авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«СОВРЕМЕННАЯ КНИГА ПОЭЗИЯ, ПРОЗА, ПУБЛИЦИСТИКА 1 2 Марк УРАЛЬСКИЙ НЕБЕСНЫЙ ЗАЛОГ Портрет художника в стиле ...»

-- [ Страница 8 ] --

Она умоляет и грозит и клянется, что это будет типа держаться в секрете (?), а нужно только для формального офранцуживания ре бенка и наследных прав. Персонаж ущучивает, что я во имя выгоды в оны годы взял фамилию матери, однако когда мои родители уеха ли в Германию по еврейской линии, я не преминул к ним присоеди ниться (я уехал, действительно, к предкам, а не в Швейцарию, пото му что Мартина** не желала брать за меня ответственность: пом нишь, похожие заставы сооружались с пропиской в Москве?) Тимо фею г-жа С. истолковала ситуацию как мое предательство еврейской веры (?) в выборе материнской фамилии, и когда мне пришлось об этом пункте толковать с тринадцатилетним сыном, и он мне врезал, что я изменник, оттого что крещен, когда по отцу не должен был***.

Я ответил, что и апостолы крестились, хотя были евреями или что то в этом роде. Тимофей был дико смущен: „Да что ты, папа, апосто лы никогда не были евреями, ты что, как ты можешь говорить та кое!“ Я только руками развел — этого блуда еще не хватало».

Несмотря на свою якобы романтическую непрактичность, вы бор нового местожительства Леша, жадный до общения с людьми, сделал весьма удачно.

К моменту появления Парщикова в Кёльне здесь уже обрета лись его близкие друзья-художники — Евгений Дыбский, Игорь Га г-жа С. — Ольга Свиблова.

* Мартина — Мартина Хюгли — третья жена Парщикова.

** *** Отец Алексея Парщикова профессор Максим Исаакович Рейдерман (1924– 2009), был именитый в СССР врач-кардиолог, автор более 120 научных трудов в области генетических заболеваний лёгких и кардиологии. Несколько работ написаны в соавторстве с женой, матерью Алексея — Лидией Самуиловной Парщиковой (1929?–2011).

никовский и Георгий Пузенков. Неподалеку, в Швейцарии прожи вала бывшая жена — Мартина Хюгли, в Голландии — хорошая при ятельница и знакомые литераторы, высоко ценившие его как поэта и сулившие интересную работу. Правда, в самом Кельне тесных ли тературных знакомств завести не удалось, за исключением разве что дружеских контактов с поэтами Даниилом Чкония и Александром Самарцевым. С последним Леша сошелся довольно коротко, затем теплота их отношений поостыла, а в конце 1990-х гг. Самарцев, зая вив, что в России он востребован, а на неметчине — пустота, вернул ся в Москву.

За первые несколько лет Парщиков обследовал большинство «локалей»*, где тусуется кельнская студенческая и богемная моло дежь, но, по словам Игоря Ганиковского, влиться в местную тусовку не смог. Однако все эти годы он был полон новыми впечатлениями, которые излагал главным образом в эпистолярной форме, при этом всячески насыщая их «метафизическими глубинами» и орнамен тальным словоцветием.

«Как можно жить в стране, где все разговаривают на том языке, на котором ты иметь быть пишешь?

… Я же думаю, что русская цивилизация тогда станет на ноги, ко гда в языке проявятся определенный и неопределенный артикли, потому что вся беда в том, что в России мало тонкости в понимании (различении) общего и конкретного. Да, Запад располагается между неопределенным и определенным артиклями. С помощью такой псевдофилологии я оттягиваю время бури и натиска, встречу с бю рократией, листаю книгу, гляжу в герань.

… Вообще буржуазия не перестает меня приятно шокировать, ах трах! Сколько по сюжету вырастает двойников, какая машинерия с деньгами в общем знаменателе! Сталкиваются в одной плоскости наследственности и религии, перемещается бессознательно впутан ный в систему молодой человек, само собой возникают обманки в тупиках, и вся мыльная опера субсидируется „здравым смыслом“ без лишней чертовщины.

* Das Lokal, нем. — общее название для ресторана, кафе, закусочной, пивной или винного погребка.

Следствия в мире сильнее видимых причин, потворствующих искажениям. Именно в драке с условностями причин мне захоте лось выйти на проклятый стержень и представить на вид предмет, за который не могла бы уцепиться риторика, а соскальзывала бы, ломая и кровавя маникюр. В моем юношеском воображении этот предмет выглядел как вращающаяся эн-мерная бритва, являющая ся в виде шаровой молнии без пригласительного билета, и улетаю щая, никого не задев и всех, как неучтенный физикой наблюдатель, погруженная во внутренний сон, где 23°С, цветут маки в пустыне, и шумит пресный душ после морских заплывов. Меня подстрекало обесценить следствия и поставить на их место стремящийся к цен тру самого себя феномен. Феномен этот приходится создавать или искать, раскинув нелинейные антенки. Рассказ о том и другом спо собе становится смыслом. Вот так вот, чтоб не приставали.

Второй космос — „отражающих плоскостей“ — действительно стал нашим миром в том плане, что дал материал и отточил ин стинкт наблюдательности за уликами заглазного существования первого. Там в безъязыковом объеме, в потенциальном напряжении есть формы, ждущие участия художника, — хочется верить и требу ется предполагать.

В Кёльне роскошная мокрая и грузная осень. По утрам турки выметают горы презервативов, и ширится песня о том, что „русс и немц навек дружны... В любви опять сойдемся мы, Европу чтоб делить“. В зоопарке — электронное installation* о происхождении Человека. В банке с галлюциногенным газом, белей зубного по рошка, вочеловечивающийся и поначалу с просыпу кривляю щийся при включении — бюст Дарвина. Старец, словно изнанкой щек массирует свои пустые десна. Археологи-роботы в полевой одежде, натюрлих, выдают монологи с места раскопок, и в сме няющихся природных зонах высовываются наши предки в по рядке эволюционной очереди, один забавней другого, а в конце те же археологи профессора-демиурги лыбятся с настоящего эк рана и живьем поздравляют нас с финишем на короткой дистан ции по биокосмосу» 36.

Вполне западный человек, свободно владеющий английским, раскованный, общительный, занимательный рассказчик Леша Пар Installation, англ. — инсталляция.

