авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Дальневосточный федеральный университет Этническая политика и невоенные аспекты безопасности ...»

-- [ Страница 3 ] --

Исходя из наличного репертуара представлений, который в значи тельной степени определялся стереотипами эпохи холодной войны, ориентация на опыт «Запада» была наиболее очевидным направле нием поисков альтернативы «реальному социализму», а реакция на предлагаемые реформы столь же очевидным образом укладывалась в привычную логику антизападничества. Таким образом, возвращение к дискурсу, имеющему форму соперничества полярно противопо ложных моделей, было обусловлено скорее стечением обстоятельств, нежели некой «экзистенциальной необходимостью».

В 1990-х годах «западничество» и «антизападничество» оказались значимыми принципами структурирования российского политиче ского спектра. «Западничество» – по крайней мере в первой полови не 1990-х гг. – связывалось с поддержкой курса на демократические и рыночные реформы, которые рассматривались как «возвращение на путь цивилизации». И хотя в рядах сторонников данного курса не было единства в отношении того, как нужно проводить реформы и какой именно опыт «Запада» брать за образец, сама по себе «западни ческая» ориентация служила интегрирующей рамкой для политиков, позиционировавших себя в качестве «демократов» и «либералов».

В свою очередь, «антизападничество» было отчасти ситуативной реакцией на символическую политику российских реформаторов, а отчасти – удобной платформой, на которой могли объединиться разнородные силы «национал-патриотической» оппозиции. Борьба с «западнической» политикой режима Ельцина и конструирование образа Враждебного Запада, толкающего Россию на заведомо па губный для неё путь, служили общим знаменателем для широкого и идеологически разнородного круга политических лидеров и органи заций, объединившихся под флагами «национально-патриотической оппозиции». Остроте политического противостояния «западников»

и «антизападников» соответствовала крайняя идеологизированность предлагаемых ими моделей коллективной идентичности. Соперни чающие модели «цивилизационной идентичности» никогда ещё не выступали в столь резких и одновременно примитивных формах.

Возникает вопрос: существуют ли перспективы трансформации такого дискурса о коллективной самоидентификации по отношению к «Европе»/«Западу»? Очевидно, что потребность в соотнесении с этим Значимым Другим задана множеством факторов – историче ских, географических, политических, экономических, культурных и пр., и в этом смысле «западноцентричность» дискурса о русской/ российской идентичности остается устойчивой константой. Но так ли неизбежно конструирование данной идентичности через борьбу противоположных моделей, рассматривающих Россию как потенци ально подобную её Значимому Другому или принципиально от Него отличную? Действительно ли мы обречены на воспроизведение спо ров по принципу «или – или», неизменно сопровождающих каждый новый виток модернизации? Анализ дискурса 1990-х годов показы вает, что степень «идеологических деформаций» образа Другого за висит от уровня обобщения. Таким образом, трансформация дискур са, устроенного по принципу бинарной оппозиции, могла бы быть связана с его диверсификацией, заключающейся в выстраивании не одной, но множества шкал для сопоставления.

Важно отметить, что именно в этом направлении в 2000-х годах эволюционировал официальный политический дискурс. Исследо вание основных способов репрезентации образов России и Запада в программных выступлениях В.В. Путина (Малинова, 2008) вы являет явное стремление президента и его спичрайтеров отойти от стереотипов, свойственных как «западничеству», так и «антизапад ничеству» 1990-х годов. Вместе с тем образ Другого, реконструиру емый на основе текстов Путина, включает элементы, «созвучные»

каждой из них. Представленная в этих текстах модель коллективной идентичности сочетает «западническое» представление об общ ности целей и ценностей России и «Запада» с «почвенническим»

акцентом на самобытный способ их реализации, пытается пред ставить Россию как актуально (а не только потенциально) подоб ную и равную Значимому Другому и даже способную служить ему образцом в осуществлении общих ценностей. Весьма существенно и то, что в программных выступлениях Путина Значимый Другой лишен географической привязки и описывается через конкретные признаки. Так, ни в одном из восьми ежегодных посланий В.В. Пу тина Федеральному Собранию не использовалось понятие «Запад».

Рассуждая о месте России в мире, президент прибегал к более об щим формулировкам («другие страны», «многие страны», «наши международные партнеры»). Страны, традиционно включаемые в понятие «Запад», обозначались как «сообщество самых развитых государств», «страны с высокоразвитой экономикой», «сильные, экономически передовые и влиятельные государства мира» и т.д.

Эти качества не эксклюзивны – Россия тоже может обладать ими либо в будущем (традиционный элемент «западнической» модели коллективной идентичности), либо уже в настоящем и даже в про шлом (аспект, специально подчеркиваемый моделью, продвигаемой Путиным и идеологами действующей российской власти). Вместо полюсов «западничества» и «почвенничества» возникает контину ум, по которому можно перемещаться, акцентируя то сходство, то различия21. Правда, контент-анализ президентских посланий (Мали нова, 2008, с. 309–312) выявляет тенденцию к снижению количества высказываний, утверждающих подобие/равенство России и её Зна чимого Другого, и к увеличению доли критики в адрес последнего в 2005–2008 гг. Ту же тенденцию обнаруживает исследование дискурса пропутинской части российского политического класса (Малинова, 2008). Несмотря на то, что его представители с большим или мень шим успехом осваивают способы соотнесения со Значимым Другим, Аналогичный подход к репрезентации Нас и Других прослеживается и в рито рике Д.А. Медведева. Образ Другого в его официальных выступлениях заметно ди версифицирован: во-первых, он нередко проводит различие между Европой и США, во-вторых, чаще своих предшественников ставит в пример России «быстро развива ющиеся страны» за рамками ареала традиционного «Запада», в-третьих, апеллируя к солидарности своих соотечественников, он настойчиво проводит сравнение между Россией прошлого и Россией настоящего и будущего.

характерные для продвигаемой Путиным «сбалансированной» моде ли22, в процессе интерпретации континуум сходств и различий легко смещается в направлении «антизападничества». Поэтому новая мо дель коллективной самоидентификации не отменяет старых – скорее, предлагает новые правила их сопряжения.

Впрочем, то, в какой степени удались попытки изменить привыч ный дискурс, в полной мере можно оценить лишь ретроспективно.

Очевидно, что успех зависит не только от удачно найденных «формул соотнесения», но и от того, насколько правдоподобными будут казаться слова в свете реального опыта23. Последнее же определяется не только векторами политического развития самой России, но и динамикой ре презентации её образа Западом, а также тем, какие проекты глобально го мироустройства возобладают в мировой политике. Важно, однако, понимать, что мы вовсе не обречены «повторять зады» «западниче ства» и «почвенничества» и нам есть на что опереться в поисках иных способов соотнесения с нашим традиционным Значимым Другим.

Литература 1. Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и на циональности. – М. : Мысль, 1990.

2. Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале ХХ столетия:

Рождение и гибель идеологии Всероссийского национального союза. – М. : РОССПЭН, 2001.

3. Малинова О.Ю. Тема России и «Запада» в риторике президента В.В. Путина: Попытка переопределения коллективной идентичности // Два президентских срока В.В. Путина: Динамика перемен / отв. ред.

и сост. Н.Ю. Лапина. – М. : ИНИОН РАН, 2008. – С. 292–315.

4. Малинова О.Ю. Образы России и «Запада» в дискурсе власти (2000–2007 гг.): попытки переопределения коллективной идентично Это подтвердило и наше недавнее исследование идеологических представлений российских политиков, предпринятое в рамках проекта, посвященного изучению че ловеческого капитала властвующей элиты (Человеческий капитал…, 2012 (в печ.)).

Насколько можно судить, основываясь на результатах социологических иссле дований, путинский дискурс об актуальном подобии Значимому Другому встречает минимальную поддержку у населения – возможно, потому, что воспринимается как декларация, слабо подкрепленная практикой. Гораздо выше шансы на успех «по чвеннических» элементов, акцентирующих «самобытность» России (Малинова, 2008, с. 104–106).

сти // Образ России в мире: становление, восприятие, трансформация / отв. ред. И.С. Семененко. – М. : ИМЭМО РАН, 2008. – С. 86–106.

5. Малинова О.Ю. Россия и «Запад» в ХХ веке: Трансформация дис курса о коллективной идентичности. – М. : РОССПЭН, 2009.

6. Малинова О.Ю. Первая мировая война и переопределение «Запада» // Труды по россиеведению : сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН, Центр россие ведения ;

гл. ред. И.И. Глебова. – М., 2009. – Вып. 1. – С. 205–233.

7. Меньшиков М.О. Из писем к ближним. – М. : Военное издательство, 1991.

8. Милюков П.Н. Разложение славянофильства: Данилевский, Леон тьев, Вл. Соловьёв // Из истории русской интеллигенции. П.Н. Ми люков СПб. : Знание, 1903. – С. 266–306.

9. Розанов В.В. Война 1914 года и русское возрождение. – Пг. : Типо графия т-ва А.С. Суворина, 1915.

10. Смит Э. Национализм и модернизм. Критический обзор совре менных теорий наций и национализма. – М. : Праксис, 2004.

11. Соловьев В.С. Национальный вопрос в России. Предисловие ко второму изданию // Соловьев В.С. Соч. в 2 т. Т. 1. – М. : Правда, 1989. – С. 260–262.

12. Франк С.Л. Кризис западной культуры // Освальд Шпенглер и за кат Европы. – М. : Берег, 1922. – С. 34–54.

