авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Дальневосточный федеральный университет Этническая политика и невоенные аспекты безопасности ...»

-- [ Страница 4 ] --

Хотя процент фертильности филиппинского населения сокращается (в период с 1970 по 1996 гг. – с 5,97 до 3,73 %, а сейчас он составля ет около 3 %) (Osias, 2007), на Филиппинах создан так называемый «молодежный пузырь». Проблема состоит в том, что филиппинская экономика не в состоянии обеспечить трудоустройство молодежи, что вместе с низким уровнем жизни населения в стране создает соци альные проблемы (Skeldon, 2002, p. 71). Поэтому миграция рассма тривается филиппинским правительством как один из инструментов снижения социальной напряженности. Ежегодно на филиппинский рынок труда выходит порядка 1 млн человек, из которых почти 90 % трудоустраивается за границей, и ежемесячно около 75 тыс. филип пинцев готовят к отъезду на работу за границей.

Миграция на Филиппинах представляет собой последовательный процесс: молодежь из сельских районов стремится в города (город ское население составляет более 60 %, а урбанизация – 3 %), а из городов – за границу. В города приезжают в основном женщины, в результате происходит увеличение численности молодых женщин в городах (особенно в крупных).

Таким образом, налицо феминизация городского населения и ма скулинизация населения сельских (особенно южных мусульманских) районов. Кроме того, в сельской местности растёт число мужчин пожилого возраста (Gultiano, Xenos, 2004, p. 14). Большинство фи липпинских мигрантов прибывает за границу из крупных городов и провинций, расположенных поблизости от НСР (Национального сто личного района) на острове Лусон, где уровень бедности ниже, чем в среднем на Филиппинах. Именно в эти районы происходит внутрен няя миграция из сельской местности и из слабо развитых районов в поисках работы. А уже отсюда в поисках лучшей жизни филиппинцы уезжают за рубеж.

Для Филиппин характерна главным образом фемининная эмигра ция: женщин выезжает больше и на работу, и на постоянное место жительства (далее – ПМЖ) (Opiniano, 2005). Во многом это проис ходит из-за того, что женский труд, как правило, низко оплачивается и требует невысокой квалификации. Особенно много женщин занято в так называемой 3D-job – грязной, опасной и трудной работе (dirty, dangerous and difficult). Однако, согласно данным Управления по тру доустройству филиппинцев за рубежом, в последние несколько лет происходит выравнивание в процентном отношении женщин и муж чин, отбывающих за границу, – от 70 к 30 % в 1992 г. от 60 к 40 % в 2006 г. Среди факторов, которые привели к этому, можно выделить сокращение числа женщин с наиболее уязвимым положением и рост спроса на высококвалифицированных рабочих в странах-реципиен тах (POEA, 2011).

В настоящее время выходцев с Филиппин (пиноев – по-английски «pinoys») можно обнаружить по всему миру. Филиппинцы форми руют многочисленные сообщества за рубежом. Денежные переводы, отправляемые филиппинцами, находящимися за пределами страны, домой, являются важной статьей национального дохода, составляя, по разным данным, от 7 до 11 % ВВП Республики, а в 2007 г. достиг ли рекордных 13 % (ожидалось 14,7 %) (Asia Focus, 2008).

В 1975 г. филиппинские заграничные рабочие перевели чуть более 100 млн долл. США. Через 10 лет – более 687 млн, на рубеже ты сячелетий денежные переводы превысили 6 млрд долл. США (Asis, 2011). В 2010 г. по официальным данным Всемирного банка по во просам миграции и денежных переводов Филиппины вошли в пятёрку стран – основных получателей зарегистрированных денежных пере водов, получив за год сумму в размере 21,3 млрд долл. США и обойдя Францию (15,9). Больше Филиппин получили только Индия (55 млрд долл.), Китай (51) и Мексика (22,6) [Миграция.., 2011, c. 26].

Таблица Денежные переводы филиппинцев (в млн долл. США) 2004 2007 2008 2009 (оцен 2003 2005 ка) Поступле ние де нежных 10 243 11 471 13 566 15 251 16 302 18 642 19 766 21 переводов в страну, из которых:

Денежные переводы 7 681 8 617 10 668 12 481 13 255 14 536 15 работников Заработ ная плата 2 558 2 851 2 893 2 758 3 030 4 092 4 работников Переводы имущества 4 17 14 3 5 мигрантов Переводы за границу, 18 17 44 58 15 20 из которых Денежные переводы работников Заработ ная плата работников Переводы имущества 18 17 44 15 20 мигрантов Источник: Миграция и денежные переводы: цифры и факты // под ред. Рата Дилип, Мохапатра Санкет и Силвал Ани. – Изд. 2-е, 2011. – P. 226. URL: www.

worldbank.org/prospects/migrationandremittances Существует термин «Overseas Filipino workers» (аббревиату ра – OFW) – «заграничные филиппинские рабочие», реже использу ется термин Global Filipino (GB) – «глобальные филиппинцы». Экс президент Филиппин Глория Макапагал Арройо предложила термин Overseas Filipino Investors (OFI) – «заграничные филиппинские инве сторы» для филиппинских экспатриантов, которые осуществляют вли вания в филиппинскую экономику посредством денежных переводов, покупки собственности и налаживания бизнеса (Editorial.., 2001).

В настоящее время выделяют несколько типов мигрантов. Фи липпинцы выезжают за границу в качестве временных рабочих контрактников (гастарбайтеров), студентов, на ПМЖ и нелегально.

Рабочие-контрактники, как правило, не имеют намерения остаться за границей навсегда, их побуждение уехать за рубеж основано на желании найти работу, чтобы отсылать часть своего заработка се мьям на Филиппинах. Те, кто уезжают на ПМЖ, стремятся стать на турализованными гражданами. К нелегальным мигрантам относятся филиппинцы, пребывание которых за границей должным образом не зарегистрировано, «иностранцы с просроченной визой», кто более полугода не имеет визы или разрешения на работу.

Также мигрантов можно классифицировать по признаку пребыва ния в стране-реципиенте: постоянные мигранты – иммигранты, при бывшие на ПМЖ;

временные мигранты, чье заграничное пребывание связано с временной занятостью в стране нахождения и зависит от условий трудового контракта;

нерегулярные мигранты, находящиеся в стране нахождения без должной регистрации.

Если обратить внимание на особенности филиппинской миграции в другие страны, то видно, что в большинстве своём филиппинцы стремятся в США, Саудовскую Аравию, Канаду.

Таблица Филиппинцы в регионах мира (на конец 2009 г.). Америка Страна Численность филиппинцев Итого Иммигранты и/ Работающие Не имеющие или постоянно по найму по документов, проживающие контракту, находящиеся на территории временные ра- нелегально на страны бочие территории страны Соединенные 2,592,632 129,191 155,843 2,877, Штаты Америки Канада 553,793 79,758 6,135 639, Гуам (остров Гуам входит в состав США и имеет статус ор- 12,675 10,388 23, ганизованной не присоединившей ся территории) Содружество Северных Мари анских островов (имеет статус неприсоединив- 1,288 15,769 17, шейся террито рии, свободно ассоциирован ной с США) Данная и последующие таблицы составлены по материалам следующего источ ника: Commission on Filipinos Overseas. Stock Estimate of Overseas Filipinos. – URL:

www.cfo.gov.ph/pdf/statistics США является главным реципиентом для Филиппин. С Соеди ненными Штатами страна имеет тесные исторические, культурные и политико-экономические связи со времен колониального прошло го (с конца XIX в.). Именно в США выезжает самое большое число филиппинцев: по официальным данным, за период с 1981 по 2009 гг.

туда отправилось 67 % от общего числа выехавших за рубеж филип пинцев. С 2000 по 2009 гг. численность филиппинского населения в США возросла с 2,142,055 до 2,877,666 (число рабочих-контрак тников выросло с 59,767 до 129,191, число нелегалов сократилось с 278,000 до 155,843). Большинство филиппинцев получило граждан ство. Среди филиппинцев, проживающих в США, преобладают на турализованные граждане.

С 2000 по 2009 гг. официально эмигрировало в США (в том числе и на территории, имеющие особый статус) 386 455 человек. Между Филиппинами и США сформирован миграционный коридор, кото рый входит в десятку самых многочисленных в мире и через который в 2010 г. прошло 1,7 млн человек (столько же, сколько через миграци онные коридоры между США и Индией, США и КНР, США и Пуэр то-Рико) (Миграция.., 2011, c. 31).

Более 80 % филиппинцев, проживающих в Канаде, имеют граж данство. В Стране кленового листа хорошо отработана практика по лучения гражданства для иностранцев, и филиппинцы достаточно быстро адаптируются к социально-экономическим и политическим условиям принимающей страны.

И для США, и Канады характерна практика приёма иммигрантов и их довольно успешной интеграции и инфильтрации в социальную структуру. В странах Северной Америки высок процент филиппинцев со знанием английского языка, что также имеет немаловажное значе ние для интеграции последних в социальную среду США и Канады.

