традицию?

Все здесь зависит от конкретно-исторических условий и целей, кото рые ставят перед собой политические силы и люди, волею судеб ока завшиеся у кормила власти в том или ином государстве.

Например, большевики, взяв власть в России в начале ХХ в., реши тельно отказались от формального правопреемства с царской Импе рией. Но это отнюдь не помешало им продолжить имперскую государ ственную традицию во многих жизненно важных для страны сферах.

И, по большому счету, совершенно не важно, в каких формах, какими методами и под какими лозунгами это происходило. В частности, к ним довольно скоро пришло осознание той непреложной истины (прежде всего на опыте иностранной интервенции и Гражданской войны), что их «творение» не сможет нормально существовать и развиваться без «спасительной оболочки» в виде национальных окраин бывшей импе рии. И в кратчайшие (по историческим меркам) сроки была создана новая, еще более сильная и могущественная империя — Советский Союз, оказавшая в прошлом столетии решающее воздействие на весь ход мирового развития.

В заключение следует признать, что наша страна все еще не сдела ла окончательного, стратегического выбора в пользу какого-либо кон кретного варианта своих будущих места и роли на евразийском (пост советском) пространстве. Понятно и то, что консервация нынешнего, неестественного для многовекового исторического развития России положения на длительную перспективу фактически означает продол жение распада, начало которому положило крушение Советского Со юза. Единственной реальной альтернативой этой пагубной тенденции, на мой взгляд, является реинтеграция государств евразийского (пост советского) пространства, которая может и должна рассматриваться в качестве неотъемлемой части новой российской модернизации.

Примечания ’ Впервые опубликовано: Stankevich Z. «Le plus grand accident geopolitique ’ ’ du XX sie cle» et ses conse quences pour la Russie et l’autre monde // Revue ’ ’ De fense Nationale. L’hiver 2011. P. 101–112. (L’edition russe.) Несмотря на впечатляющие успехи Китайской Народной Республики, Индии, Бразилии и других стран, сумевших осуществить в этот период поис тине гигантский рывок в экономике и прочих сферах, определяющих положе ние и «вес» того или иного государства в мировом сообществе.

Здесь приводится известная фраза Владимира Путина из его президент ского послания российскому парламенту 25 апреля 2005 г.

Речь идет о принятом Верховным Советом СССР 3 апреля 1990 г. законе Союза ССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной ре спублики из СССР».

Конечно, это не вся правда: к крушению Союза ССР, как известно, при вел целый комплекс серьезнейших причин — объективных и субъективных, ЖИВАЯ ИСТОРИЯ внутренних и внешних, социально-экономических, политических и нацио нальных.

Впрочем, здесь многое зависит от того, каким содержанием в каждом конкретном случае наполняется понятие «национальный интерес». Если речь идет о формальной суверенности, независимости «любой ценой», которая, как правило, выгодна лишь элитам, рвущимся к власти и собственности, то ее вряд ли можно считать подлинным национальным интересом. Совсем другое дело, если суверенная государственность используется в качестве инструмен та достижения определенных целей, важнейшее место среди которых зани мает обеспечение свободного, безопасного и поступательного развития нации (прежде всего, политической).

Так, Туркмения и Узбекистан в качестве союзных республик вошли в со став СССР 13 мая 1925 г., Таджикистан — 5 декабря 1929 г., а Казахстан и Кир гизия — лишь 5 декабря 1936 г.

Борис Ельцин, Станислав Шушкевич и Леонид Кравчук не имели права решать судьбу Советского Союза, поскольку СССР не был конфедерацией и никакие внутригосударственные отношения (Союз — республики;

республи ка — республика) в стране (по крайней мере, с момента принятия Основного Закона 1936 г.) не регулировались нормами Договора об образовании Союза ССР от 30 декабря 1922 г. Они регулировались только и исключительно нор мами Конституции СССР, и никакие ссылки на Договор не могли иметь юри дической силы (именно поэтому и разрабатывался новый Союзный договор, чтобы вернуть этим отношениям договорную основу, которой давно уже не существовало).

Как известно, на всесоюзном референдуме от 17 марта 1991 г. за сохране ние СССР высказались, соответственно, 71,3%, 70,2% и 82,7% принявших уча стие в голосовании граждан Советского Союза, постоянно проживающих на территории РСФСР, Украинской ССР и Белорусской ССР. Вопрос об учете в этой связи результатов украинского референдума от 1 декабря 1991 г. являет ся очень спорным, так как в ходе этого референдума перед жителями Украины в прямой и ясной форме не ставился вопрос о дальнейшей судьбе Союза ССР (вопрос был таким: «Подтверждаете ли Вы Акт провозглашения независимо сти Украины?», и положительно на него ответило 90,32% проголосовавших).

Подробнее см.: Станкевич З.А. История крушения СССР: политико правовые аспекты. М.: Изд-во МГУ, 2001.

Автор этих строк полагает, что современную Российскую Федерацию (РФ) неправомерно отождествлять с Россией ни в историческом, ни в поли тическом, ни в юридическом смысле этого понятия. Если РФ — это Россия, то что тогда представляли собой Российская Империя и Советский Союз, кото рые в мире было принято называть «Россией»?

Как известно, до этой даты о своем государственном суверенитете объя вили только республики советской Прибалтики и Азербайджан.

Геннадий Васильевич МАЛЬЦЕВ Кровная месть:

уроки прошлого и современность Древний институт кровной мести характеризуется пре жде всего как явление правовое. Современный исследова тель может найти в нем генетические корни значительно го числа юридических понятий и конструкций. Наряду с универсальными чертами, присущими институту кровной мести, рассмотрены региональные и этнические особен ности соответствующей практики.

Особое внимание уделено обычаям кровной мести на Кав казе, в которых сочетались архаические и поздние аспекты данного явления. Кровную месть нельзя считать исчезнув шим институтом, который практически существовал дол гое время в Европе, Азии и других регионах мира. На базе новейшей истории есть основания ставить вопрос об усло виях проявления традиций кровной мести в наше время.

Ключевые слова: кровная месть, истоки кровной мести, первобытное общество, традиционное обще ство, обычное право, Кавказ, коллективная ответ ственность, вина и вменение, убийство, месть как мотив убийства, цивилизация, раннее государство, ГОСУДАРСТВО обида, кровный конфликт, уголовный кодекс.

И ПРАВО Кровная месть — институт обычного права От начала и до конца своей истории кровная месть существовала и воспринималась людьми как раннее юридическое явление1. Право мести и сопротивле ния мести было, возможно, одним из первых «прав человека», ценность которого представилась древним людям во всей его непосредственности, первоздан Данная статья представляет собой фрагменты из гото вящейся к публикации новой монографии Г.В. Мальцева.

Редакция сердечно благодарит видного отечественного ученого-правоведа, члена Редакционного совета нашего журнала за предоставленный материал.

ГОСУДАРСТВО И ПРАВО ной полноте. Речь ведь шла о самых важных сторонах человеческой жизни — обеспечении безопасности коллективного и индивидуального существования, гарантиях физической неприкосновенности индивида, защиты чести и достоинства личности, которая только лишь начинала обособляться в коллективе. Это были естественные запросы живого че ловеческого существа, на которые социальный строй первобытного об щества не мог ответить чем-то более совершенным и разумным, кроме как институтом кровной мести. Конечно, современному юристу, воспи танному в духе гуманизма, не доставляет особого удовольствия числить кровную месть по «ведомству» права, хотя бы и обычного, но история человечества на ранних этапах, так же как и в наше время, не работает с «этически чистыми формами». Историю социальных институтов, тем более насильственных, приходится принимать такой, какой она была, ибо в этом виде она может сказать больше правды о человеке, его на клонностях и натуре, об исторических судьбах, которые заслужило че ловечество. Кровная месть — институт насильственный и действитель но очень кровавый. И когда современный автор пишет «дорого стоила отдельным народам кровная месть — одно из самых тяжелых и отврати тельных явлений первобытнообщинного строя» [Крупнов 1971, с. 160], то с ним можно согласиться, хотя в этом злом институте было кое-что и доброе, ради чего люди практиковали обычаи мести на протяжении многих веков и тысячелетий. У них не было другого средства остановить агрессию против себя, показать свою силу и способность к сопротивле нию, дабы врагу неповадно было покушаться на мирную жизнь группы.

