авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования и науки Российской Федерации

Дальневосточный федеральный университет

Этническая политика

и невоенные аспекты безопасности

Материалы международного семинара

Владивосток

Издательский дом Дальневосточного федерального университета

2012

1

The Ministry of Education and Scicnce of the Russian Federation

Far Eastern Federal University Ethnic Politics and Non-Military Aspects of Security Proceedings of the international workshop Vladivostok Far Eastern Federal University Press 2012 2 УДК 323.1 ББК 66.5 Э 91 Печатается по решению Учёного совета Школы региональных и международных исследований ДВФУ Работа выполнена в рамках проекта Аналитической ведомственной целевой программы «Развитие научного потенциала высшей школы»

Министерства образования и науки Российской Федерации, проект «Нациестроительство, этнос и национализм в формировании многополярного мира: анализ ситуации АТР»

Ответственный редактор д.и.н., профессор А.М. Кузнецов Этническая политика и невоенные аспекты безопасности :

Э 91 материалы международного семинара / [отв. ред. А.М. Кузнецов]. – Владивосток : Издательский дом Дальневост. федерал. ун-та, 2012. – 176 с.

ISBN 978-5-7444-2892- Публикуемые материалы являются тезисами и докладами, представленны ми на состоявшийся 24–26 августа 2011 г. во Владивостоке международный семинар. Вынесенная на обсуждение тема семинара позволила объединить учёных из разных стран и регионов России. Тексты докладов дают наглядное представление о состоянии и проблемах новой дисциплины – этнополитологии – и демонстрируют конкретный опыт решения этнополитических проблем в раз ных странах и регионах.

Издание предназначено для специалистов, аспирантов, магистрантов и сту дентов политологических, антропологических и исторических специальностей.

УДК 323. ББК 66. © Дальневосточный федеральный университет, © Издательский дом Дальневосточ ного федерального университета, ISBN 978-5-7444-2892-1 оформление, Предисловие Кардинальное изменение, вызванное научно-технической рево люцией, когнитивной революцией, революцией прав человека и ря дом других причин, обусловило глобализацию и изменение традици онного миропорядка, что стало главным вызовом для человечества в ХХI веке. Новые реалии научно-технического развития, кризис международного права и неадекватности, существующей системы международных организаций, конфликт между светским устрой ством современного мира и религиозным фанатизмом, ослабление и потеря привлекательности и эффективности традиционных демокра тических систем обусловили появление ранее неизвестных угроз и проблем. В результате в последнее время всё более активно стали заявлять о себе и нетрадиционные тенденции в сфере безопасности.

Изменения климата, проблемы экологии, безопасность человека и т.д. уже вышли за пределы академического дискурса и широко об суждаются международной общественностью. Поэтому обращение к нетрадиционным и разнообразным гуманитарным аспектам между народной безопасности приобретает всё более важное значение в со временных условиях.

В последнее же время всё более настойчиво заявляет о себе в сфе ре международной безопасности и этнический фактор, связанный с возрастанием числа межэтнических конфликтов и обострением их последствий, ростом активности мигрантских диаспор и некоторыми другими обстоятельствами. Однако «этническое измерение» между народных отношений в целом и проблем безопасности в частности еще не получили своего места в повестке дня международного со общества. Поэтому одна из целей нашего семинара заключается в ак туализации данного направления исследований. Его значение пред ставляется особенно важным для АТР – региона, приобретающего всё больший вес в формирующемся новом миропорядке. Здесь на ходится значительное число крупных государств с полиэтническим составом населения, среди которых особо следует отметить Китай, Индонезию и некоторые другие страны. Серьезной проблемой для региона остаются «разделенные нации», такие как Китай, Корея. На конец, диаспоры из стран АТР в настоящее время распространились по всему миру и оказывают большое влияние на положение дел в «принимающих странах».

Проведение подобного семинара во Владивостоке в недавно соз данном Дальневосточном федеральном университете представляет ся закономерным. Правительство Российской Федерации в своём стремлении к укреплению позиций в АТР реализовало ряд крупно масштабных проектов и приняло несколько программ по развитию Дальнего Востока России. Реализация намеченных планов невоз можна без хорошего знания реалий региона. Изучение современного состояния и основных тенденций развития Азиатско-Тихоокеанского региона и роли России в этих процессах является одной из приори тетных задач Школы региональных и международных исследова ний Дальневосточного федерального университета. Вместе с тем одним из приоритетов, поставленных Программой развития нашего университета и его школ, является превращение ДВФУ в образова тельный и научный центр мирового уровня. В качестве основного инструмента достижения поставленной цели рассматривается разви тие инновационных направлений и программ. Разработка проблемы этнического фактора в международных отношениях и поддержании безопасности как раз является одним из новационных направлений и может в этом смысле обеспечить передовые позиции специалистов Школы в зарубежном и российском научных сообществах. Приве денное приветствие председателя исследовательского комитета С- «Политика и этничность» и Международной ассоциации политиче ских наук профессора А. Гелке наглядно свидетельствует в пользу такого утверждения.

Директор школы региональных и международных исследований Дальневосточного федерального университета В.С. Кузнецов To рrofessor Kuznetsov and all the other participants in the workshop on «Ethnic Politics and Non-Military Aspects of Security», Greetings from Belfast.

As chair of the International Political Science Association’s Research Committee on Politics and Ethnicity (RC 14), I would like to congratu late Professor Kuznetsov and his colleagues as the Far Eastern Federal University for hosting this important workshop. It is on a topic of great contemporary relevance, as will be obvious to anyone who pays any at tention to news broadcasts on world politics. In particular, it is evident that the primary security challenges in the 21st Century are not likely to be wars between states but conflicts within states. And these often have an ethnic dimension. The subject of your deliberations is a very apposite one for highlighting the scholarship that is being done in the field of politics and ethnicity. An impressive programme has been put together that high lights both the scholarship being carried out in Vladivostok and the appeal of this area of study to academics further afield. The mix of participants should make for both lively and fruitful discussions. I regret not being able to be present in Vladivostok myself, but very much look forward to seeing what comes out of the workshop.

Adrian Guelke.

Professor Adrian Guelke, Centre for the Study of Ethnic Conflict, School of Politics, International Studies and Philosophy, Queen’s University of Belfast, Belfast BT7 1NN Northern Ireland А.М. Кузнецов ДВФУ, г. Владивосток Этническая политика и некоторые проблемы человеческого измерения безопасности Кардинальные социально-политические преобразования в мире последней трети ХХ в., вызвавшие в том числе распад биполярной системы международных отношений, поставили науку перед необходимостью существенно обновить свои концептуальные представления и исследовательский арсенал.

В ходе состоявшихся дебатов выкристаллизовалось, например, такое понятие как постнациональная политика. По мнению известного американского специалиста Д. Розенау, «оно означает, что «интернациональное» уже не может быть основным измерением международной жизни, или же, по крайней мере, что появились другие «измерения», которые бросают вызов или снижают значимость взаимодействия наций-государств» (Rosenau, 1990, р. 6). Сам он, в частности, выступил с призывом к признанию роли реальных индивидов в международных отношениях. Этот почин вскоре поддержали и другие авторы (Жерар, 1996). Выход теоретиков за традиционные рамки государственной (национальной) озабоченности в решении международных проблем сопровождался и конкретными начинаниями практиков. Он вызвал даже изменения в деятельности ООН, развернувшей в середине 1990-х гг. программу по защите безопасности человека. Как заявлял Генеральный секретарь Организации Кофи Анан, национальный суверенитет теперь должен был уступить место суверенитету личности (цит. по Хантингтон, 2004, с. 424). Неудивительно, что и российских специалисты также признали: в сфере обеспечения безопасности «… носителем, исходным собственником средств и методов работы является отдельный человек как мыслитель и деятель (Кортунов, 2003, с. 42).

Однако при всей «новационности» представленных идей и шагов нельзя забывать, что индивидуальный уровень системы междуна родных отношений уже был заложен в ту же концепцию известного американского теоретика К. Уолца (Waltz, 1959). Другое дело, что его включение для обсуждения в международную повестку дня состоя лось лишь спустя почти тридцать лет. Нельзя также обойти молчани ем получившийся противоречивый характер практики гуманитарных интервенций и возникшие разногласия в трактовке самого принципа безопасности человека. Как представляется, сложившаяся ситуация с «гуманизацией» данной сферы является в том числе прямым след ствием сохранения ряда пробелов в существующих теоретических основаниях мировой политики и международных отношений. Во всяком случае, предпринятые начинания по защите человека точно уж нуждались не только в правовом и политическом обеспечении, но и в более основательной академической разработке. Поэтому для исследования современных международных проблем мне пред ставляется более важным другое обстоятельство: в своем «гумани стическом порыве» основная часть теоретиков и практиков пока не уделяет должного внимания еще одному важному измерению между народных отношений. Практически одновременно с декларировани ем идеи о необходимости признания значения индивидов в междуна родных отношениях было также отмечено, что «в начале 1980-х гг.