* щиков был беден как церковная крыса и в обыденной жизни ни к чему, что дает стабильный заработок, не привязан. Он, конечно, мог накормить экзотическим украинским борщом в своей маленькой, чисто вылизанной и совершенно пустой квартирке, рассказать мно го чего смешного, но вот поговорить по душам, по-видимому, не по лучалось. Прагматичная западная душа и поэтическая славянская не могут без должного финансового импульса сблизиться на рас стояние, необходимое для возникновения устойчивых интимных отношений. Между ними как говорил незабвенный полковник Ска лозуб: «Дистанции огромного размера». Посему для молодых немок кельнского разлива такой «керл»*, будь он хоть сто раз поэт, и даже гений, интереса не представлял.

Кроме немецкого государства, помнящего о том, что его дед, педиатр Исаак Рейдерман, был расстрелян в Бабьем Яру в 1941 г., никто, увы, не желал брать на себя за него социальную ответствен ность. В Германии жить было много сытнее, но настоящая жизнь была, как не крути, все-таки там, где могли слушать, читать, сопе реживать. Находясь другом, но тоже очень важном измерении бы тия, старый друг «Ерёма» зрел в корень:

Весна в Саратове похожа на весну на Одере, а может быть, на Нейсе, с той разницей, что там гуляют немцы, но их не тянет к местному вину.

С той разницей, что если разверну московскую газетку ненароком, то, между строк гуляя, как по строкам, я разве что на дату не взгляну.

С той разницей. И если. Бога нет в Саратове, то нет его и в Риме.

Все это может с толку сбить на время, но не страшней, чем смена сигарет**.

Что же до кельнской литературной среды, то вписаться в нее даже при всех своих регалиях — «крупный русский поэт», «основа * Der Kerl, нем. — парень, малый;

человек, субъект, тип, челн.

** Стихотворение Александра Еременко.

тель нового литературного направления»*, Парщиков никак не мог, ибо немецким столь же свободно как английским он, к сожалению, не владел. На свой же вопрос:

где витала та мысленная опора, вокруг которой меня мотало?

— Леша в жизни отвечал перемещениями себя в пространстве.

В СССР он все время колесил по стране.

«Еременко ему говаривал: “Что тебя носит по стране, зачем ты все ездишь куда-то? В Москве же есть все, что надо”»**.

Из Германии, где по его же словам, благодаря всемирной пау тине «есть все, что надо», он то и дело ездил на Родину. Ведь там, хоть поэзия уже и была на издохе, все же ценили, ласкали, издава ли***. Можно было поговорить: с «утильными девушками» — за жизнь, с интеллектуалками — о литературе. Приглашали его и на поэтические вечера. Иногда даже что-то платили. Как явствует из стихотворения «Ангар», в способности к перемещениям Парщиков видел субстанциональную категорию:

Мы легче воздуха и по горизонтали свободно падаем. Мы заполняем складки, уголки.

Пустея вдоль, как стекла на вокзале.

* Поэзия метареализма — сугубо российское литературное явление, не имею щее себе аналогов на Западе по сравнению с другими тенденциями или на правлениями в современной русской поэзии. Российский метареализм на За паде, гл. образом в США, является предметом научного исследования в совре менном литературоведении. О нем пишутся серьезные научные статьи, дис сертации и даже книги. По авторитетному мнению Юрия Арабова «Алексей Парщиков как литературный проект» — Журнал «Комментарии», № 28, 2009:

«В конце ХХ века в художественной жизни Москвы было, кажется, только два литературных проекта, заслуживающих внимания. Один назывался „Дмитрий Александрович Пригов“ и был связан с концептуализмом. Второй под названием „Алексей Парщиков“ пытался первому проекту противостоять».

** Игорь Клех «Смерть поэта. Частный случай». — Журнал «Пантеон», № 3, 2009.

*** В Кёльне Алексей Парщиков подготовил, а в Москве реализовал два лите ратурно-художественных проекта вместе со своими друзьями художником Игорем Ганиковским: книга «Соприкосновение пауз». — М.: Центральный вы ставочный зал «Манеж», 2004 и Евгением Дыбским: книга «Землетрясение в бухте Цэ». — М.: Издательство «Икар», 2008.

Анна запомнила Парщикова как веселого, всегда куда-то спе шащего, кудрявого парня — он гордился тем, что в пору своего рас цвета внешне был похож на Пушкина. Марлен Хуциев даже при глашал его в восьмидесятых годах на роль «молодого Пушкина»:

Леша снялся в нескольких пробных эпизодах, но, увы, фильм зару били.

Когда он приходил куда-то, то всегда рассказывал какие-то фантасмагорические истории, заговорщицки улыбаясь при этом, ибо только с «ним» — человеком, зацепившим «отрезок метафизи ческой оси, проходящей сквозь миры разных координат»*, такое могло приключиться.

В разговоре Парщиков то и дело крутил сигаретки из крупно порубленного пахучего табака, курил их, жестикулировал и легко пьянел даже от небольшого количества сухого вина.

В нем не было ни грана угрюмства, которое надо было бы про щать, ни обжигающей злости на всех и на все, только восторженный игровой пыл да еще растерянность. Слушая его, порой возникало чувство, что он как бы вопрошает бытие — в прямом мандельшта мовском смысле:

Заблудился я в небе — что делать?

Тот, кому оно близко, — ответь!

В конце декабря 1999 г. Анна с мужем, Парщиковым, Дыбским и Пузенковом отправилась в Стамбул праздновать Миллениум — наступление второго тысячелетия после Р.Х. Леша был одним из за коперщиков этой акции, на которую съехались около сорока чело век из разных стран Европы.

Самым старым был знаменитый профессор Александр Пяти горский из Великобритании ** — философ, «академический бомж» и известный донжуан-шестидесятник.

В свои семьдесят с небольшим он был весьма бодр, нежно опе каем некоей молодкой, курил как паровоз и лихо потреблял спирт ные напитки. Пятигорский без умолку вел беседы на различные те мы в диапазоне от «шаловливого говоруна Кабакова» — это был См.: Даниил Андреев «Русские боги. Часть 1. 3». — М.: Современник,1989.

* См. о нем статью А. Амелина в кн.: А.М. Пятигорский «Избранные тру ** ды». — М.: Языки славянской культуры, 2005.

