авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Дальневосточный федеральный университет Этническая политика и невоенные аспекты безопасности ...»

-- [ Страница 2 ] --

First, and against “culturalism”, already in 1978 Mary Douglas (Doug las, 2003, p. 149–50) claimed that culture should not be perceived as an autonomous entity existing independently of social processes and mate rial relations. Viewed separately it obscures the social and political ten sions within society. This argument is shared by all critically-minded (I am tempted to say, neo-Marxist) scholars across the globe (e.g. Marshall Sahlins, Maurice Godelier, Jonathan Friedman). Second, an ideational view of culture as a set of rules existing independently of individuals ne glects their role in the constant re-creation of culture. People are not pas sive subjects receiving, following and replicating patterns of culture, but active subjects which have agency. Uni Wikan put it concisely by saying that it is people and not cultures that have the power to act (Wilkan, 2002, p. 83). Active subjects with their images and interests transform cultures in everyday practices. Therefore, we should understand culture as “a field sian gentlemen to belong to another race” (ibid., p. 18). A similar view was held by Polish nobles until the birth of romantic nationalism. Nobles held a myth of coming from another “warrior tribe”, the Sarmatians, who had conquered the local “primitive” population, i.e.


of discourse… an arena on which values, norms and patterns of cultural actors are constantly negotiated” (Schiffauer, 1997, p. 148). I hasten to add that culture is not merely a “field of discourse”, but also, and above all, a “social practice” tirelessly happening taking place. Having certain cultural competence, we strive to impose such an innovative understand ing of events that we perceive as optimal for us. Third, such understood culture is no longer an entity total and unified for all. As Fredrik Barth tried to put it already in 1969 – it should be “seen as in flux, contradictory and incoherent, differentially distributed over variously positioned per sons” (Hannerz, 1997, p. 539). This leads to the conclusion that the social and the cultural do not have to match, or, more radically, that they do not coincide. Fourth, a static vision of culture cannot grasp the (post)modern condition of the world that is increasingly often described with terms like transnationalism, globalisation, mcdonaldisation, tranculturality, creolisa tion, and hybridity - ideas presented by such scholars as, for instance, Ulf Hannerz, Homi Bhabha and Arjun Appadurai.

All these arguments have prompted anthropologists to question the very notion of culture.

”It may be that the culture concept has served its time” (Clifford, 1988, p. 274). Lila Abu-Lughod argues that “culture” operates in anthropological discourse to enforce separation that inevita bly carries a sense of hierarchy. Therefore, anthropologists should now pursue… a variety of strategies for writing against culture” (Abu-Lughod, 1991, p. 138–139). In other words, for anthropologists culture, if not rejected altogether, is no longer understood as static and homogenous, concurrent with a given ethnic group. Quite the contrary, anthropologists acknowledge not only that culture is invented, constructed, but also dy namic, differentially distributed, a dividing force in society. Gerd Bau mann calls this view “processual” (Baumann, 1999, p. 90). All this creates an irony: ‘anthropologists have been to so much trouble of late denying the existence of cultural boundaries just when so many peoples are being called upon to mark them. Conscious conspicuous boundary-making has been increasing around the world in inverse relation to anthropological notions of its significance’ (Sahlins, 1999, p. 414). It is thus obvious that a traditional and modern understanding of culture are hardly compatible, since essentialism cannot be reconciled with constructivism.

Cultural racism and cultural fundamentalism It is not an exaggeration to say that “cultural essentialism” is a modern European idea exported globally. Tied with nationalism, it served as a lib erating force for numerous contemporary nations, formerly dominated or colonized populations and in the processes of cultural and social emanci pation for innumerable other groups, including indigenous people, ethnic or racial minorities and migrant communities. At the same time, essen tialism reifies the self and “the Other”, which are constructed in terms of their supposedly fixed cultural features. “Others” can be also constituted by other means, and in recent history race has served as another distin guishing factor. Racism as an ideology essentialises people by reference to biological, “objective” racial or even genetic features which allegedly determine peoples’ characters, intelligence and demeanour. In the 20th century, open racism has been discredited and is unacceptable in public life. However, according to many scholars (e.g. Taguieff, Viewiorka) it has been transformed into “cultural racism”, i.e. “race cloaked as “cul ture” (Wikan, 2002, p. 144). Racial traits re-emerged in a veiled form of cultural qualities;

in a sense, biology was superseded by culture. Both are embedded in an essentialising mode of thought. Just as for racists races should not mix, cultures should not intermingle for culturalists, includ ing nationalists. Racial segregation, practiced as apartheid in South Africa till the last decade of the 20th century, has been replaced by an equally powerful tool discriminating people – cultural racism. It is accepted, even venerated due to the virtually universal admiration of the cultural heritage of particular human groups2. Communities have the right to cherish their traditions and should respect other peoples’ customs. This static view of (national) culture can imply their “incommunicability, incommensurabil ity, and incomparability” (Taguieff, 1990, p. 117). However, for Verena Stolcke the term “cultural racism” is not adequate for an even higher de gree of exclusivism, in which ‘‘relations between cultures are by “nature” hostile and mutually destructive because it is in human nature to be eth nocentric;

different cultures ought, therefore, to be kept apart for their own good” (Stolcke, 1995, p. 5). She calls it “cultural fundamentalism”.

Purportedly natural to resentment to Others and their cultures goes be In this ‘culture veneration’ industry international agencies are vividly involved. One of the most recent cases is the UNESCO Convention on the Protection of Non-Material Heritage ratified already by the majority of countries.

yond “cultural racism”. The first “culturalises nature” (racial traits), while the latter “naturalises culture” (cultural features). In a sense, racism and culturalism share essentialism, but their modus operandi, or logic of infer ence is inverted. Both result in the segregation of social groups according to culturally invented discriminatory categories. Moreover, in contrast to racism, cultural fundamentalism does not differentiate people hierarchi cally, but spatially (Stolcke, 1995, p.8).

An essentialised view of culture and nation is culturally hegemonic, in a Gramscian sense of the term, at least in Europe if not worldwide. Grillo rightly remarks that “essentialism underpins all systems of categorization also in multicultural societies” (Grillo, 2003, p.165). It is shared by both rightists and leftist-minded people, by advocates of multiculturalism and nationalists.

Can this conclusion help us to explain the most recent wave of nationalism and xenophobia against all sorts of Others, especially migrants in Europe?

Cultural anxiety A static view of culture is incompatible with the dynamic nature of social life and incessant “cultural contact”. On-going “intercultural” relations create among the populations pervaded by an image of culture as a stagnant unit something called “cultural anxiety”. “It represents worries about a culture and what is happening to it, akin to “moral panic” (Grillo, 2003, p. 158). Reverence for someone’s own or someone else’s culture is as old as the notion of culture itself. Also, it can be shared by people from the left and the right end of the political spectrum, by locals and newcomers, minorities and majorities. The nowadays popular fears of mixing and contaminating cultures have many sources and vary depending on the different time and place: globalisation, neoliberal globalisation, cultural imperialism, macdonaldisation, expanding modernity, Americanisation, westernisation, Japanisation, Europeanisation, but also, Islamisation, Balkanisation, Africanisation, Asianisation. Always “our” culture/ civilization should be defended against external danger and be protected from hybridisation. As Mary Douglas, in her book Purity and Danger (1966) published almost half a century ago, convincingly argued, things seen as polluted are dangerous. But it is visible as well that - again cultural essentialism/culturalism lies at the core of this perception and attitude. People feel that the pollution of their “pristine” culture spoils it and can lead to its disintegration.

In the contemporary world metaphors of cultural fears and the language of political security easily mix. Thus, for instance, xenophobia goes hand in hand with worries about the protection of our state and people.

Nationalist feelings are usually rooted in historically shaped stereotypes.

In any group history one can find a “reservoir of symbols” (apiski, 2004, p. 127–131) which are easily mobilised for current political purposes. Some images are strongly entrenched, as Said (1978), and after him Wolff (1994) and Todorova (1997) have shown. Islamophobia, an integral part of European Orientalism, has its roots in wars against Islam in the Medieval times, but it has been constantly perpetuated in the West.

Two hundred years ago Chateaubriand described Islam as “an enemy of civilization, systematically favouring ignorance, despotism, and slavery”.