возникли новые направления и теории исследований для объяснения постоянных глобальных проявлений этноцида и экоцида, обуслов ленных стремлением 168 интернациональных государств захва тить, подавлять и эксплуатировать более чем 5000 наций. Представ ления подобного рода, известные как теория Четвертого мира, или перспектива Четвертого мира, отражают [позицию] тех 5000 или 8000 древних, но не признанных в международной сфере наций Четвертого мира (здесь и далее выделено мною – А.К.), которые сопротивлялись и продолжают своё сопротивление вмешательству современных государств. Теория Четвертого мира была предложена очень неоднородным по составу сообществом, включающим отдель ных активистов, защитников прав человека и ученых, но главным образом лидерами сопротивляющихся наций, которые обменива лись информацией, идеями и стратегиями сопротивления на своих встречах, а также посредством фотокопий, почты, телефона, факса, компьютерных модемов и электронных избирательных бюллетеней (Nietschmann, 1999, р. 225). О том, что этим вновь обозначившимся направлением нельзя пренебрегать, говорит хотя бы такой факт: на рубеже веков Б. Ницшман оперировал цифрой 168 государств, в на стоящее же время только признанных государств и членов ООН уже стало 193. При этом большинство из вновь возникших государств явилось результатом вспышек этносепаратизма или признания тре бований определенных этнических общностей (наций по Ницшма ну). Тем не менее, в академическом и политическом сообществах идея признания роли этнических общностей в международной сфере всё еще не слишком популярна. Возможно, как раз состав сторон ников значимости подобных объединений явился препятствием для серьёзного обсуждения этой проблемы. Следует особо отметить, что такое отношение сохраняется несмотря на ещё ранее сделанное за ключение, согласно которому так называемые международные от ношения на самом деле являются лишь межгосударственными (Connor, 1978). Не смогли заметно повлиять на ситуацию и появивши еся публикации на эту тему ряда специалистов (Carment, 1994;

Ethnic Groups in International Relations, 1991;

Moynichen, 1993), в том числе и по международной безопасности (Кузнецов, 2004;

Galtung, 1998).

Тем не менее, участившиеся проявления «бунтующей этнично сти» заставили и специалистов-международников сначала заняться при обсуждении своих проблем анализом межэтнических конфлик тов (Cederman, Wimmer, 2010;

Lobell, Mauceri, 2003;

Taras, Ganguly, 2008), а затем и ролью этнических (иммигрантских) диаспор (Хан тингтон, 2004;

Eastman, 2009;

Ethnic Diasporas & Great Power Strategies in Asia, 2007). Представляется показательным, что исследо вания подобного рода, как правило, рассматриваются независимыми друг от друга. При этом большинство занимающихся ими авторов опираются на концепт этничности. Для более точной характеристи ки ситуации в данной сфере приходится констатировать отсутствие общепринятой трактовки этого концепта. Очевидно, в силу указан ной причины основная часть работ по изучению международного значения межэтнических конфликтов и иммигрантских диаспор в ос новном носит характер анализа конкретных ситуаций, т.е. остаётся сугубо эмпирической. Так что только рост угроз этнонационализма, а не рекомендации ученых, всё же заставляет правящие круги занять ся урегулированием взаимодействия между государствами и этниче скими группами для сохранения внутриполитической стабильности в странах, характеризующихся полиэтническим составом населе ния. Точно также и события, связанные с провозглашением незави симости Восточного Тимора, самопровозглашением независимости Косовского края, а затем отделением Абхазии и Южной Осетии от Грузии, наглядно продемонстрировали роль этнического фактора как в отношениях между разными государствами, так и для всего международного сообщества. В свете приведенных обстоятельств уже трудно отрицать возрастающее значение этнической политики для поддержания и международной безопасности. Поэтому рассма триваемое направление современной политики заслуживает более серьезного отношения и со стороны академического сообщества.

Между тем ситуация вокруг него складывается таким образом, что требуется уточнение и самого исходного концепта, и составляющих его основных положений.

От национального вопроса к этнической политике. Показа тельно, что этническая политика и связанная с ней новая область ис следований – этнополитология – также завершили своё оформление буквально в последней трети ХХ в., несмотря на то, что феномен эт нического многообразия человечества существует уже несколько тысяч лет. Объяснение столь позднему признанию данного объекта политики дали разные авторы, в том числе немецкая исследователь Ф. Беккер: «вплоть до середины 1970-х годов ещё существовал ши рокий консенсус по вопросу о том, что этнические различия будут стираться в процессе модернизации (здесь и далее выделено мною – А.К.). Поэтому этничность рассматривалась только как третьесте пенный фактор, и, по общему тогдашнему убеждению, этнические различия можно было списать в подстрочник истории» (Беккер, 2001, с. 68). Как известно, сходное отношение к явлению этнического многообразия было характерно и для марксизма, и некоторых других «измов». Поразительное единодушие в данном вопросе даже среди ярых идеологических противников показывает, что для его возник новения были весомые причины. Между тем в течение значительной части предшествующих Новейшему времени исторических периодов именно этнические общности являлись одним из основных видов со циально-культурной, а затем и политийной организации (например, полис и его варианты). Возникновение различных мультиполитий ных образований (империи, феодальная система и др.) лишь опреде лённым образом повлияло на исходную полиэтническую ситуацию.

Положение стало кардинально меняться с появлением в Европе су веренных (централизованных) государств, подготовивших условия для актуализации идеи нации. В дальнейшем развитии этой идеи важную роль сыграли эпоха Просвещения и буржуазные револю ции XVII–XVIII вв., внедрившие принцип гражданства, освобож давший индивида от подчинения сословным, корпоративным и другим объединениям. Впоследствии технический прогресс сделал возможной в ряде стран этого континента социально-культурную (т.е. этническую) гомогенизацию населения, зафиксированную кон цептом нация-государство (Геллнер, 1991). Развернувшаяся в ХIХ в.

борьба пролетариата за свои экономические, а затем и политические права вызвала «массовизацию политики», превратившую идею на ции в главную общественно-политическую и научную тему. Отста ивание интересов нации, борьба за единство нации, защита прав «малых» наций во многом определили ход событий конца ХIХ – первой половины ХХ вв. (Хобсбаум, 1998). Проявившиеся различия в под ходах к обсуждению и решению рассматриваемых вопросов можно связать с тем обстоятельством, что для Западной Европы оставались значимыми проблемы колониального раздела мира и «национальный вопрос». Северная же Америка в первую очередь была озабочена ра совой проблемой и необходимостью ускоренной адаптации прибыва ющей массы мигрантов из разных стран.

В рамках представленного общеисторического контекста и социаль но-политических условий ведущих стран мира конца Нового – начала Новейшего периодов сложились базовые теоретико-методологи ческие установки, определившие подходы к осмыслению «нацио нальной», этнической и других реальностей. Наука и общественная мысль отреагировали на внешние вызовы своего времени идеей о принципиальной несовместимости «Запада» и «Востока» при безусловном праве первого на доминирование в мире (Said, 1978).

Для решения внутренних проблем обеспечения национального един ства была выработана политика жесткой ассимиляции, получившая широкую известность как метафора «плавильного тигля». Конеч но же, предложенные установки и обусловленные ими практики не всегда были согласованы друг с другом. В этом отношении очень по казательным выглядит решение Верховного суда США, поддержав шего в конце ХIХ в. дискриминационное постановление о высылке китайских мигрантов на том основании, что китайская культура слишком специфична, и они всё равно не уживутся в Америке (Хантингтон, 2004, с. 293). Но, с другой стороны, американские и канадские специалисты, например, на конференции 1939 г. в г. Торон то полностью поддержали действующую «индейскую политику», ко торая ставила своей целью безоговорочную ассимиляцию коренного населения (Cairns 1999, р. 31). Между тем традиционные индейские культуры, как и китайская, были очень отличны от собственно аме риканской. Впрочем, возможно, что здесь было принято во внимание то обстоятельство, что индейцам просто некуда было уже уезжать.

Когда же дело касалось остающихся угнетенными «малых» наций Европы, установки сразу менялись. Не случайно в начале прошлого века Дж. Б. Шоу как-то заметил в присущей ему манере: «Либералом может считаться лишь тот, у кого есть определенные обязательства:

обязательство перед Ирландией, обязательство перед Финляндией и обязательство перед Македонией» (cit. оn Kymlicka, 1995, р. 51).

Справедливости ради следует отметить, что одновременно с при веденными высказывались и совершенно другие мнения по поводу сущности этнического многообразия. Уже в 1915 г. американский со циолог Х. Кален предложил метафору «салата», или теорию куль турного плюрализма для описания подобной ситуации. Вопреки складывающемуся «мейнстриму» этот автор утверждал: «На протя жении веков все люди меняют одежду, политические убеждения, жен и мужей, веру, философию и так далее, однако они не могут поменять предков. Ирландец всегда останется ирландцем, еврей всегда будет евреем… Ирландцы и евреи – явления природы, а граждане и прихожане – артефакты цивилизации» (цит. по: Хан тингтон, 2004, с. 206). Однако взгляды такого рода были совершенно неактуальны на данный момент.