Если и есть основания сомневаться в правовой природе института кровной мести, то сомнения могут относиться, скорее всего, к родовой мести, но никак не к родственной ее форме, юридический характер ко торой более или менее очевиден. Правовой анализ родственной формы наиболее интересен для историков права, которые найдут в ней гене тические корни значительного числа понятий и конструкций, вошед ших в словарь современных отраслей права — уголовного, граждан ского и даже международного. Что же касается межсемейной мести (кровный конфликт двух нуклеарных семей), то она есть самая поздняя форма вырождающейся родственной мести, при которой, например, родной отец мстит за сына, родной сын мстит за отца при нейтралите те родственников других степеней родства, которые проявляют если не равнодушие, то слабую заинтересованность в конфликте. Согласно Моисееву законодательству, в Древнем Израиле каждое преднамерен ное убийство подлежало отмщению, но если родных у жертвы не было, судьям приходилось назначать мстителя из числа других близких род ственников, которые, видимо, не очень охотно принимали на себя эту миссию. Данный пример указывает на трудности, которые могли воз никать при включении межсемейной мести в правовое поле, что случа лось довольно редко. Но главное состоит в том, что рудименты кровной мести в управляемых государством общественных системах, включая современные, происходят в форме «вендетт», то есть межсемейной ме сти, при которой одно семейство нелегально карает виновного из дру Г.В. Мальцев гой семьи вместо того, чтобы содействовать наказанию убийцы судом.

Такого рода действия в наше время считаются анахронизмом, «пере житком родового строя», строго преследуются уголовным законом, тем не менее не удается искоренить их полностью.

Институт кровной мести, по мнению некоторых авторов, имеет общественную природу, задан целиком и полностью условиями обще ственного существования древних людей. «Мститель, — писал русский ученый-юрист Н.С. Таганцев, — удовлетворяет не свои инстинктивные потребности, а выполняет как бы обязанность перед обществом, месть составляет не только его право, но и долг, осуществление которого так же мало зависит от субъективного взгляда мстителя, как слова и формы эпической поэмы от передающего ее певца. Мера и границы этой мести определяются неудержимой силой предания и обычая» [Таганцев 1994, с. 16]. Иначе рассматривают кровную месть авторы, которые характери зуют ее как явление частного порядка, частную расправу либо как дей ствие, «рассматриваемое через призму ответственности частного лица именно перед частным лицом» [Кошель 1995, с. 8]. Можно понять юри стов XIX – начала XX в., когда они частную месть, скажем, за убийство противопоставляли публичной уголовной политике, проводимой госу дарством в сфере наказания убийств. Тогда еще жива была гордость за большую победу цивилизованного государства над частным произво лом, каким представлялась кровная месть. Как известно, с давних вре мен все частное для юристов определяется в противоположность пу бличному началу, воплощенному в государстве. Известная конструкция частного и публичного права действительна для строго определенного круга проблем, главным образом для разграничения имущественных, некоторых иных правовых отношений и административной политики, которую государство наделяет правовой формой. Вне этого круга оппо зиция «частное–публичное» теряет свое значение и, возможно, смысл.

Она едва ли может быть применена к институтам догосударственного или традиционного общества с ограниченным влиянием государства на самоуправляемые общественные ячейки. Конечно, такое общество вы ступает в институционализированных формах, оно как никакая другая социальная система умела пользоваться неформальными приемами, обходиться минимумом принудительной власти для сдерживания про извола и обуздания насилия, т.е. оно обладало удивительной способно стью «упорядочивать анархию». То, что мы вкладываем сегодня в по нятие «частного», никак не может быть отнесено к древнему институту кровной мести, потому что регламентируемое им поведение сторон не является выражением интересов отдельного лица или некоторого числа лиц, собравшихся вместе. За этим институтом всегда стояли фундамен тальные общественные структуры различных периодов становления человечества — род, племя, линидж, община, большая и малая семья.

Они были субъектами обычного права не только в делах кровомщения, но и во всех сферах отношений, подлежащих нормативному регулиро ванию. Для них кровная месть — общее дело, для всех открытое, всем понятное и, по определению своему, правое. Если мыслить частное ГОСУДАРСТВО И ПРАВО как альтернативу общему, общественному, то и в этом смысле кровная месть не могла быть «частной». Как можно называть родовую месть частным делом, если ее осуществляет весь род, а он в то время вопло щал в себе «публичность», ничего более «публичного-общественного», чем родовая организация, тогда не было. Она от начала до конца носила общественный характер, рассчитана на общественное реагирование, обращалась к общественному мнению. Над ней устанавливался соци альный контроль, который был достаточно продуктивным. Кровники, а это зачастую уважаемые в округе коллективы, обмениваются словами и действиями у всех на виду, за ними внимательно и заинтересованно следят вожди и старейшины общин.

Оценивая взгляды западных антропологов на природу институтов древнего общества, нужно учитывать, что современные мировоззрен ческие установки ученых либерального направления всегда оказывали воздействие на их выводы, относящиеся к далекому прошлому, искажа ли до некоторой степени общие представления о том, как развивались отношения между индивидом и обществом на самых ранних этапах истории. В этом плане институт кровной мести не является исключе нием. Те, кто хотел бы видеть как можно больше «частного» в глубокой древности или представить человека как «индивидуалиста с громадным историческим стажем», подчеркивают в данном институте «частные»

элементы защиты и покровительства по отношению к индивиду или от дельной семье. Е. Хоубел, например, относил кровную месть к древней шей системе обеспечения безопасности, целью которой был индивид, Л. Посписил полагал, что кровная месть инициировалась ради отдель ного индивида или семьи, которые являлись членами более широкой (инклюзивной) «обиженной группы». Другие ученые говорят о том, что отношения кровной мести, будучи коллективными по своему внешнему выражению, направлены на частные цели, существуют для того, чтобы «обеспечить мщение, репрессию или славу отдельному индивиду либо отдельной семье внутри группы» [Wright 1965, с. 3]. Существующая в древности родовая организация безопасности, разумеется, защищала человека, по-своему она это делала неплохо, но отдельный индивид, так же как и отдельная семья, не были для нее приоритетной ценностью.

Как показано во многих специальных работах, она являлась коллектив ной защитой и по характеру, и по целям [Black-Michaud 1980, с. 24–25;

Boehm 1984, с. 196–197]. Человеческая личность должна была сформи роваться, утвердить себя духовно и материально, прежде чем стать цен тром социальной системы или претендовать на это место. Но род ничьих индивидуальных претензий не поощрял, никогда не ставил индивида выше коллектива, а когда того требовали перспективы выживания со циальной группы, он мог спокойно жертвовать индивидом, о чем свиде тельствует практика не только человеческих жертвоприношений, но и самого кровомщения. В свое время просвещенные люди Европы, стол кнувшись с кровной местью в африканских и других колониях, не уви дели в ней ничего больше, чем «дикие повадки примитивных людей», «кровавый разгул без правил и границ». Понадобилось время, чтобы Г.В. Мальцев разглядеть в ней смысл и систему, логику и структуру, убедиться в том, что кровная месть — это нормативно регулируемое явление. Сегодня это широко признано, считается верным по отношению ко всем древ ним народам, в том числе и палеолитическим, например, австралийцам.

По замечанию супругов Р. и Р. Берндт: «в целом обычай кровной ме сти также осуществляет функцию поддержания порядка в обществе.

Обида нанесена — статус-кво нарушено;

отмщение восстанавливает его. И если нередко одна месть влечет за собой другую, то перед нами опять-таки свидетельство несовершенства системы социальной регуля ции, но не ее отсутствия» [Берндт, Берндт 1981, с. 281]. Что касается совершенства регуляции, то механизмы нормативного регулирования мести носили своеобразный характер, существенно отличались от су губо императивной регламентации, скажем, проблем брака, наследо вания, половых отношений, связей между возрастными классами и т.п.