Таблица Филиппинцы в регионах мира (на конец 2009 г.). Европа Страна Численность филиппинцев Итого Иммигранты и/ Работающие Не имеющие или постоянно по найму по документов, на проживающие контракту, вре- ходящиеся не на территории менные рабо- легально на тер страны чие ритории страны Великобри 91,852 99,135 10,000 200, тания Италия 29,736 76,772 13,000 119, Германия 45,137 8,072 2,100 55, Греция 96 45,560 6,000 51, Испания 33,405 13,808 4,055 51, Франция 8,221 1,002 40,790 50, Если рассмотреть ситуацию по странам Европы, то филиппинцы в основном эмигрируют туда на ПМЖ (за исключением Греции и Ита лии, куда они едут главным образом на работу). Интересно сравнить ситуацию в Испании и Франции. В Пиренейское государство филип пинцы приезжают главным образом на ПМЖ, что, возможно, связано с историческими связями двух стран, а во Франции много филиппин цев-нелегалов.

Если говорить о филиппинской миграции в Азии, то до 2004 г.

большинство филиппинцев мигрировало в страны Восточной Азии, но в настоящее время численность мигрантов в Западную Азию бо лее чем вдвое превышает численность мигрантов в Восточную Азию (в начале века соотношение было в 1,4 раза больше в пользу Восточ ной Азии).

Таблица Филиппинцы в регионах мира (на конец 2009 г.). Ближний Восток Страна Численность филиппинцев Итого Иммигранты и/ Работающие по Не имеющие или постоянно найму по кон- документов, проживающие тракту, времен- находящиеся на территории ные рабочие нелегально на страны территории страны Саудовская 354 1,138,649 20,000 1,159, Аравия ОАЭ 1,702 576,002 32,000 609, Катар 258,365 5,600 263, Кувейт 145,242 10,000 155, Бахрейн 85 46,610 4,000 50, Более 90 % филиппинских мигрантов в ближневосточный ре гион – рабочие-контрактники. Наиболее предпочитаемое для вре менных филиппинских рабочих место – Саудовская Аравия, куда филиппинцы (главным образом мужчины) выезжают с момента формального введения программы филиппинского правительства по экспорту трудовых ресурсов в 1974 г. как ответ на потребность монархии в рабочих руках в быстро развивающейся нефтедобываю щей промышленности. Значительное число филиппинцев выезжают в нефтяные государства Персидского залива – ОАЭ, Катар, Кувейт, Бахрейн.

Таблица Филиппинцы в регионах мира (на конец 2009 г.). Страны Восточной и Юго-Восточной Азии Страна Численность филиппинцев Итого Иммигран- Работающие Не имеющие ты и/или по- по найму по документов, стоянно про- контракту, находящиеся живающие временные нелегально на на террито- рабочие территории рии страны страны Малайзия 26,002 89,875 128,000 243, Япония 146,488 29,559 34,570 210, Гонконг (с года Гонконг явля ется специальным административ- 23,508 140,042 5,000 168, ным районом КНР, но сохраняет ши рокую автономию) Сингапур 42,770 64,320 56,000 163, Тайвань 8,328 83,070 2,885 94, Корея 9,127 60,268 12,000 81, Среди стран Юго-Восточной Азии самое большое количество филиппинцев проживает в Малайзии, чему способствуют террито риальная близость, исторические и культурные связи двух стран. На конец 2000 г. численность филиппинского населения в Малайзии составляла 594 991 человек (среди которых 509 000 проживали не легально). В последующие годы численность филиппинцев (как ле гально, так и нелегально проживающих в Малайзии) сокращалась.

По сравнению с 2000 г. она сократилась почти на 60 %. В Малайзию выезжают главным образом филиппинцы-мусульмане с Минданао, которые стараются не упустить шанс отправиться в Сабах и работать там в сферах, не требующих высокой квалификации;

это привлек ло внимание малазийских иммиграционных властей, которые стали противодействовать нелегальной миграции из Филиппин и Индоне зии. В этом во многом кроется причина сокращения филиппинской миграции в Малайзию.

Сокращается и численность филиппинцев в Японии (куда едут главным образом женщины и молодые девушки). Япония стоит на третьем месте по популярности среди филиппинских мигрантов (сюда отправились 6,7 % от общего числа официально зарегистри рованных эмигрантов за период с 1981 по 2009 гг.). Пик численно сти филиппинского населения в Стране восходящего солнца достиг в 2004 году 353 255 человек (238 522 – по контракту, на ПМЖ – 83 303).

С 2005 г. наблюдается сокращение численности филиппинцев в Японии (исключение составляет 2008 год), но выросло число жела ющих остаться на ПМЖ. С 2004 по 2009 гг. на 176 % увеличилось число выходцев с Филиппин, желающих остаться в Японии на ПМЖ, и на 168 % уменьшилась общая численность филиппинцев, прожива ющих в Японии. Существенно сократилось число временных филип пинских работников – в 2004 г. оно составляло 238 522 человека, а на конец 2009 – 29 559.

Сокращение числа временных работников и нелегалов с Филип пин связано, во-первых, с высокими требованиями к экзаменам, ко торые сдают претенденты на работу (в частности в 2010 г. только одна филиппинская медсестра из 139 медсестер и 299 сиделок, про ходивших обучение в Японии, смогла квалифицироваться на работу в Японии после прохождения всех экзаменов и административных проволочек), а во-вторых, с ужесточением условий для выдачи виз.

Между тем в 2009 г. было принято японо-филиппинское Соглашение об экономическом партнерстве, которое подразумевает облегчение условий для трудоустройства филиппинских граждан в Стране вос ходящего солнца (Japan cuts.., 2011).

Кроме того, недавно появилась возможность для получения граж данства у филиппинских метисов, потомков японцев до третьего колена. Если документально (через метрики и брачные документы) подтверждено, что лицо является потомком от японо-филиппинского брака – оно получает право на длительное пребывание в Японии и возможность на получение японского гражданства. Если японец же нится на девушке-полукровке, то их потомство будет считаться япон цами во втором, а не в третьем поколении. Этот принцип получил название «повышение уровня». Таким образом, многие семьи потом ков от смешанных браков японцев и филиппинцев могут пополнить число японских граждан, что немаловажно для страны, население ко торой стареет (Tutor, 2011). В то же время многие филиппино-япон ские браки носят фиктивный характер и чаще всего преследуют цель проникнуть в Японию и получить японское гражданство.

В Гонконг подавляющая часть филиппинцев выезжают на времен ную работу. Пика их число достигло в 2004 г. – 197 435 человек (из которых 194241 (98 %) были контрактники). В Сингапуре числен ность филиппинцев устойчиво растет на несколько процентов в год (самый большой процент роста наблюдался в 2007 г. – на 12 % по сравнению с 2006-м). На Тайване рост числа филиппинцев происхо дил до 2004 г. (160 672 человек), затем происходит резкий спад – до 120 097 в 2005-м и 75 123 в 2006 г. В последующие годы наблюдается незначительный рост числа филиппинцев (на 2009 г. – 94 283 чело века, из которых 88 % – временные рабочие). Наконец, в Корее на блюдается устойчивый рост числа филиппинцев: за период с 2005 по 2007 гг. в среднем на 20 % в год. Корея – относительно новый рынок труда, а филиппинцы неприхотливы по сравнению даже с китайцами.

Много филиппинских женщин выезжают в Корею.

В структуре филиппинских мигрантов в страны Азии наблюда ется следующая картина – в страны Ближнего Востока в основном выезжают мужчины, а в Восточной Азии преобладают женщины-ми гранты.

Значительное число выходцев с Филиппин проживает в Австра лии (на конец 2009 г. – 336 140 человек, причем 85 % из них имели австралийское гражданство). В Австралию пребывает большинство филиппинок, стремящихся выйти замуж за австралийцев. С 2003 г.

число филиппино-австралийских пар было на третьем месте после филиппино-американских и филиппино-японских пар. В 89 % случа ях филиппинки выходят замуж за австралийцев (Abano, 2011).

Исследование, проведенное на основе анализа анкет, предлагае мых Комиссией по делам филиппинцев, проживающих за рубежом, филиппинским эмигрантам, показывает, что знание английского язы ка и принимающей культуры облегчает им доступ к лучшим условиям жизни и облегчает адаптацию к австралийской жизни со значительно меньшей стрессовой нагрузкой. Но остаются проблемы культурных и ценностных различий, которые проявляются на бытовом уровне, когда австралийские мужья унижают своих жен, в том числе и при детях. Ухудшает положение дел отрицательное стереотипизирование филиппинцев в австралийских СМИ, которые называют филиппин ских женщин «невестами по почте» и проститутками, «незаконными женами, купленными их австралийскими мужьями» (Abano, 2011).

В целом, трансграничная миграция имеет очевидные позитивные экономические последствия как для самих мигрантов и их семей, так и для экономики страны-донора. Однако она приводит и к исто щению трудового потенциала («утечке» рук и умов). В этом смысле филиппинская экономика сталкивается с вызовом макроэкономиче ских затрат на трансграничную миграцию (филиппинской экономике дорого обходится иммиграция трудоспособного населения и затраты на её регистрацию), в то время она извлекает выгоду из денежных переводов филиппинцев, работающих за рубежом, что уменьшает на грузку на внутренний рынок труда и несколько снижает внутреннюю безработицу.

