авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«СОВРЕМЕННАЯ КНИГА ПОЭЗИЯ, ПРОЗА, ПУБЛИЦИСТИКА 1 2 Марк УРАЛЬСКИЙ НЕБЕСНЫЙ ЗАЛОГ Портрет художника в стиле ...»

-- [ Страница 2 ] --

Лабас никогда не сворачивал со своего пути, не был диссиден том, но и никогда не служил власти, не прогибался. Жил и работал так, как дышал. И всегда знал, что, если не застанет возвращения своей известности и интереса к своему творчеству, оно все равно на ступит, другие поколения все равно его оценят. Хотя даже не пред полагал, что уже в 1980-е гг., еще при жизни, состоятся такие вы ставки, как «Москва — Париж» и «Париж — Москва». Его работы висели рядом с работами Леже, Шагала, Пикассо, Фальком*… Я новую песнь, я лучшую песнь Теперь, друзья, начинаю:

Мы здесь, на земле, устроим жизнь На зависть небу и раю**.

Леони (Лонни) Бенновна Нойман была маленькая, сухощавая, брюнетка с тонкими восточного типа очертаниями контуров носа, глаз, рта и задумчиво-печальным, отстраненным выражением лица.

На людях она держала себя степенно и с большим достоинством принимала различного рода знаки внимания от многочисленных знакомых и друзей. Порой колкая на язык Ирина Петровна Дега ворчала: «Надо же так уметь приспосабливать всех, работать на се бя! Я немногим моложе Лонни, а вот регулярно таскаю для нее мо локо из магазина».

Лонни Нойман — выпускница «БАУХАУСа», училась у самых что ни на есть мировых знаменитостей: Василия Кандинского, Хан неса Майера и Пауля Клее. В начале 1930 г. она вместе с группой немецких архитекторов «левого» толка во главе с директором «БАУХАУСа» Ханнесом Майером приехала в СССР, чтобы строить самое «передовое общество на земле». В 1935 г. Лонни познакоми лась на этюдах в Крыму с художником Александром Лабасом и вскоре вышла за него замуж, навсегда, таким образом, связав себя с Россией. Судьба уберегла ее от участи большого числа немецких * Юлия Виноградова «Человечество будущего. В Русском музее проходит вы ставка Александра Лабаса». — «Независимая Газета. Антракт», 20. 04. 2012.

** Из поэмы Генриха Гейне «Зимняя сказка».

технических специалистов, а также деятелей культуры из числа антифашистов-эмигрантов, находившихся тогда в СССР, которые по разным обвинениям были отправлены в ГУЛАГ. В число репресси рованных попали и очень близкие ей люди: ее второй муж архитек тор Филипп Тольцинер, тоже выпускник «БАУХАУСа», известный немецкий художник Генрих Фогелер, чей замечательный портрет кисти Лабаса хранится сегодня в Третьяковской галерее, и знамени тый деятель немецкого художественного авангарда писатель Гер вард Вальден*.

И если самой Лонни Нойман посчастливилось избежать ста линской «мясорубки», то участь ее семьи, оставшейся в Германии, сложилась трагически: ее отец, мать и единственный брат Тео были уничтожены фашистами в лагерях смерти как евреи. Рассказывали, что первый муж Лонни успел якобы уехать из нацистской Германии в Палестину и увез собой их общего сына, который стал впоследст вии генералом израильской армии. Однако все биографические подробности о Лонни Нойман были из разряда слухов, сама она ни чего не рассказывала о своей личной жизни до приезда в СССР. Эта тема была «терра инкогнита».

Черное молоко утра — мы пьем тебя ночью мы пьем тебя в полдень... смерть — это искусный немецкий мастер мы пьем тебя вечером и утром мы пьем тебя и пьем...

смерть — это искусный немецкий мастер и око его голубое он попадает в тебя свинцовой пулей он бьет без промаха этот человек живет в доме — твои золотые волосы Маргарита...

он травит нас своими псами он дарит нам могилу в воздухе он играет со змеями и грезит... смерть — это искусный немецкий мастер твои золотые волосы Маргарита твои пепельные волосы Суламифь** Когда Анна впервые познакомилась с Леони Нойман, ее по разило, какое у этой пожилой маленькой, сухощавой брюнетки с тонкими восточного типа очертаниями контуров носа, глаз и рта, * В частности, именно Г. Вальден ввел в культурологический оборот термина «экспрессионизм», который он в 1911 г. использовал для характеристики твор ческой ментальности нового поколения.

** Из поэмы Пауля Целана «Фуга смерти» (перев. с нем. автора).

задумчиво-печальное и всегда отстраненное выражением лица.

Леони держала себя степенно и с большим достоинством прини мала различного рода знаки внимания от многочисленных знако мых и друзей. Порой колкая на язык Ирина Петровна Дега ворча ла: «Надо же так уметь приспосабливать всех, работать на себя!

Я немногим моложе Лонни, а вот регулярно таскаю для нее моло ко из магазина».

Иногда, в частной беседе Лонни Беновна все-таки проговарива лась о своей жизни в Германии, но делая это, избегала каких-либо подробностей:

«Когда я была ребенок, отец подарил мне лошадь. Не ошень большой — пони. Я его сильно любила.

В гимназии, где я училась, мы все считались немцами. Одни лютеранского вероисповедания, другие Моисеева Закона, третьи, меньшинство — католики. Никакого антисемитизма я не ощущала.

В «БАУХАУСе» Василий Кандинский был нашим профессором.

Он имел ошень, ошень аристократический вид. Держался по отно шению к студентам доброжелательно, но на ошень большой дис танции».

Ее советские воспоминания начинались с забавного эпизода о домработнице, которую она наняла сразу же по приезду в Россию.

Девушка была очень мила и исполнительна, но в какой-то момент Лонни стала не досчитываться своих личных вещей. Более того, она заметила на домработнице блузку, точь-в-точь такую же, что пропа ла у нее. Затем и еще кое-какие мелочи.

Лонни была в растерянности, ничего не могла понять. «Анна, понимайте, все эти вещи я приобрел в Гамбург! В России их немож но было купить!»

С другой стороны, мысль о том, что домработница присвоила себе «чужой!» вещь, казалась молодой немецкой интеллектуалке кощунственной. С помощью друзей все, конечно, разъяснилось, а со временем прагматичная Лонни, поняв, что к чему и почему, при способилась к прелестям советского быта.

Александр Аркадиевич в свои «за семьдесят» писал незатейли вые в художественном отношении картины, главным образом аква рельные лирические пейзажи и портреты. Но в них, как ни странно, сохранялось то восторженное и при этом необыкновенно искреннее любование всем сущим, что было свойственно его живописи в мо лодости. И хотя страсть к эксперименту, поиск новых горизонтов — все это осталось в далеком прошлом, самосознание: «Я — авангар дист!» декларировалось им как «альтер эго». В то, что он таковым был и является по сей день, Лабас свято верил. Так же твердо он был убежден в своей гениальности. В 20-е — 30-е годы чувство полноты обладания «небесным залогом» подпитывалось общественным при знанием. Теперь же его неустанно раздувала Лонни: «Александр, ты как Леонардо!»

Лабас добросовестно трудился каждый день по шесть часов под бдительным контролем Леони Беновны. Затем они чаевничали и общались с гостями. Неспешные, задумчивые беседы о былом: о людях, приметах времени и, конечно же, о себе. Как человек старой культуры Лабас избегал пикантной «бытовухи» в своих рассказах о современниках. Не выказывал он также ни колкого остроумия, ни язвительности, а тем паче злословия — эти замечательные качества, часто встречавшиеся в среде художественного андеграунда, у него напрочь отсутствовали. В своих воспоминаниях, описывая атмосфе ру, царившую в их среде в 1920-х годах, он рисует буквально идил лическую картину:

Александр Лабас:

Я видел на любой стадии картины Древина, Удальцовой, Миту рича, Татлина, Купреянова, Чернышева, да и моих товарищей по ОСТ. Такие были доброжелательные дружеские отношения, никто не стеснялся откровенно указывать на недостатки, никто не обижал ся, потому что ценили и глубоко уважали друг друга, я бы сказал больше — любили друг друга1.

Эта идиллия — своего рода аберрация памяти. Она свидетель ствует о доброжелательности А. Лабаса, его нежелании задеть кого либо из коллег в личном плане, и не более того. Ведь не для кого не является секретом, что зависть, честолюбие, групповщина, беспре дельный эгоцентризм, стремление «прорваться» любой ценой… — все виды жестких эмоций, процветающие на художественной сцене, кипели на самом предельном градусе и в среде Первого русского авангарда. Более того, поскольку в это время между «архаистами» и «новаторами» шла ожесточенная борьба за верховодство в совет ском искусстве, конфликты на почве личных амбиций легко пере растали в политическое доносительство.

По натуре, несмотря на большие художественные амбиции, Ла бас был скромный, не склочный и доброжелательный. Бывшие учи теля — Петр Кончаловский, Фаворский и Машков, его поощряли и хвалили, что Александр Аркадьевич помнил всю свою жизнь. Он писал, например, о Машкове:

«Мне часто приходилось встречаться с Ильей Ивановичем, и во все времена у нас с ним были дружеские отношения. Больше того, он много раз горячо, как только он мог, защищал мои работы от на падок АХРРовцев. Мы часто говорили об искусстве, у него возника ли вопросы, их было много, он искал им выход. … …он умел без ошибочно разобраться в живописи и хорошо знал, „кто чем дышит“.

Его горячность часто помогала ему и в жизни, и в его искусстве, но иногда была и во вред. Случалось, он терпел неудачи. Ну и что ж, это были неудачи крупного художника в смелых поисках».