«Кровную месть можно рассматривать как серию взаимозависимых процессов, в которых насильственные действия одной группы вызы вают и делают необходимыми реакции другой группы. Эти процессы подчинены системе правил (норм), которым, однако, не всегда следуют бездушно и механистично» [Kuschel 1988, с. 25]. В самом деле, действие норм и обычаев кровной мести основывалось на свободном принятии их теми, для кого они предназначались. В какой-то мере это действие напоминает рекомендательный способ регулирования в современном праве, при котором «создатель нормы» категорически не настаивает на ее обязательном применении, предполагая, что к разумному выбору по ведения, рекомендованному нормой, люди придут сами под давлением обстоятельств. В таких случаях никакой внешне-принудительной силы, никакого политического авторитета для применения обычая не требу ется. Мы рискуем предположить, что если бы сегодня предоставилась возможность упразднить репрессивный аппарат государства вместе с его судами, то многие нужные всем людям правовые нормы действо вали бы «как ни в чем не бывало». Превосходно, когда обычай в древ ности, а в наше время закон устанавливают нормативную связь между действиями, которые в самой жизни являются взаимно необходимыми, но так не всегда бывает. Поэтому человеку приходится самому разби раться в том, что для него обязательно и необходимо, надо лишь при знавать за ним такую возможность. Современное право, называющее себя цивилизованным, погрязло в грехах диктата и принуждения, оно бесконечно требует, угрожает и наказывает. Все это вошло в его образ настолько основательно, что древние обычаи, которые не могли быть навязаны людям, многие исследователи отказываются считать правом.

Некоторые зарубежные антропологи и юристы, известные своими замечательными научными исследованиями, отрицают юридический характер института кровной мести в догосударственные эпохи по осно ваниям, которые в любом случае представляют значительный интерес.

Позицию Э. Эванса-Причарда в этом вопросе нельзя назвать последо вательной. Он без каких-либо колебаний пользуется терминами «пра во», «правовой», «политика», «политическая система», и даже «государ ГОСУДАРСТВО И ПРАВО ство», описывая отношения в обществе нуэров (Народ группы нилотов, проживают в основном на юге Судана в Эфиопии. — Прим. ред.) в связи с войной, традиционной враждой, кровной местью, обменом и сделка ми, потому что находит в указанных отношениях типичные для права и политики моменты. И в то же время не упускает случая подчеркнуть условность данной терминологии применительно к нуэрам: это похоже на право, но не право, похоже на политику, но не политика. Суть в том, что институты нуэров с эволюционной точки зрения не дотягивают до «эталонных» понятий права и политики, которые приняты в Англии.

«Строго говоря, — пишет Эванс-Причард, — у нуэров нет законопоряд ка. Есть обычаи, требующие компенсации за ущерб, прелюбодеяния, телесные повреждения и т.п., но нет никакого органа, имеющего права выносить приговор по этим вопросам и приводить его в исполнение»

[Эванс-Причард, с. 144]. Нет суда, нет права;

так уж сложилось традици онное, «чисто английское» представление о праве, что оно не дает осно ваний считать норму, которая не прошла через суд, юридической. По утверждению английского юриста У. Сигла, «критерий права в строгом смысле один и тот же как для примитивных, так и для цивилизованных обществ: а именно — существование судов» [Seagle 1941, с. 34]. В этом он следует английской юридической традиции, для которой суд олице творяет право. Согласно известному определению Д. Салмонда, право есть «не что иное как совокупность норм, признаваемых и применяе мых английскими судами при отправлении правосудия» [Salmond 1920, с. 113;

см. также: Aumann 1956, с. 3]. Подобно тому, как этатический по зитивизм выходит на определение права через феномен и понятие го сударства, английские позитивисты-аналитики используют в этом ка честве суд и судебную деятельность. Суды объявляют и вводят в силу нормы, которые постепенно складываются в систему права (corpus juris), связно и симметрично аранжированную, четкую и техничную.

Вот почему появление судов, по Сиглу, было концом «примитивного права» и переходом к праву архаических обществ с определенной по литической организацией. Можно строить догадки относительно того, руководствовался ли Эванс-Причард данной юридической схемой, но его рассуждения о правопорядке нуэров, основанные внешне на эмпи рическом материале, вполне ей соответствуют.

У нуэров существовали великолепные институты разрешения кон фликтов, прежде всего кровной мести, путем посредничества с хоро шо институционализированной ролью вождя — носителя леопардовой шкуры. Данный порядок урегулирования споров, который неплохо действовал в низовых ячейках (хуже — в более крупных сегментах), сам Эванс-Причард характеризует как «правосудие», но тут же заме чает: «Мы говорим о “правосудии” так, как только и можно говорить о нем в применении к нуэрам, а именно как о моральном обязательстве решать споры традиционными методами, а не как о юридических про цедурах и правовых институтах» [Эванс-Причард, с. 151]. Претендовать на подлинное правосудие нуэры не могут, ибо для этого они просто не созрели духовно и нравственно, их институты разрешения споров плохо Г.В. Мальцев сдерживают агрессию, основой их «правосудия» является сила. Дубина и копье — вот что санкционирует их «право». И, наконец, нуэры пси хологически не готовы воспринимать официальность правовой жизни.

Они не терпят ничьих приказов (а право, согласно известному опреде лению Дж. Остина, есть «приказ суверена»), не привыкли никому пови новаться, а жить в правовом обществе, не подчиняясь его требованиям, невозможно. «Отсутствие у нуэров юридических институтов, развитого лидерства и вообще организованной политической жизни просто по разительно. Их государство построено на родственных отношениях, и только путем изучения родственных отношений можно понять, как под держивается порядок и устанавливаются и сохраняются социальные от ношения на обширных территориях. Упорядоченная анархия, в которой живут нуэры, вполне согласуется с их характером: невозможно жить среди нуэров и представить, чтобы ими управляли какие-либо правите ли» [Эванс-Причард, с. 161]. Употребленное здесь выражение «упоря доченная анархия» (урегулированная анархия) имело большой успех в антропологической литературе, оно оказалось весьма подходящим для обозначения типа обществ, которые, не имея в своем распоряжении достаточных политически-властных средств, возможностей силой за ставить людей соблюдать порядок, преодолевали внутренний хаос мед ленно, прилагали массу усилий и изобретательности, чтобы внедрить свободные формы организации. Свободными они были потому, что опи рались на согласие людей подчиняться организационным институтам, за которыми стоит сила необходимости. Истинный анархист не против всякой власти, он отвергает только такую власть, которая командует, принуждает, заставляет людей поступать против их воли. Весь анархизм нуэра состоял, очевидно, в простом пожелании: пусть будет власть, но пусть она меня не трогает, кроме тех случаев, когда я сам этого поже лаю. Развитая в нашем понимании политическая система органически не способна идти навстречу такого рода пожеланиям. Машина управле ния работает здесь с размахом и великим шумом, армия самоуверенных начальников не стесняется причинять беспокойства людям, не пытается даже ограничивать себя в этом. Лучше не говорить о том, как на фоне традиционных порядков нуэрского общества выглядела британская ко лониальная администрация, пытавшаяся «цивилизовать» аборигенов посредством судов и тюрем английского образца. Сам Э. Эванс-Причард неохотно и мало говорит об этом в своих великолепных, с профессио нальной точки зрения, работах, но осталось немало свидетельств непри глядных сторон колониального господства в Африке.

Итак, юридический характер кровной мести в зарубежной литерату ре, в особенности английской, оспаривается на формальном основании.

Решение вопроса является следствием простой логической дедукции из общепринятого правопонимания. Кровная месть — не право, потому что права в догосударственном обществе не было по определению. Как и европейский юридический позитивизм, аналитическая юриспруден ция, юридический реализм и другие направления юридической мысли Англии и США устанавливают высокий предел развитости общества, ГОСУДАРСТВО И ПРАВО в котором могут возникать и функционировать правовые институты.

Не следует, утверждал Р. Редфилд, приписывать «примитивным» наро дам полное развитие того, что можно обнаружить только в письменных и сложных культурах. Вот почему, полагал он, «убийство у андаманцев не влечет последствий, которые можно было бы назвать юридически ми;

родственники убитого должны были осуществить частную месть»

[Redfield 1967, с. 7]. Для подобного рода утверждений не требуется глубо ко вникать в анализ института кровной мести, его структур и функций, искать в них некие юридические элементы и начала, — достаточно при вести подходящую дефиницию права. Но вопрос должен быть решен в другой плоскости. Юридические институты существуют в контексте социальной системы и отражают реальный уровень ее развития. Если эти институты соответствуют обществу, простому или сложному по сво ей структуре, если они удовлетворительно, а тем более успешно реша ют свои задачи, например, достижения приемлемого урегулирования споров, то почему данные институты нельзя называть юридическими?