13. Человеческий капитал российской политической элиты / под ред.

Е.Б. Шестопал, А.В. Селезневой. – М. : Российская политическая эн циклопедия (РОССПЭН), 2012 (в печати).

14. Эрн В.Ф. Время славянофильствует. Война, Германия, Европа и Россия // Эрн В.Ф. Соч. – М. : Правда, 1991.

15. Brandenberger D. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956. – Cambridge (Mas.) etc. : Harvard University Press, 2002.

16. Daskalov R. Populists and Westernizers in Bulgarian History and Present. // Y.Miller, I.G.Toth (eds.) Central European University. History Department Yearbook 2001–2002. – Budapest : Central European University, 2002. – P.113–142.

17. Jedlicki J. A Suburb of Europe. Nineteenth-century Polish Approaches to Western Civilization. – Budapest : Central European University Press, 1999.

18. Walicki A. Russia, Poland, and Universal Regeneration. Studies on Russian and Polish Thought of the Romantic Epoch. – Notra Dame :

University of Notre Dame Press, 1991.

19. Walicki A. Poland Between East and West. The Controversies over Self-Definition and Modernization in Partitioned Poland. – Cambridge (Mas.) : Harvard University Press, 1994.

С.Е. Ячин ДВФУ, г. Владивосток Человеческая безопасность как проблемная зона контакта политики и науки: специфика Восточной Азии Проблематика безопасности, безусловно, является сегодня цен тральной во всех аспектах международных отношений. Даже если речь идет о собственной (национальной, государственной) безопас ности – забота о ней сегодня считается наиболее легитимной и обла дающей набольшей аргументативной силой. Забота о безопасности – это аргумент в любых отношениях субъектов права и политики. Вместе с тем можно заметить, что логика аргументации меняется со време нем. Например, когда-то аргумент национального суверенитета ис пользовался довольно часто в международных отношениях. Сегод ня к нему прибегают только «отсталые» субъекты этих отношений.

Вместе с тем именно этот аргумент обладал непосредственной силой.

Он не требовал каких-либо научных подкреплений. Ситуация резко меняется, когда речь заходит о коллективной безопасности. В этом случае необходим расчет взаимных потерь в случае возникновения конфликта. Классическим является пример «расчета», который был сделан известными учеными относительно ситуации ядерного кон фликта (Adler, Haas, 1992, p. 101–145). Они показали, что в ядерной войне не может быть победителя. Таким образом, если обоснование собственной безопасности в виде ссылки на интерес национального суверенитета не требует научной экспертизы, то интерес коллектив ной безопасности в обязательном порядке предполагает т.н. «расчет согласия». И в этом случае без ученых, специалистов по предмету спора (распределения спорного ресурса) не обойтись. В этом пункте и возникает неизбежный диалог политиков и ученых. Стоит заметить, что функция юристов (специалистов по международному праву), ко торые всегда использовались в международных делах, не является собственно «научной» в том же смысле, какой является компетенция физиков, экологов, психологов и т.д. В международных делах юрист – это выражение политического, а не научного дискурса.

Роль ученых экспертов ещё более возрастает, когда предметом международных отношений становится человеческая безопасность. Дело в том, что все виды природных ресурсов, так или иначе, или преимущественно, привязаны к государственным границам и как таковые подпадают под действие аргумента от суверенитета. Поэтому роль научных рекомен даций всегда разбивается о право субъекта распоряжаться своими на циональными ресурсами. Другое дело человеческие ресурсы. Сегод ня государство в значительной степени ограничено в своём праве на распоряжение этим «ресурсом». Человек в значительной степени стал рассматриваться как независимая переменная, требующая независи мого и объективного рассмотрения. Чем меньше власть отдельного государства над человеком, тем большее значении приобретают реко мендации ученых-экспертов, как следует распоряжаться человеческим капиталом. Оказалось, что забота о человеческой безопасности, вне зависимости от места пребывания человека, способна интегрировать данные многих (если не всех) наук. Но это в перспективе. На сегод няшний день проблематика человеческой безопасности ещё пребывает в основном лоне политического дискурса и его риторики.

Следует ожидать, что в ближайшей перспективе проблематика без опасности человека займет весомое место в деятельности экспертных групп и эпистемических сообществ при международных организациях АТР (прежде всего АТЭС), которого сейчас она пока не имеет.

Прогноз базируется на следующей предпосылке – все интеграци онные процессы, а международное научно-технологическое сотрудни чество является одним из них, в Восточной Азии идут с опозданием относительно Европы и её сопредельных стран. Для Восточной Азии передаточной зоной является Северная Америка. США и Канада – в большей мере принадлежат Западному миру, но в то же время оказы вают влияние на интеграционные процессы в Азии. Исходя из того фактического положения вещей, которое складывается в Европе и Северной Америке относительно наиболее актуальной проблематики эпистемических сообществ и ожидая, что в перспективе она станет преобладающей в работе эпистемических сообществ АТР, мы можем сделать вывод, что экспертная тематика будет сосредоточена на вопро сах, связанных с человеческой безопасностью (Human Security).

Особо следует обратить внимание на феномен становления меж дународных эпистемических сообществ как выражения власти зна ния в современном мире, поскольку через работу этих сообществ научное знание оказывает наиболее сильное влияние на процесс принятия политических решений. Эпистемические сообщества (при нятое международное именование: epistemic communities) – это та кие проектно-ориентированные сетевые сообщества специалистов разного профиля (a network of knowledge-based experts or groups), которые объединены не только общей сферой познавательной де ятельности, но и общими ценностями, что позволяет им оказывать влияние на принятие решений международными организациями, промышленными корпорациями и правительствами в инновацион но-технологической, экономической, политической и культурной сферах (Haas, 1992, p. 1–35). Главное отличие этих сообществ от обычных экспертных групп и национальных центров стратегических разработок состоит в том, что это самоорганизующиеся сообщества, в рамках которых специалисты стремятся вывести своё коллективное знание (и своё понимание должного) на уровень общезначимых (в основном политических) решений (Yachin, Zaychik, Smirnova, 2010, p. 285–289). Мы можем наблюдать изменение тематики работы меж дународных экспертных групп и эпистемических сообществ. Как привило, экспертная постановка проблем международного сотрудни чества с некоторым опережением возникает в Европейской зоне и после этого переносится в АТР. Такое запаздывание понятно, поскольку Ев ропа являет миру пример опережающих интеграционных процессов и ближе сталкивается с возникающими здесь затруднениями.

Тема человеческой безопасности по вполне понятным причинам возникла в зоне контакта Европы и Ближнего Востока и связана пре имущественно с ростом организованного насилия, но постепенно включила в себя и остальные аспекты безопасности: экономической, экологической, политической, гендерной и пр. В Европе проблема стала обсуждаться с середины 1990-х годов. Отправным пунктом считается доклад ООН 1994 г. о человеческом развитии, где аспект безопасности жизни был выдвинут в качестве одного из показателей Индекса человеческого развития. А в Восточной Азии инициатором постановки проблем безопасности стала Япония, которая во многих двусторонних встречах, а также на ряде международных конферен ций стала выдвигать на обсуждение этот аспект международных от ношений (Yamanoto, 2004, p. 3–21).

Япония играет активную роль в обеспечении безопасности чело века после окончания холодной войны в Юго-Восточной Азии, осо бенно в кризисных ситуациях, где тысячи людей находятся под угро зой перемещения или даже уничтожения. Эта роль включает в себя:

оказание значительной финансовой помощи региону в течение фи нансового кризиса в Азии 1997–1998 гг.;

участие в миротворческих операциях (Камбоджа, Восточный Тимор и др.);

оказание финансо вой и медицинской помощи, когда Восточная Азия была под угрозой эпидемии атипичной пневмонии;

развертывание самого значитель ного по величине контингента японских войск с момента окончания Второй мировой войны для оказания гуманитарной помощи постра давшим от цунами странам в начале 2005 г. Широкие рамки челове ческой безопасности, которая включает в себя установление мира, постконфликтного миростроительства, а также отправка войск для оказания гуманитарной помощи в Юго-Восточной Азии позволяют Японии не только играть более активную политическую роль, но и избежать упреков за усиление своей военной мощи со стороны вну тренних и международных критиков.

Наряду с Японией официальную позицию в этом вопросе заняла АСЕАН. С 2008 г. в этой международной организации работает ко миссия по правам человека24.

Но собственно научный интерес к этой теме стал явно проявлять ся только с середины 2000-х годов и до сих пор не стал устойчивой темой международных научных конференций в Восточной Азии и тем более прямо не вошел в исследовательскую (проектную) тема тику рабочих органов международных организаций. Проблематика Human Security (HS) преимущественно обсуждается на уровне по литических деклараций, без достаточного научного сопровождения.

Именно разрыв между нарастающей политической активностью в продвижении принципов HS в международных отношениях и их не достаточным научным сопровождением является, с одной стороны, главным сдерживающим фактором в установлении регионального Шестое совещание Межправительственной комиссия АСЕАН по правам чело века (AICHR) состоялось 28 июня – 2 июля 2011 года в Вьентьяне (Лаос). Оно было третьим совещанием AICHR в 2011 году. В соответствии с его назначением, AICHR поручена разработка Декларации АСЕАН по правам человека. Редакционная группа приняла во внимание ценности и принципы в Устава АСЕАН, а также международ ных документов по правам человека, включая Всеобщую декларацию прав человека.