При всем при этом Лабас, как заметила Анна, таил-таки на Машкова обиду. Дело касалось вполне невинного, на ее взгляд, за мечания, которое Машков позволил себе во время посещения мас терской Лабаса где-то в конце 1920-х г. Явно восторгаясь работами своего бывшего ученика, он вскричал: «Надо же, как пошли в гору художники из евреев! Сначала Фальк, а теперь — вы». Лабасу была неприятна такого рода нехудожественная акцентировка его лично сти. Он рассказал об этом Аристарху Лентулову — сотоварищу Маш кова еще с эпохи «Бубнового валета». Тот, по словам Лабаса, якобы ответил: «Не обращайте внимание. Это у него купеческое». Конеч но, Машков оставался глубоко национальным русским художником, а Лабас был ярким выразителем ментальности нового общества — «советского». Ничего «еврейского» — в традиционном смысле этого понятия у него не было, так же как не было и ничего православно русского. Лабас, как и все его товарищи по ОСТу, верил не в Бога, а в «Светлое Будущее Всего Человечества». Подобно другим «будетля нам», вызревшим на российских просторах в 20-е годы ХХ века, на личие каких-то там «наций», и тем более «национального созна ния» он считал анахронизмом. Трагический парадокс его жизни со стоял в том, что он — искренний, верный и честный сторонник но вой власти, был ею ошельмован и на долгие годы задвинут на обо чину обслуживавшего ее искусства. Здесь помимо политических ас пектов борьбы за становление метода социалистического реализма, как много позже стало известно, сыграл свою роль и родственный фактор. Советский военачальник, комбриг Абрам Лабас, арестован ный и расстрелянный как «враг народа» в 1937 г., приходился Алек сандру Аркадьевичу родным братом. Об этом факте личной биогра фии Лабас никогда не упоминал, хотя охотно делился с Анной вос поминаниями детства, рассказывал о своих родителях, жизни в до революционном Смоленске, учебе в художественных студиях*...

Что же касается застарелой обиды Лабаса на эмоциональный выплеск Машкова, то, как впоследствии поняла Анна, причина ее крылась в особенностях акцентировки слова «еврей» в контексте та ких понятий, как «русский художник», «советский художник» или «художник-авангардист». Об этом ни Лабас, ни Лонни с ней нико гда не говорили. Тема эта была интимной, не предназначенной для обсуждения со сторонними людьми, особенно с теми, кого она на прямую не касалась.

И все же один раз Анна была свидетелем того, как Лонни выде лила свое еврейское происхождение в качестве «знака инаковости»

в их среде. Это произошло уже после кончины Александра Аркадье вича Лабаса, в 1988 г., когда Анна и ее муж представили Леони Нойман своего нового знакомого — западногерманского журнали ста Ханса-Петера Ризе.

Уже в конце продолжительной беседы, в основном касавшей ся истории Баухауза, она вдруг резко сказала Ризе, которой ей явно был симпатичен — «красивый и отшень, отшень умный не мецкий мальчик» — в ответ на какую-то его проходную реплику по поводу ее «немецкости»: «Я не совсем немка, я — еврейка, а это не одно и то же!»

* Александр Лабас родился в Смоленске 19. 02. 1900 г. Его отец Аркадий Гри горьевич (Айзик Гиршевич) был журналист и издатель. В 1910 г. семья Лабасов переезжает в Ригу, а в 1912 г. в Москву, где Александр Лабас поступает в Импера торское Строгановское художественно-промышленное училище. Параллельно занимается в частных студиях, главным образом у И. Машкова. С 1917 г. обучает ся во ВХУТЕМАСЕ в мастерской П. Кончаловского, учится также у К. Малевича, В. Кандинского, А. Лентулова и др. В 1919 г. — художник 3-й Армии Восточного фронта. С 1924 г. по приглашению В. Фаворского преподает во ВХУТЕМАСе живопись и цветоведение. В 20-х — 30-х годах занимался оформлением спектак лей в Театре Революции, Театре им. В.Ф. Комиссаржевской, ГОСЕТ. Делал пано рамы и диорамы для Советских павильонов на Всемирной выставке в Париже (1937), Всемирной выставке в Нью-Йорке (1939), для Главного павильона ВСХВ (1938—1941).

Ризе почему-то покраснел, смутился, интересный разговор сбился на вежливый обмен ничего незначащими репликами, и вскоре мы откланялись.

Лонни боготворила Лабаса, была его опорой, советчицей и ху дожественным критиком. После смерти мужа она свято берегла его память. Когда дела их поправились и можно было даже съездить за границу, она твердо отклоняла все приглашения посетить Герма нию, и даже подарочные рейнские вина, названия которых для культурного человека звучали тогда как поэтические аллитерации, раздавала по знакомым.

Но и с Россией она не сроднилась, и за шестьдесят лет жизни в этой стране, так и не выучилась правильно говорить по-русски. В своем обычном церемонном духе она порой педантично подчерки вала: «Это я делай по-немецки!», «Так по-немецки принято!», «В Германии все так делают!»

Слушая ее разъяснения, Анна чувствовала, что Лонни Беновна в глубине души все также живет в своем старом добром Фатер лянде — в стране, ставшей пеплом ее воспоминаний. Недаром же Х.П. Ризе как особо важную деталь отметил, что: «Фрау Нойман го ворит на изысканном старом немецком языке».

Итак, я сплю, хоть глаз сомкнуть не смог.

Наполнит дождь кувшин, что мы опустошили.

Сердечной станет ночь, и сердце даст росток — Но жница не нужна, о жатве уж забыли.

Струится ветр ночной как волосы в снегу!

Мне эта белизна — залог и знак потери!

Она учтет часы, я ж годы счесть могу.

Тогда мы пили дождь. Дождь — все, что мы имели*.

Пережитые страдания внешне не оставили своей печати на об лике супругов Лабас. Это была приятная пара пожилых людей, не изменно радушных по отношению к окружающим. Раз в месяц Ла бас устраивал на выходные открытый показ своих работ, как бы подводя очередной итог плодотворным летним трудам. Приходили знакомые дачники, приезжали специально оповещенные друзья из Москвы. Александр Аркадьевич сияя, демонстрировал бесчислен ные акварели, на которых пестрели цветы да сосны, и еще портреты некоторых присутствующих.

Стихотворение Пауля Целана (перевод с нем. автора).

* Как правило, образ, запечатленный великим мастером, рази тельно отличался от того, что в повседневности для окружающих являла собой модель. Поэтому узнать конкретного человека на портрете без предварительного пояснения зачастую было довольно сложно. Этот художественный феномен вызывал оживление у зри телей, но ничуть не огорчал их. Все дружно хвалили мастера, чинно распивали чаи, беседовали о том о сем, и довольные расходились восвояси.

Супруги Лабас с удовольствием вели беседы об искусстве, но новые тенденции в нем оставляли бывших авангардистов-новаторов равнодушными. Александр Аркадьевич, рассматривая репродукции работ художников андеграунда, обычно лишь доброжелательно мы чал, воздерживаясь от каких-либо комментариев, а Леони Беновна со скучающей миной неизменно заявляла: «Ах, Анна, вы же не знайте, но все это уже било».

Буденовский боец уверен — взят на вид.

Отечество в цене, оно — страна героев.

Под пионерский вой, как сбитый крест, летит В петле аэроплан, всегда готовый к бою.

Да, я воспел метро — паноптикум побед, А также право — плыть за собственною тенью.

Кудыкина гора, где ты? Со склона лет Духовным изыскам командую: «Равненье!»

Здесь всяк мне судия: забойщик, зэк, комбриг… Работа, пусть не волк, но требует вниманья, Что значит — не дано? Мы на тропе калик, Есть место подвигу, он и зачтется данью*.

Александр Лабас был женат трижды и имел двух сыновей.

Первый брак, относившийся к разряду «грехов молодости», особо го следа в его жизни не оставил. Со своим старшим сыном, жив шем где-то на Урале, Лабас практически не общался, но младший сын Юлик был частым гостем в его доме. С семьей Юлика Лабаса и любимой племянницей Александра Аркадьевича Ольгой Лабас Бескиной у Анны сложились достаточно дружеские отношения.

Стихотворение Марка Уральского.

* Второй женой Александра Лабаса, матерью Юлика, была ху дожница из поколения Первого русского авангарда Раиса Вениами новна Идельсон. Через нее супруги Лабас были крепко связаны по жизни с семьей художника Роберта Рафаиловича Фалька. Раиса Идельсон, ранее была ученицей, а затем женой Фалька. С ним она уехала во Францию, затем, после того, как влюбчивый Фальк оста вил ее, в 1929 г. вернулась в Москву, где поселилась в квартире мастерской бывшего мужа, расположенной во «ВХУТЕМАСовском Доме» (ул. Мясницкая, д. 21, кв. 36). Там же в то время проживал и Александр Лабас, чье имя тогда находилось в зените славы на совет ской художественной сцене.

Лабас страстно влюбился в молодую «парижанку» и уговорил ее, выйти за него замуж. Однако немеркнувшая с годами «харизма»

Фалька явно мешала их семейной жизни. В 1933 г., по возвращении из Парижа Александры Вениаминовны Азарх-Грановской — люби мой сестры Раисы Идельсон и одновременно поклонницы Фалька, их брак распался.

Раиса Вениаминовна осталась жить в мастерской Фалька вме сте с сестрой и сыном Юликом Лабасом. В семье верховодила «те тушка».

Из воспоминаний Юлия Лабаса:

… Тетя больше, чем мать следила за собой. Светлые кра шеные волосы, крашеные губы, маникюр, перстни на пальцах. По лулежа на диване, она держалась королевой. Входящий в ее комнату гость неизменно видел справа — большой диван и на нем — полу лежащую тетю в ярко-зеленом с драконами японском халате, над диваном — большую картину Фалька: мама лежит в розовой пижа ме. В головах у тети — мраморный столик с телефоном и белым ша ром настольной лампы. Между диваном и балконной дверью — книжные полки, уставленные томами, преимущественно на фран цузском и немецком языках. Левее двери — письменный стол и над ним написанный Фальком же в Париже тетин портрет: красавица блондинка. Вошедший как-то электромонтер сказал, глянув на этот портрет и тетю: «Каким ты был и каким стал!» Но тут тетя поверну лась к нему лицом, и он смущенно пробормотал свои извинения.

… Слева от двери высился громадный книжный шкаф. А у левой стены была, загороженная шкафом карельской березы, ма мина кровать и над кроватью — еще одна написанная Фальком кар тина: мама с большой косой, в красном и на красном фоне. Эта кар тина и сейчас висит над моей кроватью. Там же висели уже упомя нутый мною портрет шестнадцатилетней мамы с кошкой на коле нях, написанный Ю. Пэном, им же написанный портрет моего де да, автопортрет Р. Фалька в красной феске. Единственным источ ником дневного света в комнате была большая балконная дверь — напротив входной. Посреди комнаты стояли большой круглый стол с зеленым плющевым верхом и множество венских стульев.

Под книжными полками стояло громадное матерчатое кресло.