Почему судопроизводство в Англии есть сфера права, а традиционное правосудие нуэров, занимающее примерно ту же «нишу» в обществе и выполняющее такие же функции, правом не является? Мы не можем смотреть на право как на посылаемую свыше награду обществу за высо кий уровень политического развития или за благонравие, в недостатке которого Эванс-Причард упрекал нуэров. Всегда были и есть правовые системы разного уровня развития, каждая из них участвует в эволюции права как универсального явления. Кстати сказать, по отношению к по литической власти кровная месть временами демонстрировала явное безразличие, она существовала в условиях полуанархии безгосудар ственного общества, но неплохо чувствовала себя и в эпоху ранних го сударств с их нередко гипертрофированной царской властью. Пока не были созданы необходимые социально-экономические условия, госу дарственная власть ничего не могла сделать с кровной местью.

Необычно решал вопрос о природе кровной мести американский юрист и антрополог Е. Хоубел, усмотревший в ней некое «социологи ческое право», которое в его интерпретации не является правом юри дическим. Чем же отличается одно право от другого? Примитивные люди, полагает он, консолидируются родственными группами по ге неалогическому принципу для того, чтобы развить механизм защиты индивида. Основная функция солидарной группы — покровительство вать индивиду — осуществлялась через принципы коллективной ответ ственности родственников за действия своих близких и коллективной родственной защиты. Действие этих двух принципов порождает право кровной мести, которое может быть и обычно бывает не юридическим, а социологическим правом. Оно является социологическим, потому что дает нам возможность предсказывать — там, где было убийство, будет и контрубийство. Если бы группа родственников первоначального убий цы приняла контрубийство в качестве справедливого действия мсти телей и не пыталась в ответ совершить убийство родственника перво начальной жертвы, то действия сторон в этом случае можно было бы Г.В. Мальцев считать юридическими [Hoebel 1954, с. 3–4]. Право там, где люди согла шаются признавать права других в отношении себя и свою обязанность уважать эти права. Контрубийство в подобной ситуации выглядит как справедливо применяемая санкция, исчерпывающая инцидент. Но если контрубийство ведет к мести, то возникает ситуация истребительной войны, которая находится вне юридического права. Продолжая месть до бесконечности, родственная солидарная группа сама же подрывает систему безопасности и социальной защиты индивида, ради которой она сплотилась в единство. Клан — родовая, родственная консолидиро ванная группа, не обеспечив безопасности и социальной защиты, в ко нечном счете развалился, перестал существовать.

Исторически он был заменен национальным государством, которое обещало людям избавление от беспорядка, открывало перспективы со циально безопасного общества. Однако оно не смогло отказаться от мести и насилия в качестве средств водворения порядка, следствием чего, между прочим, является порочная уголовная политика многих государств, неспособная защитить людей от убийц и преступников.

Тем самым государство демонстрирует недостатки, которые погубили в свое время родовую организацию. На протяжении всемирной исто рии человек никогда не ощущал себя по-настоящему защищенным, и теперь задачей ХХ века, заявлял Е. Хоубел, является поиск замены государству, создание всемирной организации, которая смогла бы обеспечить миру безопасность и порядок. В этом плане он развивает идеи мирового права и мирового правительства. Некоторые положе ния этого автора, например, о различии социологического и юридиче ского права, не получили сколько-нибудь значительной поддержки в литературе (они весьма спорны), но его футурологические построения вызвали определенный интерес. По их поводу скажем: никто еще не доказал и не дал гарантий, что глобальная мировая организация смо жет функционировать более успешно, чем предшествующие ей фор мы обеспечения всеобщей безопасности в мире. Сегодня, в ХХI веке, мы вправе спросить себя: не исчерпаны ли уже организационные ре сурсы и возможности человека? Если за многие тысячелетия людям не удалось достичь терпимого уровня безопасности и порядка, то, может быть, следовало бы в будущем совершенствовать не столько человече ские организации, сколько самого человека? Не в этом ли направлении следует идти в поисках лучшей судьбы человечества?

В контексте нашего исследования заслуживает внимания точка зре ния Л. Посписила, еще одного противника юридизации кровной мести.

К ней он также приходит с позиций общего понятия «примитивного», т.е. древнего права. Ученый много лет посвятил изучению жизни папуас ского племени капауку, людей каменного века, в социальных отношени ях которых он, естественно, никаких ярко запечатленных юридических моментов не находил. Кровная месть у папуасов слабо институциона лизирована, часто перерастает в военные рейды и вооруженные стол кновения. Л. Посписил согласен с большинством англо-американских антропологов, что в обществе, где право есть средство межгруппового ГОСУДАРСТВО И ПРАВО решения споров, кровная месть представляет собой внутригрупповой феномен, хотя и происходит внутри более широких групп. Само право как социальный и культурный институт должно удовлетворять четырем признакам: а) оно выражается в решениях политического авторитета;

б) оно включает в себя отношения между двумя сторонами спора;

в) оно характеризуется регулярностью применения;

г) обеспечивается санкци ями2. О правовых отношениях можно говорить лишь применительно к специфическим группам с хорошо определенным лидерством. Из этого фактора, собственно, вытекают и все другие признаки. В «примитивных»

обществах, где существует кровная месть, бывает и право, но только в подгруппах с сильным лидерством;

здесь кровная месть сосуществует с юридическим механизмом, не включаясь в него. Право предполагает ре шение, основанное на авторитете, юрисдикцию над спорящими, уваже ние последних к решению лидера. Тогда как участники кровной мести, представляющей внутригрупповую борьбу, игнорируют или отвергают юрисдикцию авторитета, который слаб либо не выказывает заинтересо ванности в деле. Коль скоро авторитет, осуществляя свою юрисдикцию, принимает решение, участники спора под воздействием убеждения или принуждения должны подчиниться его условиям. В этом состоит, соб ственно, политический момент понятия права, переносимый на кров ную месть. Различие между ею и правом имеет политико-структурную природу, анархизм кровной мести не укладывается в формальную схему права. По определению Л. Посписила: «суть кровной мести может быть установлена как серия актов насилия (по крайней мере, три), включаю щая обычно убийства, совершаемые членами двух групп, связанных друг с другом налагаемой на них сверху политической структурой (часто включающей наличие высшего политического авторитета), и действу ющих на базе групповой солидарности (общая обязанность мстить и общая ответственность)» [Pospisil 1972, с. 399]. Там, где кровную месть можно остановить политическим решением вождя или властного орга на, которые достаточно авторитетны и способны провести свою волю вопреки желаниям сторон или одной из сторон, там, полагает Л. Поспи сил, кровная месть приобретает черты юридического института. В по давляющем числе иных случаев кровная месть выступает как оппозиция права, является его антитезой, а не проявлением.

Мы видим, что обсуждение поставленной проблемы как бы замыка ется в некоем доктринальном круге, хотя каждый из упомянутых антро пологов мог бы легко выйти за его пределы, располагая значительным эмпирическим материалом, запасом наблюдений в ходе «полевых ис следований» в Африке, Австралии, Новой Гвинее и т.д. Как только перед ученым возникает вопрос о правовой природе конкретного института у конкретного народа, он сразу же пытается «зацепиться» за какую-либо общую юридическую теорию права, подвести предмет обсуждения под господствующую дефиницию права. Подобных теорий и дефиниций до вольно много, однако не на все из них можно положиться. Совершенно некритически на протяжении нескольких столетий воспроизводится учение о прямой функциональной зависимости права от политической Г.В. Мальцев власти и политического лидерства. Хотя подобная зависимость действи тельно есть, наглядно присутствует в общественной жизни, особенно современной, она не является безусловной и неколебимой. Теоретиче ски доказуемо, что в системах взаимодействия социальных факторов право само есть власть, многообразно выраженная в обязательности договоров, внешне никем не обеспеченных, в связующем характере обязательств, правовой доминации лиц высшего статуса и т.д. Кроме по литического господства есть юридическое господство (скажем, креди тора над должником), кроме политической силы есть сила юридическая, кроме политической иерархии есть правовая иерархия (актов, статусов и т.д.). Исторически доказуемо, что правовая власть в ряде древних об ществ развивалась быстрее политической, правовые институты опере жали и прокладывали дорогу политическим институтам, государству.