AICHR также встретились и обменялись мнениями с представителями Программы развития ООН (ПРООН), Управления Верховного комиссара по правам человека, Управлением Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) и Рабо чей группы АСЕАН по механизму правам человека на их сотрудничество. Совеща ние Седьмой Межправительственной комиссии АСЕАН по правам человека состо ится 27 ноября – 1 декабря 2011 года.

режима безопасности такого рода, а с другой – позволят прогнозиро вать, что на этой области будет в основном сосредоточено внимание эпистемических сообществ. Причем этот разрыв имеет вполне кон кретный смысл. До тех пор пока международные соглашения, соот ветствующая им теория международного права и правовая база будут базироваться на тех принципах, который были установлены в резуль тате Вестфальского мира (1648), на принципах, которые в силу своего образования исповедуют политики и международные юристы (лица, вырабатывающие и принимающие решения), до тех пор их союз с современными научными исследованиями не будет достигнут. На се годняшний день реальная политика в международных отношениях мало проницаема для научных фактов и современных теорий. «Хоте лось бы обратить внимание тех, кто готов, засучив рукава, сразу при ступать к решению этой задачи, на то обстоятельство, что в данном случае, когда мы имеем дело с проблемами человека, мы выходим в новую исследовательскую область, которая получила определение как антропология международных отношений. Именно многообра зие и разнородность проявлений пресловутого «человеческого фак тора» создавали и будут создавать препятствия на пути всякого рода «универсалистских», «общечеловеческих» идей и практик. Поэтому основная проблема безопасности человека и других, близких к ней норм, заключается в том, чтобы их приняли очень разные по своим характеристикам и установкам политические, научные и другие со общества. Сделать это только на одних политических, правовых и экономических основаниях, как показывает опыт, уже нельзя. Для решения подобных задач требуется и антропологическая компетент ность» (Кузнецов, 2011, c. 52–62).

В качестве междисциплинарного (а может быть и метадисципли нарного) направления Антропология международных отношений позволит решить главную научную задачу: она позволит увидеть факты, незримые в рамках любого отдельного дисциплинарного подхода (экономического, политического, социологического, демо графического и др.). Показательно, что один аспект HS, а именно human development уже прочно обозначил себя в тематике эписте мических сообществ (т.е. в отношении проблематики человека как ресурса экономики политики однозначно прислушиваются к реко мендациям ученых) и так, что эта проблема устойчиво обсуждается в экспертных группах международных организаций и именно в пла не исследований и разработок (researches and developments – R&D).

Сегодня мы уже наблюдаем, как исследователи (в Восточной Азии в первых рядах идет Национальный университет Сингапура) начинают преломлять традиционную научную проблематику в контексте без опасности человека. (Например, в мае с.г. на его площадке состоялся семинар «Изменение климата, миграции и безопасности человека в Юго-Восточной Азии» – пока только сугубо научный). В целом мы считаем, что нарастающая научно-исследовательская активность в Восточной Азии еще не вышла на эпистемический уровень, т.е. не имеет достаточного влияния на лиц, принимающих решения.

Научно-образовательные предрассудки политиков и юристов – фактор важный, но не решающий. Причина, по которой исследова тельский подход в HS не допускается к политическим соглашениям, прежде всего коренится в позиции таких ведущих стран, как США, Китай и Россия (применительно к АТР). Правительства, принимаю щие и развивающие тематику Human Security, расположены на пери ферии Восточно-Азиатского мира.

В принципе, десятилетнее отставание интеграционных процессов от Запада для Восточной Азии является нормой. Но в этом случае для отставания есть особые причины. Проблематика HS тесно связана с ведущей идеологемой и политическим принципом западного мира – с правами человека. Но эта идеологема не является органичной для коллективистского восточного мира. Данное обстоятельство оказы вает и будет оказывать тормозящее влияние на развитие и расшире ние проблематики HS в эпистемическом пространстве стран Восточ ной Азии. Тем не менее мы считаем, что движение будет происходить именно в этом направлении и именно в эту область политики будут продвигать свои знания и свои идеи ученые-эксперты самых разных областей и в рамках неправительственных организаций. Укажем на основные причины этой тенденции.

Основная причина состоит в том, идея Human Security является новой парадигмой сотрудничества стран, культур и народов, пара дигмой во многом альтернативной, а по существу комплементарной ныне господствующей идеологеме национальной безопасности. Сто ронники HS вполне сознательно выдвигают эту идею в качестве вы зова традиционному понятию национальной безопасности, утверж дая, что надлежащим референтом безопасности должно быть лицо, а не государство. Принципы национальной безопасности всё более обнаруживают свою внутреннюю противоречивость, поскольку в самой постановке темы обсуждения заложен конфликт интересов.

Конфликт объективно задан тем обстоятельством, что государства – это ресурсные образования. Их жизнеспособность (экономическая и политическая устойчивость) базируется на доступе к соответствую щим ресурсам. Национальная безопасность как проблематика меж дународных отношений основана на двусмысленных компромиссах.

Ярким свидетельством являются договоренности за контролем во оружений и о предотвращении вооруженных конфликтов с одно временной конкуренцией на международном рынке вооружений.

Близкие проблемы возникают при любом обсуждении распределе ния ограниченных природных ресурсов между государствами. Мы обратили внимание на то, что текущая проблематика конференций и рабочих встреч экспертных групп при международных организациях региона в основном работает в этой «ресурсной» логике.

Принципы HS имеют другую логику. Человеческая безопасность почти во всех её аспектах действительно является общей и неделимой между государствами. При этом каждое правительство способно сде лать свой вклад в эту общую задачу. Таким образом, логика HS осно вана не на принципе распределения ресурсов, а на принципе вклада в общее дело. В итоге оказывается, что многие ресурсные проблемы (например, в области морских биоресурсов) лучше решаются в ло гике вклада, а не в логике распределения этих ресурсов. Это вывод, к которому вынуждены прийти сами правительства. Принципы HS и вклада становятся фундирующими для национальной, региональной и глобальной стабильности.

Вторая причина состоит в том, что Восточная Азия неизбежно бу дет догонять (а затем перегонять) западный мир в области прав чело века. Необходимость движения в этом направлении связана с факто ром «человеческих ресурсов» (human development) как ведущим для экономического развития любой страны. Система современного на учного образования и требования личностного знания в науке, рост международной академической мобильности и запрос инновацион ной экономики на творческий потенциал личности не оставляют вос точным странам выбора в плане признания прав и свобод человека.

Но мы ожидаем, что простого следования и повторения западных норм всё же не произойдет. В плане использования принципов human development и развития творческого потенциала личности мощным ресурсом станут именно коллективистские культурные традиции восточных народов. Современная методология решения творческих задач базируется не на индивидуалистических началах, но в первую очередь использует эффекты коллективной мыследеятельности и в этом отношении оказывается ближе к существу личности в её исход ном (во многом уже утраченном) западном понимании (Ячин, 2010).

Принципы HS достаточно близки восточным (конфуцианским) иде алам гармоничного сосуществования и фактически продолжают и развивают принципы коллективной безопасности.

Третья причина связана с тем, что проблематика HS принципи ально лучше отвечает требованиям системности и междисциплинар ности решения любой другой проблемы, которая может подниматься на уровне международных отношений. Слабость, а часто и тупико вый характер многих рекомендаций международных экспертов по «отраслевой» проблеме, вызваны тем, что проблема не может быть решена сама по себе. Например, задачи в области продовольствия, здравоохранения, туризма, развития бизнеса, инвестиционного кли мата и др. видятся более системно, если на них смотреть с точки зре ния принципов HS. По аналогии с принципом решения даже наци ональных (корпоративных) проблем, часто именуемым «глобальное видение» – global vision, сами глобальные проблемы требуют Human Security Vision. Вопросы, которые поднимаются в дискуссиях, факти чески охватывают всю традиционную проблематику международных эпистемических сообществ.

В эволюции проблематики HS наблюдается та же закономерность, что и со всеми эпистемическим сообществами. Происходит перехват инициативы со стороны ключевых глобальных институтов развития, например таких, как Всемирный банк, а также со стороны правитель ственных организаций. В источниках отмечается, что относительно 1994 г. концепция претерпела значительные изменения с тем, чтобы соответствовать организационным возможностям этих институтов.

Так, правительства используют угрозу терроризма как основание для укрепления государственного аппарата, т.е. придают борьбе с этой угрозой вид заботы о национальной безопасности.

Встреча политики и науки в сфере проблематики человеческой безопасности неизбежна, вопрос лишь в том, на каких условиях она произойдет.

Литература 1. Кузнецов А.М. Безопасность человека / Ойкумена. – 2011. – № 2. – С. 52–62.

2. Ячин С.Е. Состояние метакультуры : моногр. – Владивосток :

Дальнаука, 2010. – 268 с.

3. Adler E., Haas P. M. The Emergence of Cooperation: National Epistemic Communities and the International Evolution of the Idea of Nuclear Arms Control/ International Organization, Vol. 46. N 1. «Knowledge, Power, and International Policy Coordination» (Winter, 1992). MIT Press Stable, 1992. P. 101–145.

4. Haas P.M. Introduction: Epistemic Communities and International Policy Coordination // International Organization. – Vol. 46, N 1, «Knowledge, Power, and International Policy Coordination» (Winter, 1992). MIT Press Stable. – 1992. – P.1–35.