This opinion does not differ from what people in “the West” think about Islam today. This perpetuation has different determinants in various types of countries: those who experienced the colonial encounter with the Arab world (e.g., France, Italy, Britain);

those who interacted or competed with Muslim polities in history (Austria, Poland);

those who had no colonial encounter with Muslims (Sweden, Norway, Finland, Denmark);

and those who were colonised by Muslim countries (Romania, Bulgaria, Serbia, Greece) (Mansfield, 1991, p. 35–176). Islamophobia can be therefore stirred by current events (“September 11”, Muslim neighbours, the erection of a mosque or art installation symbolising Islam), but rooted in the collective images of the past and persisting stereotypes. The case of blending anti-Muslim and anti-Jewish sentiments is nicely illustrated by a daily newspaper title “Weder retten uns Pole!” (A Pole saves us again!), published in Niedersterreichisches Volksblatt. Then President of Austria, Kurt Waldheim, was accused of a fascist past, especially by “World Jewry”, but was received by the “Polish pope” John Paul II. Austria’s historical Turkish Wars, particularly the second siege of Vienna, thereby served as a metaphor to mobilise for the present. “We are again under a siege of Orientals,” went the thinking, but as in the European military rescue operation from 1683 under the Polish king Jan Sobieski, the present “siege” also will be overcome with the Polish help” (Gingrich, 1998, p. 104). Later, according to Gingrich, a similar mode of thinking was used by nationalist Jrg Haider who utilised anti-Turkish and anti-immigrant sentiments in a slogan “For what reasons did our ancestors defend our country against the Turks…?” (ibid. 105, 106). Various discourses are at work in Austria today, but one of the most visibly activated ones in the context of the immigration from Turkey and some Balkan countries is “frontier orientalism”. Thus, an adequate interpretation of current collective images and discourses should take into account these deeply-seated cultural images.

I have tried to show that form of analytical point of view essentialism is wrong. As anthropologists insist, cultures do not exist, but are constantly re-created. If “ordinary people” all over the world accepted this view, many cultural wars and clashes of civilisations could be dispersed and real social and military conflicts avoided. But this is not the case, and a static, essentialist view of (national) cultures is universally held. As Brumann writes, whether we like it or not, “people… want bounded culture” (Brumann, 1999, p. 11). Ethnic or national culture is a prime source of collective identity for the majority of people living in a world composed of nation-states. Although cultural essentialism cum cultural anxiety is not a phenomenon specific only to modernity, we should ask the question why, in a time of the above mentioned “uprooting” or “disembedding” (Giddens), anxiety is articulated through an essentialist version of culture.

The final answer would be: in contemporary Europe “long-term processes of nationalization, nation-building, which fostered a sense of unique, homogeneous, and national cultural identities, constitute “background noise” (Grillo, 1998, p. 134). This both nationalist and racist understanding of culture is the most popular one, and it is shared by virtually all. In the “era of globalisation”, collectively imagined national communities are strongly entrenched in people’s consciousness and any fact seen as a threat to their integrity raises fear that they will disappear.

“In reaction to this, people reach back to their national traditions or, what is becoming increasingly more popular, regional, local or ethnic traditions” (Buchowski, 2002, p. 129). Paradox is implicated in all these processes. Transnationalism supposedly liberates individuals from the webs of their cultures. However, it breeds anxieties and reinforces traditionalism. Communitarism is seen as an antidote to losing identity:

belonging to a local group that comprises a part of a larger social unit counters possible uprooting and compensates for identification at a higher, imagined community level. However, communitarianism and nationalism share a similar logic: a bounded, essentialised culture provides a safe haven for individuals lost in a neo-liberal, multicultural, multi-meaningful, symbolically hardly decipherable world. In both cases individuals are born into group and have no real choice in pursuing preferred lifestyles. On the one hand, the dominating ideology of “natural” ethno-cultural identity prevents them from doing so, and on the other hand, they are not allowed to do so by members of other, often hosting groups they might aspire to.

In such a context, room for critical multiculturalism that “seeks to use cultural diversity as a basis for challenging, revising, and relativizing basic notions and principles common to dominant and minority cultures alike, so as to construct a more vital, open, and democratic common culture” (Turner, 1993, p. 413) is limited. Meanwhile, a critical view of culture envisions “the empowerment of basic human capacity for self-creation (i.e., for culture, in the active sense of collective self-production) for all members and groups of society” (ibid., p. 427). However, this attitude and liberating possibility is hindered by the prevailing reified and politicised view of culture, which is a correlate of the present-day world situation.

This view is conditioned by economic crises, limited resources, migration flows, as well as cultural and identity fears.

Now, we can shortly answer the question raised at the beginning: why is multiculturalism so strongly criticised in Europe today? Politicians, after all ordinary people like others, share an essentialist view of culture. This understanding of culture can lead both to multiculturalist or nationalist policy with respect to immigrants or minorities. So far, this view of culture is engendered in some countries’ multiculturalist policies which are based on the principle of difference. Various (ethnic) groups’ cultures were protected in ghettoised communities and they were encouraged to be mutually tolerant. However, responding to the current cultural anxiety (fear of cultural deprivation) and fears of a socio-political character (Islamist radicals that want to change our lives, immigrants that consume the welfare we have assured for ourselves), politicians opt for a more conservative/nationalist version of “cultural essentialism”. This is why they opt for Leitkultur and say that in our land our culture and norms obtain. Although, to paraphrase Bikhu Parekh (Parekh, 2000, p. 73), Europeans en masse cherish a culturally plural world, they are reluctant to apply the idea of a culturally plural society. In practice, cultural features blend constantly, but a pristine culture utopia prevails at the ideological level. This ideology, however, translates into concrete political measures.

And if you ask me, if such a plural society in which not multiculturalism of difference but of emancipation is possible, my answer is ‘yes”. The above cited critical multiculturalism of Terrence Turner takes place in real life, and in a sense, is less utopian than the belief in bounded and unspoiled group culture.

This is what takes place all over the world despite the “culturalist noise”.

References 1. Abu-Lughod Lila. Writing Against Culture// Fox R. (ed.). Recapturing Anthropology: Working in the Present. – Santa Fe : School of American Research Press, 1991. – P. 138–162.

2. Baumann Gerd. The multicultural riddle: rethinking national, ethnic, and religious identities. – New York : Routledge, 1999.

3. Bhabha Homi. On Cultural Respect // Helmbrecht B., Gebhardt J., Lsch K. (eds.). Multiculturalism in Contemporary Societies: Perspec tives in Difference and Transdifference, ss. Erlangen: Universittsbiblio thek/Universittsbund Erlangen-Nrnberg, 2002. – P. 53–67.

4. Bowen John R. Europeans Against Multiculturalism: Political Attacks Misread History, Target Muslims, and May Win Votes. Boston Review, 2011. – URL: http://bostonreview.net/BR36.4/john_r_bowen_european_ multiculturalism_islam.php (viewed: 18.08.2011).

5. Brumann C. Writing for Culture: Why a Successful Concept Should not be Discarded, Current Anthropology 40 (supplement), 1999. – P. 1–27.

6. Buchowski Micha. The Invention of Culture// Maciejewski W. and Rydn L. (eds.). The Baltic Sea Region: Cultures, Politics, Societies, 2002. – P. 124–133.

7. Buchowski Micha and Chlewiska Katarzyna. Tolerance and Cultural Discourses Diversity in Poland. Florence: European University Institute (project: Accept Pluralism), 2010. – URL: http://accept-pluralism.eu/ Documents/Research/wp1/ACCEPTPLURALISMWp1Backgroundrepor tPoland.pdf (viewed: 11.11.2011).

8. Cameron David. PM’s Speech at Munich Security Conference, 2011. – URL: http://www.number10.gov.uk/news/pms-speech-at-munich-securi ty-conference/ (viewed: 18.08.2011).

9. Crowe David M. Roma in Post-Communist Eastern Europe: Questions of Ethnic Conflict and Ethnic Peace // Nationalities Papers. – 2008. – N 36 (3). – P. 522–552.

10. Douglas Mary. Purity and Danger. An Analysis of the Concepts of Pol lution and Taboo. – London : Routledge and Kegan Paul, 1966.

11. Etkind Alexandr. Whirling with the Other: Russian Populism and Religious Sects // The Russian Review. – 2003. – October, N 62 (4). – P. 565–588.

12. Geertz Clifford. The Uses of Diversity // Sterling M. McMurrin (ed.).

Tanner Lectures on Human Values. – Salt Lake City : Utah University Press, 1986. – Vol. 7. – P. 253–275.

13. Gingrich Andre. Frontier Myths of Orientalism: The Muslim World in Public and Popular Cultures of Central Europe // Baskar B. and Bru men B. (eds.). Mediterranean Ethnological Summer School. – Ljubljana :

Intitut za multikulturne raziskave, 1998. – Vol. 2. – P. 99–127.