Изменение общей ситуации в мире после завершения Второй мировой войны и проявление новых тенденций в развитии ведущих стран снова вызвали серьёзные перемены в социально-политической сфере. Произошедшая революция прав человека (У. Кимлика) и ряд других факторов подготовили трансформацию агрегативной модели демократии, ориентированной на интересы большинства, в новые её варианты, признающие интересы меньшинств – делиберативные, агонистические или мультикультурные. Известный канадский по литический философ Ч. Тейлор в этой связи отметил, что теперь и «демократия стала выражать себя в политике равного признания», принимающей в разное время разные формы, в последнее же вре мя она представлена как требование равного статуса для [разных] культур и гендеров (Taylor, 1992, р. 27). Вполне очевидно, что ха рактеризующиеся, как правило, самобытной культурой, этнические общности попадают в сферу такой политики. Но наряду с приведен ной в политической философии и теории появились также обосно вания политики «положительной дискриминации» (affirmative action), равного достоинства, политики мультикультурализма, этничности, а теперь еще и политики идентичности, различий, безопасности человека и т.д. Понять специфику всех этих новых на правлений политики и их соотношение друг с другом очень сложно, так как часто они оказываются сходными друг с другом по своим це лям и содержанию. Показательно, что в качестве своего основного объекта почти все пропагандисты этих «политик» рассматривают, как правило, коренное население, женщин, мигрантов, так называе мые «новые социальные группы» (инвалиды, сексуальные меньшин ства и др.), т.е. разные группы и общности, подвергавшиеся ранее несправедливой дискриминации. Поэтому приходится констати ровать, что в силу своей неопределенности весь этот политический плюрализм угрожает полностью занять или размыть ещё не вполне оформившееся поле собственно этнической политики. Ведь она, как полагал один автор, также «означает не только принятие неких мер в отношении членов конкретной этнической группы, но в первую очередь государственную поддержку национальных тер риторий, языков, элит и идентичностей этих этнических групп»

(Мартин, 2002, с. 80). В представленном контексте становится по нятно: чтобы отстоять право этой области на своё существование, ей теперь необходимо обосновать значимую и самостоятельную роль на указанном поприще, которую не могут столь же эффективно вы полнять конкурирующие с ней отрасли политики.

Сегодня уже можно утверждать, что среди основных конкурен тов этнической политики наибольшее признание получили два тес но связанные между собой направления – мультикультурализм и политика идентичности, – которые воспринимаются просто как не отделимые друг от друга. Однако деконструкция лежащих в их ос нове концептов и установление исходных контекстов возникновения рассматриваемых вариантов политики позволяет восстановить ряд существенных отличий между ними. Мультикультурализм как политика был впервые официально принят в Канаде в 1971 г. Эта «двунациональная страна» для урегулирования проблем во взаимо отношениях между англо- и франкоканадской общностями была вынуждена отказаться от политики ассимиляции и объявить государ ственное признание и поддержку различным языковым и культурным группам своего населения. Проведенная параллельно либерализация миграционного законодательства открыла доступ в страну массе ми грантов неевропейского происхождения. Ускоренное включение новых граждан в канадское общество также должен был обеспе чить мультикультурализм (Day, 2000;

Mackey, 1999). Опыт Кана ды в данной области вскоре был востребован в Австралии, а затем в разной степени и в других странах. В настоящее время, хотя бы на уровне риторики, мультикультурализм активно обсуждается не толь ко в Америке, Европе, Океании, но и в Азии.

Соединенные Штаты Америки, пережившие в конце 1950-х – на чале 1960-х гг. сначала масштабное движение афроамериканцев за гражданские права, а затем массовые студенческие волнения, явив шиеся кульминационным моментом формирования молодежной субкультуры, также должны были решать проблемы культуры, но в совершенно других условиях по сравнению с Канадой. Фактиче ски здесь речь шла не об интеграции других («чужих») культур, а о признании новых субкультур, сформировавшихся в недрах самого американского общества, представлявшего себя долгое время вполне монокультурным [идея WASP – White Anglo-Saxon Protestants (бе лые англо-саксонские протестанты)]. Поэтому культурная проблема тика в США в 1970-е гг. оказалась ориентированной не столько на мультикультурализм, сколько на культуру как идентичность. Сам концепт идентичность, позаимствованный из теории личностного развития Э. Эриксона, наряду с прочими достоинствами в большей степени соответствовал традиционным индивидуалистским установ кам либерализма. Не случайно он и был вполне сознательно положен в основу нового направления политики. Как отметил впоследствии Г. Тернборн, «политика идентичности (или политика различия, как её называют)… была следствием борьбы за институциональ ное равенство, когда то, что отличается, утверждается как равно достойное» (Тернборн, 2001, с. 52). Вот теперь США все-таки при шлось поменять идею «плавильного тигля» на метафору «салата».

Оказавшийся долгожителем создатель последней Х. Кален смог кон статировать в 1972 г.: «Потребовалось почти пятьдесят лет, чтобы мои идеи потребовались людям (цит. по: Хантингтон, 2004, с. 222).

Широкое признание вскоре привело к приданию и концепту иден тичности уже более универсального значения. Не случайно один из бестселлеров С. Хантингтона следующим образом пропагандировал такую идею: «В новом мире центральным фактором, определяю щим симпатии и антипатии страны, станет культурная идентич ность» (Хантингтон, 2003, с. 184–185). Несмотря на разные условия возникновения, вскоре оказалось, что идеи мультикультурализма и культурной идентичности хорошо дополняют друг друга. Во всяком случае, один из ведущих специалистов по этно-расовым пробле мам США Д. Холлингер заметил: самым предпочтительным сло вом в дискурсе мультикультурализма является идентичность (Hollinger, 2005, р. 6). Стоит ли удивляться, что идентичность теперь обнаруживают даже в лондонских прачечных (Pink, 2005)?

Превращение темы культуры, как в варианте мультикультура лизма, так и культурной политики идентичности, а затем и в их совмещённом виде в значимое общественно-политическое явление представляется весьма знаменательным событием. В течение пред шествующего исторического периода, как было уже показано, всеоб щее внимание было преимущественно сосредоточено на социально классовых вопросах. Не случайно культура практически выпала из поля зрения, например, основоположников марксизма. Только во вто рой половине ХХ в. стало очевидно, что «…культурные различия в обществе, организованном в форме государства, не только не исчезают или сглаживаются, но напротив, проявляют явные тен денции к нарастанию» (Тернборн, 2001, с. 51). Поэтому необходи мость углубленного исследования проблемы культуры, положившая начало новой отрасли науки – культурологии, или исследований культуры (cultural studies), сегодня вполне очевидна. Однако это не значит, что ушедшая на второй план социальная тема вообще утрати ла значение. В реальности оба этих фактора – социальный и культур ный – являются необходимым условием существования человека и его объединений. Конечно, наука может на определенном этапе сфо кусировать своё снимание на исследовании одного из этих факторов, в соответствии с характером его актуализации, но это не значит, что другой может полностью игнорироваться. Вероятно, имплицитное осознание опасности подобной редукции стало причиной появления расширенных формулировок, таких как культура – это сообщество, объединенное стилем жизни (Там же, с. 59). Преимущество же ка тегории этническое в том и состоит, что обязательно включает в себя все основные изменения жизни общества и человека, а не сводится только к культурной и т. д. их составляющей.

Понятно, что любая самобытная общность, как правило, характе ризуется наличием собственной культуры, конкретные особенности которой достаточно доступны для фиксации. Но нельзя упускать из вида, что использование в разработке широкого круга проблем таких многозначных концептов, как культура и культурная идентичность, может легко ввести исследователя в заблуждение. Я здесь специаль но ухожу от обсуждения проблемы определения концептов культу ры и культурной (национальной, этнической и др.) идентичностей, хотя она реально существует. В рамках данной статьи для меня более важно зафиксировать другое обстоятельство. Ведь, с одной стороны, рассматриваемые концепты должны служить критерием для обо снования статуса самостоятельных культурных («этнокультур ных») групп различных новых образований, а с другой – объеди нять по данному принципу различные общности, в том числе и этнические, в качестве объектов новых направлений предлагае мых политик. Подобную амбивалентность этих двух основополага ющих концептов можно объяснить неоправданным расширением области их значений, так как при всей бесспорной своей значимости феномен культуры не исчерпывает всего эйкуменического многооб разия человеческого бытия. Зачем это было сделано, объяснил не мецкий специалист В. Кашуба: «Если говорить применительно к наукам о культуре, то эта открытость понятия культуры (здесь читай, неопределенность – А.К.) представляет собой помимо всего прочего попытку как-то нейтрализовать этнологизацию и антро пологизацию картины мира, которая в ХIХ веке и позже немало способствовала тому, что между нациями и обществами пролег ли столь глубокие рвы и резкие границы» (Кашуба, 2001, с. 62).