Мы уже говорили об одном из таких обществ — филиппинском пле мени ифугао (по материалам Р. Бартона), по-видимому, к такому типу сообществ принадлежало суданское племя нуэров, где политическая анархия, практическое отсутствие форм политической власти не ме шали правовым посредникам (правовым вождям) добиваться успешно го разрешения конфликтов на почве кровной вражды. Наконец, ярким примером опережающего правового развития является «эпоха судей» в истории Древнего Израиля, когда подкрепленный Моисеевым законом авторитет судей стал основой социально-религиозной организации, при которой судьи фактически правили племенами древних евреев, стояли выше всех других начальников и вождей израильских «колен». Соглас но Библии, которая в данном случае отражает действительную историю Древнего Израиля, политическое начало смогло вырваться вперед позд нее, в «эпоху царств» и возникновения древнееврейского государства.

Более поздним и, пожалуй, самым ярким проявлением той же тенден ции является ситуация в Исландии в эпоху народоправия (Х в.). В этом безгосударственном обществе, о котором подробно, выразительно и увлеченно рассказывают исландские саги («Старшая Эдда», «Младшая Эдда»), не было никакой политической власти, отсутствовали короли и чиновники, но правовые вопросы, связанные с кровнородственны ми отношениями (кровная месть и выкупы, наследование имущества и т.п.), решались на высочайшем уровне. Это был «чистый эксперимент»

развития правовых начал в неполитической среде. В традиционных со обществах, где социальная дифференциация еще не успела усложнить общественные отношения до степени, требующей создания политиче ски организованных структур с функциями принуждать и подавлять, — в этих догосударственных и раннегосударственных сообществах линии политического и правового развития могли соотноситься по-разному:

быть параллельными, пересекаться, совпадать и отделяться, опережать и отставать друг от друга. Формирование зрелого (национального) го сударства в рамках западной культуры означало тот рубеж, начиная с которого право в форме закона и законодательства оказывается в руках государства, точнее, той силы, которая правит в нем, а правовое разви тие попадает почти полностью под политический контроль, осущест ГОСУДАРСТВО И ПРАВО вляемый в интересах все той же силы. Последовавшая затем всемирно историческая этатизация права ускорила развитие правовых систем на рациональной основе, но принесла огромные издержки.

Кровная месть на Кавказе Кавказ принадлежит к числу достаточно редких в мире регионов, где кровная месть, возникнув в глубокой древности, никогда не пре рывала свою историю, существует в некоторых местностях и поныне.

Это — область южной Евразии, расположенная между тремя морями, пересеченная горными хребтами, отличающаяся разнообразием кли матических зон, в основном благоприятных для постоянного прожива ния людей, ведения земледелия и скотоводства. С доисторических вре мен на кавказской территории селилось множество племен и народов, вынужденных существовать в условиях жесткой конкурентной борьбы за лучшие территории, природные и иные ресурсы, что надолго опреде лило суровость нравов в межнациональных отношениях, повышенную чувствительность людей к таким ценностям, как национальное един ство, неприкосновенность национальной территории, нетерпимость к любым формам давления извне. За этими вроде бы современными цен ностями просматривается наследие родовых традиций, присутствие которых ощущается и в наши дни. Кавказ всегда был удивительным этническим феноменом. Многонаселенный и многоязыкий, он исто рически избежал смешения племен, не переживал эпохи «переселения народов», осевшие на своих землях племена трансформировались в малочисленные народы с уникальными языком и традициями. Предки многих кавказских народов составляли аборигенное население регио на, так что может показаться, что они жили в нем со времен «сотворе ния мира». Если в западных странах и в Древней Руси родовой строй был свернут сравнительно рано, то на Кавказе он законсервировался надолго, ибо многие внутренние и внешние обстоятельства этому ак тивно содействовали. Официальная пропаганда советского времени предпочитала говорить о «пережитках родового быта» на Кавказе, но на самом деле у некоторых народов родовой быт существовал в нату ральном, хотя и адаптированном к современным условиям, виде.

Еще одной особенностью этнической ситуации на Кавказе являет ся неравномерность социального развития народов. Наряду с племе нами, которые придерживались архаических родовых порядков, при бегали к кровной мести без каких-либо «скидок» на цивилизацию, еще до нашей эры определились высокоразвитые народы, далеко ушедшие по пути исторического прогресса. Они создавали ранние государства, налаживали экономические и политические связи с тогдашними миро выми центрами, каковыми в разное время были государства Древнего Востока, Древняя Греция и Древний Рим, Персия, позднее — Византия.

Кавказ никогда не был «культурной окраиной мира», через него осу ществлялся обмен духовными ценностями между Востоком и Западом.

Многие кавказские народы имели собственные культурные достиже Г.В. Мальцев ния мирового значения (достаточно вспомнить нартовские сказания осетин и адыгов). Однако кровная месть на Кавказе оставалась практи чески повсеместным явлением, ей как выражению родовой традиции отдавали дань практически все народы, включая наиболее продвинув шиеся в социальном и культурном отношении.

Очень трудно себе представить некий усредненный или типиче ский институт кровной мести на Кавказе, ибо такового просто не было.

Нормы, регулирующие данный институт, у каждого народа были свои ми и отличались крайним своеобразием. Сведения о кровной мести на Кавказе до XIX века не имеют систематического характера, собирание и запись обычаев кровной мести в научных целях, изучение соответ ствующей практики началось довольно поздно. Но практические по пытки письменно зафиксировать некоторые обычаи в качестве адатов, действующих в рамках мусульманской правовой доктрины, предпри нимались некоторыми ханами, начиная с XVI века (правовой сборник уцмия Умма-хана), В Дагестане эти попытки отражали религиозно политическую ситуацию, связанную с распространением ислама, по этому здесь институт кровной мести был адаптирован, не без некоторых трудностей, к требованиям Корана, который, как известно, не поощрял месть как таковую, но рассматривал примирение кровников и проще ние убийцы как богоугодное дело.


В случаях неумышленного убийства существовала высокая вероятность того, что дело закончится проще нием виновного и выплатами в пользу родственников. Умышленного убийцу Коран разрешал подвергнуть смерти, но если ему удавалось бе жать и скрыться, он становился «канлы» — человеком, обреченным на месть со стороны родственников, если только со временем не получит их прощения. Проходили годы и десятилетия, прежде чем родственники убитого («хозяева крови») соглашались через посредство духовных лиц вести переговоры об условиях прощения. Материальным соображени ям при этом придавали обычно второстепенное значение, важно, чтобы виновный и его родичи повинились, согласились пройти унизительные процедуры в доказательство искреннего раскаяния убийцы, желание забыть вражду и жить в добром мире с бывшими врагами3. Это — харак терная черта поздних форм кровной мести, которая не является чисто кавказским явлением. Согласно старым курдским обычаям, если убийца явится к мстителю одетый в саван и с приставленным к горлу клинком сабли в знак того, что отдает себя на милость родственников убитого, то это мирное предложение не может быть отклонено [Никитин 1964, с. 214]. Когда кровная месть на Кавказе обратила на себя внимание в Рос сии и Западной Европе (XVIII–XIX вв.), она, судя по всему, уже прошла стадию высшего развития, но еще не достигла времени упадка. Месть на Кавказе существовала с незапамятных времен, еще в ХIХ – начале ХХ века она распространялась настолько широко, что, казалось, соот ветствующей практике конца не будет. Согласно официальной уголов ной статистике начала ХХ века, 80% всех преступлений в Дагестане со вершались на почве кровной мести, ежегодно фиксировалось 500– убийств, более двух тысяч телесных повреждений [Бобровников 1999, ГОСУДАРСТВО И ПРАВО с. 174]. Кровную месть считали «визитной карточкой Кавказа». К тому же она была необычайно пестрой и разнообразной, ибо рядом существо вали институты кровной мести, происхождение которых относилось к разным историческим этапам, отвечало различным уровням социально го развития племен и народов. Здесь уживались архаические и поздние формы, доисламские и исламские элементы кровной мести, переплета лись обычаи родовой и семейной мести, что в целом усложняло общую картину, порождало представление о неупорядоченности данной сферы отношений. Между тем кровная месть всегда была делом, тщательно ре гулируемым, и даже анархические порывы, к которым обычно склонны слишком темпераментные участники кровной вражды, имели норма тивные границы;

они означали, собственно, «упорядоченную анархию».