14. Grillo Ralph D. Cultural Essentialism and Cultural Anxiety // Anthro pological Theory. – 2003. – N 3 (2). – P. 157–173.

15. Grillo Ralph D. Pluralism and the Politics of Difference: State, Culture, and Ethnicity in Comparative Perspective. – Oxford : Clarendon Press, 1998.

16. Hannerz Ulf. Borders, International // Social Science Journal. – 1997. – N 154 (December). – P. 537–548.

17. Hertzinger Richard. ‘Multikulturalismus’ und ‘Leitkultur’ sind Ir rwege (‘Multiculturalism’ and ‘dominant culture’ are wrong ways), 2010 // Welt Online (published 22.10). – URL: http://www.welt.de/kultur/ar ticle10454526/Multikulturalismus-und-Leitkultur-sind-Irrwege.html (viewed: 18.08.2011).

18. Kastoryano Riva. L’Europe face aux nationalisms (Europe faces nation alism). Le Monde – edition abbons, 2010 (published 26.10). – URL: http:// www.lemonde.fr/cgi-bin/ACHATS/acheter.gi?offre=ARCHIVES&type_ item=ART_ARCH_30J&objet_id=1139219&clef=ARC-TRK-NC_ (viewed: 18.08.2011).

19. apiski Dariusz. Das Weltbild und die Wirtschaftsauffassung des polnischen Rechtspopulismus. – Berlin : Weiensee Verlag, 2004.

20. Mansfield Peter. A History of the Middle East. – Harmondsworth :

Penguin, 1991.

21. Parekh Bhikhu. Rethinking Multiculturalism: Cultural Diversity and Political Theory. – Cambridge, Mass. : Harvard University Press, 2000.

22. Pawlicki Jacek. Holender nie znosi Polaka (A Dutch hates a Pole). Gazeta Wyborcza, 2011 (21.06). – URL: http://wyborcza.pl/1,75477,9820475,Ho lender_nie_znosi_Polaka.html (viewed: 18.08.2011).

23. The Roma. Data in Focus. European Union Minority and Discrimina tion Survey. European Union Agency for Fundamental Rights. Budapest, 2009. – URL: http://fra.europa.eu/fraWebsite/attachments/EU-MIDIS_ ROMA_EN.pdf (viewed: 18.08.2011).

24. Sahlins Marshall. Two or Three Things that I Know about Culture // JRAI. – 1999. – N 5 (4). – P. 399–422.

25. Stolcke Verena. Talking Culture: New Boundaries, New Rhetorics of Exclusion in Europe // Current Anthropology. – 1995. – N 35 (1). – P. 1–24.

26. Taguieff P.A. The New Cultural Racism in France // Telos. – 1990. – N 83. – P. 109–22.

27. Todorova Maria. Imagining the Balkans. – Oxford : Oxford University Press, 1997.

28. Turner Terrence. Anthropology and Multiculturalism: What is Anthro pology that Multiculturalists should be Mindful of It? // Cultural Anthro pology. – 1993. – N 8 (4). – P. 411–429.

29. Wikan Uni. Generous Betrayal: Politics of Culture in the New Europe.

Chicago : The University of Chicago Press, 2002.

30. Woch Renata. Islam in Poland. Between Ethnicity and Universal Umma // International Journal of Sociology. – 2009. – N 39 (3). – P. 58–67.

31. Wolff Larry. The Invention of Eastern Europe. Stanford : Stanford University Press, 1994.

Magorzata Kowalska Poland, Pozna Integration as a way of realising the potential of migration.

European policy towards third country nationals This paper is an outline of the European Union integration policy understood as an answer to current migration tendencies. It is complementary to the conference discussion on cultural fundamentalism and national identity, and it indicates why the European Union’s integration programmes do not meet the demographic, economic and social challenges which Europe is facing nowadays. This article does not address all European Union immigration tools and policies (such as, the use of multiple funds in numerous projects, or the asylum policy), but is focused on integration as the main objective of the Union’s immigration policy. All the information provided is taken from official EU documents and policies, with COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, THE COUNCIL, THE EUROPEAN ECONOMIC AND SOCIAL COMMITTEE AND THE COMMITTEE OF THE REGIONS, European Agenda for the Integration of Third-Country Nationals, Brussels, 20.7.2011, and COMMISSION STAFF WORKING PAPER, EU initiatives supporting the integration of third-country nationals, which accompany the COMMUNICATION from July 2011, being the newest and most comprehensive sources of research.

An Outline of the EU immigration policy Due to numerous reasons, over the past decades most EU Member States have experienced increasing migration. Although in recent years immigra tion to the EU decreased3, migrants from the so-called third countries rep resent around four percent of the total EU population4. Moreover, the Old Continent is strongly influenced by demographic changes, with its aging and declining working-age population and longer life expectancies. The composition of the Union has been therefore changing rapidly, and this situ ation requires new government policies and responses to public concerns.

As the EU authorities claim, (legal) migration can help to address the above “problems” of the continent. It can reinforce its resources with new labour force and therefore improve the productivity of the crisis-stricken EU economy.

But “if the full benefits from migration are to be realised, Europe needs to find a way to better cope with its diverse and multicultural societies through more effective integration of migrants” (COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, 20.07.2011). This policy looks at immigration not as a global problem in a world of inequalities which force people to abandon their homes and seek for a better life in distant and sometimes hostile places, but as a possible remedy to the EU worries. And only on one condition: EU institutions have to keep their reins on it and make sure immigrants fit the European model of citizenship. As the efficiency of the policy of multiculturalism5 has been recently questioned by the political leaders of Germany, France and Great Britain, a consistent shift towards the policy of monoculturalism and inte gration in the regional, trasnational and EU dimensions has been observed.

European programmes – such as the Europe 2020 Strategy6 and the Stockholm Programme (which I discuss briefly later) – “fully recognise the potential of migration for building a competitive and sustainable economy In 2008 immigration to the EU deceased by 6 % compared with 2007 whereas the immigration from the EU increased by 13 %, and this trend was continuing in following years.

With a few Member States with above 13 % population of foreign born, such us:

Latvia, Estonia, Spain, Sweden.

Official Western countries’ policy since the 1970s, first in Canada and Australia, then in the EU.

Europe 2020 is the EU’s growth strategy for the coming decade. It postulates that ”In a changing world, we want the EU to become a smart, sustainable and inclusive economy”.

and they set out, as a clear political objective, the effective integration of legal migrants, underpinned by the respect and promotion of human rights (…). Member States have confirmed their commitment to further develop ing the core idea of integration as a driver for economic development and social cohesion, in order to better enhance migrants’ contribution to eco nomic growth and cultural richness” (COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, 20.07.2011).

The process of successful integration is interwoven with the possible economic growth of Europe and is discussed primarily in economic terms (though the question of human rights and cultural richness is also stressed in all official papers).

What does integration actually mean?

According to the EU official terminology, integration is a multidimen sional (or two-dimensional in older documents) process of interaction be tween immigrants and the receiving society7. Although it is the Member States that are primarily responsible for developing and implementing in tegration policies, it is primarily at the local level where the integration process takes place. Integration is understood not as a single policy but as a dimension which requires effort in many areas and needs to be taken into account in a wide range of policy developments at various levels.

Yet again, succeeding in the integration challenge is crucial for European economic, social, and territorial cohesion.

The EU has a variety of instruments which can be deployed to sup port migrants’ integration, including financial support, policy coordination and, in certain cases, legislation.

Subsequently, “effective integration of migrants into the receiving so cieties is essential for the success of any migration policy. Without it, the migrant, whether a worker, family member or asylum seeker, risks en countering difficulties in getting a job, and faces the prospect of social exclusion and poverty – a high price for the individual and a waste for society” (COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, 20.07.2011).

All the following quotes are taken from the COMMUNICATION FROM THE COM MISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, THE COUNCIL, THE EUROPEAN ECONOMIC AND SOCIAL COMMITTEE AND THE COMMITTEE OF THE REGIONS, European Agenda for the Integration of Third-Country Nationals, Brussels, 20.7.2011.

This discourse assumes that integration and migration are two sides of the same policy coin, and that there is no migration without integration.

This is a very dangerous and judging way of thinking, as it excludes dif ferent possibilities of coexistence of the old inhabitants of Europe and the newcomers.

EU Cooperation in the area of Integration EU cooperation in the area of integration of third-country nationals has developed since the adoption of the Tampere Programme in 1999.

Political debates on integration have been held regularly since, as part of Ministerial conferences on integration (in Groningen 2004, Potsdam 2007, Vichy 2008 and Zaragoza 2010).