5. Yachin Sergey E., Zaychik Nadezda V., Smirnova Marianna Y. Role of Epistemic Communities in the Modern World and Specific Features of their Forming in the Asia-Pacific // Pacific Science Review. – 2010. – Vol.12, N 3. – P. 285–289.

5. Yamanoto, T. Human Security – From Concept to Action: A Challenge for Japan. Proceedings of the International Conference Human Security in East Asia. Korean National Commission for UNESCO. Ilmin International Relations Institute of Korean University, 2004. – P. 3–21.

Valentine Golovachev, Institute of Orientology, RAS.

Moscow Regional identity, preserving the historical memory and overseas diasporas as factors of ethnic policy and security in APR 1. World crises, natural, technogenic and social cataclysms of last years have totally discredited the idea of “Human being – Master of Life and Nature”, as one of the most reckless illusions of the XXth century. The centuries-old dominant “world view” perceptions are unable to meet all the non-traditional dangers, challenging the security of Humankind. We face the real crisis of “Global Identity”, which makes it vital to revise the whole system of concepts and discourses, concerning the secure and peaceful global development.

2. Ethnic policy (EP), being vital factor of social security, new “consolidating ideology” and “new regional/global identity” in the XXIth century, also demands new approaches. Particularly, we have to put aside the traditional approach to EP as the special policy within certain political entities. In order to harmonize the ethno-political interests in modern world we need to “elevate” EP to higher regional, trans-regional and global level.

3. It would be impossible to make any new normative prognosis for secure life and development in APR without considering historical experience, traditional channels, means and forms of ethnic interaction inside the region. To harmonize this regional interaction we have to renounce the manipulative attempts to revise history (school textbooks problem, etc.), to preserve historical memory («comfort women», other WWII crimes etc.), to study the historical attempts to cultivate various new regional identities, based on race, ethno-culture, class or civilization commonness (integration), like Pan-Asianism, Pan-Mongolism, Communism, Westernization, etc.

4. Applying effectively the potential of Overseas Communities (Diasporas), alone with the other factors, could play the key role in elimination of non-traditional (non-military) dangers for the APR security.

While traditionally the diasporas play very important role in Asian societies, the potential of modern overseas communities is far from being fully used up. As for Russia, it realized the true importance of dealing with Russian overseas communities and compatriots, for improving its national image, regional ties and security in APR only in recent times.

Coming almost too late, now it starts learning foreign experience and takes some initial steps to consolidate and protect the security, legal rights and interests of the Russian diaspora in APR.

5. Currently the general principles of the Russian official policy towards the compatriots abroad, are elaborated in the Federal Law «On RF’s State policy towards the compatriots abroad» (June, 2010), in «Stature on the GosDuma Committee for CIS affairs and relations with compatriots»

(pp. 6.20–6.28), governmental papers, programs of «World congresses of compatriots» (MOFA RF) etc. For example, Part. II of the governmental «Program to work with compatriots abroad, 2009–2011» (10.11.2008, №1646-р) declares such points as: P.3. To conduct the studies of the Russian overseas diaspora, preparing, publishing and distribution of the analytical and reference materials about the status of the compatriots … about the experience of other countries in dealing with their diasporas and possibilities to use this experience by the Russian Federation;

P. 6.

To assist foreign Russian-language mass-media in getting access to the objective information about Russia and her policy towards compatriots … The following sections were listed in program of the “World Congress of Compatriots” (Moscow, 1–2.12.2009): 1. Problems of consolidation and structuring the organizations of compatriots;

3. The contribution of compatriots into preservation and development of Russian culture abroad;

4. Protecting the rights and legal interests of compatriots, particularly, by using the mechanisms of international institutions and NGOs … Establishing the dialog between compatriot’s organizations and the authorities in the countries of residence;

6. The contribution of RF’s subjects to the support of compatriots abroad;

8. Problems of the Russian historical heritage and resisting attempts to falsify history;

9. Russian language mass-media abroad. The contribution to the consolidation of communities, promoting the positive image of Russia, etc.

6. Currently, the institutional bodies, engaged in dealing with Russian communities and compatriots abroad include: 1) Rossotrudnichestvo;

2) “Russian World” Foundation;

3) Andrew the Apostle Foundation (Russian Railroads Co.);

4) “House for Russian abroad” foundation, named after A. I. Solzhenitsyn;

5) Int’l Humanitarian Foundation “Pokolenie” (Generation) under aegis of A. Scotch;

6) Other bodies. These foundations control huge financial and other resources and are very interested in large scale and effective distribution of these resources in order to promote and protect Russian language and culture, improve the global image of Russia, strengthen the ties between Russia and compatriots abroad, protect the interests of Russian compatriots abroad and reaching other officially declared goals.

7. The interest of Russian authorities and public in reaching these goals and aims should inevitably increase in coming years. Suffice it to mention the presidential Decree on establishing (since 2012 in Moscow) the Foundation for the support and protecting the rights of compatriots abroad, the Decree, signed by pres. Medvedev on May 25, 2011. This Foundation should be established by the MOFA RF and the Rossotrudnichestvo. Speaking about the reasons to establish this foundation, Medvedev had mentioned the task «to provide the compatriots abroad with the assistance, needed to protect their rights and legal interests in countries of residence” [1].

8. While the cultivation of liaisons with Russian diasporas in the APR may have the direct impact on Russian security in the APR, the true meaning of such liaison is still far from being fully assessed not only by Russian public and officials, but even by scholars and experts. For example, the topics for “complex research”, listed in the working program of special task group “Russian Diaspora in Oriental countries” (established on Oct.

10, 2010 at the Institute of Orientology RAS), contains not a single word about the Security, let alone about the liaison of diasporas to the ensuring the non-military security in Oriental countries and regions.

9. In what form and in what way should they offer the support and protection? It is a matter of academic expert to give an answer to these questions. In common circumstances it should be the long-term support of the overseas diaspora in processes of adaptation, strengthening the int’l image/status and ties with Homeland. For example, it could be the further distribution “Russian Cabinets” (Small Russian literature libraries), the support of Russian language printed and online journals, the edition of “The Encyclopedia of the Russians overseas” (like «The Encyclopedia of the Chinese Overseas», 2nd Edition. Singapore, 2006). It could also be the publishing of school textbooks (including online editions) for educating the Russian speaking children abroad, reconstruction and maintenance of the Russian cemeteries abroad (in Port-Arthur, Bizerte, etc.);

promoting the direct and constant presentation of the overseas diasporas in legislative and other governmental bodies (like other Asian & European countries, such as PRC, Taiwan, France, Portugal etc.) In extreme (emergent) circumstances (like the dangers to physical security) they should assist in communication, mobilization, evacuation, providing the temporary residence, future re-evacuation (coming home), reconstruction and rehabilitation. Examples: the humanitarian assistance, given by the overseas diasporas to the victims of strong earthquakes in Taiwan (1999), PRC, Sichuan (2008), Japan (2011).

10. In some way or other, the complicated problems of diasporas and divided nations are related the most Asian neighbors of Russia: Mongolia (Outer vs. Inner, Chinese emigrants and diaspora in Outer Mongolia), China (Mongolia, Xinjiang, Korean diaspora, Taiwan), Two Koreas (S. vs. N.), Japan (Koreans and other ethnic minorities/communities), Kazakhstan, Central Asia countries. All these circumstances could have a huge potential impact on regional security. The crisis or deterioration of the ethnic problems in any of the abovementioned countries could strongly influence the status of respective diasporas both in the border regions of Russia and the status of Russian diasporas in these countries.

The more they recognize the role of the diasporas policy, the more it can generate the public quest for the new ideas, programs, concepts, middle-term and long-term strategies – the ones, aimed to ensure the non military security of Russia and other APR peoples, including both the national and regional security. The elaboration of such strategies should have the normal predictive, rather than backward nature, as it seems to be nowadays.

References 1. Медведев создал фонд поддержки россиян за рубежом. – URL:

http://lenta.ru/news/2011/05/25/fond 2. The 2nd International conference «Russian Diaspora in Oriental countries». May 26–27, 2011, Moscow, IO RAS. Report theses. – P. 3–4.

А.П. Голиков ДВФУ, г. Владивосток Китайцы-мусульмане в дар аль-куфр Термином «китайцы-мусульмане» (хуэй) в современной Китай ской Народной Республике обозначается не религиозная общность (т.е. исповедующие ислам), а одно из «национальных меньшинств»

(шаошу миньцзу). Хуэй являются третьими по численности (после чжуанов и маньчжуров, более 10 млн). Они преимущественно гово рят по-китайски (на т. н. северо-западных диалектах), верующие ис поведуют ислам. Проживают преимущественно в северо-западных (Нинся, Ганьсу, Цинхай, Шэньси, Синьцзян) и юго-западных (Юнь нань, Сычуань, Гуйчжоу, Хунань) регионах КНР. Кроме того, замет ные группы проживают практически в каждом городе Китая. Неболь шая община после 1949 г. проживает на Тайване. После подавления восстаний в провинции Юньнань (XIX в.) часть хуэй мигрировала на территорию Бирмы, Лаоса и Таиланда. Известно несколько регио нальных наименований этой группы: дунгане (в Синьцзяне), пантай (в Бирме, Лаосе), чинхау (Таиланд) и т.д.

Термин дар аль-куфр («обитель неверных») обозначает пребыва ние мусульман в странах, управляемых «неверными» (кафр). Так как мусульманская традиция не всегда отделяет политическую власть и религиозный авторитет, проживание в этих странах может вызывать сомнение в «правильности» образа жизни (ортопраксия) таких му сульманских групп.