Светлая люстра под высоким — 4 м. потолком. У маминой крова ти — настольная лампа-бра. Свет в этой комнате, насколько я пом ню, никогда не гасили. … А ведь где-то помещался еще шкаф с посудой: старинными сервизами, серебряными столовыми прибо рами. Не диво ли, что в годы эвакуации ничего из этой комнаты не пропало, хотя постояльцы — офицеры-фронтовики менялись, по видимому, неоднократно. Я уже рассказывал, что капитан — се деющий грузин, которого мы застали, когда вернулись из эвакуа ции, церемонно извинялся за то, что взял с полки почитать какой то французский роман43.

Когда Роберт Фальк в 1937 г. вернулся из Парижа в СССР, он и Ангелина Васильевна Щекин-Кротова — его новая (и последняя) жена, первое время жили вместе с Александром Лабасом, Лонни Нойман, сестрами Идельсон и Юликом. Отношения между ними были, естественно, очень сложными. Лабас явно не любил Фалька, своего старшего по возрасту коллегу-профессора, с которым он не сколько лет бок о бок работал во ВХУТЕМАСе. Здесь, по-видимому, играли роль, как несходству характеров, так и глубокая разница в мировоззрении.

Фальк, выходец из состоятельной московской семьи, был ев ропейски образованным человеком, типичным интеллектуалом космополитом, с аристократическими замашками. Лабас, являв ший собой тип «будетлянина», авангардиста, строящего новый мир, за границей не учился, в обыденной жизни был человеком скромным, не очень общительным и в отличии от на редкость любвеобильного Фалька вел себя весьма сдержанно в отношениях с прекрасным полом.

В начале 1920-х, когда Лабас и его будущие товарищи по ОСТ — Лучишкин, Тышлер, Кудряшов, увлеченно писали беспредметные картины, декан живописного факультета ВХУТЕМАСа профессор Роберт Фальк, в их глазах выглядел «тенью прошлого», замшелым ретроградом-сезаннистом.

«Бубнововалетчики» — Фальк, Машков, Куприн, Лентулов, Ро ждественский и др. были членами АХРР, руководство которого вы казывало по отношению к художникам ОСТ, считавшимися «фор малистами», крайнюю враждебность.

Фальк любил общество и умел обзаводиться влиятельными друзьями (Литвинов, Луначарский, Полина Жемчужина, Юмашев и др.). У Лабаса столь влиятельных покровителей из числа «сильных мира сего» никогда по жизни не было.

В конце 1937 г. Фальк при активной поддержке знаменито го летчика А.Б. Юмашева, по ходатайству старых друзей «бубнововалетчиков» А.В. Куприна и В.В. Рождественского получил квартиру-мастерскую и уехал из «дома ВХУТЕМАСа». Его новая мастерская располагалась на Остоженке, в так называемом «доме Перцова». С этого времени личные отношения Роберта Фалька с Александром Лабасом практически прекратились.

Из воспоминаний Юлия Лабаса:

В эту мастерскую надо было подниматься с четвертого этажа, из длинного коридора, заселенного тоже художниками, по витой и уз кой, — двое не разойдутся, — металлической лесенке. Там сильно пахло кошками. Жена М.М. Литвинова Айви Уальдовна (англичан ка, родственница Уинстона Черчилля) подарила Р.Р. Фальку гро мадного черного кота. В одной из фальковских комнат стояло пиа нино, а с потолочных стропил свисали большие сушеные рыбы, на полках — коллекция древней, в причудливых трещинках, китайской бледно-желтой керамики. Другая комната была спальней и библио текой. А третья, светлая и большая, — собственно мастерской с мольбертом и замечательным видом из наклонных (башня!) окон на Москва-реку, Кремль, Ивана Великого и Александровский сад. За слонявший этот вид Храм Христа-Спасителя был взорван больше виками43.

Во ВХУТЕМАСе у профессора Роберта Фалька учились лучшие представители будущей академической когорты художников социа листического реализма: С.А. Чуйков — отец известного художника концептуалиста Ивана Чуйкова, с которым Анна познакомилась в Германии, Г.Г. Нисский и Н.М. Ромадин. Все они относились к нему с большим уважением. И хотя Фальк — «француз», «сезаннист», «формалист» — был грубо отодвинут на периферию советской ху дожественной жизни, негласное покровительство советских вель мож, поддержка друзей и учеников, по-видимому, позволили ему выжить, несмотря на то, что вдобавок ко всем своим «припаркам»

Фальк обладал еще и «взрывным» характером.

Из воспоминаний Юлия Лабаса:

Лето 1944 года. Еще идет война. Вокруг много отпускаемых охраной на дневные приработки немецких пленных в мышиного цвета обносках формы и зеленых кепи. Их нанимали дачевла дельцы обрабатывать грядки, чинить заборы и т. п. В следующее лето 1945 г. группа таких пленных подошла к даче, где Фальк и Ангелина Васильевна обедали на открытой террасе. Фальк велел жене сказать им, чтоб убирались вон: здесь, мол, еврей и отец, потерявший сына на войне. Немцы понуро ушли. Однако тут Фальк вскочил, наспех сгреб со стола в газету всю свою нехитрую снедь (с продуктами тогда было плохо), выскочил за калитку, догнал немцев, с извинением сунул им большой сверток с едой.

Такие мгновенно проходившие вспышки ярости (Фальк свирепел и успокаивался внезапно, как носорог!), приходилось мне наблю дать неоднократно47.

Сестры Раиса и Александра Вениаминовна, сами выходцы из очень богатой и культурной семьи, были широко образованы, по долгу жили на Западе, водили знакомство с ведущими представи телями европейского авангарда. Раиса боготворила Роберта Фалька.

Раиса Идельсон:

Я увидела где-то наверху очень худое, очень усталое лицо чело века лет 35. Сквозь круглые очки на меня внимательно и мягко смотрели большие, широко открытые серо-голубые глаза. «Неуже ли этот большой, как-то по-детски беспомощный близорукий чело век — профессор Фальк?!» По тому, как он смотрит на мою работу, сравнивая ее с натурой, по тому, как слушает мои несвязные речи, мне делается ясным, что Фальк именно такой учитель, такой худож ник и человек, какого я мечтала встретить!

Несмотря на разрыв супружеских отношений, Раиса поддержи вала с Фальком регулярную переписку, которая свидетельствует о взаимности их интересов и участливости к жизни друг друга. То нальность писем совершенно не изменилась и тогда, когда Раиса Вениаминовна в 1931 году вышла замуж за Лабаса.

Александра Азарх-Грановская, как уже говорилось, тоже отно силась к Фальку с большим пиететом. По его возвращению в СССР обе сестры сошлись и накрепко, по-родственному сдружились с Ан гелиной Васильевной Щекин-Кротовой, а после женитьбы Лабаса на Лонни встали в оппозицию к «немке».

Лонни, обладавшая железным характером, в свою очередь не упускала случая выказать им свое гордое «фе». Особенности взаи моотношений между этими незаурядными людьми очень тонко подметил и описал Ю. Лабас.

Из воспоминаний Юлия Лабаса:

С последней женой Роберта Рафаиловича — Ангелиной Василь евной Щекин-Кротовой я очень подружился. Она происходила из рода украинских гетманов. В детстве жила в поместье. Вспоминала, как в годы Гражданской красноармейцы сидели на спинке рояля и нажимали на клавиши пальцами босых ног. Человек она была спо койный, улыбчивый (как по-немецки съязвила моя мачеха Лонни Бенновна: «Die Zаhne ueber Balkone» — «Зубы через балкон»), очень любила животных, особенно, кошек. Фальку она самоотверженно помогала во всех житейских делах, а в дальнейшем очень много сде лала для увековеченья памяти своего покойного мужа. В ЦГАЛИ хранится бережно собранный ею фальковский архив, включая письма и стихи моей матери. Стихи эти она перепечатала с рукопи сей, несмотря на трудный мамин почерк, и сброшюровала в пере плетенный альбом. Когда у моей матери был инсульт (1969 г.), Анге лина Васильевна взяла на себя основную тяжесть ухода за больной47.

Отголоски былых страстей и старых обид прорывались сквозь ткань рассказов о былом как самого Юлика, так и его жены Раймон ды, долгие годы ухаживавшей за немощной Раисой Вениаминовной.

Саму Раису Вениаминовну Анна видела всего один раз, незадолго до ее кончины. Она была очень слаба, лежала в постели и практически ничего не говорила. Анне запомнилась другая посетительница — мощная старуха с лицом грифона и агрессивной манерой вести раз говор с собеседниками. По ходу беседы она, возмущаясь нынешней ситуацией в искусстве, когда, мол, всякий, кому не лень, может объ явить себя «Скульптором», сказала хриплым басом: «Когда я еще училась у Родена, там различали „Скульптора“ и „лепщика!“»

Раймонда Лабас потом объяснила Анне, что эта дама, старин ная приятельница матери и тетушки Юлика еще по парижским го дам. Зовут ее Нина Илиньична Нисс-Гольдман, она скульптор, из вестная в частности своими портретами Валерия Брюсова (1924 г.) и Александра Солженицына (1970 г.), а также бронзовым барельефом «Руки Льва Толстого» на его доме в Москве.

В ранней молодости она училась в Париже в знаменитой «Ака деми Рюсс» и была знакома со всеми гениями «Парижской шко лы» — Архипенко, Модильяни, Пикассо, Сутиным, Шагалом… Впро чем, и сама Нисс-Гольдман по определению принадлежала именно к этой школе, что, несомненно, отрицательно сказалось на ее карье ре советского скульптора. Ведь, несмотря на то, что в Москве уста новлено около десятка ее памятных скульптур и мемориальных до сок, и множество созданных ею работ хранится в крупнейших музе ях страны, в СССР она не была удостоена ни почетного звания «за служенного», ни тем паче «народного» художника*.

Одновременно Раймонда показала Анне альбом с фотография ми Александры Вениаминовны. На одной из фотографий она была заснята в одном парижском кафе на Монмартре, а рядом с ней, за соседним столиком сидел будущий нобелевской лауреат писатель Андре Жид. Вообще, как рассказывал Юлик, вся жизнь его тети изо биловала случайными встречами со знаменитыми людьми.

Как свидетельствует Юлик Лабас, отношения между отцом, Лонни и его матерью окончательно испортились в начале войны, когда они вынуждены были эвакуироваться из Москвы.

Из воспоминаний Юлия Лабаса:

В городе — разительные перемены. Многие улицы на окраи нах уставлены противотанковыми «ежами» и надолбами, витрины магазинов заставлены мешками с песком, город кишит военными.

Отец с Лонни Беновной собираются уезжать в эвакуацию с поездом Союза художников. Многие квартиры на нашей лестнице покину * Личность Н.И. Нисс-Гольдман послужила прототипом образа Старухи в романе Дины Рубиной «На верхней Масловке». — М.: Эксмо, 2010.