There are a few instruments of integration which have been agreed upon since the beginning of EU cooperation on the issue of immigration8.

Let me briefly describe them here:

Based on the Hague Programme (the five-year programme following the one signed in Tampere, Finland), the Common Basic Principles for Immigrant Integration Policy in the European Union (CBP) were adopted by the Council in 2004, providing a framework for policy development in this area. Following their adoption, the Commission proposed a Com mon Agenda on Integration in 2005 to put the CBP in practice, which was completed by 2010.

The network of National Contact Points on Integration (NCPI) brings together governmental experts in charge of integration policy. The net work was created in 2003 and is coordinated by the Commission. It aims at fostering exchange of knowledge and good practices between Member States and strengthening the co-ordination of national and EU integration policies.

The European Web Site on Integration (EWSI) is another tool devel oped by the Commission for exchanging information on integration. It has been available since April 2009 and it is a treasury of useful documents, All of them are further discussed in the COMMISSION STAFF WORKING PA PER, EU initiatives supporting the integration of third-country nationals, Accompanying the document COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EUROPEAN PARLIAMENT, THE COUNCIL, THE EUROPEAN ECONOMIC AND SOCIAL COM MITTEE AND THE COMMITTEE OF THE REGIONS, European Agenda for the Inte gration of Third-Country Nationals, Brussels, 20.7.2011.

links, practices and news on the integration policies and programmes. The Commission stresses that the EWSI covers all dimensions of the integra tion process and that it gathers information from various categories of stakeholders, such as, national ministries, regions, local authorities, civil society, academia, private enterprises or international organisations.

Yet another Commission development is the European Integration Forum. It is a consolidated assembly and a consultative entity gathering around 100 civil society representatives from all Member States. Since 2009, the Forum has been convened twice a year by the Commission in cooperation with the European Economic and Social Committee.

The manual of integration must also be mentioned here. There have been three editions of the “Handbook on Integration for policy-makers and practitioners” published since 2004.

The list of the integration tools should be closed with the European Fund for the Integration of third-country nationals (EIF) as part of the general programme “Solidarity and Management of Migration Flows”. I will discuss the Fund shortly.

Since December 2009, the Lisbon Treaty provides an explicit legal ba sis for all EU incentives and support for Member States’ actions to promote the integration of third-country nationals residing legally in the Member States. The EU policy context in this area has been further framed by the Stockholm Programme, which was adopted by the European Council dur ing the Swedish Presidency for the period 2010–2014 (following the Tam pere and the Hague Programmes;

the latter expired in December 2009), and the Europe 2020 Strategy, which identifies as its first headline target the aim to raise to 75% the employment level in the EU of women and men aged 20–64, including through better integration of legal migrants.

While EU treaties (including Lisbon) provide the legal basis for legis lation, the five-year plans spell out how the powers will be used by setting the parameters for future policy and practice.

Following the new Treaty and the Stockholm Programme, in June the Council conclusions were adopted on ‘Integration as a Driver for De velopment and Social Cohesion’, calling on the Commission to develop a new European agenda for integration, to reinforce the tools for knowledge exchange and to facilitate the mainstreaming of integration priorities in all relevant policy areas.

In the field of legal migration, EU legislation provides for a common legal framework regarding the conditions of entry and stay, and a com mon set of rights for certain categories of migrants. So far, five directives have been adopted and three proposals for new directives have been also presented by the Commission.

The retreat from multiculturalism and the emergence of civic integra tion as a key element of immigration law and policy raise the key ques tions of European and international human rights law, as well as the future of European identity. Official EU documents, especially the latest ones, stress the multidimensional character of integration as a process of mutual learning. Integration, however, despite the common explanations of the term, support neither pluralism nor diversity.

As the main political objective of the EU policy, integration derives from cultural fundamentalism, as Verena Stolcke put it in her article from the early 1990s/beginning of the 1990s, a predominant rhetoric which de fines culture as something naturally given and segregated spatially, and as a political tool of exclusion in which immigrants are construed as posing a threat to the national unity of the hosting countries (Stolcke, 1995).

Integration is not multidimensional, it rather aims at protecting Euro pean citizens’ privileges and supporting the European economy. There fore, (1) rather than protecting diversity, it protects the EU external bor ders from unwanted immigrants and the EU from spending billions on para-military organisations patrolling the southern seas (organisations like FRONTEX);

and (2) those lucky enough to be highly-qualified and able to reinforce the economic system of the aging and less powerful Union are required not only to obey the law, but also to internalise the norms and ways of life of the majority community.

In some instances, integration affects many aspects of human life, for example, when it is used as a protective policy against marriages of con venience. At the same time, it favours Member States’ interests and the ways of life which are prevalent among their citizens. If one wants to belong, one must follow certain sets of rules.

Let us have a look at the main EU immigration policy directives. As mentioned above, the Common Basic Principles on Integration, agreed by the Council in 2004, serve as a reference for the activities of the European Integration Forum and other EU integration bodies.

Yet, as vague as they may be, the Principles can be interpreted in nu merous ways, and, what is particularly relevant to this paper, they stress the importance of the immigrants’ compliance with EU values (which are not specified though, Principle N 2) and their contribution as employees to the host societies (Principle N 3). After the Charter of Fundamental Rights, Principle N. 8 guarantees “the practice of diverse cultures and religions […], unless practices conflict with other inviolable European rights or with national law”. In theory, this depiction safeguards women’s and children’s rights and the freedom to practice religion, but it leaves space for very dif ferent interpretations. Nobody knows who decides which practices conflict with which rights or laws, but one certainly knows which side sets the rules.

As indicated above, the integration process is strongly focused on pro tecting the EU’s borders from the new incomers who threaten “Europe’s area of freedom, security and justice”. In the report from the fifth meeting of the European Integration Forum “Integration through local actions”, which took place in May 2011 (23rd–24th), it is stated: “The need for a robust and long term common integration policy, as well as increased soli darity and a better sharing of responsibility was highlighted, especially following the recent developments in the Southern Mediterranean that put Europe’s area of freedom, security and justice and the Schengen system under pressure”. These words clearly demonstrate the main objectives of the European Integration policy.

The European Forum is financed by the European Fund for the Integra tion of Third-country Nationals, under Community Actions9. The Euro pean Integration Fund (EIF) was established with 825 million euros which are to be spent in the period 2007–2013 as part of the general programme “Solidarity and Management of Migration Flows”. The amounts assigned to the particular “tasks of integration” have hardly anything to do with integration as a process of mutual learning.

First, the “Solidarity and Management of Migration Flows” pro gramme established financial solidarity mechanisms covering four areas:

(1) controls and surveillance of external borders;

(2) return of Non-EU Member Country nationals residing illegally in the EU;

(3) integration of legally resident Non-EU Member Country nationals;

and (4) asylum.

The overall amount envisaged for the framework programme “Solidarity and management of migratory flows” is EUR 5 866 million for the period 2007–2013. Additionally, the following amounts should also be provided:

(1) EUR 285.1 million for the FRONTEX Agency;

(2) EUR 900 million for the implementation of large-scale information systems;

and (3) EUR 62.3 million for the setting up of a European Migration Observatory.

There are some other funds which may be used in the process of integration, such as the Cohesion Fund, the Social Fund, the European Refugee Fund, and so on.

Second, the EIF itself supports national, transnational, and EU-level actions taken to support the integration of non-European Union country nationals. Again, the actions listed are focused on the development of an efficient information system and implementation of the EU integration pol icies on the state and local level. The Fund was appointed to: (1) facilitate the development and implementation of appropriate admission procedures designed to support the integration process;

(2) support the development and implementation of the integration process, particularly in relation to non-EU country nationals who recently arrived in the host country;

(3) enhance the capacity of EU countries to develop, implement, follow up and evaluate policies for the integration of non-EU country nationals;

(4) support the exchange of information and good practices in and between EU countries by developing, implementing, and assessing policies and measures for the integration of non-EU country nationals;

(5) set up pilot projects and cooperation networks founded on transnational partnerships with a view to promote the exchange of information and good practices;

(6) organise transnational information and awareness-raising campaigns;

(7) facilitate the publication of comparative studies and joint pilot pro jects;

and to (8) assist the development of statistical tools, methods and indicators designed to measure the level of development of integration policies. As a list of the main concerns about the process of integration, it does not leave much space for dialogue on the current policy.

The priority of the Stockholm Programme is “a transformation of the European citizenship from an


idea into a concrete reality”, yet the only action proposed to realize this ambitious project is to protect the EU’s borders from the unwanted immigrants. The programme emphasizes the importance of a flexible migration policy to meet the future labour needs in the EU, but there are certain requirements that the migrants must meet.