друг его советской молодости, — до Борхеса*. Последний, как запом нила Анна, рассматривался с точки зрения его амбивалентной пози ции в «еврейском вопросе».

Дискуссия велась между Пятигорским, Парщиковым и мужем Анны. Говорил в основном Пятигорский, и поскольку все собеседни ки были достаточно пьяны, Анна смогла понять лишь только то, что профессор считает себя буддистом, а огульные обвинения, связанные с принадлежностью к еврейству, воспринимает как «личное несча стье» того, к кому они адресованы.

И муж Анны, и Парщиков, и Дыбский, и Пузенков как, впро чем, и все вокруг, демонстрировали по отношению к старому про фессору свое уважение, но послушав немного его разглагольствова ния о временах и нравах, предпочли в дальнейшем заниматься чем то менее обременитеьным.

В целом стамбульское мероприятие по случаю празднования Миллениума удалось и все вернулись восвояси вполне довольные этой затеей, участием в которой обязаны были исключительно ин тернациональной коммуникабельности» Леши Парщикова.

В Кёльне Лешу нещадно давил быт: столование, писание, на лаживание контактов, в Москве — творческая жизнь. Вот он и при способился: отсидится, отлежится, подкормится немного на рейн ских берегах и снова летит в Первопрестольную — в гущу живого языка, в «кипучую и яростную» жизнь. Оттуда и свою последнюю жену привез: красивую, интеллигентную, добропорядочную. Она ему в Германии второго сына родила. Крестили дитя как Матвея, но папа звал его на «аглицкий манер» Метью. Потом произошло это самое напророченное им «Землетрясение в бухте Це»: Леша ни с то го ни с сего заболел — рак. Какое-то время лечился, но не помогло.

Умер буквально «во цвете лет».

* Отвечая на «обвинения» в еврейском происхождении (по линии матери), Борхес писал в эссе «Я еврей» (см. Х.Л. Борхес «Сочинения в трех томах.

Том 3». — Рига: Полярис,1994 г.): «… мое иудейство, подобно песням Мен дельсона, остается музыкой без слов. … Говоря языком статистики, евреи весьма немногочисленны. Что бы мы сказали о человеке, в четырехтысячном году открывшем, что отовсюду окружен выходцами из провинции Сан-Хуан?

Наши изобличители упорно ищут чужие корни среди евреев, но никогда — сре ди финикийцев, нумидийцев, скифов, вавилонян, персов, египтян, гуннов, ван далов, остроготов, эфиопов, иллирийцев, пафлагонцев, сарматов, мидийцев, от томанцев, берберов, британцев, ливийцев, циклопов и лапифов. Ночи Александ рии, Вавилона, Карфагена или Мемфиса никогда не подарят тебе предка: это способность оставлена лишь племенам смолистого Мертвого моря».

Я заглянул к себе ночью в окно И увидел что меня там нет И понял что меня может не быть* Можно согласиться с Игорем Клехом, бывшим когда-то близ ким ему человеком — «сочувственником», но в начале нового столе тия превратившимся вдруг в нелицеприятного критика как Парщи кова, так и всего метареализма, что здесь:

«говорить следует не о невезении, а как минимум о злосчастии.

… Парщиков ненадолго пережил равновеликого ему горлана и главаря конкурирующего литературного направления … Дмитрия Пригова … — создателя комического эпоса и играющего тренера постмодернистского авангарда — в одном лице как бы Андре Брето на, Козьму Пруткова и графа Хвостова московского концептуализ ма. … Характер их противостояния еще в конце советского бреж невского периода чутко уловил и отрефлектировал философ и куль туролог Михаил Эпштейн** …. Парщикова и его друзей соратников … он окрестил метареалистами — за склонность к ме тафоре и метафизике, к натурфилософии, пантеизму и религиозно му поиску, то есть за своеобразный „социалистический мистицизм“.

…… Характерная деталь: метареалисты были, как правило, вы ходцами из российских и советских окраин, а концептуалисты пре имущественно москвичами. Первых боготворили в российской глу бинке, вторых обожали более всего в Германии. …Парщиков принадлежал к последнему поколению поэтов-утопистов, мегало маньяков, относившихся к миру как к тайне и намеревавшихся все же подобрать к этой тайне золотой ключик. С литературоведческой Стихотворение Владимира Бурича «Ночь».

* Согласно М. Эпштейну: «метареализм напряженно ищет ту реальность, ** внутри которой метафора вновь может быть раскрыта как метаморфоза, как подлинная взаимопричастность, а не условное подобие двух явлений. Мета реализм — это не только „метафизический“, но и „метафорический“ реализм, то есть поэзия той реальности, которая спрятана внутри метафоры и объеди няет её разошедшиеся значения — прямое и переносное». См.: М. Эпштейн «Постмодерн в русской литературе». — М.: Высшая школа, 2005.

точки зрения он, без сомнения, футурист — продолжатель Хлебни кова и Заболоцкого …. … Подобно Маяковскому, в поэзию Парщиков пришел со стороны, как неофит. Если первый хотя бы из недоучившихся художников — из московского училища живописи ваяния и зодчества, то второй вообще из будущих ветеринаров — из киевской сельхозакадемии, где проучился два года в начале семиде сятых. Курсовые работы по кастрации поросят, летняя практика по искусственному осеменению скота, походы в анатомичку с трупами коров и лошадей на столах — распахнутых, как чемоданы, велико лепных, как макеты мироздания, и ужасных, как учебные пособия авгуров. О стихах, как и о будущей профессии, у юного студента не было и помысла. … Занимали его более всего столь же юные кра савицы с Крещатика и немножко один из киевских театров, где не трудно было с девушкой познакомиться и подружиться. Стихи он начал сочинять в летней „ссылке“, на практике где-то на Кубани, кажется, оказавшись совершенно оторванным на пару месяцев от приятелей и подружек. … Потом была серия горячечных поездок в Москву …. В результате — женитьба по любви на красавице и умнице с психфака МГУ, разрыв с зоотехниикой и поступление в Литинститут. Начало самостоятельной жизни открыло дорогу сти хам … „ясеневского“ периода, длившегося около десятилетия. За кончился он в „перестройку“, когда его и его друзей принялись, на конец, вовсю публиковать, издавать и выпускать за границу, отчего половина из них вскоре замолчала, а вторая эмигрировала. … В поэзии Парщикова и его соратников (единомышленниками назвать их трудно, а вот „сочувственниками“ вполне возможно) * произошла такая вещь: любой образ стал двоиться, контур начал отделяться от предмета, расстроилась связь означаемого с означающим. … Уто пический эпос, ирои-комический бурлеск и филологическая лири ка — Парщиков, Еременко и Жданов. … Ядро эстетики метареа лизма сформировалось в семидесятые годы, в беспрецедентный для советской истории период — „тихое“ десятилетие регенерации куль туры, ее подспудного, полуофициального и неофициального воз вращения в полном, неусеченном объеме. Кажется, никогда в Рос * Помимо А. Еременко, И. Жданова и А. Парщикова (см.: «Поэты-метареалисты.