Обеспечивая страны-реципиенты не только низко-, но и высо коквалифицированной рабочей силой, Филиппины вносят суще ственный вклад в развитие мировой экономики и интегрируются с мировым экономическим сообществом. В то же время увеличение масштабов иммиграции с территории архипелага должно учитывать ся как странами-реципиентами, так и самими филиппинским госу дарством, особенно в аспекте кардинального влияния миграционных процессов на количественные и структурные характеристики этни ческих диаспор.

Литература 1. Айридаль Р., Терпин Т., Хоуксли Ч. Изучение миграции и формиро вание миграционной политики: Австралия, Филиппины, и Таиланд // Международный журнал социальных наук. – 2005. – № 49. – C. 139–162.

2. Видеман В. Политическая динамика миграционных процессов в современной Европе. Доклад на Люксембургском саммите европей ских этнических меньшинств (Люксембург, 16–18 мая 2008). – URL:

http://eursa.org/node/1706 (дата обращения: 23.07.2011).

3. Всеобщая декларация прав человека. Принята Резолюцией 217 A (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 года. – URL:

http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml (дата обращения: 26.07.2011).

4. Миграция и денежные переводы: цифры и факты // под ред. Рата Дилип, Мохапатра Санкет и Силвал Ани. – Изд. 2-е, 2011. – 275 c.

5. Рогожина Н.Г. Миграционная политика стран Юго-Восточной Азии // Миграционные процессы в странах Азии и Африки – опыт государственного регулирования : сб. ст. / отв. ред. А.А. Рогожин. – М. : ИМЭМО РАН, 2010. – С. 25–39.

6. Цапенко И. Движущие силы международной миграции населения // Мировая экономика и международные отношения. – 2007. – № 3. – C. 3–14.

7. Abano R. A. Issues and Problems in Filipino-Australian Marriages. Cen ter for Migrant Advocacy. – URL: http://cpcabrisbane.org/Kasama/2006/ V20n3/FilipinoAustralianMarriages.htm (дата обращения: 19.05.2011).

8. Asia Focus. Country Analysis Unit. January 2008. Record High Remittances to the Philippines Lead to Increased Competition among Philippine Banks. – URL: http://www.frbsf.org/publications/banking/ asiafocus/2008/ (дата обращения: 02.08.2011).

9. Asis M. The Philippines’ Culture of Migration //Migration Policy Institute. – URL: http://www.migrationinformation.org/Profiles/print.

cfm?ID=364 (дата обращения: 30.07.2011).

10. Castles S., Miller M.J. The Age of Migration: International Population Movements in the Modern World. – New York : Guilford Press, 1993. – 307 p.

11. CIA. The World Factbook. Philippines. – URL: https://www.cia.gov/ library/publications/the-world-factbook/geos/rp.htm (дата обращения:

22.07.2011).

12. Commission on Filipinos Overseas. Stock Estimate of Overseas Filipinos. – URL: www.cfo.gov.ph/pdf/statistics (дата обращения:

29.07.2011).

13. Editorial – Overseas Filipino investors// Philippines Today. October 2001. – URL: http://www.philippinestoday.net/October2001/ editorial1001.htm (дата обращения: 01.08.2009).

14. Gultiano Soccoro, Xenos Peter. Age-Structure and Urban Migration of Youth in the Philippines // Paper presented at the CICRED Seminar on Age-Structural Transitions: Demographic Bonuses, But Emerging Challenges for Population and Sustainable Development. Funded by UNFPA. – Paris, 23–26 February, 2004. – 24 p.

15. Japan cuts Filipino nurses some slack. – URL: http://www.gmanews.

tv/story/212514/japan-cuts-filipino-nurses-some-slack (дата обращения :

02.08.2011).

16. Most Populous Countries. – URL: http://www.aneki.com/top_100_ populous.html - Top100 (дата обращения: 25.07.2011).

17. Opiniano J.M. More Remittances from Women Emphasize Feminization of Migration: ADB Study, 2005. – URL: http://www.tinig.

com/2005/more-remittances-from-women-emphasize-feminization-of migration-%E2%80%93-adb-study (дата обращения: 16.07.2011).

18. Osias Tomas M. Permanent Mission of the Republic of the Philippines to the United Nations. The Statement of the Philippine Delegation at the 40 the Session of the Commission on Population and Development, 9–13 April 2007, New York. – URL: http://www.un.int/philippines/ statements/20070410.htm (дата обращения: 11.07.2011).

19. Palatino Mong. Commentary: Is the Philippines overpopulated? // UPI Asia.com. – URL: http://www.upiasia.com/Politics/2007/09/25/ commentary_is_the_philippines_overpopulated/ 20. Philippine Overseas Employment Administration (POEA) – URL:

http://www.poea.gov.ph (дата обращения: 25.07.2011).

21. Rallu Jean Louis. International Migration in South-East Asia: the Role of China. Paper presented at the IUSSP Conference on Southeast Asia’s Population in a Changing Asian Context held at Chulalongkorn University, Bangkok, Thailand, 10–13 June 2002. – URL: http://www.atimes.com/ atimes/Southeast_Asia/LL23Ae01.html (дата обращения: 10.03.2011).

22. Skeldon R. Migration and poverty// Asia-Pacific Population Journal, 2002. – Vol. 17, No. 4. – P. 67–82.

23. Tutor B.D., Jr. Undocumented Filipinos cross the great divide in Japan or how «overstayers» acquire legal status in Japan// Philippines Today. – URL:

http://www.philippinestoday.net/index.php?module=article&view= (дата обращения: 19.06.2011).

Luis Moreno Research Professor;

Spanish National Research Council (IPP-CCHS-CSIC Ethnoterritorial competition and accommodation in Spain The revival of ethnoterritorial political movements around the world and the increasing challenges faced by the centralist model of the unitary state is now a well-documented phenomenon. As in other pluriethnic states, regional decentralisation and federalisation in Spain has aimed during recent decades to articulate an institutional response to the stimuli of a plural society comprising cultural/ethnic groups with differences of language, history or traditions. After carrying out a succinct review to Spain’s historical background, this paper deals with Spaniards’ dual identity and puts forward the explanatory model of multiple ethnoterritorial concurrence and ethnoterritorial accommodation in Spain. It is concluded that ethnoterritorial co-operation and agreement can overcome not only conflicts and divergence within multinational polities, but may also foster a deepening of democracy, as the Spanish case illustrates.

Introduction: conceptual premises Theories and analyses related to concepts such as decentralization, ethnicity, federalism, multiculturalism or nationalism have frequently been limited to the discussion of the efficiency or inefficiency of public institutions in the provision of policies and services. Such partial treatment has minimized the comprehensive study of: (a) the development of modern states (state formation, nation-building, mass democratization);

(b) the intergovernmental relations within the boundaries of the polity;

(c) the crisis in the legitimacy of the political institutions of the nation-state;

and (d) the impact of globalization in ‘post-industrial’ societies (Moreno and McEwen, 2005).

Functionalist theories have persistently conveyed the idea that internal territorial differences within nation states would disappear with the extension of liberal democracy and industrial capitalism. As communication of political, economic and cultural matters increased, the peoples of different regions within a larger polity would develop a new common identity, which would transcend their differences (Deutsch, 1966)26. The centre-periphery dichotomy was to decline in importance as society became modernised by means of elite-initiated policies aimed at achieving social standardisation (e.g. a common language and citizenship).

Likewise, the cultural identities of ethnic groups and minorities would be replaced by a set of class-oriented conflicts, or conflicts among interest groups. Thus, modernisation was thought to have brought about an all embracing nation-state identity rooted in both cultural and civic bases.

History, however, has repeatedly falsified such analyses.

While reports of the death of the nation-state (Ohmae, 1995) have been greatly exaggerated, it is facing a challenge to its predominance and scope from three distinctive sources. It is challenged from above by the forces of globalization and continental integration. It is challenged from below by the reassertion of territorial minorities demanding increased autonomy and home rule. Finally, it is also challenged internally by the advance of the market and individualized social relations, and by a declining confidence in and engagement with the formal political process (Keating, 2001).

The revival of ethnoterritorial political movements around the world and its challenge to the centralist model of the unitary state is now a well documented phenomenon. In the case of Spain, as in other pluriethnic states, regional decentralisation and federalisation has aimed during recent decades to articulate an institutional response to the stimuli of a plural society comprising cultural/ethnic groups with differences of language, history or traditions. This diversity is also reflected in the political party system (Moreno, 2001).

In the following sections a succinct review to Spain’s historical background and Spaniards’ dual identity will frame the subsequent discussion of the explanatory model of multiple ethnoterritorial concurrence and ethnoterritorial accommodation in Spain.

For William Safran, one of the prominent characteristics of American social science in general, and the behaviourist-functionalist school of political science in particular, is its a historicist bias: ‘History is rejected on two grounds: ‘First...as a succession of events that…do not lend themselves to comparison and generalisation...Second…because it is associated with pre-modern (primitive) societies’ (Safran, 1987, p. 13). Mainstream Marxists have traditionally taken a functional approach to the analysis of political integration and modernisation (Connor, 1984).