Those who do not meet them must not stay within the EU borders, and the Union and the Member States should intensify the efforts to return the illegally-residing third-country nationals.

As the European Civil Liberties Network10 argues, since the late 1990s, external border controls of the EU were stepped up and militarised, followed by the third country readmission agreements and detention centres, and by the military-oriented FRONTEX patrolling the Mediterranean Sea. The Network proves that the EU policy targets the unwanted immigrants from poor countries. In its statement which opposes the Stockholm Programme, European Civil Liberties Network. – URL: www.ecln.org the organisation argues that “highly skilled migration is being encouraged to replace the EU’s ageing workforce and to maintain its living standards while ensuring the EU’s ‘competitive edge’ in the global market economy.

At the same time, the labour of undocumented migrants, working and living without labour and social rights – and under constant threat of deportation – is being shamelessly exploited in Europe […]. It is a damning indictment of neo-liberal globalisation that while travelling the world to generate profit in certain industries is encouraged, travelling to survive is condemned”11.

Neither is integration a multidimensional process. The European In tegration Forum and the interactive European Website on Integration are the basic tools to make integration work. But, although they are called platforms for dialogue and invite stakeholders at all levels to co-operate, it was only at the last EIF meeting that “it was suggested that representa tives from non-EU countries of origin should be invited to next Forum”12.

Integration has become an administrative and sometimes paramilitary process of protecting Europe’s external borders, and making sure its rich population does not feel threatened by immigrants and their distinct ways of life. Europe welcomes only those lucky enough to be highly-qualified and ready to obey its laws and internalise its norms;

only those who could fit and work for the benefit of the old system.

Nevertheless, in a changing world, challenged by serious ecological, economic and demographical crises, integration may not be a judicious an swer to immigration flows. It is highly contested at various levels, but it still requires scientific research which could affect political debates on migra tion. Policy at all levels should draw from an interdisciplinary and interna tional discussion on production and distribution. After all, as the authors of the report Living together: Combining diversity and freedom in 21st century Europe (Report of the Group of Eminent Persons of the Council of Europe) have put it, diversity, or multiculturalism, is Europe’s destiny.

Oppose the “Stockholm Programme”. Statement by the European Civil Liberties Network on the new EU five-year plan on Justice and Home Affairs. – URL: http://www.

ecln.org/ECLN-statement-on-Stockholm-Programme-April-2009-eng.pdf One-third of the Forum’s members represents EU organisations which work in the field of immigrant integration, and this can include the social partners. The remaining par ticipants come from consultative bodies from the Member States (with each Member State sending between one and four representatives).

References 1. COMMUNICATION FROM THE COMMISSION TO THE EURO PEAN PARLIAMENT, THE COUNCIL, THE EUROPEAN ECONOM IC AND SOCIAL COMMITTEE AND THE COMMITTEE OF THE REGIONS, European Agenda for the Integration of Third-Country Na tionals, Brussels, 20.7.2011. – URL: http://www.epim.info/wp-content/ uploads/2011/01/European-Agenda-for-the-Integration-of-Third-ountry Nationals.pdf 2. COMMISSION STAFF WORKING PAPER, EU initiatives supporting the integration of third-country nationals.

3. Stolcke Verena. Talking Culture // Current Anthropology. – February, 1995. – Vol. 36. – N 1.

4. European Civil Liberties Network. – URL: http://www.ecln.org/ 5. Oppose the «Stockholm Programme». Statement by the European Civil Liberties Network on the new EU five-year plan on Justice and Home Affairs. April 2009. – URL: http://www.ecln.org/ECLN-statement-on -Stockholm-Programme-April-2009-eng.pdf О.Ю. Малинова ИНИОН РАН, г. Москва Россия и Европа/Запад:

моменты трансформации долгого дискурса о коллективной идентичности Дискуссии о национальной самобытности России, об отношении её к Европе/Западу, о перспективах модернизации и возможности «особого пути» продолжаются около двух столетий, порождая отно сительно устойчивый дискурс, структура которого задана противо стоянием двух полюсов, рассматривающих Россию как тоже-Европу или не-Европу и соответствующим образом оценивающих перспек тивы освоения западного опыта и задачи внутренней и внешней по литики. Этот дискурс оставил глубокий след в отечественной культу Исследование проводилось при поддержке Российского гуманитарного науч ного фонда, грант № 06-03-02-038а.

ре: он был колыбелью, в которой рождалась русская философия, он заложил традиции осмысления особенностей национальной истории и культуры, он стал лабораторией, где исследовалась специфика рос сийских социальных и политических институтов и разрабатывались альтернативные проекты развития, он послужил школой, воспитав шей русскую интеллигенцию и многое другое. Но помимо всего про чего это был дискурс о коллективной идентичности, в котором фор мулировались, развивались и соперничали разные представления о том, кто есть Мы, составляющие культурное и политическое сообще ство, стоящее за понятием «Россия». Именно этот аспект дискуссий о России и Европе/Западе и станет предметом нашего анализа.

Было бы неверно представлять противостояние «западничества»

и «почвенничества»14 как исключительно российское явление: про блема коллективной самоидентификации по отношению к «прогрес сивному» Западу вставала во многих странах «догоняющей модерни зации», раскалывая элиту на призывающих к скорейшему освоению передового опыта «западников» и уповающих на национальную самобытность «почвенников» (см. Daskalov, 2002;

Jedlicki, 1999;

Walicki, 1991).

Вариации на те же темы звучат сегодня в постколониальных дис курсах, в спорах «евроскептиков» и «еврооптимистов», в выступле ниях антиглобалистов и т.д. Однако в России данный тип дискурса воспроизводится беспрецедентно долго15;

причем периодически он Термин «западничество» используется здесь расширительно: он указывает не столько на классическое западничество, т.е. комплекс идей, сложившийся в 1840-х гг.

и тесно связанный с определенным общественно-историческим контекстом, сколько на условное направление в отечественной общественно-политической мысли, рас сматривающее опыт Запада как ориентир для российской модернизации. «Почвен нический» лагерь, в свою очередь, представлен множеством направлений, так или иначе настаивавших на принципиальном несходстве России и Запада и на необходи мости своего, особого пути.

Если вообще можно говорить о longue dure применительно к интеллектуаль ной истории, то дискурс о России и Европе/Западе, несомненно, должен рассматри ваться в качестве примера такого «долгого» спора, возобновлявшегося на протяже нии жизни нескольких поколений в меняющихся контекстах. Хотя вопрос о том, действительно ли мы имеем дело с одним и тем же типом дискурса, безусловно, нуждается в исследовании.

приобретает значение одного из главных идеологических водоразде лов16.

Исторически, по крайней мере, с XVIII в., Европа/Запад были зна чимым Другим, по отношению к которому определялась и переопре делялась русская идентичность. У этого Другого есть разные имена, которые часто используются как синонимы, хотя семантически они не вполне тождественны. Для большинства участников нашего долгого дискурса Россия – часть Европы, но почти никогда не часть Запада.

Разумеется, Европа/Запад – не единственный Другой, через соотнесе ние с которым конструировалась русская/советская/российская иден тичность;

однако данная оппозиция была чрезвычайно устойчивой и важной, и на то был ряд причин – геополитических, исторических, культурных. Вопрос о сохранении национальной «самобытности» в ситуации «догоняющей модернизации» на протяжении большей ча сти XIX в. занимал центральное место в комплексе проблем, осмыс ление которых составляло содержание складывавшегося дискурса о нации. Отчасти это было связано с относительной неактуальностью «собственно националистических» вызовов: соперничающие модели идентичности конструировались в уже существующем государстве, которое, безусловно, полагалось русским. Даже в 1880-х гг. нацио нальный вопрос в России, по словам В.С. Соловьева, был «вопро сом не о существовании, а о достойном существовании» (Соловьев, 1989, с. 260). В силу этого, из трех основных националистических лейтмотивов, выделенных Э. Смитом, – национальной автономии, национального единства и национальной идентичности (Смит, 2004, с. 343) – в России ведущую роль играл последний. Вместе с тем, ког да русскому обществу пришлось столкнуться с политическими вызо вами со стороны «чужих» национализмов (особенно остро – в связи с польским восстанием 1863 г.), дискурс о европейскости/неевропей скости России существенно повлиял и на восприятие этих вызовов, и на формулировку ответных программ.

Наконец, имело место переплетение имперского и националисти ческого дискурсов, и здесь Европа/Запад также оказывались Другим, К примеру, в Польше, где в XVIII и XIX вв. тоже были свои «западники» и «славянофилы, в силу более разнообразной повестки дня, где сложно переплетались различные аспекты националистических, политических и экономических программ, цивилизационный выбор более сложно коррелировал с традиционным делением на правых и левых (Walicki, 1994, p. 9;

Walicki, cp. XI).