Произошедшую идеологизацию данной сферы на примере одного из направлений политизации культуры отметил также С. Хантингтон:

«Культы мультикультурализма и многообразия заняли место культов левизны, социалистической и пролетарской идеологий»

(Хантингтон, 2004, с. 225–226). По второму популярному концепту не менее определенно высказались другие американские авторы:

«…социальные и гуманитарные науки сдались на милость сло ва идентичность…, что влечёт интеллектуальные и политические последствия и ввиду чего необходимо найти более удачную исследо вательскую альтернативу» (Брубейкер, Купер 2002, с. 61–62). Как представляется, допущенные при актуализации концептов культура и идентичность методологические просчёты, в том числе придание им универсального значения, и явились причиной кризиса полити ки мультикультурализма, нашедшего своё отражение и в публич ных заявлениях глав Великобритании, Германии и Франции.

Появление всех указанных направлений политики и настойчивое стремление их разработчиков перевести фокус обсуждения про блем различных групп, подвергавшихся ранее дискриминации, в плоскость культуры и идентичности, конечно же, не случайны. Пре жде всего, они отражают неудачу, несмотря на все предпринятые усилия, ассимилиционистской политики в отношении коренного на селения. Переоценку оснований американской индейской политики зафиксировал, например, антрополог Э. Брунер: «...у нас есть новый нарратив: настоящее рассматривается как движение сопротив ления, прошлое – как время эксплуатации и будущее – как этни ческое возрождение» (Brunner, 1986, р. 139). Однако, вопреки ожи даниям, зафиксированным той же Ф. Беккер, не удалось разрешить и проблемы в отношениях с рядом «национальных меньшинств» – теми же басками, квебекцами и другими. Рост этносепаратистских настроений не только в некоторых проблемных странах Африки, в таких демографических сверхдержавах, как Китай и Индия, но и вроде бы вполне благополучных государствах вроде Бельгии явился серьёзным вызовом для правительств этих стран и всего мирового сообщества. Но точно также он явился и серьёзным испытанием для политической философии и теории, делавших долгое время ставку на универсалистские идеи и подходы такие, как, например, этно культурный нейтралитет государства и всеобщие права человека.

Как показал известный канадский исследователь данной проблемы У. Кимлика, истоки развернувшегося «этнического возрождения» об условлены как раз тем, что «…современные этнические группы, также как другие ранее дискриминируемые общности (женщины, геи, инвалиды), требуют большего, чем известные индивидуаль ные права. Они хотят получить не только права, доступные всем гражданам, но также особые права по признанию и включению их самобытных этнокультурных практик и идентичностей…»

(Kymlicka, 2004, р. 62).

Постмодернистский вызов, заставивший в конце 1960-х гг. обра тить внимание на многообразие, в том числе всего существующего полиэтничного и мультикультурного плюрализма, только рельефно отразил сложность существующей реальности. По данным извест ного норвежского специалиста по проблемам безопасности Й. Гал тунга, в мире насчитывается около 2000 этнических общностей, способных заявить о своих правах, при этом они распределены при мерно между примерно 200 государствами, менее 20 из которых (собственно нации-государства) характеризуются этнической одно родностью населения (Galtung, 1998, р. 273). Кроме того, следует отметить, что в настоящее время либерализация миграционного за конодательства превратила ранее достаточно унифицированные в эт ническом отношении страны Западной Европы (например, Франция и Швеция) в разнородные сообщества. В результате мы имеем при мечательное положение, когда определенная часть ведущих европей ских государств уже стали постнациональными, некоторые страны остаются национальными (моноэтнические Армения, Польша, обе Кореи, Япония и др.), а в своём большинстве они находятся на до национальной стадии (полиэтнической). Представленная ситуация получила несколько некорректное осмысление как утрата нацией-го сударством своей ведущей роли во внутренней политике и между народных отношениях. Но известный российский политолог М.В.

Ильин убедительно показал, что политическая организация в виде государства новейшего периода истории была слишком разнород ной, чтобы «её можно было упаковать в одном концепте» (Ильин, 2008). Поэтому в данном случае речь скорее должна идти о преоб разовании значения концепта нации от реального образования к воображаемому (Б. Андерсон), гражданскому, идентичностному или вообще виртуальному сообществу. Произошедшее изменение повлекло за собой еще одно последствие, на которое обратил наше внимание У. Кимлика: «Национализмом [теперь] мы называем та кие политические движения и общественную политику, которые стараются убедить нас, что государство на самом деле является нацией-государством, в котором государство и нация сосуще ствуют» (Kymlicka, 2001, р. 222). При сложившихся обстоятельствах целесообразно обратиться к концепту нациестроительство, который ранее в большей степени имел значение как государственное стро ительство (Fukuyama, 2006). Однако его эвристический потенциал более эффективно проявляется при анализе политики государств, характеризующихся полиэтническим составом населения, для кото рых задача сохранения внутренней стабильности и достижения «стратегического партнёрства» между основными этническими общностями является одной из важнейших. Предлагаемому подходу к трактовке идеи нациестроительства вполне соответствует концепт «национализирующееся государство» известного исследователя Р. Брубейкера. Под ним он предложил понимать этнически гетероген ные государства со сложившейся этнокультурной «нацией-ядром», чей язык, культура, демографическое состояние, экономическое положение и политическое превосходство защищаются властью (Brubaker, 1996). Вполне очевидно, что основным объектом нацие строительства в национализирующемся государстве выступают этнические общности.

Таким образом, представленная картина основных тенденций со циально-политического развития ряда ведущих стран Новейшего времени позволяет зафиксировать несколько важных обстоятельств.

Прежде всего, следует обратить внимание на произошедшую в на чале ХХ в. интеграцию основных социальных групп в политические системы основных стран Запада, результатом которой явилось сня тие здесь остроты социально-классовых противоречий (Манн, 2002).

Новые условия, кардинально изменившие реальность нации-госу дарства и саму идею нации как основной формы общественно-по литической организации, обеспечили дальнейшее развитие демокра тии, связанное с революцией прав человека и признанием особого положения меньшинств. Распад колониальных империй, а затем и крах биполярной системы миропорядка явились дополнительными обстоятельствами, создавшими условия для возвращения этниче ских общностей на передний план социальной и политической жизни. Поэтому появление этнической политики явилось необходи мой и оправданной реакцией со стороны государства на вновь актуа лизировавшиеся реалии полиэтничного состава населения большин ства государств. Но теперь уже наука должна была найти адекватные средства для осмысления всех этих новых обстоятельств.

Этническая политика в зеркале этнополитологии. Обратимся теперь к анализу теоретического арсенала современной этнополито логии, чтобы оценить, насколько эвристичен её потенциал в решении интересующих нас проблем. Сразу приходится констатировать, что исходная разнородность социально-политических контекстов стран и регионов, в которых реализовывались новые тенденции в полити ке, определила различия и в исследованиях, положивших начало данной дисциплине. Так, первое направление новой области науки рассматривало заявившее о себе «этническое возрождение» как эпи феноменальное явление, обусловленное желаниями достижения материального успеха, безопасности или власти. Другое объясняло рост этнополитической активности конфликтными мотивами, из начально свойственными этническому феномену. Представления подобного рода получили воплощение, в частности, в классических работах Дж. Ротшильда (Rothschild, 1981) и Д. Горовица (Horowitz, 1985). Первый автор связывал этническую активность в странах За падной Европы и Северной Америки 1960–1970-х. гг. с неравномер ным характером процессов экономической и политической модер низации. Одним из ответов на появление нового вызова, по мнению автора, явилась мобилизация этничности, означающая её превра щение из культурного, социального или психологического фактора в собственно политический, который должен был изменить или поддерживать сложившиеся в обществе конкретных систем отноше ния неравенства среди этнических общностей. Эта новая полити ческая сила предназначалась для борьбы за ресурсный потенциал.

В соответствии с подобной логикой, например, подъём движения за национальное возрождение Шотландии связывался с открытием нефтяных месторождений в Северном море (Birch, 1999). Другой указанный автор занимался в основном анализом ситуации в странах Азии и Африки. На основании своих материалов он связывал при роду этничности с глубокими коллективными эмоциями. Поэто му данное явление рассматривалось как более устойчивое по срав нению с социальностью образование, на которое оказывает влияние сравнение разных общностей друг с другом. По-видимому, в силу сохранявшейся неопределенности – этническая политика или все же этническая конфликтология – эта новая отрасль политической жизни не получила четкого обоснования. По этой причине и этнопо литология сохраняет в значительной степени описательно-эмпириче ский характер, зависящий от конкретных условий изучаемых стран и регионов (Brown, 1996;

Kelley, 2004).