Северо-Западный Китай исторически был своего рода «перекрёст ком» Евразии. Население говорит на китайских, тибетских, тюркских и монгольских диалектах, часть из которых имеют развитые пись менные формы (языки). Здесь исповедуют разные формы ислама, буддизма и традиционных китайских религий, а также христианство, в прошлом также иудаизм и манихейство. В регионе пересекают ся политические культуры Китая, Туркестана, Монголии и Тибета.

Через него исторически проходили несколько важнейших торговых коммуникаций: Великий шёлковый путь, «путь чая и коней» и т.д.

Нынешний этноконфессиональный ландшафт Северо-Западного Китая во многом рождён взаимодействием четырёх культурных про странств – китайского, туркестанского, тибетского и монгольского.

Одно из исследований китайцев-мусульман названо «Между Пе кином и Меккой»: в нём они видятся одновременно принадлежащие к двум культурным общностям – мусульманской (дар аль-ислам, т.е. «обитель ислама») и китайской (чжунхуа, т.е. «цивилизованный центр»). Как следствие – исключительное многообразие китайского ислама. С одной стороны, для него характерна высокая степень кита изации, которая проявляется в наличии особого «ханьского канона»

(хань китаб), стиля каллиграфии сини, в архитектуре ряда мечетей (часто неотличимых от буддистских кумирен), использовании персо арабского письма для записи текстов на китайских диалектах (сяоц зин), допустимости совершенно неисламских церемоний… вплоть до самоидентификации многих хуэй как территориальной или конфес сиональной группы ханьцев. Из радикально расходящихся с другими вариантами ислама феноменов – т. н. «женские мечети» (нюйсы), в которых намаз может совершаться под руководством женщины-имама.

Важно отметить структурирующее влияние китайской традиции, с её восприятием религии как семейного, кланового, локального фе номена. В результате конфессиональные границы часто нивелируют ся до уровня различий между клановыми религиозными практиками.

Это часто придавало межклановым конфликтам религиозную форму, но, с другой стороны, породило терпимость и/или индифферентность к религии (воспринимаемой как внутреннее дело малой группы).

А на противоположном поясе находится стремление к всеобъем лющей «арабизации» китайского ислама: наиболее распространён ных в наше время «арабских мечетях», моде на саудовские головные платки, жёстком соблюдении диетарных запретов (например, запрет ранее терпимого алкоголя), а также сомнении в «правильности» соб ственного, «китайского» ислама.

Вероятно, часть китайцев-мусульман склонна была бы видеть себя частью мировой «исламской общины» (умма аль-исламийа), не при знающей расового, этнического или языкового разделения правовер ных (что есть не более чем идеализированный стереотип). Впрочем, китайские паломники в Мекке и Медины столкнулись с восприятием их как «неправильных» мусульман, во многом вследствие расовой принадлежности.

Не подвергая сомнению первостепенную важность китайского и исламского факторов, представляется важным добавить к нему ещё два полюса притяжения/отталкивания – Лхасу (как центр тибетско го мира) и Каракорум (как метафору постимперской монгольской традиции). Симбиотические отношения с кочевыми монгольскими или тибетскими группами сформировали на периферии китайско мусульманского ареала ряд численно небольших групп, для которых характерно языковое и конфессиональное смешение. Таковы мон голоязычные сарты (дунсян), баоань, «белые монголы» (ту, цаган монгол), тюркоязычные салары (огузский диалект которых содержит значительные пласты тибетской и монгольской лексики), тибетские мусульмане качэ, тюрко- и монголоязычные сара-уйгуры (т.е. «жёл тые уйгуры»).

Мозаичная этноконфессиональная структура региона объективно вела к нечёткости, пластичности и многоуровневости идентично стей, исключая чёткость границ между религиями или этносами. По явление первых мусульман на территории Китая (биляд аль-Син) от носится периоду династии Тан (617–907 гг.), когда ближневосточные торговцы достигли Кантона морским путём через Индийский океан.

Но появление в пределах Китая местной исламской общины отно сится к эпохе монгольской династии Юань (1271–1368 гг.). Вероят но, значительную её часть первоначально составляли выходцы из Центральной Азии (тюрки, персы, монголы), известные в Китае под собирательным термином «людей особых категорий» (сэмужэнь).

Параллельно для обозначения неханьских жителей Ганьсу восточной части современного Синьцзяна употреблялся термин «уйгуры» (ху эйху, хуэйгу, хуйэхуэй, от жителей Уйгурского каганата домонгольско го времени) безотносительно конфессиональной принадлежности.

При свержении власти монгольской династии, часть мусульман, ассоциированных с завоевателями, была истреблена или изгна на, однако значительная часть осталась и при Минской династии (1368–1644 гг.), постепенно интегрировалась в китайское общество (элита за счёт социальных лифтов, связанных с торговлей или экза менационной системой, а простолюдины – благодаря локальности китайских религий). Мусульмане составляли значительную часть населения северо-запада и торговых центров. Под сильным влияни ем империи находились тюрко-мусульманские ханства Восточного Синьцзяна (Уйгуристана). Постепенно термин хуэй (производное от «уйгур») стал недифференцированно применяться в отношении все го мусульманского населения. Неисламское население, как правило, именовалось фань (общий термин для жителей исторического Тибе та и соседних территорий).

Ситуация серьёзно меняется при маньчжурской династии Цин (1636–1912 гг.). Это связано со следующими факторами:

Резкий рост мусульманского населения после завоевания мань чжурами Кашгарии (юг современного Синьцзяна), Кукунора (со временная провинция Цинхай), некоторых исламизированных групп монголов.

Экспансия суфийских братств (тарикат), в частности Накшбан дия на восток – первоначально в Кашгарию (где возникло несколько династий ходжей), а затем и в пределы Внутреннего Китая.

В последующем территория Китая неоднократно становилась объектом проповеди различных форм т.н. «чистого ислама» (т.е. тре бовавшего возврата к нормам, реальным или воображаемым, эпохи Мухаммеда и праведных халифов). Помимо количественного роста исламского населения империя столкнулась с качественно более сложной его структурой.

Специфика Цинского «имперского проекта» во Внутренней Азии.

Маньчжурские императоры проводили дифференцированную поли тику в отношении разных групп подданных с учётом этнокультурных и религиозных особенностей, специфики политической культуры и т.д. Иногда учёт особенностей трансформировался в прямое констру ирование общностей в административных целях.

Исключительная разнородность мусульманского населения (линг вистическая, конфессиональная, политико-культурная) исключала проведение унифицированной политики в отношении разных его ка тегорий (что в некоторой степени удалось в отношении маньчжуров, монголов и тибетцев). Уже в документах начала XVIII в. начинает проявляться дифференциация терминологии: появляются «мусуль мане в тюрбанах» (чаньтоу-хуэй, для осёдлых тюрок Синьцзяна), «мусульмано-тибетцы» (фань-хуэй), различные монголоязычные му сульмане (дунсян-хуэй, баоань-хуэй), «салары-мусульмане» (сала-ху эй) в Ганьсу. В монгольских документах (монгольский официально использовался Цинской династией) впервые для обозначения тюрок Синьцзяна стал употребляться термин «уйгур».

Оставалась ещё значительная группа, именуемая в документах «ханьцы-мусульмане» (хань-хуэй или, наоборот, хуэй-хань), «мусуль мане в ханьской одежде» (ханьчжуан-хуэй), а также «белошапоч ные мусульмане» (баймао-хуэй). Отличие от остальных мусульман носило, впрочем, не этнокультурный характер («ханьцы», «в хань ской одежде»). Среди хань-хуэй могли вполне быть тюркоязычные или монголоязычные группы. Равно как и китаеязычные мусульма не вполне могли оказаться вне рамок этой группы. Дифференциация между группами имела в первую очередь административно-полити ческий характер. В отличие от тюрок Синьцзяна или тибетских му сульман, управлявшихся своей аристократией, «ханьцы-мусульмане»


были интегрированы в стандартную китайскую систему управления, т.н. «округа и уезды» (цзюньсянь чжи) провинций Ганьсу (включала современные Нинся и часть Цинхая) и Шэньси. Подобно ханьцам и китаизированным аборигенам Южного Китая они регистрировались Министерством финансов, платили налоги и несли повинности.

Сложность представляла, однако, сложная конфессиональная структура хань-хуэй. Среди них были сунниты (гэдиму), последова тели различных суфийских братств (кубравийа, джахирийа, хафийа и т.д.). Цинские власти, довольно произвольно, основываясь на вре мени появления на территории империи, разделили их две категории:

«старое учение» (лаоцзяо) и «новое учение» (синьцзяо). Первые рас сматривались как «лояльные» (хуэйминь), вторые – как «бунтовщики»

(хуэйфэй или хуэйцзэй) или «еретики» (сецзяо). Конфликты внутри мусульманской общины, а также между мусульманами и ханьцами или мусульманами и маньчжурскими властями интерпретировались в религиозных терминах как результат действий сторонников «ново го учения». Лояльность «старого учения» особых сомнений не вы зывала: значительная часть солдат китайских «войск зелёного зна мени», размещённых в гарнизонах завоёванной Кашгарии (а также в Илийском крае), составляли мусульмане из Шэньси и Ганьсу.

Значительное изменение ситуации произошло в середине XIX в.