с которым удобно было соотноситься17. Еще более сложная диалек тика разных оснований идентификации наблюдалась в официаль ных идеологических практиках советского периода. Различия между СССР и Западом интерпретировались как формационные, классовые – и в этом смысле мы, безусловно, имеем дело с другой системой фор мирования высказываний и другой структурой оппозиций (не «за падничество» vs. «почвенничество», а марксизм-ленинизм, обосно вывающий советский путь строительства социализма, vs. различные варианты буржуазных и ревизионистских/оппортунистических идео логий, доказывающие преимущества пути, по которому идет Запад).

Однако то обстоятельство, что классовый враг имел очевидную гео политическую приписку, рождало множество параллелей со старым дискурсом о России и Европе. Кроме того, хотя СССР и рассматри вался как многонациональное государство, это не мешало в опреде ленных контекстах наделять представляемое им сообщество чертами, традиционно приписываемыми русской культуре (особенно ярко эта тенденция обозначилась во второй половине 1930-х – 1940-х годах).

Таким образом, если рассматривать почти двухвековые дискуссии об отношении России к Европе/Западу как дискурс о коллективной идентичности, следует признать, что он представлял собой сово купность не всегда отчетливо разделяемых, а порой и сознательно смешиваемых высказываний о сообществе, которое в зависимости от контекста и намерений высказывающегося определяется в наци ональных, этнокультурных, религиозных, формационных, геополи тических или цивилизационных категориях. Причем высказывания, идентифицирующие Нас по столь разным основаниям, опираются на общий репертуар смыслов18.

Несколько упрощая, можно сказать, что оппозиция по цивилизационному принципу играла важную роль в имперском дискурсе. Вместе с тем соотнесение с отдельными западными странами (прежде всего – с Австрией) создавало уверен ность в том, что в России национальный вопрос стоит иначе и перспективы встраи вания национального проекта в имперский – более оптимистичные.

Хотя дискурс о коллективной идентичности развертывается во времени и от личается определенной преемственностью, едва ли правильно рассматривать его как упорядоченное движение идей: однажды предложенные интерпретации не обяза тельно в дальнейшем воспроизводятся и развиваются. Таким образом, артикулируе мые в рамках определенной системы формирования высказываний идеи, нарративы, образы, метафоры и проч. образуют своеобразный репертуар смыслов, к которым сознательно или неосознанно апеллируют участники данного дискурса. В результате разные интерпретации, с одной стороны, соперничают, с другой – могут весьма при чудливо комбинироваться друг с другом.

В настоящей статье мы попытаемся проследить основные момен ты трансформации структуры долгого дискурса о России и Европе/ Западе. Предметом нашего внимания будет соперничество моделей коллективной идентичности, которые артикулировались в рамках этого дискурса, т.е. дискурсивно формируемые базовые представле ния о Нас (обычно в соотнесении с некими Значимыми Другими), которые структурируют восприятие социальной реальности. В каче стве инструмента анализа используются две пары идеально-типиче ских моделей:

1. Базовые идеально-типические модели интерпретаций идеи на ции, характерные для определенных типов мировоззрения.

Первая модель (условно – либерально-прогрессистская) опира ется на либеральную концепцию прогресса, рассматриваемого как универсальный процесс поступательного развития от низшего к высшему, который потенциально (но не в данный момент) охваты вает всё человечество. Предполагается, что успехи разных народов на пути прогресса неравномерны, отсюда предметом интерпретации оказывается вопрос об их взаимном позиционировании в системе ценностных координат, задаваемой вектором прогресса (в определе нии которого, в свою очередь, возможны вариации). Необходимость такого позиционирования создаёт перспективу «соревнования» наро дов, которое, однако, не является жестким, поскольку у аутсайдеров сохраняется надежда на «рывок». Эта модель «идеи нации» придаёт большое значение инновационной деятельности и индивидуальному творчеству и в целом позитивно оценивает роль культурных заим ствований. В зависимости от того, как видятся «конечная цель» про гресса и способы её достижения, возможны различные версии этой модели – собственно либеральная, социалистическая, радикально демократическая, христианско-экуменическая и т.д.

Вторая модель (условно – консервативно-фундаменталистская) в качестве основного субъекта истории рассматривает некое орга ническое «живое целое» – народ (нацию, «племя») с присущими ему культурой, «бытом», системой сложившихся социальных от ношений. Развитие этого «живого целого» мыслится либо как про цесс «органичного возрастания» без изменения качества, либо как циклический процесс рождения – расцвета – упадка. Однако и в том, и в другом случае оно уникально и по определению не является «по вторением» опыта других народов (что не исключает момента со ревнования: идея «исторических народов», играющих особую роль в судьбах человечества, разрабатывалась и в рамках этой модели). От сюда – характерный для данного типа интерпретаций «идеи нации»

акцент на культурную самостоятельность и предубеждение против заимствований, равно как и против инноваций, инициированных творчеством отдельных индивидов, самонадеянно опирающихся на собственный разум. Идеал «органического развития» придает особое значение мудрости народа (хранителя традиций и носителя цельного, непосредственного, «не испорченного» рационалистическим анали зом истинного знания) и власти авторитета. Эта модель интерпрета ции «идеи нации» также может варьироваться в зависимости от того, какими смыслами наделяется описываемое «органическое целое» и как видятся его отношения с Другими.

2. Идеально-типические нарративы, задающие формулу соотне сения со Значимым Другим и предполагающие определенную стра тегию интерпретации сходств и различий между Россией и Европой/ Западом:

«Западническая» формула опирается на представление о том, что Россия, в общем, развивается по тому же пути, что и Европа/ Запад. Она подчеркивает потенциальное (реже – актуальное) сход ство между Нами и Значимым Другим. Различия рассматриваются как а) вписывающиеся в категорию национальных особенностей (свойственных всем европейским странам), б) связанные с «отста ванием» от Европы/Запада. Последние оцениваются как недостатки, но считаются временными и преодолимыми. Россия представляется как «молодая» страна, которая раньше или позже «догонит» Европу и «скажет своё слово». С мировоззренческой точки зрения «западни ческий» тип нарратива ближе к либерально-прогрессистской модели «идеи нации». Однако он может опираться и на консервативно-по чвеннический репертуар смыслов.

«Почвенническая» формула предполагает, что России надлежит идти по «своему собственному» пути, который принципиально не совпадает с траекторией развития Европы/Запада. Различия интер претируются как качественные и непреодолимые. Как правило, «по чвеннические» концепции наделяют Россию свойствами, которые обеспечивают её моральное превосходство перед Западом, таким об разом, различия оцениваются как благо. «Почвеннический» тип нар ратива тяготеет к консервативно-фундаменталистской интерпрета ции «идеи нации», однако может иметь и «прогрессистскую» основу.

Следует подчеркнуть, что обе стратегии соотнесения со Значимым Другим могут и не иметь четко выраженного мировоззренческого фундамента и использоваться сугубо прагматически.

В долгом дискурсе о России и Европе мы находим различные ва риации этих идеально-типических подходов, в том числе – и множе ство гибридных вариантов, сочетающих элементы разных подходов.

На протяжении значительных периодов времени структура этого дис курса задавалась бинарной оппозицией полярно противоположных моделей идентичности, тяготевших к идеально-типическим форму лам «западничества» и «почвенничества». Однако были и моменты трансформации, когда доминирующими оказывались гибридные мо дели. На них-то мы и хотим сосредоточить внимание.

Противостояние двух «полюсов» отчетливо оформилось в 1840–1850–х гг. в полемике западников и славянофилов и с раз ной степенью интенсивности воспроизводилось на протяжении боль шей части XIX в. Однако в конце XIX – начале ХХ в. обозначилась перспектива его преодоления. Проблема отношения к Европе/Западу утратила былую остроту. Общественное внимание было приковано к другим, более насущным политическим проблемам. В дискурсах о коллективной самоидентификации соперничество разных проек тов нациестроительства в границах империи существенно потеснило тему «России и Европы». Вполне зримые успехи «экономической ев ропеизации» психологически увеличивали дистанцию между преж ней, дореформенной, и современной Россией – Россией городов и железных дорог, фабрик и банков, бюрократического чиновничества и либерального земства, – и тем самым уменьшали степень Наших отличий от Значимого Другого. Вместе с тем по мере того как рус ская «самобытность» воплощалась в более современных формах, она утрачивала прежние ассоциации с «отсталостью», а её сохранение менее жестко увязывалось с ограничением чужеродных заимствова ний. Не только либералы-западники, вроде П.Н. Милюкова, но и рус ские националисты новой формации, как М.О. Меньшиков, не рас сматривали соотношение «оригинальности национальной жизни» и «культурных заимствований» по принципу игры с нулевой суммой19.