ты жильцами, причем некоторые даже не заперты. Двери нарас пашку. Заходи и бери что хочешь. Чужие дети забегают в них, иг рая в прятки. Спускаюсь с мамой во двор, тот закуток под моим ок ном, на котором у художника С.П. Лучишкина «Шарик улетел». И вдруг там встречаем отца. Жуткая сцена. Мать прилюдно опускает ся перед ним на колени: умоляет взять меня с собой. Оказывается, тетина работа — ГОСЕТ и с ним Еврейское театральное училище давно эвакуировались. Тетя не поехала. Ждала меня. И вот теперь у нас нет эвакуационной ведомости, не на чем уезжать. Отец расте рян, объясняет, что и у него нет бумаг на меня, а без них нельзя. В этот же день он с Лонни Беновной уезжает, а мы остаемся. Ночью, как всегда в последние дни, налет. Спускаемся в квартиру Сандо мирской. Перед уходом, как положено, выключаем воду, газ. Ут ром возвращаемся — квартира вся в дыму. Оказывается, отец, уез жая, забыл включенный электронагреватель-рефлектор. В полу прожжена громадная дыра47.

Возможно, старая рана ныла, потому о самом Александре Лаба се, как и о Леони Беновне, которую за глаза он называл «мачеха», говорливый Юлик на памяти Анны обычно не распространялся.

Однако Раймонда в личной беседе позволяла себе отдельные язви тельные замечания по адресу Лабасов, особенно Лонни, из которых явствовало, что ни ее, ни Юлика, ни их дочь Алису «немка» не лю бит, хотя приличия соблюдает неукоснительно. Впрочем, Анна и сама видела, что строгая Лонни оттаивает, становится улыбчивой и даже чуть-чуть игривой лишь в общении с Ольгой Лабас Бескиной — любимой родственницей Александра Аркадьевича. Са ма Анна тоже была симпатична Лонни и та ее всячески привечала.

После смерти Александра Аркадьевича в 1983 г. Лонни предпо чла жить вместе с семьей Ольги. В их квартире одна из комнат была превращена в мемориальную мастерскую Лабаса. Это было красиво, но с точки зрения совместного проживания большой семьи крайне неудобно. Естественно, возникали конфликты. Что-либо изменить было невозможно, и Лонни на время перебиралась жить к Раймон де, обычно летом — на ее дачу.

Леони Бенновна Нойман скончалась на 94 году жизни, до по следнего дня работая над своими воспоминаниями. Они касались только ее мужа — Александра Лабаса. А все то, что было связано с ее детством, отрочеством и молодостью, т. е. жизни в Германии, она предпочла «забыть». Перед отъездом Анны из России Лонни сказа ла ей: «Германия красивая страна, вам там будет корошо». И она не ошиблась.

Юлик внешне очень походил на отца — такой же маленький, чернявый, носатый, подвижный и очень общительный галчонок.

Александр Аркадьевич не раз подчеркивал, что в детстве он прояв лял большие художественные способности, которые впоследствии, к сожалению, никак не развивал.

В отличие от отца Юлик был суетлив, крайне рассеян и не умолчно разговорчив. Интеллектуал-эрудит и полиглот, обладаю щий к тому же феноменальной памятью, он в совершенстве владел несколькими иностранными языками и их диалектами, легко схо дился с людьми и в любом обществе охотно включался в обсужде ние самых разных тем, за исключением — что тогда казалось Анне чудачеством — художественной проблематики. Особенно глубоко его волновали проблемы эволюции и эволюционной генетики.

Несмотря на занятость по основной работе, Юлик, как типич ный русский интеллигент, воспитанный к тому же в атмосфере фрондерского свободомыслия, царившего в салоне его тетушки, принимал близко к сердцу все российские социальные катаклизмы.

Из воспоминаний о Юлии Александровиче Лабасе:

Ю.А. мог без особой подготовки выступить с лекцией, написать яркую научно-популярную статью. Он знал на память горы стихов русских и немецких поэтов и мгновенно извлекал из кладовой своей памяти точную поэтическую метафору к разным событиям в науке и жизни. Этими личностными способностями Лабас во многом обязан своей родословной, о которой он поведал в первой части мемуаров.

Его дед по материнский линии — земский врач, почетный гражда нин Витебска Вениамин Идельсон, окончивший Берлинский уни верситет, где он познакомился со своей будущей женой, преподава телем английского языка. Обе дочери В. Идельсона, Александра и Раиса, получили прекрасное образование, владели тремя европей скими языками и проявили себя одаренными художественными на турами. А.В. Азарх-Грановская стала известной актрисой, женой режиссера и основателя еврейского камерного театра А.М. Гранов ского. Раиса Идельсон (мать Ю.А.) обучалась живописи в Витебске, в одной группе с Марком Шагалом, а затем в Москве во Вхутемасе.

Там она соединила свою судьбу с известным художником Р. Фаль ком, будучи затем с ним вместе весь парижский период его творче ства. Вернувшись из Парижа в Москву, она вскоре стала женой дру гого известного художника А.А. Лабаса. Отец и мать в равной степе ни повлияли на становление его личности. С детства он прекрас но рисовал, участвовал в выставках, однако выбрал путь ученого.

… В середине 1990-х годов Ю.А. волею судеб он становится актив ным членом предвыборного штаба генерала А. Лебедя, повлияв на его решение во втором туре президентских сделать выбор в сторону Ельцина, а не коммунистов. Сам Ю.А. довольно жестко оценивал свои социальные искушения и соблазны, кончившиеся «крушением всех планов и надежд». В конце своей мемуарной книги Лабас биолог со свойственным ему метафоризмом дает такой диагноз со временной стадии государственного онтогенеза: «Вместо склероти ческого старческого мозга государственным организмом стали пра вить органы иммунитета: лимфоузлы и селезенки и ими же порож денные белые кровяные тельца-фагоциты. В медицине аналог такой патологии известен: организм собственные ткани начинает прини мать за чужие и энергично разрушать фагоцитами. Конец обычно летален».

… Однако на склоне лет Лабасу стала ясна громадная и возможно неразрешимая сложность проблемы о принципах распознавания образов: «Природа, создавая все более сложные нервные системы, шла своим эволюционным путем, и уровень понимания наукой ра боты мозга даже в наши дни продолжает оставаться примитивным.

Аналогия с компьютером остается аналогией... Нервные клетки и их связи устроены совсем не так, как микромодули компьютера и со вершенно по иному принципу взаимодействуют. Программы, по ко торым работает мозг, составлялись эволюцией, и мы, пытаясь их понять, часто упираемся в глухую стену»43.

С начала «перестройки» Юлик в кругу друзей и знакомых гово рил исключительно о политике, которая Анну мало интересовала, но в первые годы их знакомства он рассказывал иногда о матери и тетушке, которая тогда еще была жива и принимала на дому гостей.

Бросалось в глаза, что Александра Аркадьевича он в своих рассказах лишь упоминал и, не более того. Говоря о себе, Юлик никогда не подчеркивая, что отец как-то повлиял на становление его личности.

Он отзывался о нем отстраненно — как об очень достойном, уважае мым им, но постороннем человеке. Напротив, Фальк в его рассказах представал как личность необыкновенная, поразившая его вообра жение еще в детстве, как человек очень близкий его семье и ему са мому. Делясь своими воспоминаниями о Роберте Фальке, он явно гордился тем, что тот написал его детский портрет («Мальчик с пионерским галстуком»). О своих портретах, работы отца, которые тот, кстати говоря, часто демонстрировал посетителям, он никогда в присутствии Анны не упоминал.

Фальку Цвета мазок — Мира кусок!

Льется с высот Солнечных сот Света поток — Солнечный сок...

Кисти бросок — Жизненный ток.

Камень — брусок, Пламень — цветок.

Сердца комок, Как уголек, Пламя зажег Дьявол и Б-г!..

Кисти в огне На полотне — Нитей моток.

Что он соткет, Цветом поет О вышине И тишине*...

Мать Юлика — Раиса Идельсон считала Ангелину Щекин Кротову близким и даже родным для себя человеком. Вторая жена Натана Альтмана — Ирина Щеголева дружила с Александрой Ве Стихотворение Раисы Идельсон (1923 г.).

* ниаминовной Азарх-Грановской, хотя, как вспоминает Юлий Лабас, Альтман «очень любил мою тетю и ревновал ее к Грановскому ….

Вся обратная сторона одной фотографии Альтмана на мотоцикле, которую он подарил тете, была исписана одним словом: „Люблю, люблю, люблю, люблю“».

При этом первую жену Альтмана — Ирину Райчек-Дега, кото рая тесно общалась с А. Лабасом и Лонни, «Ирина Вторая» на пу шечный выстрел не подпускала к наследию мужа, что, как уже от мечалось выше, вызывало колкую реакцию у Ирины Петровны.

Чудны дела твои, Господи!

Из воспоминаний Юлия Лабаса О Роберте Фальке:

… я часто бродил с Фальком по лесам и полям, сопровождал его на этюды. Наблюдал, как он в несколько сеансов пишет пейзаж.

Также неспешно писались многие, ставшие в дальнейшем знамени тыми, натюрморты: картошка, букеты. Зимой столь же медлительно писались портреты профессора Габричевского, Иры Букиной («портрет Белоснежки»), Оли Северцовой, поэтессы Ксаны Некра совой («портрет в красном»), мой с красным пионерским галстуком, (который я вне этого портрета, честное пионерское!!, никогда не но сил, ибо пионером не был), и много раз — портреты жены.

… Лето Фальк проводил, как я уже сказал, на дачах по Яро славской железной дороге. После Софрино … — в Хотьково, затем на 57-м километре и в Загорске. Дом Фальков и в Москве, и на даче, часто был полон гостей: Святослав Рихтер, учившийся у Фалька жи вописи, вместе с Ниной Дорлиак, Илья Григорьевич Эренбург и Максим Максимович Литвинов с супругами, мы с мамой, … по этесса Ксана Некрасова, которую он неоднократно писал, многочис ленная художественная молодежь, среди которой я запомнил Васи лия Ситникова …, филологи Шкловский и Габричевский, искусствовед Ежи Кухарский. Помню визит турецкого писателя коммуниста Назыма Хикмета, встречу с Жаном Полем Сартром, ко гда Роберт Рафаилович оформлял в театре Таирова его, по-моему, плохую просоветскую пьесу «Только правда». … посетил мастер скую Фалька некогда друг Маяковского, художник и поэт-футурист, а к тому времени давно осевший в США … Давид Бурлюк. Он зая вил Роберту Рафаиловичу, что охотно купил бы у него картину, да вот беда: невыгодный для них обоих тогдашний обменный курс долларов на рубли. Дескать, для Бурлюка это будет большая сумма, а в советских бумажках — жалкие гроши. Вообще же, следует отме тить, что Фальк на такие полуофициальные встречи меня не при глашал. Он принимал своих гостей избирательно, разными группа ми. Говорил: «Нежелательно, чтобы разные поезда сталкивались».