В 1864 г. начались ханьско-хуэйские столкновения (седоу) в Шэнь си, переросшие в полноценные боевые действия, сопровождавшие ся этническими чистками (сихуэй). В дальнейшем они перекинулись на соседнюю провинцию Ганьсу. Слухи о резне мусульман вызвали брожение в гарнизонах Синьцзяна, что катализировало восстание в регионе и возникновение повстанческого государства Якуб-бека.

Впрочем, доминировавшие в восстании тюрки вскоре вступили в конфликт с китайскими мусульманами и объявили «священную войну»

(джихад) против хуэй Синьцзяна (солдаты, жители земледельческих колоний и торговцы).

В ходе подавления восстания генералом Цзо Цзунтаном была най дена «формула» умиротворения. Мусульмане провинции Шэньси, за исключением небольших общин, в частности в Сиане, были уничто жены или изгнаны. В Ганьсу часть территории (т.н. коридор Хэси) была также очищена от мусульман, а в других провинциях произош ли размежевания. Так, ханьцы были переселены из области Хэчжоу, на их место поселены хуэй, изгнанные из других районов. Результа том стало формирование территорий с доминирующим мусульман ским населением – в XX в. на их месте возникнут автономные район (Нинся) и округ (Линься).

Другим следствием был компромисс, достигнутый между властя ми (Цзо Цзунтан) и частью повстанцев (Ма Чжаньао и др.). Отряды мусульман были включены в состав цинских войск, подавивших вос стание тюрок-мусульман в Кашгарии. Примечательно, что ключевые центры повстанцев были взяты мусульманскими отрядами Ма Ань ляна и Дун Фусяна.

После восстания политическая ситуация на северо-западе Китая во многом стала определяться позицией мусульманских союзников цинского правительства. Они взяли на себя полицейские функции, участвуя в подавлении социальных и религиозных выступлений.

Примечательно, что мусульманские полицейские формирования ак тивно подавляли исламские религиозные движения, в частности де ятельность как сторонников «чистого ислама» (т.н. Мусульманское братство, или ихэвани25), так и сторонников более китаизированной формы ислама (сидаотан – «секта западного Дао», или ханьсюэ-пай).

В последнем случае видно, что политическая лояльность ставилась выше соображений ассимиляции.

К концу XIX в. мусульмане Ганьсу усиливают свои позиции. При создании 1898–1900 гг. новых вооружённых сил Китая (увэй) одна из первых пяти дивизий была сформирована из мусульман под командо ванием Дун Фусяна. Её части приняли участие в обороне Пекина от иностранных войск в 1900 г.

Во время революции 1911–1912 гг. мусульманские войска заня ли проправительственную позицию. Отряды Ма Аньляна пришли на помощь маньчжурским властям региона (губернатор Шэнъюнь и др.) и сохраняли верность императору даже после его отречения. При знав, в конце концов, республику, мусульманские лидеры ещё более укрепили свои позиции в регионе.

В период республики северо-запад (Ганьсу, Цинхай, Нинся) на ходился практически под полным контролем мусульманских кланов (т.н. мацзя цзюньфа, или «милитаристы семейства Ма»), лидеры ко торых носили фамилию Ма (производное от Мухаммед). Сохраняя лояльность центральному правительству, они небезуспешно осу ществляли экспансию на соседние территории. В начале 1930-х го дов они изгнали отряды тибетцев из Южного Цинхая и Западной Сычуани, участвовали в борьбе за контроль над Синьцзяном против тюркских повстанцев (к этому времени получивших общее наимено вание уйгуров) и советской экспансии.

На общенациональном уровне община хуэй добилась официаль ного признания в конце 1930-х гг., когда мусульманам (включая уйгу ров) были предоставлены различные преференции в сфере образова ния, представительства.

Также известны как «новейшее учение» (синьсиньцзяо).

Конец господству мусульманских кланов относится ко второй половине 1940-х годов, когда коммунисты одержали победу в Граж данской войне. Впрочем, ещё в её ходе лидеры КПК установили партнёрские отношения с некоторыми мусульманскими лидерами.

Результатом стало признание особого статуса хуэй как «националь ного меньшинства» и создание системы автономных территорий там, где хуэй составляли значительную долю населения.

В 1952 г. была создана Всекитайская исламская ассоциация, объ единившая всех китайских мусульман вне зависимости от этниче ской и конфессиональной принадлежности. Тогда же были основаны первые автономии. В настоящее время существует Нинся-хуэйский автономный район, Линься-хуэйский и Чанцзи-хуэйский автономные округа и 14 автономных уездов, десятки волостей.

Отношения государства и мусульманской общины носили раз личный характер на протяжении истории КНР. Относительный ли берализм сменился антирелигиозным курсом периода «культурной революции». Следует отметить существенные региональные отли чия: политика периода «культурной революции» варьировалась от вооружённых столкновений в провинции Юньнань (они были спро воцированы созданием «народных коммун», которым было пред писано заниматься свиноводством) до сравнительно спокойного со существования властей и мусульман в Синьцзяне (что объясняется политикой местных властей, не допустивших в регионе эксцессы, аналогичные имевшим место в других местах).

Период реформ конца XX в. начался для китайцев-мусульман с восстановления разрушенной в ходе 1960–1970-х гг. религиозной и общинной инфраструктуры. В начале 1980-х гг. были вновь откры ты мечети и медресе, разрешёно паломничество в Мекку. К концу 1980-х гг. количество паломников достигло 2 тыс. человек в год.

Тогда же было восстановлена и особая система образования для хуэй, в частности закрытые во время «культурной революции» шко лы для девочек (закрытие привело к снижению уровня образования, т.к. мусульманские семьи перестали посылать дочерей в смешанные школы). В середине 1980-х гг. стали открываться школы, а затем и особые институты для обучения арабскому языку.

Статус «национального меньшинства» позволил мечетям (как об щинным институтам) участвовать в экономической деятельности, в частности развивать коммерческую инфраструктуру – создавать го стиницы, торговые компании, даже банки.

В целом для политики властей КНР в отношении хуэй характерна двойственность, являющаяся отражением специфики этой группы, которая одновременно является признанным «национальным мень шинством» и религиозной общиной. Примечательно, что «нацио нальная» политика и «религиозная политика» обладают рядом отли чий, проистекающих из принципиальной разницы подходов:

Хуэй как «национальное меньшинство».

• Как «нацменьшинство» хуэй рассматриваются Пекином в качестве определённо более лояльной группы, чем другие мусульмане. Это имеет как исторические, так и культурные объяснения. Степень интеграции в китайское общество прояв ляется в присутствии хуэй среди высшего политического (ви це-премьер Хуэй Лянъюй) или военного (что является одним из чётких маркеров лояльности) руководства.

• В этом качестве они часто используются как инструмент коло низации неханьских территорий (Цинхай, Тибет, Синьцзян), что не может не привести к конфликту с коренным населением (тибетцами или уйгурами). Однако особую озабоченность у властей вызывает потенциальная возможность распростране ния среди хуэй общемусульманской идентичности либо рас пада общины на территориальные или конфессиональные группы (отношения между которыми исторически были и остаются напряжёнными).

• Очевидно, что власти заинтересованы в укреплении общей для разных групп хуэй идентичности вопреки объективным отличиям. В связи с этим, например, распространяется кон цепция единства этнического происхождения хуэй, сформиро вавшихся в результате смешения центральноазиатских и хань ских групп (что вполне вероятно для северо-запада Китая, но проблематично, а порой абсурдно для других регионов).

• Другим способом обеспечения единства хуэй является суще ствование общей светской инфраструктуры (школ, детских садов, больниц), организованной по административно-терри ториальному принципу и не учитывающей различные суще ствующие варианты ислама.


• Парадоксальным представляется существование значитель ной категории нерелигиозных «мусульман», на которых рас пространяются льготы, но которые отличаются от ханьцев разве что легально признанным происхождением от предков мусульман. В КНР наблюдается тенденция реже использовать слово хуэй в религиозном контексте, т.е. терминологически различать «мусульман по вере» (мусылинь жэнь, исылань цзя оту) от «этнических мусульман» (хуэйжэнь).

С другой стороны, хуэй являются религиозной общиной.

• • Существует давняя традиция рассматривать мусульман в каче стве источника опасности. Есть распространённые стереоти пы, определяющие последователей ислама как людей, склон ных к насилию, бунтам и т.д. Укреплению этих стереотипов, безусловно, способствовали восстания XIX в. и участие хуэй в военных конфликтах. Вплоть до настоящего времени не яв ляются редкостью бытовые конфликты, укрепляющие подоб ное отношение. Не следует забывать и о негативном образе ислама, сформировавшемся в СМИ после волны исламского терроризма в 1990–2000 гг.

• Китайские власти также прекрасно осведомлены о существу ющих среди хуэй конфессиональных различиях и частых кон фликтах между приверженцами разных толков ислама. В этих условиях правительство проводит в отношении хуэй политику, прямо противоположную описанной выше.

• КНР стремится дистанцироваться от внутренних конфликтов в мусульманской среде и пытается, насколько это возможно, пространственно разделить враждующие группы. Строятся отдельные культовые центры (включающие мечеть, медресе, места для ритуального забоя животных) и окружающая ин фраструктура (рестораны, прачечные, торговые центры), при званные минимизировать бытовые конфликты между ними.

Необходимо отметить, что власти, по всей видимости, берут на себя, полностью или частично, бремя расходов, а также ор ганизационные мероприятия.