Хотя дискурс о коллективной идентичности развертывается во времени и от личается определенной преемственностью, едва ли правильно рассматривать его как упорядоченное движение идей: однажды предложенные интерпретации не обяза В начале ХХ века дискурс о «самобытности» по отношению к «Запа ду» для многих ассоциировался с реакционным «узким национализ мом» и в силу этого был неприемлем даже для русских национали стов новой формации (Коцюбинский, 2001, с. 56–57, 77–80, 92–94).

В целом контекст вполне благоприятствовал убеждению, что время «повторения задов» славянофильства и западничества прошло. По казательный пример – полемика, вызванная публикацией «Вех»: хотя затронутые проблемы были прямо связаны с темами, находившими ся в центре долгого дискурса о России и Европе/Западе, водоразделы между «веховцами» и их оппонентами пролегали отнюдь не по линии «западничества» / «почвенничества». Правда, с началом Первой миро вой войны интерес к проблеме коллективной самоидентификации по отношению к «Западу» несколько оживился (Розанов, 1915;

Бердяев, 1990;

Эрн, 1991). Однако в историософских конструкциях «неославя нофилов» и их оппонентов вполне отчетливо наметилась тенденция к поиску «гибридных» моделей самоидентификации, осознанно на целенных на «синтез» прежних противоположностей: все участники дискуссий 1914–1917 гг. говорили о сближении России и «Запада»

как о явной тенденции и желаемой перспективе, для всех «органи ческое вхождение в Европу» не означало стирания качественных различий между Нами и Значимым Другим, все связывали с войной надежду на обретение «духовной самостоятельности» и преодоление подражательного «западничества» (подробнее см. Малинова, 2008).

Настоящий ренессанс дискуссий о России и Западе пришёлся на 1920-е гг., когда появилась возможность пересмотреть «формулы со отнесения» со Значимым Другим (подробнее см. Малинова, 2009, гл.

2). Октябрь 1917 г. радикально изменил систему координат, в которой определялась российская идентичность. Оценивая ретроспективно, можно сказать, что утверждение коммунистического режима провело между Нами и «Западом» неизгладимую черту. Как бы ни расходи лись пути развития России и западноевропейских стран до 1917 года, в истории ХХ века СССР, несомненно, оказывается «особой статьей»

как единственная страна, столь долго строившая «новое общество».

тельно в дальнейшем воспроизводятся и развиваются. Таким образом, артикулируе мые в рамках определенной системы формирования высказываний идеи, нарративы, образы, метафоры и проч. образуют своеобразный репертуар смыслов, к которым сознательно или неосознанно апеллируют участники данного дискурса. В результате разные интерпретации, с одной стороны, соперничают, с другой – могут весьма при чудливо комбинироваться друг с другом.

Конечно, на исходе второго десятилетия теперь уже минувшего сто летия едва ли кто-то мог предугадать такой итог. Но многим совре менникам было очевидно, что наступает пора глобальных социаль ных перемен, эпицентром которых неожиданно оказалась Россия.

Впрочем, перспектива пересмотра «системы координат» задава лась не только совершавшимся в России – Европа тоже столкнулась с проблемой переосмысления собственной идентичности20. Пережив шие войну поколения смотрели на жизнь другими глазами: прежние идеалы обветшали, казавшиеся незыблемыми принципы стали вну шать сомнения. Либеральные ценности, демократия, религия и даже семейные устои – всё лишилось прочных оснований. «В огне этой страшной войны…, – писал Н. Бердяев, – расплавились все оковы, наложенные на жизнь учениями и теориями» (Бердяев, 1990, с. 105).

«Запад» утратил ореол былой привлекательности;

сомнения в идее «всеобщего прогресса» стали общим местом. История, казалось, предоставляет России шанс пересмотреть свои отношения с Западом и Востоком, переписать их «с чистого листа». Неудивительно, что в 1920-е годы предпринималось множество попыток заново решить старую проблему «цивилизационной идентичности» России. Полем для экспериментов стали и официальный партийный дискурс боль шевиков, и оппозиционные дискурсы русской эмиграции.

Тот факт, что первая в мире социалистическая революция про изошла именно в России, казалось бы, должен был принципиально изменить вектор её позиционирования по отношению к «Западу» – во всяком случае, для тех, кто принимал марксистскую концепцию прогресса. Ведь Россия в некотором смысле не только «догнала», но и «перегнала» Запад, причем по меркам, установленным западной доктриной! Однако переопределение коллективной идентичности «по факту» революции произошло не сразу. Представление о том, что Россия должна следовать общей с Европой исторической тра ектории, было доминантной идеей русского марксизма, предметом принципиального спора с народничеством в 1890-х гг. В этом споре сторонники «особого пути» вынуждены были уступить – победил Не случаен успех книги О. Шпенглера «Закат Европы», появившейся в 1918– 1922 гг. В шпенглеровской критике европейской цивилизации многие увидели парал лели с русской философской традицией. Идея Шпенглера, «неслыханная по новизне и смелости в западной мысли, – писал С.Л. Франк, – нас, русских, не поражает своей новизной: человек западной культуры впервые осознал то, что давно уже ощущали, видели и говорили великие русские мыслители-славянофилы» (Франк, 1922, с. 49).

подход, в свете которого Россия представлялась, безусловно, отста ющей, причем марксистская теория позволяла вполне «объективно»

оценить степень этого отставания, измеряя её уровнем развития ка питализма в промышленности и сельском хозяйстве, численностью городского пролетариата и пр.

До 1917 г. для многих казалось аксиомой, что социалистическая революция должна начаться не в России. И когда в августе 1917 г.

на Шестом съезде РСДРП(б) был принят курс на взятие государ ственной власти, возможность начать социалистическую револю цию в отсталой по европейским меркам стране «своими силами»

многим казалась невероятной. И после того, как большевикам уда лось взять власть в свои руки, ещё долгое время одержанная победа воспринималась как «занятие плацдарма» в ожидании уже близкой мировой пролетарской революции. Лишь в 1924 г., когда был взят курс на построение социализма в одной отдельно взятой стране, за русским пролетариатом была закреплена роль лидера мирового рабочего движения, а за Россией – статус первой социалистической страны. Тем самым отношение к Значимому Другому кардинальным образом переопределялось: Советская Россия из «отсталой» страны превращалась в «передовую». Был сконструирован новый вариант прогрессистской модели коллективной идентичности, представляв ший первую в мире страну победившего социализма лидером нового этапа мировой истории. Правда, эта модель имела обращение пре имущественно внутри СССР, Западом она не разделялась (во всяком случае, не была там доминирующей). В новом контексте оппозиция к «Западу» оказывалась более острой, чем прежде: она приобрета ла принципиальный, классовый характер. И то обстоятельство, что классовый враг имел очевидную геополитическую приписку, рожда ло множество параллелей со старым дискурсом о «России и Евро пе». Впрочем, собирательный образ «Запада» не был монолитным.

Однако если во времена славянофилов этот образ формировался по принципу противопоставления культур (в силу чего отдельно взятые европейские страны и тем более США нередко выпадали из собира тельного «Запада»), то теперь противостояние интерпретировалось в более жестких классовых категориях, благодаря чему географиче ские границы Враждебного Другого определялись вполне однознач но. Отметим попутно, что менялась не только трактовка отношения к «Западу»: принимая роль лидера мирового антикапиталистического движения, Россия оказывалась в авангарде широкой коалиции, вклю чавшей и колониальные народы «Востока». Причем классовая пер спектива давала основание рассматривать «Восток» как «скорее со юзника», тогда как «Запад» – преимущественно как «общего врага»

(разумеется, за вычетом коммунистического движения).

Новое определение коллективной идентичности России по отно шению к «Западу», сложившееся в официальном большевистском дискурсе в 1920-х гг.