Разговоры чаще всего велись о живописи, о Париже, о науке (биоло гии, астрономии, которую Фальк хорошо знал и очень любил), а по сле начала хрущевской «оттепели» — и о политике (кстати, в очень умеренных тонах). … За два-три года до кончины он влюбился как мальчик в моло дую и очень красивую художницу Майю Левидову, дочь погибшего в ГУЛАГе писателя. … Многие тогда отвернулись от Фалька. Он фактически переехал к ней жить, дважды ездил с нею в Молдавию, один раз (— я был третьим) — в Ленинград, где мы втроем долго долго бродили по залам Эрмитажа, сидели наверху в «висячем» са дике. Майя же приняла его последнее дыхание в больнице.

Тяжело было видеть последствия этого всего на похоронах в Доме художников. Рихтер играл, Нина Дорлиак пела, что-то гово рили писатель-фантаст Иван Антонович Ефремов и, кажется, Эрен бург, но вся толпа обходила как прокаженную Майю Левидову. Все, естественно, включая моих тетушку на костылях и мать, группиро вались вокруг Ангелины Васильевны. Кто-то произнес речь: «Мы хороним последнего русского сезанниста…». Слова эти у меня вы звали внутренний протест. Фальк был просто Фальк. А когда офици альные похороны на Калитниковском кладбище окончились, Майя осталась там одна (не считая меня) и долго-долго лежала на свеже утрамбованном могильном холмике. С ним рядом позже были по хоронены моя мать и тетушка.

Расцвет и конец карьеры А.М. Грановского:

я пересказываю то, что слышал от моей покойной тетушки А.В. Грановской-Азарх. и от Р.Р. Фалька. Спектакли ГОССЕТа в Мо скве на Малой Бронной проходили с триумфом. Некоторые из них («Ночь на старом рынке», «Путешествие Веньямина Третьего», по сле войны — «Леса шумят») оформлял Р. Фальк. Другие — М. Ша гал. Одну («Дантист, миллионер и портной») оформил мой отец.

Среди актеров блистали С.М. Михоэлс и Зускин. Тете доставались хорошие роли, что, как это водится в театральной среде, многих злило: дескать, жена худрука. Жили они тогда с Грановским на Страстном бульваре. … А в 1927 театр собрался на гастроли в Ев ропу: Берлин и Париж. Первым местом гастролей был Берлин. И там — полный триумф.... Из Берлина театр проследовал в Па риж, где успех был не меньший, а настрой и картина жизни совер шенно иной. Модно одетая толпа, автомобильные пробки …;

в то же время значительная часть населения здесь … с благоговением относилась к коммунистам и ко всему советскому …. Особенно сильны были просоветские настроения во французской артистиче ской среде. Советское посольство в те годы буквально ломилось от посетителей. Там устраивали шикарные рауты, на которых, как за метила тетушка, благовоспитанные французы не только с жадно стью уплетали икру, черную и красную, но и не гнушались собирать ее с тарелок в бумажные салфетки, деловито рассовываемые по сум кам и — даже по карманам. Грановского вместе с тетей не раз вызы вали для продления виз к секретарю посольства ….

Что заставило Грановского остаться за рубежом, когда театр возвращался в Москву? … Его богатенькие родители жили в Риге и ненавидели советскую власть черной ненавистью. Отказались из за этого эвакуироваться в 1941 г. и были уничтожены гитлеровцами в рижском гетто. Грановский и сам-то особо теплых чувств к совет ской власти не питал. … Из Москвы шли какие-то письма о том, что после возвращения в Совдепию ему грозит немедленный арест. А был всего лишь 1928 год. За болтовню тогда сажали мало.

Однако, так или иначе, Алексей Михайлович решил не рисковать:

бросил свое детище — театр на произвол судьбы и устремился в ло но alma mater — Берлинский театр Макса Рейнхардта. Туда его звал бывший учитель и старший друг. Последствия, однако, оказались совершенно не такими, как ожидал Алексей Михайлович. Зарплату платили исправно, а спектаклей не давали. Так прошли год, другой.

В конце концов, Грановский, потеряв терпение, подал в суд на быв шего учителя и, не диво ли, выиграл процесс. Как кость собаке, Рейнхардт бросил ему тогда пьесу по занудному произведению Ар нольда Цвейга «Спор о сержанте Грише». Помню, рассказывали, что, по замыслу Грановского, главный герой в первом действии ви сел вверх ногами. Однако, не в том беда. В день премьеры Рейнхардт в усмерть подпоил всех рабочих сцены. Некому было управлять ос ветительной техникой, двигать декорации. Грановский обратился за помощью к своему брату Ляле (выкресту, из бывших белых офице ров). Тот привел компанию своих фронтовых товарищей, таких же эмигрантов. Оказалось, они быстро разобрались, что к чему. Пре мьера, назло Рейнхардту, прошла успешно. Впрочем, до успехов спектаклей ГОСЕТа ей было ой как далеко. Тем более, постепенно все больше пустел зал при повторных спектаклях. А надежд на по лучение новых пьес — никаких. Все ведь зависит от худрука. В Бер лине Грановский обзавелся вполне приличным жильем, но факти ческая невостребованность вынудила его метаться между Берли ном и Парижем. Вопреки подписанному им контракту с Рейнхард том, он вступил в переговоры с разными кинофирмами и, в конце концов, поставил в исполнении французских актеров фильм «Та рас Бульба», как бы по Гоголю. Фактически сценарий был далек от гоголевского оригинала. В заключительных кадрах, когда Тарас, на гнувшись за потерянной люлькой, попадается в лапы «проклятых ляхов» и они зверски распинают его, уцелевшие казаки скачут, затя гивая по-русски залихватскую «истинно казачью» песню с присви стом: «По улицам ходила большая крокодила. Она, она голодная была! Во рту она держала кусочек одеяла. И думала она, что это — ветчина!» Можно себе вообразить возмущение белоэмигрантов и какие дикие скандалы они затевали в зрительном зале и в фойе. Но это — только полбеды. Рейнхардт подал в суд за нарушение кон тракта и на сей раз дело выиграл. У Грановского за долги описали всю мебель. Они с тетей выехали в Париж, но там в шикарной гос тинице их совместная жизнь продолжалась недолго. Неожиданно Грановский сбежал к своей первой и, надо сказать, очень богатой жене, одной из совладелиц концерна «Фарбениндустри» в Герма нии. Тетю же он оставил почти без денег в номере люкс на двоих!

Она, скрывая, что ей нечем платить, раздавала гостиничной челя ди большие чаевые. Затем, в конце концов, начистоту все выложи ла хозяину гостиницы и расплатилась полностью своими драгоцен ностями. Через пару лет этот растроганный человек переслал то, что тетя ему тогда дала, ей в Советский Союз! Бывают же среди фран цузских буржуев такие хорошие люди! … Тетя … бросилась на поиски парижской работы. Первый же кинопродюсер, к которому она пришла, пустился в рассуждения: «Понимаю. Вы — белоэмиг рантка из дворян, княгинь. Все ваше имущество отобрали жиды и коммунисты! — «Нет, вы ошибаетесь, — гордо возразила тетя, я — еврейка и коммунистка». Продюсер лишился дара речи. Несрав ненно удачнее все сложилось с французским режиссером коммунистом Леоном Мусинаком*. Они вместе поставили спектакль по пьесе Всеволода Иванова «Бронепоезд 14–69». Первый у тети опыт режиссерской работы. В дальнейшем он очень ей пригодился.

В последние месяцы своего пребывания в Париже тете неоднократ но доводилось встречаться с братьями Жаном и Андрэ Люрса — ху дожником и архитектором, а также с Исааком Бабелем. … вскоре она вернулась в СССР. … Перед возвращением тетя перенесла тя желую хирургическую операцию, лишившую ее возможности иметь детей**.

… Последние годы жизни Алексей Михайлович провел в Па риже, в полной безвестности и нищете, получая кой-какое пособие от своих дальних родственников …. В 1937 г. он заразился какой то загадочной тропической болезнью, умер и похоронен на кладби ще бедных на муниципальный счет. За гробом его, кроме полицей ского чиновника, шел только Р.Р. Фальк, тоже уже собиравшийся тогда вернуться в Совдепию.

Тетин «салон»:

До чего же жалко, что моя покойная тетушка не вела дневников и не оставила мемуаров!

… Тетя не раз пожимала руку Илье Эренбургу, который, как известно, в определенные периоды был вхож к Сталину а также Фридриха Зибурга и фон Папена, который не раз тепло при ветствовал Адольфа Алоисовича Гитлера. Фальк дружил с Макси мом Максимовичем Литвиновым, нашим наркомом иностранных * В 1935 г. А. Лабас написал портрет Л. Муссинака, с которым как художник работал в ГОСЕТе над постановкой французского водевиля Э. Лабиша «Мил, дантист и бедняк». См. «Личный Лабас», стр. 1742.

** «В Москве Азарх-Грановская преподавала актерское мастерство в еврей ской театральной школе при ГОСЕТе, а потом заведовала там кафедрой актер ского мастерства. Через два года после возвращения Александра Вениаминов на по дороге домой из театра попала под трамвай и осталась без ноги. „А потом работала на протезе. За мной присылали машину“, — вспоминала она. Естест венно, ее волновало, как она будет справляться с движением на сцене: ведь без ноги не могло быть и речи о показе. Она была упорна: „Это заставило меня придумать путь, как объяснить необходимость того или иного движения, в том или ином ритме, в зависимости от той или иной исполняемой роли, от постав ленной задачи только словами, но настолько ясно, чтобы меня понимали, что бы это могло заменить показ“. И это удалось! Она выпустила четыре спектакля (в том числе „Семья Оппенгейм“ и „Блуждающие звезды“), обучила множество актеров, затем работавших в разных городах страны»44.