Поскольку подобное положение не могло долго сохраняться в силу возрастающих требований со стороны этнополитической реаль ности, то ряд авторов предприняли попытки его исправления. Одним из последних примеров подобного рода является работа американ ского исследователя Г. Хейла. Он постарался уйти от прежних аргу ментов поведенческой мотивации в рассматриваемой сфере. Выход, как полагает автор, заключается в том, чтобы «…вернуть теорию эт нической политики на её прежнее основание за счет использования теории этничности и идентичности, построенной главным образом на исследованиях психологии человека» (Hale, 2008, р. 2). Поэтому его разработки должны были вестись в рамках теории микроуровня, предполагающей «сверхмягкую» трактовку базовых концептов иден тичности и этничности, т.е. их представление как явлений сознания.

«Психологизация» проблемы этнической политики Хейлом стала возможной за счет использования ряда экономических положений либерализма и прежде всего – о значимости сознания для максими зации человеком своей выгоды (Ibid., р. 33). Вероятно, поддаваясь иногда настроению, Хейл говорит о великой загадке этнической политики. Но в заключении своей работы он, тем не менее, снова уверенно заявляет: «этничность определяется устранением не определенности, а этническая политика – интересами» (Ibid., р. 241). К сожалению, подобную попытку представления этнической общности (этничности) как своеобразного «бизнес-проекта» труд но признать удачной. Она почему-то совсем не учитывает, например, обстоятельство, неоднократно отмечаемое разными авторами: готов ность людей умирать и убивать ради идеи нации, затем после одной корректировки в духе времени – ради национальной идентичности, а теперь ещё можно добавить – и за этническую идентичность. Факти чески развиваемый Г. Хейлом подход является ещё одной попыткой, наряду с мультикультурализмом, идентичностью и др., вывести эт нополитологию за рамки собственно этнического феномена.

В нашей стране идея этнической политики, как и этнополитоло гии, оказалась заимствованной наряду с другим достоянием полити ческой науки с Запада. По какой-то причине она у нас чаще обсужда лась в рамках этнополитологии (этноконфликтологии) как учебной дисциплины (например, Аклаев, 2005). В нескольких вышедших тематических учебниках можно выделить определение этнополито логии – субдисциплина «в рамках политической науки, изучающая политическую обусловленность этнических явлений и процес сов» (Ачкасов, 2005, с. 5). В специальном исследовании сама этнопо литика уже рассматривалась как «…целенаправленная деятельность по регулированию проблем, связанных с реальным, ожидаемым или мнимым неравенством социальных групп по этническому или национальному признакам» (Тощенко, 2003, с. 136). Однако этот же автор констатировал, что «…среди этих многочисленных трудов по этнонациональной проблематике очень мало (а практи чески их нет) работ, посвященных анализу взаимодействия вла сти и этноса… (Там же, с. 4). Отмеченный недостаток вскоре был частично восполнен Э. А. Паиным, который обратил внимание на возможность двух подходов в исследовании этнической политики.

Первый имеет направленность «от этничности к политике». Он «подразумевает исследование этнокультурных особенностей полити ческой активности разных этнических групп, например своеобразие восприятия тех или иных политических стратегий представителями разных этнических культур» (Паин, 2004, с. 15). Второй подход – «от политики к этничности» – изучает «влияние политических решений и процессов на этническое развитие и межэтнические отношения».

Его реализация предполагает исследование трёх видов отношений:

1) между этническими общностями и политическими институтами государства;

2) между разными этническими общностями;

3) между индивидом и этнической общностью (Там же).

Несмотря на использование Паиным и некоторыми другими ав торами западного концепта этничность, обращает внимание одно временное использование у Тощенко российского термина этнос, а также определений этническая и этнонациональная политика.

Вероятно, по причине существования в нашей стране собственной традиции обсуждения «национального вопроса» в рамках марксиз ма-ленинизма привнесённая идея этнической политики всё же пре терпела определенную трансформацию. Во всяком случае, вскоре вся эта проблематика в нашей стране была переведена уже в рам ки обсуждения этнонациональной политики (например, Фаде ичева, 2003). Причём не во всех даже специальных исследованиях можно найти обоснование необходимости и причин произошедшего усложнения первичного термина (Соколовский, 2004). Там же, где оно обозначилось, например у Ж.Т. Тощенко, объяснение ограничи валось простой констатацией: «…автор из всей совокупности фак торов, влияющих на этнонациональные проблемы, выделил один чрезвычайно важный и провоцирующий обострение жизни всего человечества и многих народов – использование национальных интересов для достижения политических целей» (Тощенко, 2003, с. 4). Здесь будет уместно напомнить, что у концепта нация в нашей стране вообще-то сложился и свой круг значений, зафиксированный, в том числе в Конституции, в виде формулы: «Мы – многонацио нальный народ Российской Федерации…» Поэтому представляется очень симптоматичным признание нововведённого термина и в поли тических кругах, о чём может свидетельствовать его использование в соответствующем законопроекте: «Настоящий Федеральный закон определяет основы государственной этнонациональной политики Российской Федерации в целях зашиты прав и свобод всех этно национальных общностей независимо от их численности и терри тории проживания, граждан Российской Федерации независимо от их этнонациональной, расовой или иной принадлежности, обеспе чения их равноправного социально-экономического и националь но-культурного развития, достижения стабильности этнонациональ ных и межнациональных отношений, основанных на целостности и единстве Российской Федерации, её многонационального народа»

(Российская Федерация. Федеральный закон «О правовых основах государственной этнонациональной политики в Российской Федера ции»). В свете представленного выше контекста можно выдвинуть предположение, что в определённом (хотя и явно в неотрефлексиро ванном) смысле через такое название российские авторы стремятся ввести анализ рассматриваемого направления политики в проблем ное поле нациестроительства.

Идея этнонациональной политики пока не получила сколько нибудь развернутого обоснования, однако для её возникновения су ществуют весьма серьезные причины. В 1980-е гг. тот же известный американский социолог Н. Глейзер и его коллеги обращали внимание на существенное различие между странами Старого и Нового Све та. По их мнению, первые представляли собой в большей степени «федерации народов» («укорёненных наций»), в то время как дру гие были образованы «рассеянными, смешанными и ассимилиро ванными сообществами иммигрантов» (Glazer, 1983, р. 27;

Walzer, 1982, р. 9). Вероятно, что данная ситуация снова имплицитным об разом была зафиксирована в том числе и разными подходами к эт ническому феномену в виде теорий этноса и этничности. Конечно, за прошедшее время развитие новых возможностей коммуникации и массовые миграционные потоки внесли свои коррективы в подоб ные представления. Идеи «пилгримажа» и «креолизации»

(Б. Андерсон) оказали большое влияние на современные представле ния. В первую очередь была переосмыслена и фактически отвёрнута теория этноса, основанная на представлении о своём предмете как общности людей со сходной культурой. В современных условиях, как полагал, например, шведский антрополог У. Ханнерц, культур ные смыслы уже производятся в таких пространствах, где раз ные культурные течения встречаются друг с другом и находят своё отражение в культурных практиках и деятельности людей.

Он подчеркивает нарастающее смешение и взаимопроникновение самых различных культурных форм и практик, говорит о «гибрид ности», о проницаемости как о характерном признаке сегодняшней культуры (Hannerz, 1992, р. 88–89). Неудивительно, что Г. Хейл по пытался психологизировать основания этнической политики. Ведь если ты убежден – «люди соотносят себя с этнической общностью, когда они верят в то, что принадлежат к ней» – ничего другого уже просто не остается (Hale, 2008, р. 22).

Однако, признавая значимость процессов креолизации и гибри дизации, следует учитывать несколько обстоятельств. Прежде всего, данные процессы постоянно имели место в истории, только с разной степенью интенсивности. Кроме того, очевидно, что взаимодействие представителей отдельных этнических общностей в мегаполисах, на пример, такого высокоурбанизированного общества, как канадское, где этот показатель достигает примерно 80 %, всё же отличается от аналогичного процесса, например, в Индии. В этой стране в 2000-е гг.

доля городского населения страны составляла всего около 29 %, а ещё несколько лет назад грамотность взрослого населения достигала лишь 58 %, молодежи – 73,3 % (Шаумян, 2005). Свои особенности этнополитической ситуации присутствуют также в России и Китае.

Насколько динамичным сегодня может быть развитие этнопо литической ситуации, можно показать на следующих примерах. В начале 1990-х гг. известный американский исследователь Д. Грей был убеждён: «Стремление привести государство в соответствие с сообществами неизбежно является опасной иллюзией. Там, где отсутствует моральная солидарность, где (как во всех современных обществах) имеет место культурное многообразие, а не однородное сообщество, роль правительства заключается, прежде всего, в со хранении свободы и гражданского объединения на основе го сподства права» (Gray, 1993, р. 254). Но обобщение опыта политики мультикультурализма в Канаде и некоторых странах Западной Евро пы заставило известного канадского теоретика У. Кимлику признать:


«А в действительности национализм меньшинств скорее укре пляется, чем ослабевает, по мере того, как западные государства становятся более демократическими, процветающими и глоба лизированными» (Куmlicka, 2009, р. 51). Впрочем, удивляться тут особенно не приходится, так как ещё ранее Д. Ситрин предупреждал:

«…элиты привержены мультикультурализму, а упрямая публика под держивает ассимиляцию и национальную идентичность» (цит. по:

Хантингтон, 2004, с. 163).