На общем фоне выделялись отдельные регионы, где обычаи мщения осуществлялись с большим размахом, имели особенно важные послед ствия в общественной жизни. «Главным очагом кровомщения была цен тральная часть региона — Чечня, Ингушетия и Осетия, в особенности горная. Здесь мстили за все: за убийство, независимо от его мотивов, уве чье (вопреки рекомендуемому шариатом принципу талиона), обиду, тем более нанесенную женщине. В этой части региона, вопреки преследова нию по закону и многократным попыткам примирительных комиссий уладить старые распри между фамильно-патронимическими группами, кровная месть не умерла и до настоящего времени» [Думанов, Першиц 2008, с. 69]. Самые древние обычаи обнаруживали высокую степень со противляемости внешним давлениям, оказывались весьма живучими.

О преобладании архаического характера мести говорит то обстоятель ство, что денежные выплаты как знак искупления вины убийцы перед родственниками убитого долго и упорно отвергались многими родствен ными группами и семействами. Иностранные путешественники по Кав казу отмечали «состояние постоянной войны, страха, подозрительно сти, которое царит между черкесскими племенами. Никто не выходит без страха. Особенно свирепствуют в своей местности князья и дворяне, поскольку они никогда не соглашаются на “тхлил уасса”», то есть плату цены крови, а всегда требуют кровь за кровь» [Адыги, балкарцы 1974, с.

447–448]. В XVIII в. академик П. Паллас, совершивший поездку на Кав каз, писал в своих Заметках о путешествии в южные наместничества Российского государства в 1793 и 1794 гг.: «У черкесов ответственность за убийство падает на всех родственников. Эта необходимость мстить за кровь родственников является причиной большой части распрей между ними и между всеми кавказскими народами;

и если они не кончаются в конце концов выкупом или женитьбой между семьями, то вражда про должается до бесконечности» [Адыги, балкарцы 1974, с. 220]. Многие враждебные и натянутые отношения между родами могли перерасти в кровную месть. Поводов для этого было великое множество. Вражда и месть проистекали часто из бытовых ссор, драк и рукоприкладства, оскорбления, присвоения имущества, поджогов, скотокрадства и т.д.

Серьезной причиной вражды и мести у абхазов были оскорбление мате ри и отца, неурядицы в семейно-брачных отношениях, например, отказ Г.В. Мальцев от данного слова при заключении брака, самовольного развода, остав ление женой мужа и наоборот [Инал-Ипа, с. 433–434]. Первоначальное убийство, если оно не было случайным, совершалось на почве уже воз никшей, иногда давней, вражды между родственными группами из-за женщин, земли, территории — здесь находятся самые распространен ные поводы для мести. В эпоху родового строя, а в некоторых регионах и в более поздние времена, кровная вражда могла вспыхнуть в любом случае, когда члены группы полагают, что какие-либо слова и действия чужаков, соседей являются оскорбительными, задевают честь их рода.

Высокими понятиями о родовой, а затем и семейной чести можно объ яснить живучесть обычаев кровной мести на Кавказе. Понятия эти, как отмечал этнограф В.А. Калоев, обобщая осетинский материал, восходят к культу предков: «Символом единства семьи был очаг. Религиозное по читание очага и надочажной цепи было тесно связано с культом пред ков. Поэтому сильнейшим оскорблением, неминуемо влекшим за собой кровную месть, было оскорбление очага и надочажной цепи. Однако, месть возникала часто и из-за оскорбления чести дома или отдельных его членов — в связи с похищением женщин, прелюбодеянием, нару шением обычая левирата» [Калоев 1967, с. 167]. Многие враждебные и натянутые отношения между родами могли перерасти в кровную месть.

Поводов для этого было великое множество.

У кавказских народов, как и у многих других, кровная месть была долгом, но, как правило, не являлась слепым его исполнением. Прису щие поведению ее участников фанатизм и анархия до известной сте пени уравновешивались общими правилами, представлявшими собой зачастую определенные этические ограничения. В древние времена зародилась абхазская поговорка «Убей врага по совести», т.е. с соблю дением множества этических требований, составляющих неписаный кодекс кровной мести — кодекс совести, предписывающий находя щемуся в глубоком расстройстве человеку, что можно и нельзя делать.

Кто-то мог пренебречь этими правилами, переступить через них в по рыве гнева, но тем самым он покажет свою слабость, несдержанность, заурядный характер и недалекий ум. Никто не одернет зарвавшегося мстителя, не станет угрожать санкциями, но ему скорее всего откажут в уважении, перестанут относиться как к почтенному человеку, на его род и семью падет нехорошая слава. «Позор страшнее смерти» — это, по существу, принцип поведения участников отношений кровной ме сти. Тот, кто попадал в ситуацию кровной мести, старался выйти из нее с достоинством, выдержать испытание с честью для себя и своих род ственников. Убийца или обидчик, которому объявлена месть, не дол жен был присутствовать на публичных собраниях, пока там находился мститель или его родственники, обычай избегания строго соблюдался до завершения конфликта. Смысл этических ограничений поведения мстителя сводился к требованиям не нападать на врага врасплох, ког да он безоружен, беззащитен. Обычаи тех же абхазов не позволяли убивать кровника, когда он спит, отдыхает, принимает пищу, купает ся и особенно, если находится у кого-то в гостях [Лакырба 1982, с. 98].

ГОСУДАРСТВО И ПРАВО У дагестанских аварцев существовало понятие «черное убийство», оно обнимало случаи лишения человека жизни по корыстным мотивам, убийство ночью из засады, в собственном доме, с нарушением обыча ев гостеприимства. Тот, кто убил «по-черному», покрывал себя презре нием односельчан. Право убежища кровника обеспечивалось суще ствованием многообразных и безукоризненно соблюдаемых обычаев гостеприимства, которые часто помогали разрядить напряженную си туацию, подготовить необходимые условия для примирения сторон.

Убийца всегда остается под охраной гостевого права, весьма разви того на Кавказе, до тех пор, пока его родственники не уладят дело с се мьей убитого. В ожидании этого убийца должен прятаться подальше от мест, где проживает семья убитого, к себе он возвращается после того, как дело улажено, и платит «баш» — или сразу, или по частям [Адыги, балкарцы 1974, с. 393–394]. Нападение на гостя в доме или усадьбе хо зяина, когда бы оно ни произошло и чем бы оно ни мотивировалось, считалось кровной обидой хозяину, который становился мстителем по отношению к нападавшему. Обычаи гостеприимства на Кавказе являлись своеобразным институтом убежища, которым мог восполь зоваться кровник, спасаясь от немедленной расправы. Преследуемый по пятам, он не всегда мог добраться до какого-либо гостеприимного дома, но когда это удавалось, защита и покровительство хозяина, обыч но сильного и влиятельного человека, были гарантированы. Хозяин от ветствен не только за безопасное пребывание гостя в своем доме, но и за благополучный уход из дома. На Кавказе говорили: «Приход в дом — дело гостя, а уход — дело хозяина». Если месть настигала гостя сразу же после выхода из дома, то хозяин считал себя обиженным. В основе «го стевого права» на Кавказе лежат понятия чести семьи, каждый гость, находящийся под крышей дома, пользовался защитой и покровитель ством его хозяина. В случае нападения на гостя хозяин расценивал это как «оскорбление дома», считал своим долгом объявить кровную месть нападавшему.


Несмотря на эксцессы в ходе преследования и уничтожения врагов, практика кровной мести на Кавказе не отличалась от подобной прак тики в других регионах мира какой-либо изощренной жестокостью.

Обычай отрубать голову, уши и руки у кровника не был широко рас пространенным, хотя в некоторых областях он существовал до XIX в.