дел до пресловутого договора «Молотов-Риббентроп», но по прихо ти «хозяина» уцелевшим и впоследствии. Покупала у Фалька кар тины и Полина Жемчужина, супруга В.М. Молотова, позже отси девшая некоторый срок как «сионистка».... Мама однажды об щалась с Надеждой Константиновной Крупской на своей работе во Всесоюзном доме народного творчества — ВДНТ им. Н.К. Крупской …. Н.И. Альтман … не раз рисовал с натуры В.И. Ленина.


… Последний раз тетя посетила Берлин, уже нацистский, проез дом в Москву в 1933г. — вскоре после поджога Рейхстага (27 февра ля). Внешне там мало что изменилось. На улицах бойко торговали куклами, изображавшими Гитлера, Гесса, Геринга и других вождей Третьего Рейха. Это считалось не карикатурами, а, напротив, изде лием, выражением почитания. Эти куклы ставили или вешали на почетное место, как у нас портреты и бюстики Ленина и Сталина.

Кое-где на углах кретинистого вида молодые люди стояли с круж ками, крича: «Собираем деньги на изгнание евреев из Германии».

Чем все это кончится, никто из тетиных приятелей, кроме, пожалуй, Ильи Эренбурга и Роберта Фалька, тогда еще не представлял. Эрен бурга тетя очень часто встречала в Париже. Вид у него был тогда до вольно опущенный, и дела шли, по-видимому, неважнецки. По уве рениям тети, он, страстный курильщик, иной раз подбирал и доку ривал чужие бычки, хоть и написал про «Тринадцать трубок». Его политические пророчества, что в «Хулио Хуренито», что в этих «трубках» и корреспонденциях, посылаемых в «Известия», неизмен но сбывались. Он предвещал тогда угрозу всему миру, исходящую от немецкого фашизма, хотя многие в это не верили или не желали ве рить. Как известно, Эренбург в дальнейшем увидел своими глазами и описал падение Парижа в одноименном произведении, за которое его чуть не посадили. Спасло личное заступничество И.В. Сталина ….

Этот земной бог, подобно Янусу, был ведь непредсказуемо двулик.

Между тем на берлинском вокзале носильщики, узнав, что тетя отбы вает в Москву, демонстративно отказались грузить ее вещи. При шлось взять тележку и все до вагона тащить самой.

… Когда тетя вернулась из Парижа, она вместе с бабушкой, приве зенной ею из Витебска, вселилась к нам, в бывшую мастерскую Фалька. … Конечно, тетю сразу же, и тем более после потери ноги, когда ей стало трудно самостоятельно передвигаться, толпами по сещали старые друзья. Образовалось нечто вроде «салона» …. За хаживала, кстати, и Даша, которая была домработницей четы Гра новских в бытность их еще на Страстном бульваре. Обычно она, теперь служившая у Максима Горького, приходила с дарами:

приносила почему-то всегда икру. Тетя, конечно, отказывалась, а Даша настаивала: «Берите, у нас с Алексеем Максимычем этого много». Однажды Даша пришла и рассказала: «Вхожу я в зало, а там у Максимыча гости. Он мне говорит: „Даша, узнаешь?“ — А я ему: „Что же Вы меня позорите? Нешто не вижу, что товарищ Ста лин?“ — „А какой он из себя?“ — „Росточку махонького. А видом навроде мармотки, какие сапоги чистят“. — „А что же на парадах выглядит таким большим?“ — „А, может, под него там что подкла дывают“».

После смерти сына Горького, Максима, Даша пришла к тетушке в расстроенных чувствах: «Ничего не понимаю. Понаехали все жены Алексей Максимыча. Сидят вместе за столиком и кофеи распивают.

Как вы так, интеллигенты, можете? А я бы этот кофию сразу в фи зию. И по мордасам, и по мордасам!»

… Не имея возможности нормально передвигаться, тетя часто принимала у себя целую ораву гостей. До 1949 года — по выходным, а когда закрылась ее работа — Еврейское театральное училище, — практически ежедневно. Кто там только ни побывал! Знаменитые люди искусства — артисты, режиссеры, художники;

крупные уче ные, молодежь, включая моих одноклассников ….

… Часто нас в те годы бывал знаменитый актер Соломон Михай лович Михоэлс. Помню, один раз он при встрече со мной ударил се бя по затылку — «автоматически» выскочил язык. Тогда он ударил себя сперва по левой и затем по правой щеке. Язык так же «автома тически» сдвинулся влево и вправо. Я кинулся к тетиному зеркалу (венецианскому, гигантскому, во всю стену, в золотой резной раме), чтобы повторить эксперимент. Бью себя по затылку, бью, а язык почему-то не выскакивает! Вот, думаю, досада: чем я хуже других? А тетины гости покатываются со смеху.

… После ХХ съезда КПСС появились диссиденты и будущие эмиг ранты, число которых в последние годы тетиной жизни неукосни тельно росло. Помню Александра Галича в белом свитере, Алика Гинзбурга, юного Эдика Лимонова с красивой и рослой женой — Щаповой в широкополой зеленой шляпе, Евгению Александровну Гинзбург — мать писателя В. Аксенова, еще красивую, черноволо сую, вскоре после реабилитации;

профессора В.Д. Дувакина с маг нитофоном — он у тети многократно брал интервью* …. Заходила Лиля Юльевна Брик с ее последним мужем — Катаняном. Она после его смерти покончила жизнь самоубийством — отравилась, оставив записку «Не хочу стареть!». Постоянной посетительницей была чу даковатая, с палкой, на ортопедических туфлях, скульпторша Нина Ильинична Нисс-Гольдман, когда-то близкая приятельница Мо дильяни. В разные годы приходили издатели «Хроник самизда та» …;

масса тетиных учеников и учениц, конечно, Р. Фальк с А.В. Щекин-Кротовой, Н.И. Альтман с И.В. Щеголевой, весь круг витебских друзей … Столь же частыми посетителями были юрист Яков Веньяминович Яхнин с женой-филологом Евгенией Осипов ной Цедербаум, уцелевшей сестрой знаменитого меньшевика Юлиана Осиповича Мартова и дочерью-скандинависткой Лианой …, Вера Ивановна Прохорова … с сестрой Любой и, одно вре мя, — с «другом сердца» Любы — математиком Игорем Шафареви чем (в будущем — известным антисемитом), психологи Лия Соло моновна Гешелина и Соломон Григорьевич Геллерштейн. Дважды жила по нескольку недель в нашем доме Берта Владимировна Ани кеева. Первый раз — после 1947 года, когда начали ненадолго вы пускать многих осужденных на 10 лет в 1937 году. Второй раз, — по сле 1957 года, теперь уже — окончательно реабилитированная. Она была вдовой расстрелянного в 37-м «врага народа» Аникеева, наше го посла в Японии. Конечно, запечатлелись ее рассказы о ГУЛАГе, первая и вторая серия. Все тоже, о чем писали многие. Разве что ужасные подробности морального и физического убийства девушек, депортированных из Прибалтики и Западной Украины. Кстати, в лагерях туалетной бумаги и женских гигиенических средств, разу меется, ни у кого не было. Русские легко с этим смирялись, а дети Запада сходили с ума. Б.В. много рассказывала о Японии — стране, уже в тридцатые годы, быстрого расцвета технической цивилиза ции, потрясающей тяги к знаниям. Мальчики в электричке, увидев европейку, просили: «Пожалуйста, проверьте мой английский!»

* А.В. Азарх-Грановская «Беседы с В.Д. Дувакиным». — М. — Иерусалим:

Мосты культуры/Гешарим, 2001.

Семья «коминтерновцев» — Улановских, родители и дочь — Майя*.

Все — после лагерей и «реабилитанса» 1956 года. Майю арестова ли, когда она училась в десятом классе. Дети репрессированных создали какой-то кружок изучения «подлинного марксизма».

Мальчиков расстреляли (кроме провокатора, который всех зало жил). Девочек пытали электротоком и секли ремнем. … Бывал у тети до его ареста и Юлий Даниель, но, правда, не при мне. Кажет ся, не гарантирую, однажды заходил Солженицын — кто-то его привел. Неоднократно посещал тетю Луи Арагон со своей супругой Эльзой Триоле, посещая Россию. Наведался Марк Захарович Ша гал, когда был в СССР в 1974 г. Сказал: «Страшно живут у вас лю ди: как насекомые в голове. Темно, ни черта вперед не видно. И в любой момент могут вычесать».

С Шагалом, как это ни смешно, пришла русско-французская «переводчица», понятно откуда. Тетя с Марком Захаровичем по та кому поводу обменялась парой фраз по-немецки. «Переводчица»

заплакала. Увы, но в этом отношении мало что изменилось …, не смотря на бурную оттепель 1989–1999 г. Между тем, я помню и мно гих других, бывавших у тети. Всех все равно невозможно перечис лить. «Бывать на Кировской», т. е. — у нас, тогда стало своего рода «криком моды». Я «рекомендовал» у входа в наш дом поместить мемориальную таблицу: «Здесь, во Втором подъезде, квартире 36, побывал неизвестный солдат».

В нашей квартире впервые, еще в машинописи, читали вслух «Доктор Живаго» (рукопись, полученную от Б.Л. Пастернака, при носил Фальк), в авторском исполнении слушали «Крутой маршрут»

Е.С. Гинзбург, песни А. Галича и позже — Е. Бачурина. Еще при Сталине В.И. Прохорова до ее ареста пересказывала «1984» и «Скот ский двор» Дж. Оруэлла. Тогда же читали в оригинале «Франция против роботов» Ж. Бернаноса. Позже здесь же читались еще в чер новиках «Синтаксис» А. Гинзбурга, «Хроники Самиздата», труды советолога Абдурахмана Авторханова. … Как-то в 1978 г. тетю вдруг посетил зам. министра иностранных дел … — Семенов под * Александр Петрович (1891–1971) и Надежда Марковна (1903–1986) Уланов ские были долгие годы советскими разведчиками, работавшими по линии Ко минтерна. В 1948–1949 они были арестованы по политическим обвинениям.

Майя Улановская в 1952 г. была осуждена на 25 лет ГУЛАГа за участие в под польной молодежной антисталинской организации «Союз борьбы за дело Ре волюции». Освобождена в 1956 г.

эскортом телохранителей. Его кто-то направил к ней как покупателя старинного шкафа из карельской березы. Вошел, застал компанию молодых балбесов, которые травили антисоветские анекдоты — «вопросы и ответы армянского радио». Тетя обомлела. А тов. Семе нов, не смущаясь, тут же подкинул еще один анекдотец того же типа, к сожалению, не запомнил, какой именно. Кажется, что на ВДНХ американец спросил экскурсовода: «Сколько стоит вон тот легковой автомобиль?» Экскурсовод ответил: «А негров обижать хорошо?»