Таким образом, этническая политика и изучающая её дисциплина – этнополитология – не затеряются в спектре других современных на правлений политики и политической науки, если будет существовать их основной предмет – не какие-то культурные (этнокультурные), а именно этнические (субэтнические) общности. Данные же послед них лет показывают, что вопреки прежним установкам, общности подобного рода, несмотря на мультикультуралистские и идентич ностные попытки нейтрализации их активности, становятся всё бо лее значимыми политическими акторами. Произошедшее преобразо вание этнических общностей, мигрантских диаспор и некоторых других образований, демонстрирующих признаки этничности, из простых объектов политики в играющих важную роль её субъектов представляется весьма знаменательным событием. Вместе с тем этни ческие общности и этническая политика существуют и реализуются не в вакууме, а в общем контексте социальной и политической жизни своего государства. Интересы государства и входящих в него этни ческих общностей не во всём демонстрируют полное совпадение.

Поэтому наряду с этнической политикой в отношении этнических общностей и политической активности со стороны самих общностей подобного рода сохраняется политика по сохранению стабильно сти государства, в том числе за счет поддержания конструктивных отношений между составляющими его различными социальными группами и этническими общностями. Такого рода политику мож но определить как нациестроительную. В силу тесной взаимосвязи рассматриваемых политических направлений вполне оправданно их объединение на уровне этнонациональной политики.

Вполне очевидно, что этническая (этнонациональная) политика не может быть успешно реализована, если нет четкого представления о её основном объекте – этнической общности. К сожалению, в со временной науке нет устоявшегося или хотя бы более-менее обще признанного мнения на сей счет. Может также показаться, что если полагаться на буквальную трактовку исходного концепта этнос имен но как народа, то никакой проблемы на самом деле не существует.

Этнос, этнический, этничность – это всё то, что имеет отношение к определенному народу (народам). Беда только в том, что определить:

кто может считаться народом, а кто нет, на практике оказывается слишком сложной задачей. Не случайно ещё в 50-е гг. прошлого века А. Дженнингс пришел к неутешительному выводу: «Народ ничего не может решить до тех пор, пока кто-нибудь не решит за него, кто мо жет быть народом» (Jennings, 1956, р. 56). Нетрудно также заметить, что сложившаяся традиция обычно стихийно смешивает понятие «народ» с населением государства безотносительно к его составу («гражданская общность»). Кроме того, термин «народ» может иметь и ещё одно значение: та часть населения страны, которая не попадает в категорию элиты. Вот почему уже на рубеже ХIХ–ХХ вв. в нашей стране для исследовательских целей вместо этого слова обыденно го языка было предложено использовать греческое заимствование – этнос, позднее трансформировавшееся в этническую общность.

За рубежом наука, долгое время озабоченная межрасовыми отноше ниями, вышла на эти проблемы только в 1960-е гг., но в рамках про тиворечивого концепта этничность. Представления об этничности, существующие в сфере международных отношений, можно наглядно показать на примере одного из специализированных словарей. Дан ное явление здесь просто рассматривается как свойство городских этнических меньшинств (иммигрантов), групп коренного населе ния и так называемых протонаций (этнонациональные движения) (Griffiths, O’Callaghan, and Roach, 2007, р. 100–101). Как это опреде ление, так и приведенная выше цитата Б. Ницшмана очень наглядно отражает ситуацию с состоянием изученности «этнического изме рения международных отношений», когда для обозначения этни ческих общностей использован совершенно другой концепт нации, со своим собственным, впрочем, тоже не очень определенным содер жанием или же оно сводится к свойству различных общностей.

В свете существующих вариантов теории этноса, разработанных исследователями нашей страны и, прежде всего, С.М. Широкогоро вым, а также зарубежных специалистов по концепции этничности, этническая общность («народ») является устойчивым, но дина мическим объединением людей, связанных с определенной тер риторией. Она должна иметь уровень социально-культурной ор ганизации, обеспечивающий существование и воспроизводство самой общности и составляющих её индивидов, а также их сохране ние в условиях изменений окружающей среды, в том числе влияния других этнических общностей, и составных компонентов, обра зующих данную общность. Решение этих задач во многом обеспе чивается благодаря сложившимся механизмам психоментального комплекса. В силу различий возможных векторов развития этноса (центробежный и центростремительный характер этого процесса) одни этнические общности могут сохраняться на протяжении дли тельного исторического периода, другие исчезают на разных этапах истории, третьи формируются вновь.

Возникновение феноменов этноса и этнической общности отно сится ещё к догосударственной стадии развития, но они сохраняют ся и с началом политогенеза, и уже в современных государствах. В условиях, когда формируются политическая организация, экономи ка, мировые религии, массовая культура, социально-классовая фор ма общественной организации и т.д., этнические общности и объ единяющий их этнос оказались отодвинутыми на второй план под давлением более «значимых факторов». Однако, уступив своё пер венство этим новым реалиям, интересующие нас феномены не пере стали функционировать, и этнос может заявить о себе неучтёнными последствиями принимаемых политических, экономических, со циальных и других решений, с которыми он оказался теперь тесно связанным, в том числе и такими, как трудности, возникшие после объединения Германии (Кузнецов, 2008). Таким образом, в отличие от большинства современных наций, являющихся более «вообра жаемыми» образованиями, собственно этнические общности (но не их подобия, только демонстрирующие свойство этничности) ещё остаются более реальными объединениями. Часто проявляющее ся в современных условиях с их стороны стремление к получению политического самоопределения является причиной серьёзного вни мания к насущным вопросам этих общностей со стороны политиков и специалистов. Поэтому предложенная Уолцем трёхуровневая схема международных отношений должна быть дополнена еще одним – этническим. Этот новый уровень должен располагаться между индивидуальным и государственным таксонами.

Введение дополнительного уровня системы международных от ношений играет важную роль уже в том смысле, что оно дает воз можность поставить на единую основу теории этноса анализ про блем так называемых «разделенных наций», мигрантских диаспор и этнических конфликтов. В результате мы сможем более глубоко изучить эти проблемы и находить эффективные пути их решения.

Кроме того, признание этнического уровня международных отноше ний позволяет устранить некоторые спорные моменты, связанные с обеспечением безопасности человека. В своё время Н. Макфериэн и Ен Фун Хонг уже обращали наше внимание при обсуждении про блемы безопасности человека на многообразие ценностей и иден тичностей индивидов, которых мы собираемся защищать. Отсюда вытекал вполне правомерный вопрос: «какую идентичность – са мого индивида или индивида как члена определенной группы» – мы должны защищать? (MacFariane, Khong, 2006, р. 13). Однако уже почти вековой опыт решения проблем тех же «коренных малочислен ных общностей» показывает: мы не сможем обеспечить достойную жизнь индивида, если не будут сохраняться привычный образ жиз ни, ценности и верования его «народа». Поэтому идея безопасно сти человека, актуальная в экстремальных условиях войн, межэтни ческих конфликтов в стадии их открытого проявления и в некоторых других экстремальных обстоятельствах, в мирных условиях должна быть дополнена продуманной этнической политикой государства.

Только при таком условии спасенные от физического уничтожения люди не будут обречены на мучительное существование как свиде тели разрушения и деградации своей этнической общности, не имея возможности быстро включиться в мир другой общности, а потому и не принимая его. Но в то же время становится очевидным, что суще ствующий теоретический арсенал науки о международных отноше ниях должен быть существенно расширен для компетентной работы с вновь обозначившимися проблемами. Как представляется, на со временном уровне эти задачи можно решить при активном участии такой новой отрасли науки, как этнополитология. Именно эта от расль может и должна внести свой вклад в разработку этнонацио нальной политики, способной снять угрозы этнонационализма.

Ведь совершенно очевидно, что формирование новой системы международных отношений, включающей около 200 государств, уже испытывает определенные трудности. Поэтому появление таких об разований, как G-7 (ныне G-8), а теперь и G-20, было совершенно необходимым следствием роста числа государств после окончания Второй мировой войны. Представим же перспективы миропорядка, в котором, учитывая данные Й. Галтунга, насчитывается 250, 300, 500, а может, и более суверенных государств. Не случайно один из ве дущих специалистов в данной сфере, известный канадский полити ческий философ У. Кимлика предупреждал: «Наша цель должна за ключаться в разрушении связи между нацией и государством, чтобы развенчать идею, согласно которой только независимое государство может быть лучшей формой национального самоуправления»


(Kymlicka, 2004, p. 132). Как можно этого добиться – вот задача со временной этнополитологии. Однако эта комплексная научная от расль сможет успешно с ней справиться, если будет опираться на результаты разработок более общего научного направления – антро пологии международных отношений.