Антология». — М.: МК-Периодика, 2002) в круг метареалистов, по компетентному мнению Юрия Арабова, входит он сам и еще восемь поэтов. См: Ю. Арабов «Ме тареализм. Краткий курс»: www. marpl. com/rus/metarealisty/arabov. html.

сии не уделялось столько внимания серьезному чтению. Искусство той поры хотело выглядеть, казаться, быть больше, чем оно есть.

Достаточно вспомнить творчество отца и сына Тарковских, аншлаги в театрах и лекционных залах, культ светил гуманитарных наук, библиоманию, захлестнувшую все слои общества сверху донизу, массовое ксерокопирование и фотокопирование самиздата и тамиз дата. В современной литературе приветствовалось плотное ассоциа тивное письмо, поскольку утвердилось мнение, что не важно, что пишется, важно — как. Это позволяло авторам избавиться от дикта та идеологии, но неизбежно приводило к рукоделию, орнаменталь ности и витиеватости …. В искусстве метареалистов ощущалась передозировка пафоса. Но когда в девяностые годы этот самый па фос заодно с вдохновением осмеяли и окончательно от них избави лись, поэт в России оказался меньше, чем поэт, промашка вышла. А в Штатах, где тогда очутился Парщиков, ему доходчиво объяснили, что в протестантской этике считается неприличным пытаться ка заться больше, чем ты есть. Резонно: смирение — добродетель. … Метареализм и концептуализм были не столько литературными школами, сколько мировоззренческими направлениями с междис циплинарным замахом. Декламация, перформансы, фото- и изоис кусство, попытки снять кино, теоретические манифестации, группо вое взаимопонимание и протекционизм. … Вообще, он был ис ключительно щедр в своих отношениях с друзьями, приятелями и знакомыми. Возможно, даже чересчур. Его отношение ко всем лю дям было от природы, изначально, доброжелательным, а впоследст вии — рассудочно позитивным, что имело и оборотную сторону. Ес ли в каждом станешь искать жемчужное или хотя бы рациональное зерно, неизбежно объешься навозом. Таким же было его отношение к книгам — и лучше было бы, чтобы он их меньше читал или, по крайней мере, меньше им доверял и заражался ими. Но Леша, по его собственному признанию, всегда любил учиться и всегда нахо дил учителей, увы — даже в поэзии.

… Непечатные московские поэты изредка неплохо зара батывали на переводах стихов республиканских секретарей или на зонгах для чужой пьесы. Парщиков подрабатывал еще порой уличным фотографом, свой фотоаппарат он боготворил: „Идем, я покажу тебе свой даркрум, где я проявляю и печатаю“, — гово рил мне уже в Швейцарии (настоящая любовь не ржавеет!). Ле том подряжался на сбор яблок, а зимой вместе с женой, в кос тюмах Деда Мороза и Снегурочки, поздравлял с Новым Годом детей в московских семьях (и написал после этого свою первую поэму „Новогодние строчки“).

… Позднее служил в редакциях и охотно соглашался на ко мандировки по стране от комсомола. Рассказывал, как в забайкаль ском гарнизоне солдатики его просили: „Вы не обижайтесь, пожа луйста, что мы засыпаем, читайте свои стихи, не то нас пошлют за ниматься строевой подготовкой“. Читал он превосходно и убеди тельно, много работал над голосом и дикцией и признавался, что кое-чему научился у Вознесенского, авторитет которого для него ос тавался незыблем.

… Вознесенский в числе первых признал парщиковскую по эзию, на новоселье в Соловьином проезде книжку ему подписал — „Автору моих любимых “Лягух”“. Которые, как известно:

В девичестве — вяжут, в замужестве — ходят с икрой, Вдруг насмерть сразятся, и снова уляжется шорох.

А то, как у Данта, во льду замерзают зимой, А то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах.

Есть мнение, что Парщикову не следовало эмигрировать. Дес кать, отказ от корней, попытка энглизироваться, уклонение от са мореализации на родине привели поэта, в конечном счете, к гибе ли. А речь, несомненно, должна идти о гибели — сначала поэта, а затем и человека. …На Западе публика отвернулась от поэтов и того раньше, и Алексей это прекрасно знал. … Но пересили ли, конечно же, неутоленные любопытство и жизненный аппе тит, поскольку начиналось его пребывание за границей с длитель ной рабочей поездки — аспирантуры в престижном Стэндфорд ском университете. А следствием стало то, что расширение круго зора, трудоемкое освоение новых реалий, всевозможная занятость и упорство в заблуждениях позволили продлить поэту жизнь, хоть и со скрипом, еще на без малого два десятилетия. … Меня пора зили строчки из письма Парщикова, написанные за неделю до ро ждения сына* и вывешенные в Интернете … три года спустя, че рез неделю после смерти поэта. Алексею неполных пятьдесят два, он уже серьезно болен:

* Имеется в виду второй сын — Матвей.

„Спасибо тебе за хорошие слова, сто раз спасибо. Вопрос по ставлен верно: почему организм сбоит?

За несколько дней до похода в госпиталь (и до операции) я про ехал свою сотню км на велосипеде (Кёльн — Дюссельдорф и обрат но), так что физически был подготовлен к хирургии. Шутка, подоб но вопросу, потел ли больной перед смертью. И тем не менее. Мне как раз нравится образ жизни, который я веду, хотя в последний год нервных и ненужных мне ситуаций было больше, чем нужно. А раз рядок было мало: я мало ездил и меньше общался. Но виной моим злоключениям — кашель и курение, которое “разбило” желёзку, она и пухла с переменным успехом около года, и всякий раз, когда у ме ня была ангина (а их было четыре за год!), железы слева распухали.