У хевсуров, например, кисть руки является символом власти, крепости, силы. Поэтому обычаи требовали от хевсура отрезать у кровника кисть правой руки и в качестве трофея прибить к стене своего дома [Крупнов 1960, с. 367]. Существовали правила, исключающие особо мучитель ные способы умерщвления человека, например во время поединка. По чеченским обычаям кинжал надо было держать так, чтобы наносить только рубящие раны. Если это правило нарушалось и человек уми рал от колющего удара, смерть считалась умышленным убийством, а виновный подлежал мести. Он не мог рассчитывать на примирение с родом убитого. Со временем, однако, излишне жесткие нравы смяг чались, суровые обычаи уступали место другим, более гибким инсти Г.В. Мальцев тутам, позволяющим надеяться на мирный исход дела, на получение материальной компенсации, если семья или близкие родственники убитого испытывали в ней нужду. В древности осетины имели обычай мести, согласно которому мстители, если им удавалось захватить вино вного, убивали его на могиле убитого, дабы напоить его кровью. Впо следствии этот обычай был заменен символическим пролитием крови посредством надрезания уха убийцы на могиле убитого, что являлось частью обряда примирения [Калоев 1967, с. 167]. Впрочем, тенденция к смягчению обычаев мести затрагивала не все области и не все слои на селения. Прекращение кровопролития, замена мести платой за кровь отвечали перспективам простонародья, чего нельзя было сказать о выс ших слоях общества. По свидетельству русского чиновника И.Ф. Бла рамберга, изучавшего обычаи черкесов в XVIII веке, «между людьми низкого происхождения убийство в зависимости от обстоятельств ула живается посредством денег, имущества, скота и так далее;

но между князьями и узденями убийство редко улаживается с помощью денег;

обычно требуют кровь за кровь. В этом случае кровная месть передает ся от отца к сыну, от брата к брату и тянется до бесконечности, пока не будет найден способ примирить оба враждующих семейства. Лучший способ прийти к этому — это чтобы обидчик выкрал ребенка в семье пострадавшего, взял его к себе в дом и воспитал его до возмужания. По сле того, как ребенок возвращен в родительский дом, все старые оби ды обрекаются на забвение с помощью двухсторонней клятвы» [Адаты балкарцев 1997, с. 127]. Примирение является наиболее желаемым ис ходом кровной вражды для обеих сторон или хотя бы одной из них.

Довольно часто возникали ситуации, при которых к примирению стремилась виновная сторона, тогда как потерпевшие не спешили из бавляться от конфликта, поскольку по горячим следам обычай разре шал им нападать на противника, его имущество, захватывать скот и т.п.

На определенное время, обычно, до придания тела убитого земле, род ственники жертвы, если они были достаточно сильные, могли подвер гнуть «разграблению» дом и имущество виновного. «Вообще у горцев в случае смертоубийства виновный и его родственники стараются, как можно скорее, через кого следует, похоронить павшего, а родственни ки убитого стараются медлить, потому что до придания тела земле все родственники делают набег в дом и кутаны убийцы, забирают, сколько могут, баранты и все, что успеют забрать, оставляют в свою пользу;

на зад из взятого не требуется ничего и во время уплаты за кровь не пола гается даже в цену;

обряд этот называется хадатеж или ульдук» [Адаты балкарцев 1997, с. 127]. В этой связи могли возникать сложные пробле мы по выплате материальных компенсаций, разрешить которые мог только умелый и опытный посредник. XIХ век на Кавказе ознаменовал ся развитием множества институтов посредничества и примирения.

В эпоху, когда кровная месть стала значительной помехой на пути объ единительных экономических и политических процессов, зарождения первичных форм публичной власти у одних народов и ранней государ ственности — у других, отношение к данному институту, хотя и медлен ГОСУДАРСТВО И ПРАВО но, но менялось. Союзнические отношения между горскими народами нередко срывались из-за кровной вражды, которая ослабляла совмест ные политические действия, например, во время кавказской войны XIX века. «Не лишнее сказать, что обычай кровомщения, бывший при чиной постоянных междоусобий в чеченской земле, был лучшим со юзником русских, которые нередко прямо пользовались им, как сред ством бросить в страну семена розни и внутренней вражды» [Потто 1994, с. 67]. Однако провоцировать кровную месть со стороны не было особой необходимости, поводов для нее в это бурное время было более чем достаточно. Одновременно росло понимание необходимости поло жить конец практике кровной мести, ограничив ее для начала умелым применением выплат, компенсаций, платы за кровь. Все больше людей становились сторонниками подобного образа действия. Хотя месть не перестала быть «частным» делом, население и общественность стара лись использовать свою силу, чтобы предотвратить трагическое разви тие событий, направить его в мирное русло. Они часто обращались к враждующим сторонам с предложением «доверить народу решение их дела». Не удивительно, что многие кровавые распри благополучно ула живались в ходе коллективного и единоличного посредничества. Мно гие посредники достигали в своем деле высокой степени мастерства, о них говорили, что «они умеют примирить огонь и воду».

Надо сказать, что институт кровной мести хорошо вписывался в действительность раннего феодализма, играл не последнюю роль в формировании вассальных отношений между семействами, одни из которых искали союза и покровительства у предводителей сильных ро дов, т.е. у феодалов. Так было не только в Европе, но и в других регио нах мира. Некоторые семейства на Кавказе, спасаясь от кровной мести, бросали свои дома и семьи, переселялись во владение феодала, где ока зывались в полной зависимости от него. Нередко феодал оказывал ра зоренному семейству помощь при внесении платы за кровь, но в таком случае оно попадало в крепостную зависимость от покровителя [Ка лоев 1967, с. 167]. Могущественный род имел возможность усиливать свое экономическое и политическое влияние в округе, присоединяя к числу своих «вассалов» враждебные или нейтральные родственные группы посредством института аталычества. Его важное значение в си стеме общественных связей кавказских народов отмечал в свое время М.М. Ковалевский в известной работе «Закон и обычай на Кавказе».

Аталычество зародилось в глубокой древности, широко использова лось как средство укрепления межродовых связей, предотвращения вражды, примирения в случаях кровной мести. Обычаи устанавливали порядок, при котором один род усыновлял и воспитывал ребенка или детей из другого рода, возникала форма искусственного родства, по рождавшая, как правило, не менее сильные обязательства, чем настоя щая родственная связь. Это был эффективный метод умиротворения социальной среды, укрепления союзов между родами. С этой целью применялись обряды взаимного и неоднократного усыновления детей, что являлось абсолютной гарантией против возникновения кровной Г.В. Мальцев вражды между соответствующими группами. «Воспитание ребенка по обычаю аталычества и усыновления преграждало путь мести, так как этим способом два различных рода заключали между собой род ственный союз, а внутри одной родственной группы кровная месть не допускалась» [Инал-Ипа, с. 441]. В чужом доме ребенок воспитывался как родной сын, а когда он достигал совершеннолетия, то его, награ див конем, оружием, одеждой, с церемониями возвращали в родную семью. Как средство примирения институт аталычества действовал в условиях углубляющегося неравенства социального положения групп в пользу привилегированной стороны. Под давлением родственников, не желающих ввязываться в кровную вражду с богатым родом, потер певший мог согласиться отдать на воспитание своего сына (у некото рых кавказских народов, например у абхазов, можно было отдать дочь, брата, сестру или иного близкого родственника) в семью убийцы, что, собственно означало прекращение кровной вражды. Если глава оби женного рода или семейства упрямился, то родственники убийцы по хищали его ребенка для воспитания и тем самым принуждали его к при мирению. Такой же эффект достигался, если сам убийца, ворвавшись в дом потерпевшего, насильно касался губами груди женщины из его рода либо мать, сестра или жена убийцы тайно проникала в дом убито го, хватала первого попавшегося ребенка и делала вид, что кормит его [Инал-Ипа, с. 442]. За все этим следовало примирение, материальные выплаты, обязательства помогать друг другу по-родственному. В про цессе феодализации общественных отношений сильные княжеские семейства на Кавказе, опираясь на освященные обычаем механизмы родового общества, в том числе и институт аталычества, успешно фор мировали зависимый слой населения из числа людей, принадлежав ших некогда к враждебным родам, и даже к бывшим кровникам.

Практика кровной мести у большинства народов Кавказа по многим линиям пересекалась с таким необычным, своеобразным и сложным явлением как абречество. В него втягивались люди, для которых враж да и месть становились на определенное время или навсегда главным делом жизни;

они были одержимыми в своей ненависти к врагу, иногда неперсонифицированному, представленному какой-то категорией лиц или даже первым встречным. Возможно, что на каком-то этапе оно су ществовало как некое дополнение к институту кровной мести, порож дение соответствующей практики, но со временем переросло это значе ние, и в XIX в. абречество превращается в особый тип индивидуального и группового бунтарства на почве различных конфликтов, связанных с ослаблением родовых отношений, угрозами безопасности традицион ного общества4. Месть и вражда остаются ведущими мотивами действий абреков, но они, эти действия, не вмещаются в рамки частной кровной мести, приобретают более широкую направленность и своего рода по встанческий, террористический характер. Во время кавказской войны абреки часто нападали на русские войска и русское население, так что в сознании последних надолго закрепилось представление о них как о разбойниках. Абреками, как свидетельствует один из авторов, русские ГОСУДАРСТВО И ПРАВО называли лихих наездников, спускавшихся с гор небольшими партия ми для набегов. Это был тип людей, принявших на себя обет долгой ме сти и отчуждения от общества вследствие какого-нибудь сильного горя, обиды, позора или несчастья [Потто 1994, с. 65]. Как правило, людьми данной категории становились молодые воины с неуравновешенным характером и необузданными страстями.