Литература 1. Аклаев А.Р. Этнополитическая конфликтология. Анализ и ме неджмент. – М. : Дело., 2005.

2. Ачкасов В.А. Этнополитология : учебник. – СПб. : Изд-во С.-Петерб.

ун-та, 2005.

3. Беккер Ф. Этничность и миграция: критическое прочтение понятия этничности в миграционных исследованиях // Ab Imperio. – 2001. – № 3. – С. 67–94.

4. Брубейкер Р., Купер Ф. За пределами «идентичности» // Ab Imperio.

– 2002. – № 3. – С. 61–115.

5. Геллнер Э. Нации и национализм. – М. : Прогресс, 1991.

6. Жерар М. Введение // Индивиды в международной политике. – М. :

Международная пед. акад., 1996. – С. 17–35.

7. Ильин М.В. Возможна ли универсальная типология государств? // Политическая наука. – 2008. – № 4. – С. 8–41.

8. Кашуба В. Дилемма этнологии ХХ века: «культура» – ключевое слово // Ab Imperio. – 2001. – № 3.

9. Кортунов С.В. Становление политики безопасности. – М. : Наука, 2003. – 429 с.

10. Кузнецов А.М. Этнос и нация в условиях постсовременности (теория этноса С.М. Широкогорова и её значение для неклассической на уки) // Этнос и нация в условиях глобализации: опыт и прецеденты АТР. – Владивосток : Изд-во Дальневост. ун-та, 2008. – С. 16–75.

11. Кузнецов В.Н. Общенациональная цель: безопасность и благопо лучие человека – как фундаментальная проблема российских обще ственных наук. О некоторых дискуссионных аспектах новой интер претации миссии российской социологии в ХХI веке. – М., 2004. – 60 с.

12. Манн М. Нации-государства в Европе и на других континентах:

разнообразие форм, развитие, неугасание // Нации и национализм.

М. : Праксис, 2002. – С. 381–410.

13. Мартин Т. Империя позитивного действия: Советский Союз как высшая форма империализма? // Ab Imperio. – 2002. – № 2. – С. 55–90.

14. Паин Э.А. Этнополитический маятник. Динамика и механизмы этнополитических процессов в постсоветской России. – М., 2004.

15. Российская Федерация. Федеральный закон «О правовых основах государственной этнонациональной политики в Российской Федера ции»). – URL: http://www.duma.gov.ru/komnac/info/165968-4.html 16. Соколовский С.В. Перспективы развития концепции этнонацио нальной политики в Российской Федерации. – М., 2004.

17. Тернборн Г. Мультикультурные общества // Социологическое обозрение. – 2001. – Т. 1, № 1. – С. 50–67.

18. Тишков В.А. Этнология и политика. – М. : Наука, 2001.

19. Тощенко Ж.Т. Этнократия: история и современность (социологи ческие очерки). – М. : РОССПЭН, 2003.

20. Фадеичева М.А. Человек в этнополитике. Концепция этнонацио нального бытия. – Екатеринбург : УрО РАН, 2003.

21. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М. : АСТ;

Транзит книга, 2003.

22. Хантингтон С. Кто мы? – М. : АСТ;

Транзиткнига, 2004.

23. Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 г. – СПб., 1998.

24. Шаумян Т.Л. Права человека в контексте межцивилизационных контактов // Народы Евразии. Проблема межцивилизационных кон тактов. – М. : Восточная литература, 2005. – С. 142–176.

25. Birch A. Reflections on Ethnic Politics // Citizenship, Diversity, and Pluralism. Canadian and Comparative Perspectives, ed. by A. Cairns, J.

Courtney, P. MacKinnon. H. Michelmann, D. Smith. McGill-Queen’s University Press, 1999.

26. Brown D. State and Ethnic Politics in South-East Asia. – NY.-L. :

Routledge, 1996.

27. Brubaker R. Nationalizing States in the old «New Europe» – and the new // Ethnic and Racial Studies. – 1996. – Vol. 19. – № 2.

28. Brunner E. Ethnography as narrative // Тhe Anthropology of Experience, ed. V. Turnar and E M. Brunner. – Urbana and Chicago :

University of Illinois Press, 1986.

29. Cairns A. Empire, Globalization, and the Fall of Rise of Diversity // Citizenship, Diversity, and Pluralism. Canadian and Comparative Perspectives, ed. by A. Cairns, J. Courtney, P. MacKinnon. H. Michelmann, D. Smith. McGill-Queen’s University Press, 1999. – P. 23–58.

30. Day R. Multiculturalism and the History of Canadian Diversity.

Toronto. Buffalo. – London : University of Toronto Press, 2000.

31. Fukuyama F. Nation-building and the failure of institutional memory // Nation-Building Beyond Afghanistan and Iraq, еd. By F, Fukuyama. The John Hopkins University Press, 2006. – P. 1–18.

32. Galtung J. Peace by Peaceful Means. Peace and Conflict, Development and Civilization. Sage Publications. London: Thousand Oaks. – New Deihi, 1998.

33. Glazer N Ethnic Dilemma: 1964–1982. Harvard University Press.

Cambridge. – Massachusetts, 1983.

34. Gray J. The Politics of Cultural Diversity // Gray J. Post-Liberalism:

Studies in Political Thought. – NY: Routledge, 1993. – P. 253–271.

35. Griffiths M. O’Callaghan T. and Roach S. International Relations. The Key Concepts Second Edition. – NY.–L. : Routledge, 2007.

36. Hale H. The Foundations of Ethnic Politics. Separatism of States and Nations in Eurasia and the World. – Cambridge : Cambridge University Press, 2008.

37. Hannerz. U. Cultural Complexity. Studies of Social Organization of Meaning. – NY., 1992.

Hollinger D. Post-Ethnic America, 2005.

38. Horowitz D. Ethnic Groups in Conflict. Berkley, Ca, University of California Press, 1985.

39. Jennings I. The Approach to Self-Government. – Cambridge :

Cambridge University Press, 1956.

40. Kelley J. Ethnic Politics in Europe. The Power of Norms and Incentives. – Princeton : Princeton University Press, 2004.

41. Kymlicka W. Multinational Citizenship. Oxford : Claredon Press, 1995.

42. Kymlicka W. Politics in Vernacular. Nationalism, Multiculturalism and Citizenship. – Oxford : Oxford University Press, 2001.

43. Kymlicka W. Finding Our Way. Rethinking Ethnocultural Relations in Canada. – Oxford : Oxford University Press, 2004.

44. Kymlica W. Multi-nation federalism // Federalism in Asia, ed. by He B., Galligan B., Inoguchi T. Edward Elgar, 2009.

45. Mackey E. The House of Difference. Cultural Politics and National Identity in Canada. – L.;

NY. : Routledge, 1999.

46. MacFariane N., Yuen Foong Khong. Human Security and the UN: A Critical History. – Bloomington : Indiana University Press, 2006. – 346 p.

47. Pink S. Dirty Laundry. Everyday Practice, Sensory Engagement and the Constitution of Identity // Social Anthropology. – October 2005. – Vol. 13, Part 3. – P. 275–290.

48. Rosenau J. Turbulence in World Politics. A Theory of Change and Continuity. – Princeton, New Jersey, 1990.

49. Rothschild J. Ethnopolitics: A Conceptual Framework. – NY. :

Columbia University Press, 1981.

50. Said Е. Orientalism. Vintage Вooks. – NY., 1978.

51. Taylor Ch. The Politics of Recognition // Gutmann A. (ed.) Multiculturalism and the «Politics of Recognition». – Princeton : Princeton University Press, 1992.

52. Walts K. Man, the State, and War, A Theoretical Analysis. – NY. :

Columbia University Press, 1959.

53. Walzer M. Pluralism in Political Perspective // M. Walzer (ed.) The Politics of Ethnicity. – Cambridge, Mass. : Harvard University Press, 1982. – P. 1–28.

Micha Buchowski Adam Mickiewicz University, Pozna (Poland) European University Viadrina, Frankfurt/Oder (Germany) Europe as a Fortress:

the end of multiculturalism and the rise of ‘cultural racism’ Today in Europe we witness two intertwined phenomena: a rising tide of anti-immigrant moods coupled with a fervent criticism of multicultur alism and growing nationalist sentiments. The slogan that ‘multicultural ism is dead’ has an astounding currency. As John R. Bowen in Boston Review writes, “One of the many signs of the rightward creep of Western European politics is the recent unison of voices denouncing multicultural ism. German Chancellor Angela Merkel led off last October by claiming that multiculturalism “has failed and failed utterly.” She was echoed in February by French President Nicolas Sarkozy and British Prime Min ister David Cameron. All three were late to the game, though: for years, the Dutch far right has been bashing supposedly multicultural policies” (Bowen, 2011). David Cameron, for instance, Prime Minister of the UK, a country that for long has been proud of its successful politics of multicul turalism, pledges to abandon this policy since, as he claims, it has created a lack of a feeling of belonging among immigrants. “[Y]oung men… find it hard to identify with Britain… because we have allowed the weakening of our collective identity. Under the doctrine of state multiculturalism, we have encouraged different cultures to live separate lives, apart from each other and apart from the mainstream” (Cameron, 2011). German Chancel lor Angela Merkel, has gradually softened her initially blunt assessment of multiculturalism. But she simply said: “Zu sagen, jetzt machen wir hier mal Multikulti und leben so nebeneinander her und freuen uns berein ander: Dieser Ansatz ist gescheitert, absolut gescheitert” (To say that we are now doing/practicing “Multikulti” and live by each other and enjoy each other: this idea failed, failed totally).