Море мне надо было, море. Думаю, что море выправит дело. А Мо сква — своим чередом. К весне я хочу, чтобы квартира освободилась, и тогда я проведу часть лета на “Речном вокзале”».

В одном из интервью, которое было опубликовано в 2002 г.,* Парщиков подробно описал, как он, лично, обретается на чужбине:

«Я живу в Кельне. В Амстердаме находится моя работа. В принципе, я работаю через Интернет, и поэтому могу находиться где угодно, хоть в Монголии, лишь бы мог подключиться к сети.

Но мне нужна еще библиотека для того, что я делаю. После того, как я получил степень в Стэндфордском университете в Калифор нии, достаточно бесполезную для карьеры, я не стал продолжать никаких академических занятий, а переехал сначала в Швейца рию, затем в Кельн. Но нашел работу, как не странно, в Амстерда ме. Я комментирую стихи по-английски для культурного объеди нения, которое называется „Артра“. У них есть проект создания сайта — „стихотворение в день“. Они большие индивидуалисты, голландцы. Они сказали, что доверяют мне, и если я буду говорить, то, что хочу и брать тот текст, который мне нравится, то они оста нутся довольны моими комментариями. Теперь такую антологию я и готовлю. … Я живу в таком глобальном мире, в котором также живешь и ты, также живут все наши друзья. Мы живем в общем, едином континууме знаков. Ты часто бываешь за рубежом и зна * Александр Шаталов «А. Парщиков „Путь поэзии — от внешней формы к внутренней“». — «Книжное обозрение», № 46, 2002.

ешь, что окружающие тебя месседжи, знаки те же caмые, что и в Москве, не очень отличимы. … Существует мнение, что отсутст вие родного языка каждый день в ушах, наоборот отчищает и на страивает слух. Может быть, в этом есть какая-то правда. Со мной получилось так, что я не очень много хочу слышать. Может быть, это с возрастом связано. Может быть, я больше читаю сейчас, чем говорю, может быть, я не такой социальный, как был когда-то… Я и в России нашел бы какое-нибудь место подальше от радиопри емника и телевизора.

… Благодаря Интернету сейчас все возможно. Связь не по теряна. Все журналы, которые я хочу, можно найти на сайтах.

Кроме того, сейчас настолько прозрачны перемещения, и так много гостей-друзей, и так часто я здесь бываю, а мои друзья бы вают там, что я не чувствую себя вне контекста. Наоборот, обще ние становится более отфильтрованным. Конечно, информаци онного голода сейчас нет совсем. Может быть, в начале 90-х я его еще ощущал. … … все поэты отличаются своими мирами. Еременко создал мир, в котором особый интерес проявлен к тому, что сделал человек своими руками. Мы созданы природой, и сами создаем какую-то другую природу. Она находится в определенном социуме. Что с ней происходит? Это мир артефактов. В этом смысле Еременко близок к людям и художникам, которые интересуются новыми технологиями как Мэтью Барли*, например. Ваня Жданов наиболее медитатив ный и интровертный поэт. Его интересуют мифология и психоло гия — такие вещи, которые он пропускает через собственное пере живание, иногда очень трагическое. … Меня же интересует более эпический, отстраненный взгляд на то, что происходит и с моими друзьями и со всеми нами. Пожалуй, я не могу сказать о себе бо лее определенно что-нибудь еще».

Алексей Парщиков похоронен на главном кёльнском кладбище «Мелатен», однако в интернетном списке захороненных там «вы дающихся личностей», коим выпало счастье, окончить свои дни в Кельне, не указан. Впрочем, в том перечне нет ни одной фамилии сколько-нибудь известного иностранца.

* Мэтью Барли (Barley) — британский виолончелист, композитор, основатель ансамбля «Between The Notes».

Пошел я в сторону от самозабвенной четы, но через несколько сот метров поймал я трепет, достигший моей пяты, и вспомнилось слово Rabbit.

И от чарующего трепетания лучилась, будто кино, утраченная среда обитания, звенело утраченное звено между нами и низшими:

трепетал Грозный, примиряя Ламарка с ящерами, трепетал воздух, примиряя нас с вакуумом, Аввакума с Никоном, валуны, словно клапаны, трепетали. Как монокино проламывается в стерео, в трепете аппарата новая координата нашаривала утерянное.

Открылись дороги зрения запутанные, как грибницы, я достиг изменения, насколько мог измениться*.

*** Что же касается возможности «измениться», чтобы войти в чу жую среду, то здесь Анне запомнится как своего рода знаковый пре цедент один застольный рассказ Юрия Альберта. По его словам, ко гда они с Вадимом Захаровым на двоих арендовали одно маленькое ателье, «староста» кёльнского кампуса мастерских художников, вначале обрадовался: приехали, мол, русские художники. Он пола гал, что русские — народ коллективный, а посему у местной художе ственной братии жизнь станет более тесной, а значит — интересней.

А то каждый сам в себе сидит! Когда же он увидел, что русские кол лективных действий сторонятся, и не в какие общие мероприятия не встраиваются, то искренне обиделся.

Из стихотворения Алексея Парщикова «Землетрясение в бухте Це».

* Со своей стороны Альберт тоже недоумевал, на какую общест венную активность русских концептуалистов тот мог рассчитывать?

Никаких точек соприкосновения, кроме бытовых вопросов, у них с немецкими коллегами не обнаружилось. Они были глубоко неинте ресны друг другу. Впрочем, и в Москве, как всем известно, «концеп туалисты» — это с самого начала был, прежде всего, «междусобой чик», и «чужих» туда на пушечный выстрел не подпускали.

Ну как тут не вспомнить Виссариона Белинского:

«Нам не к лицу быть немцами, потому что у нас есть своя на циональная жизнь — глубокая, могучая, оригинальная».

В Германии Анна уже на собственном опыте, а не как «идею», прочувствовала, что всякое искусство вырастает из «почвы», а посе му выражает весь комплекс культурных, исторических и менталь ных предпочтений, которые определяют состав этой почвы, други ми словами — ее национальное лицо.

Эстетическое само по себе неотделимо от общекультурного, и всякому «чужаку» приходится ой как нелегко, пока его искусство не приживется, не пропитается дымком нового отечества.