Historical background to contemporary ethnoterritorial mobilization Despite its secular ethnoterritorial diversity, Spain is an entity clearly identifiable as a historical unity. This unity goes beyond the simple aggregation of territories and peoples with no other affinity than their coexistence under the rule of one common monarch or political power.

Political unity was first achieved during the ancient Roman presence in Hispania for nearly five and a half centuries until AD 404. The so-called barbarian invasions opened up a new process of political unification, strengthened by the occupying Germanic Visigoths from AD 540 onwards.

Since early 8th century, the crusading spirit against the Muslim invaders, and, fundamentally, the unity of the Christian faith, ensured a high degree of mutual understanding of all peoples and territories in Spain prior the discovery of the ‘New World’ in 1492. In Modern and Contemporary times Spain saw the rise and fall of the first world-wide Empire in human history. Economy, traditions, idiosyncrasies, arts and cultures, and a common ancestry ought to be regarded as factors conforming Spanishness in a long-term process of historical sedimentation.

The economic, cultural, political and social that makes up Spain’s unity does not, however, obliterate internal oppositions. As has happened in the past, territorial rivalries among Spanish nationalities and regions have brought about an extra cultural incentive for creativity and civilization, but they have also provoked confrontation. From an historical point of view, it can be said that Spanish central actors, institutions and political forces have often been both weak through inefficacy and strong through violence, something which has resulted in damage to the unity of Spain’s diversity. Since its formation as a modern state, centrifugal tendencies and lack of internal accommodation have found expression in a number of civil clashes: e.g. the Revolt of the Reapers (1640–1952);

the War of Spanish Succession (1701–1714);

the Carlist wars (1833–1840, 1846–1848 and 1872–1875);

or the Civil War (1936–1939). In these conflicts ethnoterritorial cleavages played an important role (Giner, 1984;

Moreno, 2010).

Language is a crucial identity and political marker fuelling national and regional sentiments in Spain. Castillian or Spanish as is usually referred to elsewhere, is the official language state-wide. But approximately a fourth of the Spanish population of 42 million distributed in the 17 regions, or Comunidades Autnomas, is bilingual. Their minority languages27 are also official in their respective regions28. Catalan (Catal) in Catalonia, Valencian (officially as valenciano) in Valencia29;

the Balearic Islands, This denomination is controversial as well as that of “regional languages”. Some sociolinguistics have put forward the category of “Constitutional, regional and smaller state” (CRSS), which include Basque, Catalan and Galician languages (see http://www.

npld.eu:80/Pages/default.aspx, website of the Network to Promote Linguistic Diversity established at the end of 2007).

In this chapter “regional” or “regions” are generally used in reference to the “autonomic” – or “meso”– layer of government and to the Comunidades Autnomas (Spanish Autonomous Communities). Indeed, some of the latter are also nations (stateless or minority), and some other self-defined regions are now in the process of claiming “national” (minority or stateless) status as such of the so-called “historical nationalities” of Basque Country, Catalonia and Galicia.

Valenciano is a dialect of the Catalan language. It was defined as a “proper language” by Valencia’s main political forces in the new Statute of Autonomy, or regional constitutional law, approved in 2006.

and in some boundary areas in Aragon;

Basque (Euskera) in the Basque Country and Navarre;

and Galician (Galego) in Galicia30. Asturian (Bable/ Asturianu), though not official, is a ‘protected’ language in Asturias. There are also some other surviving Romance minority languages or dialects such as Astur-Leonese, Leonese, Cantabrian or Aragonese (these do not have any official status because of their very small number of speakers)31.

Unlike the situation in Switzerland, Canada or Belgium, in those Spanish regions with vernacular languages other than Spanish, most people with vernacular languages as mother tongues are perfectly bilingual.

Bilingualism of those living in those regions and with Spanish as a mother tongue is not as extended. For this reason, it could be said that Spanish is spoken throughout Spain, serving as a lingua franca, virtually including all Catalans, Basques and Galicians.

Spain’s internal relations are crucially shaped by the historical trajectories of its territorial constituents. Indeed, history is the main source out of which regional elites and political actors take stock for the claiming of sub-state home rule and the decentralization of political power in contemporary Spain. On analysing the internal processes of conflict and cooperation in Spain, the interpretations made on past events often carry more weight as political claims for home rule than ‘differential’ or ‘distinct origin’ factors, such as language, law or economic development.

Most minority nationalisms and regional movements find in the fertile and complex Spanish history reasons for legitimizing their quests for autonomy, self-government or self-determination.

Dual identities Both processes of state formation and nation-building in modern Spain explain to a large extent how citizens express their territorial identities and institutional allegiances. During the 19th and 20th centuries, large In Catalonia, 95 per cent of the population declares to understand Catalan and 75 to speak the language. In the Balearic Islands 93 per cent understand Catalan and 75 percent speak it on daily basis. In Valencia, 29 per cent understand valenciano and 14 percent can speak and read it. In the Basque Country, Basque language is spoken by around a third of the population, but half of the population is unable to understand it. Basque is also spoken in mainly in northern Navarre, but 83 percent of all Navarrans do not understand it. In Galicia 98 percent understand galego and 89 percent speak it (Moreno and Colino, 2010).

There are also a number of dialects of the aforementioned languages widely spoken in other regions (Andalusia, Canary Islands, Extremadura, or Murcia).

scale programmes of state-wide nation-building were put into practice (e.g. schooling, military conscription, or common currency and legal jurisdiction). But the profound attachment of Spaniards to their Comunidades Autnomas remained firm and committed.

Indeed, the persistence of a dual identity or compound nationality in Spain reveals the ambivalent nature of its internal ethnoterritorial relations:

Already in the early 1970s, Juan Linz expressed vividly that: “Spain...

is a state for all Spaniards, a nation-state for a large part of the Spanish population, and only a state but not a nation for important minorities” (Linz, 1975: 423).According a manner of dual self-identification, Spaniards incorporate in variable proportions both ethnoterritorial (regional) and state-wide (national) identities. The degree of internal consent and dissent in decentralised Spain has found in the concept of dual identity a useful methodological tool for socio-political interpretations32.

Dual identity helps greatly to explain Spain’s constitutional accommodation in the process of democratization and federalization after the death of General Franco in 1975. Spain certainly falls into the category of “hold-together” federal-like countries, such as Belgium or India, which have implemented devolutionary federalism “top down” in order to avoid institutional deadlocks between political actors and stakeholders in the process of achieving democracy after 1975 (Stepan et al., 2011).

In all 17 Spanish regions (Comunidades Autnomas), a high proportion of citizens claims some form of dual identity. During the last two decades, aggregate data have indicated that a degree of duality has been expressed by about 70 per cent of Spain’s total population. Some regions show percentages of dual identity higher than 75 percent (e.g., La Rioja, Navarre, Extremadura, and Galicia). Not surprisingly, a growing majority of Spaniards is satisfied with the current Estado de las Autonomas (Autonomic State);

support increased from 33 percent in 1987 to percent in 2003. A second group is happy with the autonomic state, but would like more regional autonomy (19 percent in 1987, 23 percent in 2003). Asked about alternative forms of state organization, support for centralism decreased from 43 percent in 1976 to 9 percent in 2005. Only The so-called “Moreno question” requests surveyed people to respond as follows: “In general, would you say that you feel... (1) Only Basque, Catalan, Galician, etc. (2) More Basque, Catalan, Galician, etc., than Spanish. (3) As much Basque, Catalan, Galician, etc. as Spanish. (4) More Spanish than Basque, Catalan, Galician, etc. (5) Only Spanish. (6) Don’t know. (7) No answer.” Duality corresponds to categories 2, 3, and 4 (Moreno 2006, 2007).

in some Comunidades Autnomas (i.e., Aragon, both Castilles, Madrid, Murcia, and Valencia) does more than 10 percent support the return of the centralized state. In the Basque Country (29 percent), Catalonia ( per cent), and Navarre (13 percent), significant minorities would like the state to recognize a possibility for the Comunidades Autnomas to gain independence (Moreno and Colino, 2010).

The progressive inception of the Estado de las Autonomas initiated in 1978 can be explained by the characterization of a model of multiple ethnoterritorial concurrence. The explanatory model put forward subsequently aims at providing interpretations for the understanding of such an intricate political process. Its defining traits incorporate social, economic and political elements in a dynamic manner and are, thus, the main constituent elements of the Spanish case of federalization. In the next section the guidelines which set the conceptual boundaries of this interpretative model are put forth.

Multiple ethnoterritorial concurrence The establishment of the Estado de las Autonomas in Spain has generated a complex of relations which can be explained as multiple ethnoterritorial concurrence (Moreno, 1995). “Concurrence” should be understood in this context as the simultaneous occurrence of political transactions at state and sub-state levels, within the framework of a multi national state. The term should not simply be made equal to ethnoterritorial “competition”. In a situation of ethnoterritorial concurrence there are competitive actions between majority and minority nationalisms and regionalisms, o between the latter. However, there is no compulsion per se to eliminate concurrent actors (Popper, 1976)33.