Таким образом, единство хуэй (как религиозной группы) не • является целью политики китайского правительства, которое склонно нейтрально относится к существующим конфессио нальным группам. Отказ от выделения «более лояльных, тра диционных» групп и дискриминация «менее лояльных, нетра диционных» (что, к сожалению, характерно для современной России) создаёт ситуацию, для которой характерна достаточ но высокая степень религиозных свобод. С другой стороны, разделение мусульманской общины (в целом, равно как и общины хуэй-мусульман) на отдельные группы препятствует распространению потенциально опасной исламистской про паганды и враждебной деятельности.

Парадоксальная двойственность политики китайских властей в от ношении китайцев-мусульман есть в значительной степени продукт современных представлений о том, что есть религия, народ, культура и т.д. Сформировавшиеся в эпоху модерна представления отражают их роль в процессе складывания/строительства современных наций, нуж давшихся в них как в дополнительных факторах единства. В рамках таких представлени религия, например, видится, а часто и является, монолитной системой, отделённой от внешнего мира стеной догматов и практик. Отчасти это оправдано, но только для типичных для Запада организованных религий. А народ наделяется единством происхож дения и ментальности (пресловутый национальный характер). Более того, этим понятиям приписывается тотальная власть над поведением заключённых в их рамки людей, в результате чего рождаются искус ственные общности вроде «китайско-конфуцианской цивилизации», «мусульманского мира» или «славяно-православной цивилизации».

Китайская история не знала массовых, «общенациональных» рели гий (или квази-религий), а концепция «нации» пришла на Дальний Вос ток только в XIX в. Несмотря на то, что официальные идеологии посту лируют существование единой «китайской нации», степень её единства не стоит преувеличивать. То же самое касается и более мелких её состав ляющих, одной из которых являются «китайцы-мусульмане», или хуэй.

Литература 1. Андерсон Б. Воображаемые сообщества: размышляя об истоках и распространении национализма. – М. : Канон-Пресс-Центр, 2001.

2. Alls. Des Musulmans de Langue Chinoise Entre Chine et Asie Centrale // Relations Internationales. – 2011/1. – N 145. – P. 105–115.

3. Bergere M.-C. Zhao Suisheng, A Nation-State by Construction.

Dynamics of Modern Chinese. China Perspectives, 2005. September October. – URL: http://chinaperspectives.revues.org/document531.html.

4. Brown M. Local Government Agency: Manipulating Tujia Identity// Modern China. – 2002. – Vol. 28. – P. 362–395.

5. Crossley P.K. A Translucent Mirror: History and Identity in Qing Imperial Ideology. – Berkeley, CA : University of California, 2002.

6. Crossley P. K., Siu, H. F., & Sutton, D. S. Empire at the Margins: Culture, Ethnicity and Frontier in Early Modern China. – Berkeley : University of California, 2006.

7. Dialectique des Ethnicits et des Identits en ChineL’Homme, 1998.

8. Dillon M. China’s Muslim Hui Community: Migration, Settlement and Sects. – Richmond, Surrey : Curzon, 1999.

9. Fletcher J. Ch’ing Inner Asia C., 1800 // Fairbank J. The Cambridge History of China.A Translucent Mirror: History and Identity in Qing 1 (р. 35–Ideology. Berke 5. Crossley P. K. Vol. 10. Late Ch’ing Empire, 1800–1911. Part Imperial 108). – Cambridge : CUP, 1995.

University of California, 2002.

10. Crossley P. D.C.Siu, H. F., & Sutton, D. S.andin Northwest China:Culture, Ethnicity and Fr 6. Crossley P.K. A Translucent Mirror: History Empire at in Qing Imperial Ideology. Berkeley, CA:

5. Gladney K., The Salafiyya Movement Identity the Margins: Islamic Fudamentalism amongMirror: University of California, L. Muslim Diversity:

Early Modern China. Berkeley:History and Identity in Qing 2006.

5. Crossley P. K. of California, 2002. Muslin Chinese // MangerImperial Ideology. Berkeley, CA:

University A Translucent the 7. DialectiqueK., Siu, 6. Crossley P. des Ethnicits et des Identits en ChineL'Homme, 1998.

University of California, 2002. H. F., & Sutton, D. S. Empire at the Margins: Culture, Ethnicity and Frontier in Local P.Islam in Global Contexts Community: Migration, Settlement and Sects.

8. Dillon M. China's MuslimD.HuiEmpire 102–149). – Richmond, Surrey :

S. (p. at the Margins:

6. Crossley Modern China. Berkeley: University of California, 2006.Culture, Ethnicity and Frontier in Richmond, Early K., Siu, H. F., & Sutton, Curzon, 1999.

Curzon, 1999.

Early 7. Dialectique des Ethnicits et des of California,ChineL'Homme, 1998.

Modern China. Berkeley: University Identits en 2006.

7. Dialectique des Ethnicits et des Identits en ChineL'Homme, 1998.

11. Fletcher J.D.MuslimMuslim Hui Community: Migration, Settlement and Sects. of China. Volume 9. Gladney China's Inner Asia C., 1800// Fairbank J. TheRefiguringRichmond, Richmond, Surrey:

S. Representing Nationality inSettlement Cambridge Majority/ China: and Sects. History Surrey:

8. Dillon M. Ch'ing 8. Dillon M. China's Hui Community: Migration, Curzon, 1999.

Minority Identities // The Journal of 35-108). Cambridge: CUP, 1995. Ethnic Ch'ing Empire, 1800-1911. Part 1 (Pp. Asian Studies, Special Issue on Curzon, 1999.

9. FletcherGladney Ch'ing Inner Asia C.,FairbankFairbank in The Cambridge History VolumeFudamentalism am 10.Fletcher J. Nationalism in 1800// J. The Cambridge HistoryChina: Islamic 10.Volume 10. Late 9. J. Ch'ing D. Asia C., Salafiyya J. Northwest of of China. Late and Cultural InnerC. The Part 1Asia,MovementP. 92–123. 1995. China.

1994. – 1800// Ch'ing Empire, 1800-1911. Part 1 (Pp. 35-108).35-108). Cambridge:Islam in Global Contexts (Pp. 102-149). Ri Ch'ing Empire, 1800-1911. L. MuslimCambridge: CUP, 1995.

(Pp. Diversity: Local CUP, Muslin Chinese// Manger 10. Gladney D. H.-D.C. The Salafiyya China: the Muslim Rebellion and Fudamentalism among the 12. Kim C. D. Holy War in Movement in Northwest China:Fudamentalism among the 10. Gladney The Salafiyya Movement in Northwest China: Islamic Islamic State in Surrey: Curzon, 1999.

Muslin Chinese//CentralS.Asia, 1864–1877. – Local Global in Global(Pp. 102-149). Richmond, Richmond, Chinese Manger L. MuslimMuslim Diversity: Stanford, Contexts Contexts (Pp. 102-149). Identiti Muslin Chinese// Manger L. Diversity: Local Islam in Islam California : Stanford 11. Gladney D. Representing Nationality in China: Refiguring Majority/Minority Surrey: Curzon, 1999. 1999.

Surrey: Curzon, University, 2004. Representing Nationality in China: Cultural Nationalism in Asia, Identities// 92- JournalD. S. D. S.

of Asian Studies, Special Issue on Ethnic and Refiguring Majority/Minority 1994. Pp. The 11. Gladney Representing Nationality in China: Refiguring Majority/Minority Identities// The 11. Gladney Journal ofKim H.-D. O. Pivot of Asia: Sinkiang andRebellion and StateFrontiers of Pp. 92-123. 13. Lattimore Holy War in China: on Ethnic andCultural Nationalism in Asia,92-123.

12. Asian Studies, Special Special Issue the Muslim Nationalism inAsian in Chinese Central Asia, Journal of Asian Studies, Issue on Ethnic and Cultural the Inner Asia, 1994. Pp. 1994.

Stanford, California:–Stanford University, 2004. State in Chinese Chinese 12. Kim H.-D. H.-D.War in War in the Muslim Muslim Rebellion and State in1950.Asia, 1864–1877.1864–1877.

China and Russia. China: China:Little, Brown and Company, Central Central Asia, 12. Kim Holy Holy Boston : the Rebellion and Stanford, California: Stanford University, 2004. 2004. the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Bosto 14. Lattimore O.The Militaryand the Inner Asian Frontiers of China andRussia.Coast//Little, 13. Liu K.-C. Pivot of Asia: Sinkiang and the North-West Stanford, California: Stanford University, Challenge: the Boston:

13. Lattimore and Company,of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiersand China and Russia. Boston: Little, Brown O. Pivot of Asia: Sinkiang 13. Lattimore O. Pivot 1950. of Brown and Company, 1950. Military Challenge: the North-West and the Vol. 11.Fairbank J. & Liu K FairbankK.-C. The K.-C. The Cambridge History of China, Coast// Late Brown and & Liu J.

14. Liu Company, 1950.

14. Liu K.-C.Empire, 1800–1911. PartNorth-West and the –and the Coast// J. & Liu K.-C. The K.-C. The Ch’ing K.-C. The Military Challenge: (P. 202–273). Ch'ing Fairbank: CUP, 2006. Part 2 (Pp. 14. Liu The History Challenge: the 2 the North-West Coast// Empire, Fairbank J. & Liu of China, Volume 11. Late Cambridge 1800-1911.