Считается, что на институциональных художественных уровнях все определяют некие универсальные общеэстетические категории, тенденции и предпочтения.

Однако в действительности ситуация выглядит более запутанной, «ризоморфной», и если копнуть глуб же, то сразу же натыкаешься на «национальное лицо». Не зря же в свое время Анну так поразил доклад Пьера Рестани на выставке Гюнтера Юккера (1988 г.) в Москве. Известный французский исто рик искусства, словно пропитавшись на русской почве «националь ной идеей» в духе Владимира Стасова, в своем выступлении настой чиво упирал на то, что Юккер — прежде всего «немец». Именно с этой отправной точки, по мнению Рестани, и следует рассматривать все его искусство. Впрочем, хорошие знакомые Анны — фотограф и искусствовед Гудрун Леманн из Дюссельдорфа и австрийский ху дожник Норберт Бруннер из Вены, подобную точку зрения считали крайне устаревшей. По их мнению, национальное начало в совре менном искусстве играет весьма незначительную роль. Для личного успеха важно не «кто ты есть», а какой художественный продукт ты заявляешь. В качестве примера приводились имена Кабакова и Ай Вэйвэя, по умолчанию же — сама тема была по понятным причинам очень щекотливой — предполагалось, что русские художники, кон курируя на равных, в большинстве своем просто не могут предло жить Западу ничего такого, что было бы выше «среднего пропуск ного бала».

Что же касается сугубо русской проблематики, то интерес к ней на Западе, конечно, имеется. Например, классическая музыка рус ских композиторов очень часто звучит по немецкому радио. Причем исполняются произведения даже таких «мало звучащих» в самой России композиторов, как Аренский или Даргомыжский.

То же самое можно сказать и о русской классической литерату ре. Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов, Пастернак — эти имена на слуху в массмедийных программах по теме «Культура». Так, на пример, в Германии «заметили» и повсеместно отметили столетний юбилей со дня смерти Льва Толстого (20 ноября 1910 г.).

Увы, интерес к русскому изобразительному искусству — удел очень узкого круга лиц. Когда-то Петер Людвиг утверждал, что современные немецкие коллекционеры, вследствие любви немцев к путешествиям, а также ориентации германской инду стрии на экспорт, являются наиболее интернациональными со бирателями мирового искусства*. К сожалению, в начале ХХI в., несмотря на экономическое партнерство между двумя странами, интерес немецких собирателей к современному русскому искус ству угас.

Немцам Запад, в особенности Америка, и притягательней и ми лее. Это их «кровное».

Дальний Восток — Китай, Южная Корея и Япония — заставля ют себя уважать. Здесь выдающиеся экономические успехи сопро вождаются могучей культурной экспансией на Запад. К тому же эти страны сами инвестируют немалые средства в искусство.

В Германии, естественно, имеется солидная научная школа славистики, и даже Институт русской и советской культуры им.

Ю.М. Лотмана при Рурском Университете в городе Бохум. Но о каком-либо увлечении «великой русской культурой» как особой формой чужеродной духовности говорить не приходится. На против, среди самих русских, живущих в Германии, бытует мне ние, что в сторону России обращают свои взоры в основном те * Peter Ludwig im Gesprch mit Monika Bugs. — Saarbrcken: Institut fr aktu elle Kunst im Saarlan-Verlag St. Johann GmbH, 1995.

интеллектуалы, которые не смогли достойно заявить себя на за падной культурной сцене. Впрочем, все слышанные Анной рас суждения о том, кто именно из немцев и по каким соображени ям «идет» изучать именно русское искусство, всегда носили су губо личный, неподкрепленный какими-либо объективными выкладками характер.

Сама же Анна за свою двадцатилетнюю жизнь в Германии не раз встречала людей, серьезно интересующихся русской культурой.

К их числу принадлежит, в частности, Гудрун Леманн — фотограф, историк искусства и литературы, открывшая для себя русский аван гард, а вместе с ним и творчество обэриутов*.

Заинтересовавшись Россией, Гудрун выучила русский язык и с конца 1970-х гг. стала регулярно посещать СССР. Здесь она активно знакомилась с людьми, имевшими когда-то отношение к Первому русскому авангарду, работала в архивах, делала фотографии памят ников архитектуры эпохи конструктивизма. Собирая информацию об обэриутах, она познакомилась с ученым-геологом профессором Александром Николаевичем Олейниковым — сыном расстрелянно го в годы «большого террора» выдающегося поэта-обэриута Нико лая Олейникова.

Неуловимы, глухи, неприметны Слова, плывущие во мне, — Проходят стороной — печальны, бледные, — Не наяву, а будто бы во сне.

Простой предмет — перо, чернильница, — Сверкая, свет прольют иной.

И день шипит, как мыло в мыльнице, пленяя тусклой суетой.

Чужой рукой моя рука водила:

Я слышал то, о чем писать хотел, Что издавало звук шипенья мыла, — Цветок засохший чистотел**.

* ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства) — группа писателей и дея телей культуры, существовавшая в 1927 — начале 1930-х гг. в Ленинграде.

ОБЭРИУты декларировали отказ от традиционных форм искусства, необходи мость обновления методов изображения действительности, культивировали гротеск, алогизм, поэтику абсурда. Многие участники ОБЭРИУ были репрес сированы и погибли.

** Стихотворение Николая Олейникова.

Шаг за шагом, систематизируя и концептуально обрабатывая накопленный материал, Гудрун Леманн в 2010 г. издала фундамен тальную монографию «Падение и исчезновение. Даниил Хармс — жизнь и произведения»*. Эта книга, вобравшая в себя огромный и во многом неизвестный доселе документальный материал, содер жит к тому же оригинальные наблюдения и обобщения автора, свя зывающие творчество «обэриутов» в целом с искусством советского андеграунда: поэты-лианозовцы, Илья Кабаков.

В Германии книга о русских поэтах-авангардистах бестселле ром, естественно, не стала. Но и в России фундаментальный труд Гудрун Леманн не привлек к себе должного внимания. Перед ней все также маячит проклятый вопрос, мучающий творческих людей:

«Кому это нужно?».

Ответ на него, пусть и весьма спорный, один — обэриутский.