The Spanish mode of multiple ethnoterritorial concurrence involves, in the first place, two axioms, which refer to general features that are common to most of the contemporary world’s decentralised and federal systems:

(a) conflicting intergovernmental relations, and (b) the politicisation of ethnoterritorial institutions. Secondly, two premises relate to the stage prior to unfolding of Spain’s process of decentralization: (c) the differential fact, or political “distinctiveness” claimed by the minority nations within According to Karl Popper a situation of concurrence can and ought to be explained as an unintentional consequence (usually unavoidable) of the human actions (conscious and planned) of the competitors.

Spain, and (d) the centralist inertia, or path dependent assumption by the central administration of being hierarchically “superior”. Thirdly, three principles are the fundamental pillars upon which the territorial rationale of the 1978 Constitution rests upon, explicitly or implicitly: (e) the democratic decentralization, by which liberal democracy and territorial autonomy are intimately related (f) the comparative grievance, in order to vindicate powers and competencies among the Comunidades Autnomas, and (g) the inter-territorial solidarity, so that basic levels of wealth are similar throughout Spain. Lastly, three rules are singled out as the most compelling elements in the social and political structuring of the future development of federalization in Spain: (h) the centrifugal pressure, put on the centre by regional parties or elites (I) the ethnoterritorial mimesis, or the practices of policy equalisation among the Comunidades Autnomas as none wants to be “left behind”, and (j) the inductive allocation of powers, a consequence of the a gradual top-down process of decentralization. These elements are responsible for the asymmetry, heterogeneity and plurality which embody the Estado de las Autonomas (Moreno, 2001). We shall now consider each of these elements in turn:

(a) The axiom of conflicting intergovernmental relations is shared by most of the plural systems of government. Usually, it is closely linked to the diversity in the political leanings and partisan affiliations at all levels of government and other institutions representing and articulating territorial interests. Conflict and agreement are also present in intergovernmental relations in Spain as in any other federal-like state. Due to the open nature of the provisions of the 1978 Constitution regarding state territorial organization, a climate of permanent political bargaining among local, regional and central governments remain as the most characteristic feature of the Spanish process federalization.

(b) The axiom of the politicizing of ethnoterritorial institutions is associated with the practices of political rivalry among the three layers of government in pursuit of maximizing their political image and performance.At the intermediate, or meso level, the consolidation and growing influence of regional elites have empowered them for practices of co-option. This accretion of sub-state national power is commensurate with the growing capacity of regional elites for negotiation. These practices are legitimized by the constitutional order and are grounded in the budgetary manoeuvrability of the Comunidades Autnomas’ mesogovernments.

(c) The premise of differential fact is taken to refer to a feature, or rather a combination of features, which characterize an ethnic group or community in comparisons with other. It is therefore a concept deriving much of its meaning from a rather subjective perspective rooted in the ethnicity or ethnic identity of a given people. The mobilization patterns of the “historical nationalities” (Basque, Catalan, Galician) were premised on this differential fact since the earliest stages of the decentralization process in Spain. This idea is directed towards the historical origins of the Basque Country, Catalonia and Galicia, sub-state minority nations whose own languages, which are different from Spanish (Castilian), are also “official” according to the Constitution. Media and citizens in these nationalities use autochthonous languages and their regional parliaments and governments have greatly encouraged the preservation and protection of this cultural legacy.

(d) The premise of the centralist inertia is rooted in a long-standing perception of the superior value of the central administration. This perception is the result not only of a tradition of dictatorial rule, which includes Franco’s lasting dictatorship (1939–1975), but also of the Jacobin attitude imported from France and espoused by Spanish liberals throughout the 19th century. According to their view, state and central government, as well as nation and citizenry, were interchangeable concepts. The very term “state” is ambiguously employed in the text of the 1978. The Constitutional Court’s judgement on 28 July 1981, clarified the semantic conflict by asserting that the state must be regarded as a composite whole including all the institutions of central, regional and local governments.

However, a certain mentality persists among some politicians and opinion leaders who regard Comunidades Autnomas as politically dependent on the central administration. This is considerably aggravated by the political paralysis of the territorial chamber of the Senate, Spain’s upper legislative body.

(e) The foundations for the principle of democratic decentralization were laid down, paradoxically, by Franco’s dictatorship. A unitary concept of Spain taken from the totalitarian ideas and values of some of those who had “won” the Civil War (1936–1939) had been imposed through a defence of Spanish nationalism. In the eyes of those who had “lost” the war, however, all things “Spanish” came to be tainted with Franco’s cultural genocide, repression and re-invention of history. As a consequence, many of the democratic forces were suspicious of the “Spanish”. Throughout the Franco era, “Spanish” symbolism had tried to hide the plural reality of Spain. The democratic opposition forces to Franco’s regime articulated a strategy of political action, which amalgamated both the struggle for the recovery of democratic liberties and the quest for the decentralization of power. The quest for democracy and territorial home rule thus went hand in hand.

(f) The principle of comparative grievance determines the mobilization patterns of the nationalities and regions in Spain to a large extent. In accordance with this principle, the exercise of the right to autonomy legitimately practised by the regions compels them to claim the same degree of autonomy as the “historical nationalities”. None of the regions wants to be left behind. This principle interacts in a conflictive manner with the premise of the differential fact claimed by the Basque Country, Catalonia and Galicia. Perceptions of comparative grievance and the differential fact cannot easily be translated into legislation reflecting social realities with varying aspirations for the degree of self-government to be achieved. In a country where grudges and envies are inherent features shared by all its idiosyncrasies, the zealous desire to not get left behind or be neglected is to be seriously taken into account. Not surprisingly, the Comunidades Autnomas keep an eye on each other, and scrutinize both formally and informally, transfers, delegations and governmental arrangements could entail a position of “privilege” of a given community over the others.

(g) The principle of interterritorial solidarity is laid down in the Constitution (Article 2) as fundamentally necessary to guarantee the integration and interrelation of the Spanish Comunidades Autnomas.

The principle refers to the transfer of funds from the richer to the poorer regions of Spain, with the aim of attaining a minimal level of basic services state-wide, together with a fair and adequate distribution of the financial burdens. The Constitution states (Article 40) that the three levels of public power (central, regional and local) must seek to balance out the rates of income, both regional and personal, attending to the modernization and development of all economic sectors, with the ultimate aim of bringing the standard of living of all Spaniards up to the same level (Article 130).

It also stipulates that the state should guarantee the effective application of the solidarity principle through seeking an economic balance among the Spanish Comunidades Autnomas, so that differences between their Statutes of Autonomy may in no case imply economic or social privileges (Article 138).

(h) The political pressure exerted upon central power by both Basque and Catalan nationalisms decisively contributed in 1978 to the establishment of a constitutional accommodation, which recognized the internal plurality of Spain (Conversi, 1997). Since then, and during the continuing decentralization process, the rule of centrifugal pressure has been repeatedly and generally applied by ethnoterritorial political elites.

It has not only been used as a vehicle for negotiation, but also to dissuade certain politicians and higher civil servants of the central administration from reverting to centralizing tendencies. The continuous and active presence of representatives of the Catalan and Basque nationalist parties in the Spanish Parliament has been crucial in the consolidation of an autonomist and decentralized vision of the state with respect to the political relations between the three levels of government.

(i) The rule of the ethnoterritorial mimesis has been the main factor responsible for “tuning” the decentralization process in Spain. Nationalities and regions are constitutive units of the Spanish State. However, there is a clear asymmetry where the legitimacy of their political claims is concerned.

According to the referential mechanism of the ethnoterritorial mimesis or imitation, the “historical nationalities” (the Basque Country, Catalonia and Galicia) aimed at replicating the powers and symbols of the Spanish central state (their own police force, official visits to foreign places, public policies in the field of education, health and policy, police, external and ornamental signs such as the flag, the anthem, and so forth). On deploying their political claims during the 1980s, a second group of Comunidades Autnomas with “earlier” aspirations for home rule (Andalusia, Canary Islands, Navarre, Valencia) attempted to “imitate” the institutional outlook of the “historical nationalities”. A third group of “late-comer” regions in the home rule process of decentralization (Aragon, Asturias, the Balearic Islands, both Castilles, Extremadura, Murcia) also struggled not to feel discriminated against by the achievements of those “early rising” regions referred to in the second stage of the mimetic sequence. Ethnoterritorial mimesis has also applied to those communities with less well-defined ethnoterritorial identities (Cantabria, La Rioja, Madrid).


(j) The rule of the inductive allocation of powers has set the pace of the construction of Spain’s Estado de las Autonomas. This rule, which is implicit in the provisions of Title VIII of the 1978 Constitution, draws attention to the fact that the division of powers between the three territorial levels of the administration was not established at the beginning of the process of decentralization. Essentially, the Spanish decentralization process has followed an open model of territorial structuring which only the passage of time has gradually defined, as it shall continue to do. The fine-tuning of the federalizing technique for the distribution of political powers and financial resources, together with the general objective of reconciling both the highest level of decentralization and home rule and the necessary intergovernmental co-ordination, remains an enduring challenge for the consolidation of the Spanish Estado de las Autonomas.