Слово «абрек» этимологически восходит к индоевропейским и древ неперсидским языковым формам с устойчивым значением — разбой ник, изгой, бродяга [Ботяков 2004, с. 5–6]. Все эти значения в доста точной степени верно характеризуют и само это явление, однако абрек является изгоем, бродягой и разбойником на почве мести. Важно то, что он мститель, этим объясняется многое в природе абречества. Связь между перечисленными «ипостасями» абрека, разумеется, не оставалась неподвижной, соотношение между ними изменялось в зависимости от времени и места. Когда-то он был больше мстителем, чем разбойником, где-то он был больше изгоем и отшельником, чем бродягой. Поэтому по пытки определить, хотя бы описательно, типическую фигуру абрека в старой литературе бывали часто неудачными. Один из первых исследо вателей кавказских правовых обычаев Ф.И. Леонтович, например, писал:

«Абрек — изгой, исключенный из семьи и рода, т.е. вышедший из родо вой зависимости и потому лишившийся защиты и покровительства рода.

Абрек по преимуществу убийца» [Леонтович 1882, с. 359]. Но этот тип абрека, хотя он существовал, не имел повсеместного распространения.

Выступая против власти Российской империи, абреки часто были не в ладах и с собственной родовой властью, бросали вызов родствен никам и старейшинам. Разрывая полностью или частично отношения с собственным родом, они не стремились опереться на поддержку дру гих родов, отвергали установленный порядок вещей, пренебрегали не которыми традиционными ценностями, что ставило их в положение изгоев, людей без определенной социальной среды. Некоторые абреки становились одинаково страшными и своим и чужим, отличались не навистью ко всему человеческому. Обрекая себя на подвиг абречества, молодой чеченец давал клятву не щадить ни своей крови, ни крови всех людей. В одной из таких клятв были слова: «Клянусь отнимать у людей все, что дорого их сердцу, их совести, их храбрости. Отниму грудного младенца у матери, сожгу дом бедняка и там, где радость, принесу горе.

Если же я не исполню клятвы моей, если сердце мое для кого-нибудь забьется любовью или жалостью — пусть не увижу гробов предков моих, пусть родная земля не примет меня, пусть вода не утолит моей жажды, хлеб не накормит меня, а на прах мой, брошенный на распутье, пусть прольется кровь нечистого животного» [Потто 1994, с. 68]. Если подобного рода клятвы действительно приносились, то человек, произ несший эти человеконенавистнические слова, ставил себя вне религии, и он должен был покинуть религиозное сообщество. Абрек становил ся изгоем в полном смысле этого слова. Отсюда его безрассудная хра брость, не сдерживаемая никакими заповедями жестокость, привычка не дорожить своей и чужой жизнью, готовность переступить любые Г.В. Мальцев законы, кроме тех, которые приняты самими абреками в качестве их неписаного этического кодекса. Можно бы назвать абречество в пору его расцвета особым движением, которое временами принимало ши рокий размах, но это было бы едва ли верным по отношению к абсо лютно неорганизованному, неуправляемому явлению.

Очевидно, что абречество есть продукт разложения родовых отно шений, возникло оно на относительно поздних стадиях развития ин ститута кровной мести, когда принципы родственной мести начина ют активно вытеснять месть родовую. Это означало, что большинство родственников со стороны убийцы и убитого, связанных с ними сте пенями родства, не считавшимися слишком близкими, уже не считают себя обязанными участвовать в отношениях мести, особенно в сборе средств для кровного выкупа. В некоторых случаях убийца, пресле дуемый беспощадными мстителями, мог оказаться наедине со своей судьбой, без всякой помощи и поддержки со стороны родственников, включая близких. Потрясенный до глубины души, сильно разочаро ванный в людях, убийца уходил в горы, становился абреком, чтобы «до рого продать свою жизнь». Но, конечно, бывали случаи, когда убийца либо родич, ожидающий неминуемой мести, уходил в абреки с согла сия старейшин, одобрения и при содействии родственников. На этот шаг решались тогда, когда группа, будучи малочисленной и слабой, не могла защитить себя от более сильного противника, когда люди пони мали, что, приняв вызов к участию в отношениях кровной мести, они поставят свой род под угрозу уничтожения. Выход находили в том, что сам убийца, а с ним иногда и несколько родственников становились абреками, принимали месть на себя, отводя удар от родного семейства.

«Иногда случается, что род, которому принадлежит убийца, отказыва ется от платежа за кровь, предоставляя обиженным самим отомстить убийце. Тогда убийце остается только бежать из общины в абреки и скитаться бездомным, пока он не будет убит мстителями или не найдет средств помириться и заплатить за кровь» [Леонтович 1882, с. 167]. По добные случаи являлись исключительными, но они все же были, опре деленно свидетельствовали о том, что родовая организация кавказских народов уже не могла обеспечить безопасность родственных групп, вынуждена искать обходные пути для защиты чести рода.

«Таким образом, формирование социальной категории абреков проходило как за счет тех, кто спасался от мести, так и за счет тех, кто ради нее покидал общину» [Ботяков 2004, с. 22]. Шли объективные про цессы снижения возможностей коллективного мщения, месть станови лась делом семейным, индивидуальным. Из среды участников отноше ний кровной мести наиболее значительными шансами стать абреками обладали мстители из небогатых родственных групп. Они не могли на равных условиях вступать в кровавое соперничество с крупным княже ским родом. Предвидя будущее поражение в схватке, не желая терять всех или многих, род признавал за одним из своих членов право осуще ствить месть на свой страх и риск. Тот, на кого падал выбор, становился отверженным, отчужденным от своей семьи и рода. Он переставал уча ГОСУДАРСТВО И ПРАВО ствовать в каких бы то ни было торжествах, появляться в общественных местах, заботиться о благоустройстве жизни, заниматься полезной дея тельностью. Он не имел права вступать в брак и обзаводиться семьей.

У всех на виду он демонстративно отходит от дел своего семейства, стре мится только к тому, чтобы как можно скорее поразить врага насмерть [Инал-Ипа 1965, с. 436]. Действует, по-видимому, та же логика, что и в случае превращения убийцы в абрека, — мститель старается отмеже ваться от рода, чтобы на родичей не распространялись последствия его кровавых дел. Меньше всего можно предположить, что это был сговор между своими людьми, хотя некоторые элементы этого явления, очевид но, присутствовали. Во всяком случае, миссия абрека была самоотвер женной, он шел «на значительные жертвы ради ближнего» [Инал-Ипа 1973, с. 55]. Скорее всего, речь идет о рациональной тактике выживания людей в условиях разложения родовых коллективов, имущественной дифференциации, формирования феодальной знати из княжеских ро дов. Часто уход в абреки выглядел как реакция на трудности осущест вления кровной мести. Если убийца скрылся и спрятался в горах, лесу, находится в отдаленной местности либо нашел надежную защиту у своих родственников, то один из мстителей, как правило, молодой го рячий человек давал обет уйти из дома и не возвращаться, пока не ис полнит кровную месть. Прощаясь с покойником, этот человек должен был ровным и твердым голосом произнести слова клятвы: «Пусть душа твоя будет спокойна, я отомщу за тебя». Отныне месть становилась его зароком, его личной обязанностью и долгом. Другой причиной ухода в абреки могло быть несогласие молодого человека с родственниками, склоняющимися к принятию выкупа за кровь брата или отца. Покрыв голову черным башлыком в знак траура, абрек уходил в безлюдные ме ста, вел там отшельнический, аскетический образ жизни, нападая время от времени на тех, кто имел отношение к вражескому роду, или просто на путников. Иногда абрека в самом деле трудно было отличить от раз бойника, встреча с ним на горных тропах считалась небезопасной.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.