Среди посетителей тетиного «салона» запомнилась еще группа молодых поэтов из литературного объединения «Магистраль». … Почему, однако, тетю не посадили, ни в начале пятидесятых, когда пересажали многих ее друзей и сослуживцев, …, ни во вре мена новых «заморозков» — «застоя»? В начале пятидесятых мно гие нам звонили, не называясь: «Александра Вениаминовна дома?»


И тотчас бросали трубку. Объяснений два. Первое — простое. Тетя была неспособный самостоятельно передвигаться инвалид. Чеки стам было лень с ней возиться, все откладывали, а на «вышку» сразу она не тянула. … Другое логичное объяснение: в «салон» засыла ли провокаторов. Тогдашняя общеизвестная прибаутка: «А» и «Б»

сидели на трубе. «А» упало, «Б» пропало. «И» служило в КГБ. Ло гично, но едва ли. Одни люди приходили регулярно, другие — из редка. Однако посадили из завсегдатаев только В.И. Прохорову в 1949 г. Но это — особая история.

… В заключение рассказов о тетином «салоне» хочу сказать, что моя мать от него тяжело страдала. Она, нелюдимое существо, утра тила чувство дома. Ей некуда было уйти от гостей, а она, в отличие от тети, предпочитала в одиночестве читать книги и писать стихи.

Общалась только с … близкими по духу — Фальком, однокурсни цами, некоторыми, немногими, из моих тогдашних молодых друзей.

Только сейчас понимаю, как мучительны были ее последние годы сознательной жизни до инсульта летом 1969 г.

Бездумная девочка — Безмолвный поэт.

Куда же ты денешься На старости лет?

Беспечная, странная, Ты бродишь во сне.

Бездомная странница по нищей стране*.

Стихотворение Раисы Идельсон (1962).

* … Тетя сохраняла светлый ум, самодисциплину-способность постоянно следить за своей внешностью и потрясающую общитель ность до последних дней жизни. 20 октября в квартиру под видом ремонтной бригады из ЖЭКа проникла шайка грабителей. Они в те тином присутствии перерезали телефонный провод и вырезали из рам холсты произведений Фалька (автопортрет в красной феске и др.), а также Пэна (портрет мамы с кошкой на коленях). Наводчик до сих пор неизвестен. Еще одна загадка: почему преступники унес ли не все. Большой фальковский портрет моей матери в красном они не тронули. Возможно, не распознали, что тоже — Фальк. Моя жена в это время гуляла с нашей маленькой дочерью — Алисой по двору. Грабители, уже раньше однажды приходившие, якобы, из ЖЭКа, когда она была дома, поздоровались с ней. Она их заранее поблагодарила за ремонт. «Благодарить будете позже», — ответил один из трех бандитов. Я тоже в эти дни оказался в Москве на сове щании. Все наши былые соседи по коммуналке к тому времени разъехались. Их комнаты пустовали. Квартиру же нашу, сломав стенку, объединили со смежной квартирой Митуричей в одно ги гантское помещение. Наша новая соседка — Эра Митурич (жена жи вописца Мая Петровича — сына покойного художника Петра Ва сильевича Митурича), пока бандиты орудовали в комнате у тетуш ки, сообразила вызвать по другому телефону, из своей комнаты, ми лицию. Жена вернулась: видит, квартира полна милиционеров. Я, войдя в дом, тоже их застал. Конечно, началось следствие и, как ни странно, картины вскоре нашли, а всех грабителей арестовали ….

Однако, тетя одну неделю до возвращения картин не дожила. Она тихо угасла 6 ноября 1980 г.. На похоронах собралась громадная толпа народа … читали Пастернака: «Громадной землемер шею стояла смерть среди погоста, глядя в лицо мое умершее, чтоб выбрать яму мне по росту…». Однако я запоминал все очень плохо.

Происходящее воспринималось мною как сквозь дымку. С мамой и тетей ушла та часть моей жизни, которой посвящены эти воспоми нания. Я оказался вне того времени, «когда был большим».

Звери и птицы о счастье кричали.

И люди искали.

А дети нашли*.

Стихотворение Ксении Некрасовой.

* Захар Шерман «Мой первый портрет»:

В 1972 г. я уже работал, получал твердую зарплату в секторе ди зайна ВНИИХОЛОДМАШа. Делали мы компоновку агрегатов и эр гономику промышленных холодильных установок и, естественно, макеты оных из оргстекла и пенопласта. Нашим начальником был коренной московский человек «из евреев», весьма требовательный, но простой в обращении: мы все звали его только по имени — Валя.

Здание нашего института находилось на «Площади Репина», бывшей «Болотной — между Москвой-рекой и каналом. Напротив нас, через реку, красовался Кремль. Слева возвышалась серая гро мада — шедевр конструктивизма, построенный по проекту Бориса Иофана, впоследствии печально известный как «Дом на Набереж ной», справа — Английское посольство, из-за которого, видимо, на подкрышном ярусе здания круглосуточно обретались непримет ные «дяденьки» в серых костюмах. Их помещение располагалось как раз над нашей лабораторией, а работа, по слухам, состояла в том, чтобы все время бдеть и слушать. На этой же территории на ходился еще завод «Красный Факел», на котором в 1953 г. отлили бронзовый саркофаг почившему в Бозе «Отцу Народов». Впослед ствии на этом заводе отлили и некоторые элементы памятника павшим на войне «факельцам», который я спроектировал в 1975 г.

к 30-летию Победы.

Валя-начальник, относившийся ко мне и моему молодому за дору вполне покровительственно, был отнюдь не типичным дизай нером Строгановских выпусков, а, как сейчас говорят, интеллектуа лом. Он знал довольно глубоко Первый русский авангард, и литера туру тех лет. Я часто бывал у него дома на Гоголевском бульваре, ви дел и читал множество материалов: книг, писем, репродукций, о ко торых и не подозревал, в силу своей тогдашней «совковой» неотё санности. Естественно, что мы с Валей обсуждали прочитанные мною книги, вместе рассматривали альбомы.

Однажды Валя спросил меня:

— А не хотел бы ты познакомиться с интересной дамой пре клонных лет — она живая картинка той бурной эпохи?

Я, естественно, согласился.

— Ну что ж, тогда после работы едем на Кировскую — для встречи со старушкой-историей.

Прихватив с собой коробку «краснооктябрьских» конфет, мы отправились в гости. На улице Кирова, бывшей Мясницкой, за мага зином «Чай», во дворе, куда мы зашли, находился большой серый дом. «Это, — сказал Валентин, здание бывшего ВХУТЕМАСа — ху дожественного училища, ставшего кузницей кадров русского аван гарда». Мы поднялись, кажется, на девятый этаж и позвонили в од ну из квартир. Дверь нам открыл какой-то невысокий, чернявый, бородатый бичующего вида парень. Мы вошли в квартиру и очути лись в длинном, темном коридоре. Парень, явно был близок к телу «дамы преклонных лет», — как потом выяснилось, это был сын знаменитого художника Лабаса. Он любезно показал нам на правую дверь и сказал: «Здесь была в двадцатые годы мастерская художни ка Роберта Фалька. А сейчас тут проживает моя тетушка, к которой вы пришли — Александра Вениаминовна Азарх-Грановская». Ком ната оказалась на 40–45 квадратов, высота потолка метра 4, не меньше — чувствовалась кубатура ушедших времён. В слегка слад коватом, застоявшемся воздухе мерцала интереснейшая инсталля ция: живая цветная мумия полусидящая на роскошной кровати.

Чуть скрипучим голосом она сказала: «Валентин, представьте мне, пожалуйста, молодого человека». Валентин незамедлительно ис полнил ее просьбу. Я заметил, что моё имя произвело на хозяйку приятное впечатление, ибо меня сразу стали величать «Захаруш кой». «А ведь папа у Марка тоже был Захаром», — сказала хозяйка, и тут же пояснила, что имеет в виду Марка Шагала, с коим знакома с самого малолетства. Она, мол-де, родилась в Витебске, причем в том же доме, что и Марк Шагал. Их дом состоял из двух частей с разны ми входами, но обе семьи дружили между собой как родня. Ее сестра Раиса и Марк Шагал вместе учились в витебской частной Школе ри сования и живописи Ю.М. Пена. Сама же она актриса и театральный педагог. На высоких подушках сидела аккуратно причёсанная ста руха с подведёнными веками, густо накрашенными ресницами и ярко напомаженными алыми губами, одетая в роскошный, стопро центно «не наш», пеньюар. Из-под одеяла выглядывала ее ступня — единственная, как я потом узнал, — украшенная педикюром. Стару ха сверкала перстнями и единственным глазом и во всем этом бле ске являла собой потрясающе колоритную модель для портрета.

Увиденное слегка сбило меня с рельсов, и первое время я чувст вовал себя, что называется не в своей тарелке, однако в процессе разговора постепенно освоился. Мы с Валей пили чай, ели конфеты, слушали и в оба глаза глядели на ожившую мумию, которая арти стично свидетельствовала о людях искусства эпохи «Великой уто пии». А.В. с удовольствием рассказывала о своей жизни, работе в ГОСЕТе, встречах с разными людьми — теперь уже историческими персонажами. Звучали имена «Великих»: Лиля Брик, Михоэлс, Ма яковский, Сутин, Фальк, ее покойный муж — основатель ГОСЕТ Алексей Грановский, а так же сестра Раиса, отец и мать Идельсон.

Казалось, что все они по-прежнему жили вместе с ней в одной ком нате. Они были смыслом её жизни и заложниками её памяти. Осо бенно часто упоминался Марк Шагал — ее земляк-витебчанин, с ко торым он росла в одном доме. Он был кумиром А.В., и на своем портрете она потребовала, чтобы рядом с ней я изобразил его образ.

А.В. очень уважала Лилю Брик и понимала мотивации её по ступков. С обожанием относилась она к Натану Альтману и не раз даже намекала на свои интимные с ним отношения. Его кубистиче ские работы она ставила выше Брака и Пикассо. Альтман работал с ГОСЕТом, делал декорации и варился в этом театральном семействе вместе с ней и ее мужем Грановским. Живя в Париже, А.В. была дружна с Хаимом Сутиным — мощным экспрессионистом, настоя щим демоном живописи, сильно повлиявшим на меня самого в на чале 1970-х. Сутин, которого я знал только по репродукциям, тем не менее, являлся для меня настоящим учителем, образцом цветового напора и художественной «правды», Малевич же пришёл позднее.