Multiple ethnoterritorial concurrence is a distinctive feature of Spain’s process of federalization. It can also be found in other democratic federations and provides explanation as how unity and diversity can work.

Rather than a stepping-stone towards territorial dissolution, ethnoterritorial competition and accommodation, as the Spanish case illustrates, can be regarding as consolidating liberal democracy in multi-national states (Linz, 1997).

Concluding remarks It has been argued that to secure political and institutional stability in multinational societies is very difficult – if not impossible – to achieve.

Furthermore, attempts made to achieve such a goal are bound to result in either the break-up of the state or the consolidation of a type of hegemonic authoritarianism to maintain the state’s unity (Dahl, 1971;

Horowitz, 1985)34. Contemporary liberal thinkers have greatly revitalised the debate concerned with how collective rights could square with individual rights in the context of multicultural societies (Taylor, 1994;

Kymlicka, 1995).

More broadly, they have been interested in reconciling the realities of group and cultural senses of belonging, or “we-feeling”, with the tenets and practices of liberalism in multicultural societies35. The conceptual Robert Dahl’s position is in line with the views of Ernest Baker who also regarded political secessionism or authoritarianism as the two viable options in ethnocultural pol yarchies. See Connor (1994: 124), and Linz (1973: 103-4).

Some author concentrated on the notion of ‘liberal nationalism’ (Tamir, 1993;

Moore, 2001), while others did the same on ‘multinational citizenship’ (Harty and Mur phy, 2005), or in ‘multinational democracies or federations’ (Gagnon and Tully, 2001;

Gagnon, Guibernau and Rocher, 2003;

Burgess and Pinder, 2007). The basic conclusion of this line of research is that nationalism and democracy ought not to be incompatible. This linkage between nationalism and democracy remains as an enduring challenge for researchers and theorists of ethnoterritorial politics (Rudolph and Thompson, 1989;

Moreno and Lecours, 2010).

Indeed, ethnoterritorial co-operation and agreement can overcome not only conflicts and divergence within multinational polities, but may also foster a deepening of democracy by means of favouring citizen participation at all levels of institutional life and political decision-making, something which in the case of Spain overlaps with its internal ethnic and cultural diversity*.

References 1. Burgess Michael and Pinder John. Multinational Federations. – New York : Routledge, 2007.

2. Connor Walker. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. – Princeton, NJ : Princeton University Press, 1984.

3. Connor Walker. Ethnonationalism. The Quest for Understanding. – Princeton, NJ : Princeton University Press, 1994.

4. Conversi Daniele. The Basques, The Catalans and Spain. Alternative Routes to Nationalists Mobilisation. – London : C. Hurst, 1997.

5. Dahl, Robert. Polyarchy, Participation and Opposition. – New Haven, Conn. : Yale University Press, 1971.

6. Deutsch, Karl. Nationalism and Social Communication (2nd ed.). – Cambridge, MA : MIT Press, 1966.

7. Gagnon Alain-G. and Tully James. Multinational Democracies. – Cam bridge : Cambridge University Press, 2001.

8. Gagnon Alain-G., Guibernau Montserrat and Rocher Franois. The Conditions of Diversity in Multinational Democracies. – Montreal : IRPP, 2003.

9. Giner Salvador. Ethnic Nationalism, Centre and Periphery in Spain // C. Abel and N. Torrents (eds.). – Spain : Conditional Democracy;

London :

Croom Helm, 1984. – P. 78–99.

is particularly relevant for minority nationalist movements – in stateless nations – which aspire to political autonomy but not necessarily full independence (Moreno, 1999;

Safran and Miz, 2000;

Keating, 2001;

Loughlin, 2001).

The author gratefully acknowledges the support provided by the Spanish Ministry of * Education (PR2010-0095) at the time of writing this paper.

10. Harty Siobhan and Murphy, Michael // Defence of Multinational Citi zenship. – Vancouver, BC : University of British Columbia Press, 2005.

11. Horowitz Donald. Ethnic Groups in Conflict. – Berkeley, CA : Univer sity of California Press, 1985.

12. Keating Michael. Nations Against the State. The New Politics of Na tionalism in Quebec, Catalonia and Scotland. – New York : Macmillan Press, 2001.

13. Kymlicka Will. Multicultural Citizenship: A Liberal Theory of Minor ity Rights. Oxford University Press, 1995.

14. Linz Juan J. Early State-Building and the Late Peripheral National isms against the State: the Case of Spain // S. Eisenstadt and S. Rokkan (eds.), Building States and Nations. Models, Analyses and Data across Three Worlds. – Beverly Hills, CA : Sage, – 1973. – P. 32–116.

15. Politics in a Multi-Lingual Society with a Dominant World Language:

The case of Spain // J-G. Savard and R. Vigneault (eds.), Les tats multi lingues: problems et solutions. – Qubec, 1975. – P. 367–444.

16. Democracy, Multinationalism and Federalism. Paper presented at the IPSA Conference (August). – Seoul, 1997.

17. Loughlin John (ed.). Subnational Democracy in the European Union:

Challenges and Opportunities. – Oxford : Oxford University Press, 2001.

18. Moore Margaret. Normative Justifications for liberal nationalism:

justice, democracy and national identity // Nations and Nationalism. – 2001. – N 7. – P. 1–20.

19. Moreno, Luis. Multiple Ethnoterritorial Concurrence in Spain// Na tionalism and Ethnic Politics. – 1995. – N 1. – P. 11–32.

20. Local and Global: Mesogovernments and Territorial identities// Na tionalism & Ethnic Politics. – 1999. – N 5 (3/4). – P. 61–75.

21. The federalization of Spain. – New York : Routledge, 2001.

22. Scotland, Catalonia, Europeanization and the Moreno question // Scot tish Affairs. – 2006. – N 54. – P. 1–21.

23. Identits duales et nations sans tat (la Question Moreno) // Revue Internationale de Politique Compare. – 2009. – N 14 (4). – P. 497–513.

24. Federal democracy in plural Spain // M. Burgess and A-G. Gagnon (eds.). Federal democracies. – New York : Routledge, 2010. – P. 160–177.

25. Moreno Luis and Colino Csar (eds.). Diversity and Unity in Federal Systems. – Montreal & Kingston/London/Ithaca : McGill-Queen’s University Press, 2010.

26. Moreno Luis and Lecours Andre. Introduction: tensions and paradoxes of a multifaceted relationship // A. Lecours and L. Moreno (eds.). Nationalism and Democracy. Dichotomies, Complementarities, Oppositions. – New York : Routledge, 2010. – P. 3–15.

27. Moreno Luis and McEwen Nicola. Exploring the territorial politics of welfare // N. McEwen and L. Moreno Luis (eds.). The Territorial Politics of Welfare. – New York : Routledge, 2005. – P. 1–40.

28. Ohmae Kenichi. The End of the Nation State: The Rise of Regional Economies. – New York : The Free Press, 1995.

29. Popper Karl. The Logic of the Social Sciences // T. Adorno et al. The Positivist Dispute in German Sociology. – London : Heineman, 1976. – P. 87–104.

30. Rudolph Jr., Joseph R. and Thompson Robert J. (eds.). Ethnoterritorial Politics, Policy and the Western World. – Boulder, Co : Lynne Rienner, 1989.

31. Safran William. Ethnic Mobilization, Modernization, and Ideology:

Jacobinism, Marxism, Organicism and Functionalism // The Journal of Ethnic Studies. – 1987. – N 15. – P. 1–31.

32. Safran William and Miz Ramn. Identity and Territorial Autonomy in Plural Societies. – London, Frank Cass, 2000.

33. Stepan Alfred, Linz Juan J. and Yadav Yogendra. Crafting State-Na tions. India and Other Multinational Democracies. – Baltimore, MD :

Johns Hopkins University Press, 2011.

34. Tamir Yael. Liberal Nationalism. – Princeton (NJ) : Princeton Univer sity Press, 1993.

35. Taylor Charles. Multiculturalism. Examining the Politics of Recogni tion. – Princeton (NJ) : Princeton University Press, 1994.

М.В. Чуприна ДВФУ, г. Владивосток Современное состояние языковой политики в Индии и обеспечение единства страны В начале 1950-х гг. правительство Индии признало, что существу ет серьёзная проблема языкового и этнического разнообразия. Чтобы решить эту проблему, штаты Индии были образованы по лингвисти ческому принципу (Ганди, 1982).


Для того чтобы регулировать сложную языковую ситуацию в Ин дии, государству постоянно приходится проводить языковую поли тику.

Создание языковых штатов – один из самых важных этапов демо кратического решения национального вопроса в многонациональной стране. Объединение в одном штате населения, говорящего на одном и том же языке, имеет большое значение для развития каждого нацио нального языка в Индии и расширения сфер его социального функ ционирования (Дьяков, 1983).