Horst Seehofer, Prime Minis ter of Bayern and /CSU leader (Christian Democrats Party in Bayern, an integral part of CDU/CSU), echoing the famous views of Thilo Sarazzin, which are expressed in the book Duetschland schafft sich ab. Wie wir unser Land aufs Spiel setzen (Germany does away with itself), declared bluntly that ‘Wir als Union treten fr die deutsche Leitkultur und gegen Multikulti ein. Multikulti ist tot’ (We as Union advocate German ‘Leitkul tur’ [leading/dominant culture] and counter multiculturalism. Multicultur alism is dead) (Hertzinger, 2010). France is traditionally strongly attached to its Enlightenment ideal and rejects ethnic differentiation as a category proper for defining citizenship. In the same spirit of republicanism, it has implemented politics protecting lacit in public spaces and life, banning, for example, burqas and “Muslims praying in the street”. Along with host ing a variety of migrant communities, this country has never officially adopted multiculturalism as a policy, although, in fact it has applied it in its schooling and housing policies.

On the surface it may indeed be the case that Sarkozy, Merkel and Cameron have different things in mind when they employ this anti-multi culturalist rhetoric – respectively, the ostentatious religious behaviour of Muslims in France, the rather unsuccessful integration of Turks in Ger many, and the too tolerant policy toward Islamic radicals in the UK (cf.

Bowen, 2010). But there are at least two important issues underpinning all these statements. First, it is a universally recognised fact that Islam has become the main source of politicians’ anxieties, and simultaneously, a frequent subject of their political speeches and the target for identity-relat ed policy. According to some experts, the end of the Cold War generated a demand for a new enemy against whom affluent societies in the West could mobilise ideologically. Several tragic events, of which “September 11, 2011” figures as an epitome, help to build such an appealing narrative.

Second, identity politics, particularly the type condemning multicultural ism and being critical on a variety of issues linked to migration and im migrant integration, are often presented in terms of national security.

As mentioned at the beginning, immigration is just one side of the coin.

It is closely intertwined with mounting nationalism. In the Netherlands, the Freedom Party is now a third political force in the parliament and it supports Prime Minister Mark Rutti. Its leader, Geert Wilders openly turned to anti-Muslim language, exploiting the emotions related to the killings of Theo van Gogh and Pim Fortuyn. He warns against the “Is lamisation of the Netherlands” and opposes the presence of this religion in public spaces by demanding a ban on the construction of mosques. Lately, these anti-immigrant attitudes have stretched to all possible non-Dutch ethnics and they also include workers coming from the EU-especially “new EU” post-communist states. Some leaders postulate that newcomers should have a prior knowledge of Dutch before they can get a job;

some communities want to introduce a special tax for immigrants that should constitute their contribution to the local infrastructure built for genera tions. Needless to say that all these initiatives collide with the EUlegal regulations. On the internet portals sponsored by the Freedom Party one can read that “Polen zijg tuig. Allemaal”, “All Poles are rabble”. Poles are regularly called “Slavic scum”, “a band of illiterates”, or “drunken trash” who cannot park properly, who steal jobs and everything that is not fixed to the wall (Pawlicki, 2011). We can cite such examples of mounting na tionalism almost indefinitely: in Belgium the separatist Flemish Party won the elections;

in Denmark and Sweden radical nationalists are strongly present in respective assemblies, while in Norway Anders Breivik killed people in the name of Norway and Europe pure of immigrants. In Central and Eastern Europe we can observe that the ultranationalist Jobbik won sixteen per-cents of seats in the Hungarian Parliament in 2010 and Prime Minister Victor Orbn’s ruling Christian Democratic People’s Party is far from liberal ideas. In Poland, the second largest party uses nationalist and religious rhetoric in order to attract conservative voters. In the two latter countries laws granting special rights to co-nationals abroad, going as far as double citizenship, have been accepted (cf. Kastoryano, 2010). In Slo vakia, Hungary, Romania and Bulgaria, Roma people are de facto second class citizens who are stricken by poverty, badly educated and exposed to racist slurs, acts of violence and unjust treatment by the majority popula tions and state agents (cf. Crowe, 2008;

Roma, 2009).

Anti-immigrant and racist incidents also occur in highly ethnically and religiously homogenous societies. For instance, in Poland the media re port on recurrent acts of symbolic and physical violence against “the Oth ers” – minorities, dark-skin persons, road signs with Lithuanian names on it, Jewish monuments – in the North-Eastern Bialystok region, where neo-nazi groups shout slogans like “Polska caa tylko biaa” (integral Po land white only). The same applies to anti-Muslim feelings popular in the country where Muslims are almost absent and their number does not ex ceed thirty thousand (Woch, 2009: 60). For instance, the construction of a mosque in Warsaw raised public protests. Opponents used a cultural argu ment that this was a totally alien tradition, forgetting that Muslims have been living on Polish territories for centuries. They strengthened their claims by referring to fear of terrorists and claiming that the mosque will attract religious extremists. Security is a common argument used both by “ordinary citizens”, nationalists and authorities in many European coun tries. In the city of Pozna even a temporary art installation consisting of decorating a former industrial chimney so that it would remind a minaret in its shape was abandoned. “Internet forums were filled with disputes and protest letters were sent to local authorities”. The artist “was accused of promoting Islam, religious provocation and wasting public funds. The ar guments concerning the spreading of the idea of radical Islam that poses a threat to the interest and values of the Polish, inherently Christian society” were common (Buchowski and Chlewiska, 2010, p. 32–33). One can call it an “Islamophobia without Muslims” (ibid.) or “phantom Islamophobia” (Woch, 2009, p. 65).

Cultural essentialism Nationalism and immigrants- as well as islamophobia are closely con nected. In order to understand them properly one should look at their com mon denominator. To put it straightforwardly, it is a phenomenon called cultural essentialism. Ralph D. Grillo defines it as “a system of belief grounded in a conception of human beings as “cultural” (and under cer tain conditions territorial and national) subjects, i.e. bearers of a culture, located within a boundaried world, which defines them and differentiates them from others” (Grillo, 2003, p. 158). The notion of culture has made an incredible career. Practically unknown in the first half of the 19th cen tury, it started to be used by anthropologists (especially after Edward B.

Tylor published his Primitive Culture in 1871) as a kind of technical term helpful in the description of various populations’ customs and ways of life (Kuper, 1999, p. 23–72). It is not a coincidence that the concept was invented not long after Johann Gottfried Herder presented his ideas about Volk. Particular groups create their own ethos, secure their members’ ex istence and shape their spiritual life. Created by ordinary people, “cul tures” were total, confined in space, unified, and at the same time, due to their sufficient functionality, equal. The elevation of commoners went hand in hand with the promotion of an ethnically understood nation. As Herder put it, “there is only one class in the state, the Volk (not the rabble), and the king belongs to this class as well as the peasant”’1. People, inde That it was a novelty at that time can be seen in what the Russian writer and diplomat, Alexandr Griboedov, wrote in 1826 in his essay “A trip to the Countryside”: “the folk of our own blood - are separated from us, and forever” (see: Etkind, 2003, p. 17). Griboedov’s peers were educated polyglots and often cosmopolitans, while peasants “seem to the Rus pendently of their social standing, economic situation, gender, age, and religion, share a common lifestyle and should be proud of it (cf. Herder, 1969, p. 180–186, 122–132). In hindsight, we see that Herder championed a static view of a homogenous culture to which any change or external influence can be a threat. Culture understood in such a way is independent from social and political relations (Parekh, 2000, p. 77–79). This concept dominated anthropology and related disciplines for a century despite the fact that numerous theories of culture were put forward. Even Clifford Geertz’s (1973) highly sophisticated symbolic theory of culture as a “web of meanings” falls within this paradigm. The metaphor that “the world is coming at each of its local points to look more like a Kuwaiti bazaar than like an English gentlemen’s club” (Geertz, 1986, p. 273) prompted Homi Bhabha (Bhabha, 2002, p. 57–58) to classify Geertz as an essentialist.

This classical view of culture has made an incredible career. In a sense, hijacked from anthropologists and other experts on culture, it has been used and abused by ordinary “culture bearers”. “Culturespeak”, as Ulf Hannerz calls it, is a trademark of our times. Ironically, with the grow ing popularity of culture anthropologists intensified their critical stance towards it. Here, I can merely enumerate the major kinds of these objec tions:



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.