А.В. была поклонницей живописной «лирики» Модильяни, хорошо знала его лично и утверждала, что Сутин и Модильяни были зака дычными друзьями, и что Модильяни якобы рисовал её портрет. Я не помню уже, сколько интереснейших историй услышал я от Азарх-Грановской в тот первый вечер, однако после третьего четвёртого посещения отметил для себя, что эти истории стали по вторяться. Как-то раз я робко спросил у Азарх-Грановской разреше ния написать её портрет. Согласия сразу не получил, однако и отка за тоже. Поступило любезное предложение:

«Я бы хотела взглянуть на ваши работы, Захарушка». — «Хо рошо. Будет сделано».

Больше года приносил этюды, картины, рисунки. Она все вни мательно смотрела. По всем повадкам и реакциям чувствовалось, что эта дама разбирается в живописи отменно.

И ещё о комнате. Над кроватью Азарх-Грановской висела большая картина Фалька — как потом я узнал, портрет его предпо следней жены Раисы Идельсон, которая доводилась Александре Ве ниаминовне родной сестрой. Раиса Идельсон изображена была ле жащей на большой кровати, но при этом одетая в длинное распаш ное платье. Из-под одежды смешно выглядывали расставленные в разные стороны ножки в носочках и остроносых туфельках. Это бы ла действительно классная живопись. Светлый цветной воздух кар тины, ритм мазка, настоящая, завязанная на настроении — «им прессионная» цветомузыка и одновременно резкая, ничем, казалось бы, не оправданная, диагонально-лобовая композиция.

Рядом с картиной висел рисунок Шагала — портрет А.В. Азарх Грановской: хлёсткий, с сильным нажимом и выраженной динами кой. Слева, в углу, находился „передвижнический“ портрет, кисти «дедушки Пэна», а в простенке, рядом с огромным окном, — знаме нитый фальковский „Автопортрет в красной феске“ — сильная и глубокая вещь. Притушенный колорит холста, взаимопроникнове ние фона и фигуры друг в друга, цветовое, сбалансированное согла сие и какой-то, осмелюсь сказать, по-рембрандовски библейский настрой приближает эту вещь к вечности.

А.В. жила в Париже, Берлине и даже в Индии — как она туда попала, я не понял. Как-то с друзьями, она сидела в ресторанчике в Калькутте. К ним присоединился незнакомый англо-говорящий ин дус, явный вещун, как ей показалось тогда. Он спросил ее: «Кажет ся, вы собрались в дальнюю дорогу? Не могу сказать, куда вы едете, но знаю, что в совсем другой мир, тогда как ваш дом — Европа.

Должен вас предупредить, эта поездка — путь к вашему несчастью, умоляю вас, не уезжайте туда».

Индус-вещун, не смог провидеть, что будет с Европой через не сколько лет, но трагическую судьбу на родине, увы, напророчил А.В.

точно. В начале 1930-х А.В. после драматического разрыва с А. Гра новским возвращается в «треклятый» (ее собственное определение) Советский Союз, в Москву, и в первый же год пребывания „дома“ попадает под колёса столичного трамвая, лишившись в результате этого несчастного случая одной ноги и глаза.

Азарх-Грановская обладала довольно приличной библиотекой с множеством художественных альбомов «из-за бугра». Рассматри вая эти книги, я держал их в руках как драгоценный фарфор, боясь лишний раз пошевелиться. Такой прекрасной в полиграфическом отношении печати я никогда прежде не видел.

Во второй раз я пришёл уже один, и в этот день А.В. позна комила меня с замечательным мимом — Леонидом Енгибаровым.

Он приходил ней по поводу материалов об Эдит Пиаф для своей концертной программе о ней. Грановская её хорошо знала и пом нила до мелочей, всё, что было связано с жизнью этой великой певицы. К несчастью, во время войны Пиаф была сторонницей прогитлеровского «вишистского режима» во Франция, что А.В., естественно, не могла ей простить, хотя и преклонялась перед её талантом. Разговор с Енгибаровым получился очень колоритный:

свой рассказ А.В. сопровождала мощной мимической поддерж кой, жестикуляцией и движениями головой… Это была настоя щая актерская репетиция.

Не знаю, успел ли Енгибаров поставить свою программу об Эдит Пиаф, т. к. несколько месяцев спустя, летом 1972 г. А.В. сказала мне, что «Лёнечка» скончался.

В июне 1973 г. а квартире А.В. Азах-Грановской произошла одна историческая, по крайней мере, — для меня встреча. Придя в оче редной раз в гости к А.В., я принёс с собой несколько этюдов и на броски к будущему портрету. В комнате находились ещё двое посе тителей: знакомый мне арт-критик и искусствовед Александр Ка менский, переводчица и шустрый старик с торчащими по бокам че репа курчавыми комьями волос и острым, колючим взглядом. Это был великий Марк Шагал, собственной персоной!

Каменский следовал тогда за мастером везде, как пришпилен ный, присутствовал на всех его встречах. Он собирал тогда материал для своей монографии о Шагале. Это была его идея-фикс. Через много лет я прочитал где-то, что монография всё-таки вышла, но, к сожалению, уже после кончины автора*.

Услышав моё имя, Шагал потеплел взглядом и сразу же про никся ко мне симпатией. Он одобрил мои рисунки и даже назвал мой темперный автопортрет «мастерским». Вслед за ним и Камен ский вставил какую-то любезность. В это время у Шагала была пер вая выставка в Советском Союзе — в Третьяковке. Он был этому рад:

через полвека всё-таки вернулся на родину. Рассказывали, что по окончании выставки Шагал якобы стал дарить Третьяковке свои графические листы, а те вежливо отказывались от подарков — боя лись, видимо, связываться с евреем-формалистом, без соответст вующего «одобрямса» сверху. В конце концов, после титанических усилий маэстро, все уладилось: по указанию Минкульта админист рация Третьяковки соблаговолили таки принять дар, чему в послед ствие сотрудники музея очень радовались.

А. Каменский Марк Шагал. Художник из России. — М.: Трилистник, 2005.

* Может быть, Марк Захарович только любезничал, когда сказал, что у меня как художника всё в жизни получиться, — не знаю, но мне хотелось в это верить, и я поверил.

Старики вспоминали какие-то витебские эпизоды, жизнь во Франции, своих родителей, а я, слушая их разговор, пристально сле дил за лицом Александры Вениаминовны. Именно тогда я и увидел в цвете её портрет — как бы уже сделанный мною. Оставалось его только его написать.

В 1974 г. портрет был мною написан. Во время работы над ним, я забрызгал краской весь пол в нашей коммунальной комнате, что очень разозлило мою жену Римму, ну а сына Димку, вечно крутив шегося под ногами, пришлось нам отмывать от киновари.

Настал долгожданный день показа. Картина была довольно большая, и я тащил ее по переходам метро с невероятным героиз мом. В торжественной тишине я раскрыл картину и поставил ее пе ред очами самой модели!

Мне до сих пор мучительно вспоминать эту тягостно-ледяную немую сцену. Старая женщина, годами не смотревшая на себя в зер кало, не представлявшая своей внешности (ею занималась космето лог), желала увидеть на полотне некий обобщенный образ, что-то вроде символически-условных «парижских» портретов Шагала, т. е.

панораму своей жизни. На портрете же была изображена реальная Александра Вениаминовна Азарх-Грановская, такой, какой я, совсем еще молодой начинающий художник, видел ее по жизни.

Это был сильнейший удар для неё. Я даже испугался, ведь предупреждала меня Римма: «Не показывай ей свой портрет, женщина в любом возрасте хочет видеть себя красивой, а актри са — тем более». Я же, не вняв голосу рассудка, исходящего от род ной жены, попёр по-бычьи, отстаивать правду жизни, и поплатил ся за это, утратив хорошее отношение к себе знаменитого истори ческого персонажа.

Наши последующие встречи были достаточно натянутыми и к 1975 г. прекратились.

В 1991 г. посетил меня замечательный актёр Валентин Нику лин. Жили мы тогда в Тель-Авиве, на Дизенгофе. Мы выпили, раз говорились, начали вспоминать общих знакомых. Никулин, хорошо знавший А.В., рассказал мне, что более десяти лет назад она была беспощадно ограблена: унесли многие картины Фалька, Шагала, Пена, Лабаса..., оставив её наедине с полупустыми стенами. Прико ванная к кровати калека, она видела всё, но была не в состоянии да же закричать. Грабители были пойманы и все украденные вещи вернули владельцам. Но А.В., не оправившись от психического шо ка, вскоре после ограбления ушла навсегда.

Прошло 40 лет. Портрет А.В. Азарх-Грановской все эти годы живет со мной. Я его никогда и нигде не показывал.

Азарх-Грановская как и все представители Первого авангарда, дожившие до конца ХХ в., с большим пиететом относилась к Лиле Брик и поддерживала с ней дружеские отношения. Она не раз гово рила, что в восторге от портрета Лили Брик работы Давида Бурлю ка, который тот сделал в 1956 г. во время своего посещения СССР. На нем 65-летняя модель являет собой символический образ прекрас ной тридцатилетней красавицы.

«В Москве сейчас Давид Бурлюк. Он написал мой портрет, со вершенно не похожий, но чудесный по живописи», — сообщала Л.Ю. в одном из своих писем (см. книгу Л. Брик «Пристрастные рас сказы». — М.: Деком, 2011).

По-видимому, и на своем портрете восьмидесятилетняя Александра Вениаминовна надеялась увидеть себя молодой и красивой. Но, увы, она увидела себя как в зеркале, и зеркало ей не льстило.

Куда направить взгляд:

Вперед или назад?

Нельзя смотреть вперед:

Там гроб открытый ждет.

Нельзя смотреть назад:

Там угрызений ад.

А я смотрю пока высоко, в облака.

И на травы клочок, что лег у самых ног*.

*** В «совке» — самом равноправном и передовом социальном строе на земле, пройти по жизни и не зацепиться за слово «еврей», было невозможно. Реакция на него являлась своего рода лакмусо вой бумажкой, сразу определявшей тип личности: с точки зрения мироощущения и интеллекта в целом.

Стихотворение Раисы Идельсон.

* Евреи хлеба не сеют, Евреи в лавках торгуют, Евреи раньше лысеют, Евреи больше воруют.

Евреи — люди лихие, Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе, Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства, Скоро совсем постарею, Но все никуда не деться От крика: «Евреи, евреи!»*.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.