Military Cambridge Cambridge History of China, China, Volume 11. Late Empire, 1800-1911. Part 2 (Pp. 202-273). 202-273).

Cambridge P. C. 2006.Volume 11. Late Ch'ing Ch'ing Empire, Central Asia. 15. Perdue2006. China Marches West: the Qing Conquest of1800-1911. Part – (Pp.

History of Cambridge: CUP, Cambridge: CUP, CUP, 2006.

Cambridge:

Harward MA C.Harward Marches West: the 2005. Conquest of Central Harward MA: Harward 15. Perdue P. :C. China University Press, Qing Asia. Harward MA:

15. Perdue P. C. China Marches West: the Qing Conquest of Central Asia. Harward MA: Harward 15. Perdue P. China Marches West: the Qing Conquest of Central Asia.

University2005. 2005.

Press, 2005.

University Press, X. Ethnic Representation in the Current Chinese Leadership // 16. Zang Press, University 16. Zang X. Ethnic Representation in the Current the Current Chinese Leadership// The 1998. (153).

16. Zang X.Ethnic Representation in the Chinese Leadership// The ChinaThe China Quarterly, 1998. (153).

Quarterly, China Quarterly, 16. China Ethnic Representation in Current Chinese Leadership// The Zang X. Quarterly. – 1998. – № 153. – P. 107–127.

Pp. 107-127.107-127.

Pp. 107-127.

17. 17.. // – URL: http://www.mh.sinica.edu. URL:

. // Pp. [Электронный ресурс].

().

17. [Электронный ресурс]. ресурс].

.

17. [Электронный URL:

().

. // ().

http://www.mh.sinica.edu.tw/:http://www.mh.sinica.edu.tw/MHDocument/PublicationDetail/PublicationD tw/:http://www.mh.sinica.edu.tw/MHDocument/PublicationDetail/Publi http://www.mh.sinica.edu.tw/:http://www.mh.sinica.edu.tw/MHDocument/PublicationDetail/Publi http://www.mh.sinica.edu.tw/:http://www.mh.sinica.edu.tw/MHDocument/PublicationDetail/PublicationD etail_1124.pdf cationDetail_1124.pdf etail_1124.pdf etail_1124.pdf 18. 18. 18. 2005.. (6). 130-132. – 19.. 18.

19.. 2005.. (6). 130-132. (6). 130–132.

19.. 2005.. (6). 130-132.

19.

И.Н. Золотухин ДВФУ, г. Владивосток И.Н. Золотухин И.Н. Зол ДВФУ, г. Владивосток Филиппинская миграция в трансграничном измерении ДВФУ, г. Влади И.Н. Золотухин ДВФУ, г. Владивосток Филиппинская миграция в трансграничном измерении На протяжении всей истории человечества миграционные процессы играли значительную роль в формировании демографической картины мира. Закон миграции гласит – население стремится туда, где условия материальной и культурной жизни лучше и покидает те территории, где они хуже. Однако миграция – это не только социально-экономический, но и сложный этнокультурный процесс, который сопровождается, по мимо увеличения или уменьшения численности населения, ещё и изме нением его этнического состава, формированием локальных этнических общностей и диаспор, вносит изменения в культурно-бытовую сферу и даже меняет репродуктивные установки населения.

После Второй мировой войны существенно активизировались мировые миграционные процессы. Миграция тесно связывалась со свободой передвижения – неотъемлемым правом человека в откры том гражданском обществе. Во Всеобщей декларации прав челове ка в статье XIII говорится: «Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе место жительства в пределах каждого государства. Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну» (Всеоб щая декларация прав человека, 1949 г.).

Численность международных мигрантов постоянно растет. Со гласно оценкам ООН, в 2005 г. число международных мигрантов – лиц, проживающих за пределами стран происхождения, достигло в мире 191 млн, увеличившись с 1960 г. более чем в 2,5 раза (Цапенко, 2007, c. 3). К концу 2010 г. более 215 млн человек, т.е. 3 % жите лей планеты, проживают не в тех странах, в которых они родились (Миграция.., 2011, c. 3). Тенденции роста числа международных ми грантов заставили с начала 1990-х гг. говорить о наступающей «эре миграции» (Castles, Miller, 1993, p. 260).

В условиях экономической и политической глобализации претер пели изменения не только базовые характеристики трансграничных миграционных процессов, но и определяющие их факторы. В усло виях мирового финансового кризиса наблюдалось сокращение новых потоков мигрантов во всех регионах. Объемы миграции по линии Юг – Юг (из одних развивающихся стран в другие) превышают объемы миграции по линии Юг – Север. Для менее крупных стран характе рен более высокий уровень эмиграции квалифицированной рабочей силы. В 2010 г. 16,3 млн мигрантов (8 % от общего числа мигрантов) составляли беженцы и лица, ищущие убежища. Доля беженцев среди мигрантов в странах с низким уровнем доходов составила 14,6 %, в странах с высоким уровнем доходов, входящих в ОЭСР, – 2,1 %.

В 2010 г. мировой объем международных денежных переводов, по имеющимся оценкам, составил свыше 440 млрд долл. США, причём считается, что их истинный размер, включая нерегистрируемые по ступления по официальным и неофициальным каналам, значительно выше. Сумма официально зарегистрированных денежных переводов в 2009 г. почти втрое превысила объемы официальной помощи развива ющимся странам и почти равнялась суммарному объему прямых ино странных инвестиций (ПИИ) в этих странах (Миграция.., 2011, c. 3).

Трансграничная миграция играет большую роль в социально-эко номическом, политическом и демографическом развитии Филип пин. Архипелаг из 7107 островов более ста лет принимает участие в международных миграционных процессах: ещё в начале XX века 15 мужчин с Северного Илокана были наняты работниками на са харной плантации на Гавайях. Первоначально причины эмиграции носили главным образом экономический характер, но с 1960-х годов при режиме Маркоса многие филиппинцы стали покидать страну из за сложной политической ситуации в стране.

С 1970-х гг. активизировался процесс трудовой миграции филип пинцев. Правительство Маркоса решило занять активную позицию в контроле над трудовой миграцией, приступив к реализации пер вых программ по экспорту рабочей силы (Рогожина, 2010, c. 25). Па раллельно правительством предпринимались попытки (правда, без успешные) стимулировать возвращение филиппинских эмигрантов обратно на родину. В 1974 году в стране был принят Закон о труде, согласно которому филиппинцам официально разрешалось покидать страну в целях трудоустройства за границей.

В настоящее время Филиппины входят в десятку ведущих стран по показателям эмиграции (Видеман, 2008). По данным за 2010 г. Филиппи ны покинуло 4,3 млн человек (Миграция.., 2011, c. 3). В настоящее время страна превратилась в крупнейшего экспортера человеческих ресурсов в Азии (Айридаль, Терпин, Хоуксли, 2005, c. 148). Численность филиппин цев, проживающих за пределами отчизны (в 194 странах мира), колеблет ся в пределах от 8,5 до 11 млн человек (Commission on Filipinos Overseas).

Таблица Численность филиппинцев за рубежом (в странах, где проживает наибольшее число выходцев с Филиппин) Страна 2007 2001 2003 пребывания Соединен- 2,503,417 2,589,223 2,596,508 2,802,586 2,877, ные Штаты Америки Саудовская 915,239 966,572 994,671 1,066,401 1,159, Аравия Канада 363,707 392,120 420,237 462,935 639, Япония 240,548 304,678 285,390 202,557 210, Австралия 206,803 212,656 218,922 250,347 336, Малайзия 421,543 422,910 239,601 244,967 243, Великобри- 70,000 91,615 133,095 203,035 200, тания ОАЭ 166,977 193,144 252,197 529,114 609, Тайвань 122,681 158,116 120,097 74,010 94, Италия 150,429 124,188 123,386 120,192 119, Сингапур 128,446 130,263 132,361 156,466 163, Гонконг 173,889 188,404 181,101 130,537 168, Кувейт 63,159 79,310 114,665 139,802 155, Катар 38,639 45,292 79,042 195,558 263, Корея 30,526 42,116 59,767 80,715 81, Численность населения Филиппинского архипелага растёт ежегод но довольно быстрыми темпами, в Юго-Восточной Азии оно уступает только Индонезии (Most Populous Countries, 2011). В 1980-х гг. на Фи липпинах проживало 55 млн человек, сейчас численность населения Филиппин превышает 100 млн человек, и по этому показателю страна занимает 12-е место в мире (CIA. The World Factbook, 2011). Трудно представить, но 200 лет назад число шотландцев (1,7 млн человек) превышало число филиппинцев (1,6 млн): в настоящее время числен ность населения Филиппин в 20 раз превышает численность населе ния Шотландии (Palatino, 2007).

И хотя еще в 1960-х гг. на Филиппинах начинается процесс демо графического перехода (Xenos, 2005), по сравнению с большинством других азиатских стран на Филиппинах он осуществляется крайне медленно (Gultiano, Xenos, 2004, p. 14).

В настоящее время медианный возраст филиппинского населения составляет 22,7 лет, численность трудоспособного населения при ближается к 40 млн человек (CIA.., 2011). Тенденция старения (и, как следствие, сокращения трудоспособного населения), которая от четливо проявляется в странах Восточной Азии за последние 10 лет, в странах Юго-Восточной Азии не столь явная, но на Филиппинах и после 2050 г. она не будет сильно выражена, а численность моло дежи будет возрастать примерно до 2021 г. (Rallu, Jean Louis, 2002).



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.