Его формулирует в своем дневнике Даниил Хармс:

«Меня интересует … только то, что не имеет никакого прак тического смысла. Меня интересует только жизнь в своем нелепом проявлении».

Ханс-Отто Буссальб:

Шли годы, я служил в разных приходах, и по-прежнему под держивал дружеские отношения Анной Розановой и ее семьей. С живым интересом я наблюдал как по мере укоренения в новой для нее среде, освоения иной культуры, меняется стилистика произве дений Анны, ее изобразительная манера в целом. Некоторые ее кар тины я приобретал для своего собрания.

Однажды, на очередной выставке Анны Розановой в Кёльне, я заметил, что одна моя бывшая прихожанка что-то горячо обсуждает со своей десятилетней дочкой, стоя перед картиной, на которой изо бражен был образ Божьей Матери с Младенцем на руках, высвечи вающийся из кущи берез. Я подошел поближе и услышал, как де вочка, глубоко взволнованная этим образом, уговаривает мать, при обрести картину. Но, увы, ее мать не смогла себе это позволить.

Я рассказал об этой сцене Анне, она была растрогана, но объяс нила мне, что не хочет продавать эту работу. Она написала ее, нахо * Gudrun Lehmann «Fallen und Verschwinden. Daniil Charms — Leben und Werk». — Wuppertal, Arco Verlag, 2010.

дясь в состоянии глубокого горя, в связи со смертью матери, кото рую я, кстати, хорошо знал. Однако она была бы рада, если картина обретет достойное место в какой-нибудь церкви.

В это время я уже служил в приходе, расположенном на севе ре Кёльна, на правом берегу Рейна, которому принадлежат пять церквей. Мы посетили их вместе с Анной и я предложил ей вы брать храм, наиболее с ее точки зрения подходящий для разме щения ее картины.

Она остановила свой выбор на Мариенкирхе, за которую от вечал мой коллега, очень милый человек, но, к сожалению, рав нодушный к искусству. Вместо крестильной капеллы, где по на шему с Анной мнению должна была висеть картина, он помес тил ее в заднике трапезной. Я, естественно, не стал спорить, но, заручившись предварительно согласием церковного совета, пе ренес образ Богоматери в свою церковь, повесив картину на сте ну позади алтаря, таким образом, чтобы она была доступна обо зрению, как во время службы, так и при индивидуальном ос мотре церкви.

На одной из воскресных служб я вместо обычной проповеди рассказал легенду, когда-то в разных вариантах очень популяр ную в России. На сюжет этой легенды художница и написала свою картину.

Легенда гласит, что один бедный крестьянин нашел в глухом березовом лесу чудесным образом державшуюся среди ветвей икону Богородицы. Он забрал ее к себе домой, но, стыдясь убого сти своего жилища, наутро отнес икону в деревенскую церковь.

На другой день икона опять воссияла в его избе, на прежнем мес те. Крестьянин вновь отнес ее в церковь, и снова икона вернулась назад, к нему домой. Так продолжалось до тех пор, пока сельчане не поставили на месте убогой избушки церковь, где обрела свое место эта икона. В годы советской власти церковь была разруше на, а икона исчезла.

Затем я предложил прихожанам высказать свое мнение о кар тине. История явления образа Божьей Матери взволновала людей.

И сюжет картины, и сама легенда были восприняты прихожанами очень личностно — как обретения утерянных в результате человече ской греховности духовных ценностей.

Никто из прихожан не высказался против помещения картины в храме. Напротив, многие говорили о том, что глядя на этот образ, они легче концентрируются, настраивая себя на «молитвенное» со стояние. Вот таким образом картина русской художницы нашла свое место в кельнской церкви Св. Пия Х, что во Флиттарде*.

Фридрих Ницше утверждал:

«трудно найти чисто эстетическому истолкованию и оправда нию мира … более разительную антитезу, чем христианское уче ние, которое и есть, и хочет быть лишь моральным, и своими абсо лютными мерками, хотя бы, например, уже своей правдивостью Бо га, отталкивает искусство, всякое искусство в область лжи, — т. е. от рицает, проклинает, осуждает его»**.

Не скрою, читая эти пафосные строки «великого нигилиста», я испытываю чувство глубокого облегчения, ибо с полным основани ем могу сегодня сказать: «Это утверждение — ложно!»

В этом смысле весьма интересной, на мой взгляд, является судьба картины «Житие Св. Урсулы», написанной Анной Розановой в 1997 году.

Вплоть до ХIХ в. культ Св. Урсулы, имел чрезвычайно широкое распространение в католической Европе и Латинской Америке. И поныне образ этой святой, покровительницы Кёльна по-прежнему окружен ореолом почтительной любви** *.

Чудесное обнаружение в XII в. могилы Св. Урсулы и ее спутниц приписывается Св. Норберту Ксантенскому. Предпола гаемые останки Урсулы и ее спутниц были найдены на террито рии заброшенного римского кладбища в Кельне, причем вместо одиннадцати спутниц Св. Урсулы обнаружили 11 тысяч черепов!

Огромная братская могила, над которой была построена много кратно перестраивающаяся впоследствии церковь Св. Урсулы, стала настоящей фабрикой по изготовлению реликвий. В ХV– ХVI вв. культ Св. Урсулы в Европе достиг своего апогея. Появи * Комплекс зданий церкви, построенный в 1960 г. по проекту известного не мецкого архитектора профессора Иоахима Шюрмана, является оригиналь ным архитектурным сооружением в характерном для послевоенной застрой ки Кёльна стиле «постфункционализм».

** Ф. Ницше «Рождение трагедии. Опыт самокритики». Сочинения в 2-х то мах, том 1. — М.: «Мысль», 1990.

*** О Св. Урсуле см. так же: М. Уральский «По зову сновидения» и М. Беккер Хуберти «Св. Урсула и ее 11000 спутниц». — Журнал «Крещатик», № 1, 20011.

лось огромное количество рыцарских орденов, братств, храмов, посвященных Св. Урсуле*. Тысячи людей приезжали в Кельн за мощами урсулинок.

Их почитание, изготовление и продажа стали очень прибыль ным делом и немало способствовали обогащению Кёльна. Недаром жители Кельна, покровительницей и защитницей которого с ХI в., считается Св. Урсула, из чувства благодарности, изобразили на гербе города 11 капель крови (по другой версии — символы пламени нега симых свечей) — в память о страданиях 11 тысяч девственниц.