Для того чтобы отследить языковые процессы, происходящие в современном индийском обществе, нами был проведён социологиче ский опрос, в котором участвовало 48 мужчин в возрасте от 20 до лет, имеющих высшее образование и работающих на государствен ной службе. Респонденты исповедуют разную религию, а именно человек – индуизм, 6 – христианство, 2 – сикха, 1 – ислам. 28 ре спондентов проживают на Севере Индии в штатах Джамму и Каш мир, Пенджаб, Уттаркханд, Западная Бенгалия, Харьяна, Орисса, Химачал Прадеш, Ассам, Джарканд, Уттар Прадеш, Бихар, а также в Непале. 20 человек являются представителями населения штатов Южной Индии (Андхра Прадеш, Тамилнад, Пондишери, Керала).

Следует отметить, что получить хорошее образование и попасть на государственную службу могут представители не только северных регионов Индии, но и штатов Южной Индии. Данный факт свиде тельствует о том, что в настоящее время не существует социально географической дискриминации населения и каждый гражданин, не зависимо от того, в каком регионе он проживает, имеет возможность получить достойное образование и работу. Среди северных штатов Индии богатыми на человеческие ресурсы оказались Западная Бенга лия (7 человек), Химачал Прадеш (3 человека), Орисса (3 человека), Уттар Прадеш (3 человека), Харьяна (3 человека);

на юге – Андхра Прадеш (9 человек), Керала (6 человек), Тамилнад (4 человека).

Таблица Социальный опрос индийских государственных служащих для определения географической принадлежности респондентов к штатам Северной и Южной Индии Кол-во про П/п Официальные языки Название штата живающих № штата респондентов Штаты Северной Индии Западная Бенгалия Бенгали Химачал Прадеш Хинди, пахари 2 Орисса Ория 3 4 Уттар Прадеш Хинди Харьяна Хинди, пенджаби 5 Пенджаб Пенджаби 6 7 Уттаркханд Хинди 8 Ассам Ассамский, бодо, карби 9 Джамму и Кашмир Догри, кашмири, урду Бихар Хинди, ангика, бходжпури, магахи, майтхили 11 Джарканд Хинди, бихарский 12 Непал Непали Общее кол-во респондентов, проживающих в штатах Северной Индии Штаты Южной Индии Андхра Прадеш Телугу, урду Керала Малаялам 2 Тамилнад Тамильский 4 Пондишери Тамильский, французский, малаялам, телугу Общее кол-во респондентов, проживающих в штатах Южной Индии Общее кол-во респондентов В ходе исследования было выявлено, что все респонденты кро ме своего регионального языка владеют в равной степени хинди и английским языком. Однако представители таких штатов, как Ут таркханд, Химачал Прадеш, Уттар Прадеш, Харьяна, где основным официальным языком является хинди, не владеют третьим альтерна тивным языком, т.е. не выполняют условия трехъязычной формулы.

В этом можно усмотреть языковую несправедливость по отношению к жителям других штатов не только Южной, но и Северной Индии. В связи с этим в учебный план образовательных учреждений Харьяны можно было бы добавить изучение языка пенджаби, т.к. он является вторым официальным языком штата, в штате Химачал Прадеш – из учение пахари по той же причине. В случае со штатами Уттаркханд и Уттар Прадеш целесообразным было бы введение в образователь ный план изучение языков соседних штатов или тамильского, телугу, бенгальского, малаялам, т.к. вышеперечисленные языки достаточно широко используются и являются культурным наследием Индии.

Так как респонденты заняты в сфере государственной службы, то работать им приходится с представителями из разных штатов, по этому в своей повседневной жизни наряду с родным языком предста вители нехиндиязычных штатов довольно часто используют хинди как средство общения (34 человека), что в три раза превышает ис пользование английского языка (10 человек). Это говорит о том, что население предпочитает оставаться верным своему исконному языку, традициям и культуре, которые отчётливо прослеживаются в реалиях хинди, пословицах, поговорках, устойчивых фразах, выражающих весь колорит индийской души и быта.

Однако что касается профессиональной деятельности, то упо требление английского языка не намного (40 человек), но опережает употребление хинди (35 человек). Интересен, тот факт, что государ ственные служащие на работе не используют свои региональные язы ки. Данные показатели свидетельствуют о том, что английский язык всё ещё удерживает крепкие позиции в индийском делопроизводстве, хотя существует определённая тенденция, что вскоре хинди может потеснить английский. Это произойдёт в том случае, когда язык хин ди наберёт достаточное количество эквивалентной терминологии для использования в деловой сфере, а также при постоянной поддержке Правительства Индии, если оно будет продолжать способствовать развитию и распространению хинди не только за рубежом, но и в своей стране.

В нижеприведённой таблице указана более подробная информа ция о языках и их количестве, которыми владеют государственные служащие, а также условия, при которых они употребляют данные языки.

Таблица Социальный опрос индийских государственных служащих для определения их уровня языковой грамотности, а также степени использования языка в повседневной жизни и на работе Языки Какие языки Какие языки Какие языки Вы знаете? Вы используете Вы используете в повседневной на работе?

жизни?

Хинди 34 Английский 10 Малаялам 9 5 Бенгали 7 7 Телугу 7 7 Тамильский 6 Ория 3 2 Пенджаби 3 1 Урду 2 1 Ассамский 2 0 Бходжпури 1 0 Непали 1 1 Санскрит 1 0 Продолжая исследование, было выявлено, что на вопрос о труд ности изучения нескольких языков одновременно из 48 опрошенных человек 24 ответили положительно, 20 отрицательно, а 4 не могли точно определиться. Такая ситуация говорит о том, что, конечно, в изучении нескольких языков есть определённые сложности, но с точки зрения лингвистики, овладев в раннем возрасте одним-двумя языками, изучение последующих не представляет особой сложности.

Стоит отметить, что для жителей Южной Индии, где население в обязательном порядке изучает три языка, овладение несколькими языками не представляет особой трудности, а вот для представите лей Северной Индии, где в школах и университетах в обязательном порядке изучают только хинди и английский (в частности в штатах Харьяна, Химачал Прадеш, Уттар Прадеш) или бенгальский и ан глийский (Западная Бенгалия), изучение более двух языков оказалось сложным.

В связи с этим, если Правительство Индии собирается продолжать внедрять языки согласно «трёхязычной формуле», то их изучение не обходимо вводить ещё в начальной школе в качестве обязательных предметов, но образовательный процесс следует организовывать ка чественно, интересно, актуально, с использованием аудио- и видео материала, показывая преимущества знания нескольких языков.

В качестве дополнительного стимула для изучения нескольких языков для сотрудников специальных государственных учреждений возможно также введение дополнительной прибавки к заработной плате за знание трёх и более языков.

На вопрос относительно языковой ситуации 21 человек считает, что она улучшается, 7 – ухудшается, а 20 человек не стали давать комментарии. По поводу изменений, происходящих в языковой си туации, 24 человека считают, что они есть, 5 – нет, 19 оставили без ответа. Учитывая рекомендации по улучшению языковой ситуации, которые давали респонденты, можно выявить следующую законо мерность: 35 человек склоняются к тому, что необходимо ввести из учение и употребление в стране одного языка (29 считают, что это должен быть хинди, 6 – английский), 13 человек не стали комменти ровать ситуацию.

Таблица Социальный опрос индийских государственных служащих для определения их гражданской позиции относительно языковой ситуации в Индии Вопросы Показатели и ответы 1. Трудно ли Вам одновре- 24 да нет 4 средне менно изучать несколько языков?

2. Какое ваше мнение от- лучше 7 хуже без 21 носительно языковой ситу- ответа ации?

3. Есть ли изменения в язы- 24 да нет 19 без ковой ситуации? ответа 4. Ваши рекомендации от- 29 Изучение 6 Изучение 13 без носительно улучшения язы- 1 языка 1 языка ответа ковой ситуации? (хинди) (англ.) Литература 1. Ганди К. Л. Языковая политика в современной Индии. – М. : Наука, 1982.

2. Дьяков А.М. Национальный вопрос в современной Индии. – М. :

Изд-во Московского ун-та, 1983.

3. Зограф Г.А. Языки Индии, Пакистана, Цейлона и Непала. – М. :

Изд-во Московского ун-та, 1985.

4. Чернышев В.А. Диалекты и литературный хинди. М.: Изд-во Мо сковского ун-та, 1969.

5. Ahmad Aejazuddin. Muslims in Bihar: Their Educational, Demographic and Socioeconomic Status with Comparative Indicators for Hindus, Sikhs, Christians and Other Communities based on a Singular and Systematic Field Survey. Vol. IV: Uttar Pradesh Urban. – New Delhi : Inter-India Publications, 1990–1993. – 217 p.

Сяо Цзинъюй, Университет им. Сунь Ятсена, КНР, Гуанчжоу Языковая безопасность как фактор нетрадиционной безопасности (сопоставление этнолингвистических политик России и КНР) Язык как носитель и маркер этнической культуры играет ключе вую роль в жизни любых народов. Языковые проблемы являются од ним из наиболее чувствительных аспектов этнополитических отно шений. Они непосредственно связаны с равенством, солидарностью, сосуществованием и соразвитием национальностей, с регулировани ем межнациональных отношений. Просчеты и неудачи в языковой политике приводят к межнациональным конфликтам.