, интерпретировало отношения вражды и со лидарности в классовых терминах. Однако в середине 1930-х гг. с поворотом от официального интернационализма к тому, что Д. Бран дербергер удачно назвал «русоцентричной формой этатизма», в само позиционировании по отношению к Значимому Другому появились и «национальные» оттенки. Молодое советское государство нуждалось в историческом и культурном «фундаменте» для собственной леги тимации и мобилизации массовой поддержки. Наиболее очевидным способом обеспечить такой «фундамент» была реинтерпретация ты сячелетней политической истории России (Brandenberger, 2002, р. 30–62) как предыстории Великого Октября. Конструирование но вого исторического нарратива и нового пантеона отечественной куль туры сопровождалось очевидными отступлениями от пролетарского интернационализма в пользу «русоцентризма». Впрочем, принципы интернационализма из официальной риторики не исключались, но эклектически достраивались «националистическими» образами и идеями. Тем самым в доминантную модель коллективной идентично сти России как родины первой в мире социалистической революции, противостоящей капиталистическому Западу, включались субдоми нантные смыслы из старого репертуара, проецирующие тему «герои ческой борьбы за независимость против многочисленных врагов» (в том числе – против «германских элементов») вглубь веков.

Попытки переписать отношения России с «Западом» и «Восто ком» в новом контексте, заданном революцией 1917 г., предпринима лись и в оппозиционных большевизму кругах. Наиболее интересен в этом отношении опыт евразийцев. Предложенное ими определение коллективной идентичности было во многих отношениях революци онным – под стать эпохе, в контексте которой оно родилось. Фор мально отказываясь от идеи прогресса, евразийцы сохраняли веру в возможности «правящего слоя», вооруженного «истинной» идео логией, переменить ход истории, характерную для наиболее ради кальных версий прогрессистской модели. И в то же время лежавшая в основе их построений концепция «соборной или симфонической лич ности» как «всеединства, внутри которого нет места механическим и причинным связям» имела отчетливые коннотации с консервативно фундаменталистским репертуаром. Радикально порывая с «европеиз мом» западничества, евразийская модель представляла Россию как аб солютно чуждую Западному и одновременно – духовно родственную Восточному Другому. Такая постановка вопроса позволяла видеть Нас как самостоятельный культурный мир, рядоположенный Европе/Запа ду – и в то же время качественно от неё отличный. Евразийцы как бы нарочно стремились перерезать пуповину западнических ожиданий, сориентировав вектор коллективной идентификации на восток – и одновременно на саму Россию-Евразию, которая способна, в их пони мании, быть самостоятельной величиной, равнозначной и «Западу», и «Востоку». Это была попытка радикально переписать систему коорди нат, в которой конструировалась русская идентичность.

Представляется, что в первой четверти ХХ века обозначилась вполне реальная перспектива трансформации «долгого» дискурса о «цивилизационной идентичности» России, построенного на проти востоянии зеркально противоположных моделей «западничества» и «почвенничества» (по принципу «или – или») в направлении сопер ничества более сложно устроенных «гибридных» моделей, между ко торыми, в принципе, возможны были точки пересечения. Судьбу этой тенденции определила политическая история ХХ века. Эволюция советского режима и упрочение фашизма в Германии и Италии раз венчали иллюзии евразийцев и сменовеховцев относительно «идеи», которую несёт миру новая Россия. Что же касается модели «передо вого социалистического государства» – в официальном дискурсе она просуществовала до конца 1980-х годов и пользовалась большим или меньшим влиянием не только в СССР, но и за её пределами. Однако крах советского проекта не только поставил на ней крест, но и спо собствовал возобновлению бинарного противостояния соперничаю щих моделей коллективной идентичности в годы перестройки.

«Западничество» и «почвенничество» конца ХХ века во многих отношениях отличались от своих дореволюционных предшественни ков. Концептуализация опыта советских десятилетий вносила суще ственные коррективы в модели российской идентичности, разраба тывавшиеся в перестроечном контексте.

На складывавшуюся доктрину нового «западничества» решающее влияние оказало переосмысление итогов коммунистического режима в СССР. Формы, в которых это переосмысление происходило, соз давали серьезные концептуальные трудности для «западнической»

модели коллективной идентичности. Дореволюционное «западни чество» подчеркивало преодолимость значимых различий между Россией и Европой, видя в них проявление исторической отстало сти;

предполагалось, что со временем Россия должна стать такой же, как все европейские страны (разумеется, сохранив свои националь ные особенности). Однако критическая переоценка опыта советской власти, осуществлявшаяся в годы перестройки с помощью системы бинарных противопоставлений (тоталитаризм/демократия, адми нистративно-командная система/рынок, идеологический контроль/ свобода, догматизм/плюрализм и др.) коренным образом ломала эту схему. Россия оказывалась принципиально не такой, как страны За пада – она единственная поддалась коммунистическому соблазну, и это обстоятельство накладывало неизгладимый отпечаток на её прошлое, настоящее и будущее. Новое «западничество» вынуждено было следовать скорее советскому, нежели либеральному варианту прогрессистской модели, подчеркивая качественный характер разли чий, но со знаком «минус».

Такая модель идентификации не способствовала повышению кол лективной самооценки (что само по себе на эмоциональном уровне не могло не провоцировать протест) и, представляя будущий прорыв к цивилизации как ломку национальных традиций, могла опираться главным образом на представления о желанности/необходимости та кого прорыва и на волю просвещённого меньшинства к его осущест влению. К сожалению, эта конструкция действительно была уязвима для критики оппонентов. В конце 1980-х годов критические выпады «почвенников» не встречали широкого сочувствия, поскольку идея перемен пользовалась популярностью, и перспектива жизни «как на Западе» привлекала многих. Но в 1990-х годах, когда возникло разо чарование в начатых реформах, тиражируемый оппонентами образ «западников» как «нигилистов» (если не пособников Врага), кото рые упорно стремятся навязать России неподходящий для неё чужой путь, получил заметное распространение. В 2000-х гг. он проник и в официальную риторику.

Трудности с включением советской истории в собственные идео логические схемы были и у «почвенников». Обозначившийся в конце ХХ века кризис коммунистического режима чрезвычайно осложнял задачу конструирования ретроспективной утопии, которая так важ на для консервативно-фундаменталистских моделей коллективной идентичности. Противостоявший новым «западникам» лагерь в ми ровоззренческом отношении был весьма неоднородным: в нём были и сторонники «русского национального возрождения», призывавшие вернуться к духовным ценностям, которыми обладала старая, доком мунистическая Россия, и «национал-большевики», рассматривавшие Советскую Россию как продолжение Империи, а её достижения (пре жде всего военные) – как проявление «русского национального духа»;

были и православные, и неоязычники, трактовавшие крещение Руси как насильственное обращение в иудейскую по происхождению веру и др. «Почвенников» позднесоветской поры сплачивало стремление защитить национальные ценности, которыми, как им казалось, пре небрегают «западники», и приверженность идее особого пути раз вития России (который понимался по-разному).

Конкуренция альтернативных моделей идентичности имеет место в любом обществе. И не только в России «прогрессисты» и «тради ционалисты» вносят свою лепту в дискурсивное конструирование национальной идентичности – в этом смысле противостояние наших «западников» и «почвенников» отнюдь не уникально. Однако в Рос сии это противостояние оказалось особенно устойчивым: в начале XXI века мы наблюдаем столь же острую конкуренцию взаимо исключающих моделей национальной/«цивилизационной» идентич ности, как и в середине XIX века, причём соперничающие модели типологически сходны. Означает ли это, что Россия обречена на повторение замкнутого круга, в котором периоды «западнических»

порывов сменяются преобладанием «почвеннических» установок?

Представляется, что это не так: в истории последних двух столетий были периоды, когда противостояние «западничества» и «почвен ничества» не играло значимой роли – хотя воображаемые идеально типические полюса оставались значимыми объектами соотнесения.

Так было в начале ХХ века. В известном смысле так было и после революции 1917 года, когда очевидное изменение «системы коор динат» вновь сделало проблему коллективной идентичности пред метом напряженного внимания. Попытки переопределения формул соотнесения России и Европы/Запада в новом контексте не привели к возрождению полюсов «почвенничества» и «западничества», а вы лились в разработку принципиально новых, «гибридных» моделей, предполагавших разные проекции сопоставления со Значимым Дру гим. К сожалению, новые линии развития дискурса о коллективной идентичности, наметившиеся в 1920-х гг., в результате последующей «нормализации» официального советского дискурса, ужесточения цензурных запретов и ограничения контактов с эмиграцией оказа лись маргинализированы.

Возобновление открытого противостояния «западничества» и «почвенничества» в годы перестройки в каком-то смысле было след ствием авторитарного вытеснения соответствующих дискурсов из официального публичного пространства в предшествующий период.

Когда с наступлением гласности был запущен процесс переопреде ления моделей коллективной идентичности, заданных официальной идеологией, «западничество» и «почвенничество» оказались гото выми формами, в которые можно было облечь эти интерпретации.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

Похожие работы:

© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.