Россия и КНР – многонациональные страны со сложными языковы ми проблемами. Россия – обширнейшая страна с более 130 националь ностями. В Китае проживает 56 национальностей. Под синтетическим влиянием исторических, географических, культурных и религиозных факторов в России и Китае широко распространены национальные языки. При решении проблем межнациональных языков обе страны принимали активные меры, однако допускали ошибки в прошлом.

В 1930–1980-х Правительство СССР форсировало внедрение рус ского языка, игнорируя и даже ограничивая использование и разви тие языков нерусских народов, что породило недовольство и проти водействие нерусскоязычного населения.

В дореволюционную эпоху царское правительство массово прово дило шовинистическую языковую ассимиляторскую политику, при нудительно расширяя употребление русского языка, чтобы развивать и укреплять доминирующее положение великоросского языка, что бы одновременно ассимилировать и ликвидировать национальные языки. И вследствие этого национальные языки развивались нерав номерно: языки национальных меньшинств существенно отставали от русского языка. Это повлияло на выработку и осуществление язы ковой политики царского правительства, против которой выступала русская интеллигенция, призывающая к тому, чтобы нацменьшин ства имели право на использование своего языка.

Ещё в 1914 г. В.И. Ленин отметил, что «великий и могучий русский язык не нуждается в том, чтобы кто бы то ни было должен был изу чать его из-под палки... А принудительность (палка) приведет только к одному: она затруднит великому и могучему русскому языку доступ в другие национальные группы, а главное – обострит вражду, создаст миллион новых трений, усилит раздражение, взаимонепонимание и т. д. (Ленин, 1914). С 1917 г. до конца 30-х гг. XX в. советское пра вительство внедряло русский язык, соблюдая ленинские принципы о признании равноправия наций и языков, в то же время не прекращая принимать меры по сохранению и развитию национальных языков.

Языковая политика этого периода времени, по меньшей мере, обе спечивала разным народам равные права на сохранение и использо вание родного языка, форсировала развитие культур нацменьшеств, а в связи с этим активно смягчала национальные противоречия.

Но с конца 30-х гг. XX века в советской языковой политике нача ли происходить изменения. 13 марта 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило представленный комиссией А. Жданова проект постанов ления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей». В самом деле, с 1 сентября 1938 г. уже вводилось обязательное изучение русского языка во всех педагогических училищах, пединститутах и универси тетах. А в принятом постановлении особо подчеркивалась «необхо димость преподавания русского языка как предмета изучения в шко лах национальных республик и областей» (Молчанов, 2005, с. 12–13).

Таким образом, увеличивалось число учебных заведений, в которых проводилось предметное обучение русскому языку, и, в свою очередь, сокращались те, в которых родной нерусский язык являлся основой преподавания. Хотя может показаться, что такая языковая политика не могла окончательно отобрать у разных народов право на исполь зование своего родного языка, но она привела к тому, что выросло почти целое поколение, не знающее родного языка, равнодушное к истории и культуре своего народа. При этом погибали языки и куль туры нескольких десятков нацменьшинств. Такая политика обостри ла неравенство национальных языков. Многие нацменьшинства были недовольны дискриминационной русификацией. Подобное недоволь ство, переплетаясь со всеми национальными проблемами, стало од ной из скрытых угроз, приведших к межнациональным конфликтам.

В период с конца 30-х гг. XX в. до распада СССР языковая политика советского правительства носила закостенелый характер. Можно ска зать, что дестабилизация советского общества и распад Советского Союза тесно связаны с проводимой в нем языковой политикой.

До провозглашения независимости КНР долгие годы феодальные власти дискриминировали языки нацменьшинств, что углубляло кон фликты между ханьской и другими нациями. В китайской истории имели место различные формы борьбы нацменьшинств против ста рого правительства. После создания КНР китайское правительство сразу же провозгласило языковую политику равенства языков разных национальностей и разрешило проводить обучение языкам нацмень шинств в школах национальных автономных провинций и областей.

Китайское правительство даже ввело практику поощрения кадрового состава на местах к овладению местными языками. Но под влияни ем идей о слиянии национальностей с конца 1950-х гг. и до конца «культурной революции» также проводился форсированный переход нацменьшинств от родных языков к общекитайскому литературно му языку. Это привело к серьёзным нарушениям языковой полити ки государства, разрушению многих литературных памятников нац меньшинств, что серьёзно препятствовало культурному развитию нацменьшинств, испортило отношения между ханьской нацией и нацменьшинствами. Только после 1978 года удалось восстановить правильную языковую политику. И с того времени можно говорить об обеспечении нацменьшинств правом на использование и развитие языка и письменности своего народа.

Сегодня в вопросах поддержки многообразия языков как условия языковой безопасности, взаимопонимания и гармонического разви тия разных народов власти РФ и КНР руководствуются положения ми своих конституций. Конституция РФ и Закон «О языках народов Российской Федерации» обязывают государство поддерживать ис пользование и развитие языков нацменьшинств. Конституция КНР и «Закон КНР о языке и письменности» также предписывают свободу использования и развития всех национальных языков страны. Одна ко сравнение с позиций нетрадиционной безопасности обнаружива ет различия языковых ситуаций и языковой политики в каждой из стран. Действующий с 07.06.2005 «Закон о государственном языке РФ» определяет русский язык как государственный язык РФ. Феде ральное правительство серьезно озабочено выживанием и развитием русского языка, поскольку 21 автономный субъект РФ интенсивно развивает национальные языки, что грозит сужением роли русского языка. Правительство КНР поставило целью лишь распространение китайского языка (ханьюй, путунхуа) и письменности, но не опреде ляет путунхуа как государственный язык, стремится сохранять на циональные языки как основу национальных культур. При этом роль путунхуа как общенационального языка в КНР непрерывно растет.

Как отметил русский учёный С.М. Широкогоров, этнос, или этни ческая единица, является группой людей, говорящих на одном языке, объединённых верой в общее происхождение и обладающих опреде ленным культурным комплексом, отличным от других групп населе ния (Kuznetsov, 2006, p. 26). Этнос можно рассматривать как эффект динамического баланса между его центростремительным и центро бежным движениями (Kuznetsov, 2006, p. 27). Это динамический процесс, в котором действуют силы консолидирующие и дезинтегри рующие, находящиеся под влиянием трёх составляющих, а именно:

среды обитания, или физических условий существования, культуры и межэтнического окружения. Таким образом, этнос, с одной стороны, существует в трёх пространственных измерениях, а с другой – сам является элементом каждой из перечисленных сред, неотъемлемой частью всей системы, которую отдельно невозможно рассматривать (Kuznetsov, 2006, p. 24). По мнению С.М. Широкогорова, если кон солидирующие силы сильнее и подавляют дезинтегрирующие силы, то системная способность к частичной адаптации к вызову окружа ющей среды ослабнет, и она потеряет жизнеспособность (Kuznetsov, 2006, p. 27). РФ и КНР как многонациональные страны должны со хранить динамический баланс между разными нациями, а прежде всего сохранить многонациональный характер – разные этносы со своими физическими условиями существования, культурами, межэт ническими окружениями и т.д. Поскольку язык является носителем и маркером этнической культуры, надо ещё позволить разным этно сам иметь свои национальные языки. Как может многонациональная страна считаться таковой, если на территории РФ или КНР существу ет только одна культура и если все граждане говорят только на одном языке?

Языковые проблемы требуют постоянного и пристального вни мания властей, а разработка языковой политики требует глубокого уважения к национальным языкам и закономерностям их развития.

Такой подход позволит избежать произвола в языковой политике, предотвратить опасные этносоциальные противоречия на языковой почве, способствовать гармонии и сплочённости разных наций, обе спечить истинную языковую безопасность.

С точки зрения языковой эволюции видно, что степень воспри ятия этносом нового языка или сохранения оригинального зависит от плотности населения, влияния культуры, развития экономики и внешних связей. В настоящее время социальное развитие пока не достигло той степени, чтобы окончательно оформить единый язык межнационального общения. Именно по этой причине необходимо, чтобы установка и внедрение языковой политики были соответствен ны объективным закономерностям развития нынешнего общества и языка, т.е. позволяли народам России и Китая использовать как офи циальный, так и свой национальный язык при внедрении государ ствами русского или китайского языка (ханьюй, путунхуа).

Литература 1. В.И. Ленин. Нужен ли обязательный государственный язык // Про летарская правда. – № 14 (32), 18 января 1914 г.

2. Молчанов А.И. Россия, Украина и Белоруссия от Н. Хрущева до «Бе ловежской пущи»: в 3 т. – СПб. : Владимир Даль, 2005. Т. 2. – С.12–13.

3. Kuznetsov Anatoly. S.M. Shirikogoroff’s Theory of ETHNOS/ (translated from Russian by Ekaterina Korotayeva, first published in Ethnograohicheskoe Obozerenie, 2006, N 3, P. 57–71).

Fu-chang Wang, Ph.D.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.