И сегодня многочисленные бюсты урсулинок из «Золотой ка меры» церкви Св. Урсулы по-прежнему улыбаются посетителям: за гадочно, наивно, удивленно, но всегда по-кельнски приветливо. Ка ждый девичий образ носит свое имя: Палладия, Марта, Бритолла, Ковдула, Елена, Сабина… Тысячи человеческих костей на алтаре Золотой камеры церкви, выложенные в редчайшую мозаику, явля ются самым большим реликвиарием подобного рода севернее Альп.

В церкви можно увидеть и вышеупомянутый «документ» — камень с латинским текстом.

… В 1994–1997 гг. в моем ведении находился один небольшой приход в южном пригороде Кёльна (Хюрт-Кальшроен), в котором имелась церковь, посвященная св. Урсуле. Церковь, построенная по проекту Доминика Бёма его сыном Готфридом, с необыкновенной пластической убедительностью выражала идею христоцентризма.

Однако в церковном зале-ротонде, украшенном небольшими брон зовыми скульптурами, полностью отсутствовала какая-либо живо пись.

Русский религиозный философ, священник Павел Флоренский, явно возражая Фридриху Ницше — кумиру своего революционного времени, писал, что «в храме и храмовой службе заключена пре дельная полнота синтеза искусств»**.

Я вполне разделяю эту точку зрения: искусство — важнейший составляющий элемент литургического действа, которое одновре менно является и воспоминанием о прошлом, и актуализацией на * В том числе женский орден Урсулинок, основанный в 1535 г. в северной Италии, и впоследствии во многом способствовавший просвещению женщин различных сословий.

** П.А. Флоренский «Иконостас. Избранные труды по искусству». — СПб.:

Мифрил-Русская книга, 1993.

стоящего, и возвещением будущего. Обращенное к Грядущему не престанно находит опору в решающем событии всей библейской ис тории: в искупительном подвиге Иисуса Христа.

Более того, именно «христианское учение, которое и есть, и хо чет быть лишь моральным, … своими абсолютными мерками, хо тя бы, например, уже своей правдивостью Бога», отнюдь не «оттал кивает искусство, всякое искусство в область лжи», — т. е. не отрица ет, не проклинает и не осуждает его, — как это утверждал Ницше.

Но, если даже принимать его мнением, что: «всякая жизнь покоится на иллюзии, искусстве, обмане, оптике, необходимости перспективы и заблуждения», — то нельзя не признать и то, что именно «христианство с самого начала, по существу и в основе», в том числе и «верою в „другую“ и „лучшую“ жизнь», позволяет че ловеку не ощущать себя раздавленным «тяжестью презрения и вечного „нет“», а жить в мире со своей совестью, достойно испол няя данное ему свыше Предназначение.

Я усвоил для себя эти истины еще в свои студенческие годы, по сещая лекции и семинары профессора Йозефа Ратцингера, — ны нешнего папы Бенедикта ХVI, который будучи знатоком и тонким ценителем искусства, всегда особо выделял эстетический аспект ли тургии.

В беседах со своими прихожанами я пришел к мысли, что и на шей церкви Св. Урсулы необходим ее образ, к которому, как в кон трапункте, сходилось бы все литургическое действо, и предложил Анне Розановой, написать его. Вначале она отказалась, мотивируя это своим незнанием католической символики, но затем, прорабо тав соответствующую литературу, дала свое согласие. Где-то через полгода картина внушительных размеров — около 3 м2, была готова и мы повесили ее справа от алтаря.

Первое впечатление присутствующих можно охарактеризо вать как воистину ошеломляющее. В насыщенном светом белизне полусферического пространства на туманном фоне излучины Рей на парила фигура Св. Урсулы в красной «охранной» мантии со всеми сакральными атрибутами, присущими ее образу. По пери метру картины, вокруг центральной композиции, в традициях рус ской «житийной» иконописи, располагалось 12 разносюжетных живописных фрагментов — «клеймы», иллюстрирующих различ ные события истории Св. Урсулы. В целом полотно смотрелось как витраж, ибо, не нарушая архитектурной идеи храмового интерье ра, наполняло его цветосветом*. Однако появление этой картины в церкви вызвало жаркие дискуссии среди прихожан. По причинам, которые мне до сих пор не ясны, некоторая часть членов церковно го совета неожиданно выступила против каких-либо изменений первоначального убранства церкви. И хотя в целом сторонников приобретения для церкви картины Анны Розановой было больше, по странному стечению обстоятельств несколько членов совета из числа тех, которые заявляли, что будут голосовать «за», опоздали на голосование, и в итоге написанная на заказ картина оказалась бездомной.

Анна чувствовала себя глубоко оскорбленной, да и я, надо при знаться, пребывал в растерянности. Тем не менее, я был убежден, что не все потеряно, со временем людей можно будет переубедить, и активно занимался разъяснительной работой среди прихожан.

Но тут прозвучал новый удар грома. Управление кельнской епархией пришло к выводу, что приход в Кальшроене слишком мал, чтобы иметь свою собственную церковь, и недолго думая, продало здание церкви — уникальный с теологической и эстетической точки зрения памятник архитектуры — на сторону.

Воистину, нет худа без добра! То, что казалось незаслуженной обидой, со временем стало счастливой случайностью. Ведь если об раз был написан для храма, то его место именно там, или в музее (храм искусства), но никак не в общественном здании, в которое по воле судьбы превратилась церковь Св. Урсулы. Исходя именно из этих соображений, я повесил картину «Житие Св. Урсулы» в кельн ской церкви Св. Пия Х, что во Флитрате.

Конечно, меня обуревали сомнения: впишется ли эта сделанная на заказ, с учетом особого типа пространства, картина Анны Розано вой в чужой интерьер? Ведь в отличии от цилиндрически купольного здания бывшей церкви Св. Урсулы в Кальшроене, цер ковь, построенная Иоахимом Шюрманом во Флиттрате, имеет под * «Житие Св. Урсулы» Анны Розановой является единственной из живопис ных работ на данную тему, созданной в последней четверти ХХ столетия. В це лом же тематика жития Св. Урсулы — одна из наиболее популярных и деталь но разработанных в истории изобразительного искусства. Среди наиболее зна чительных имен, писавших картины на данную тему Ганс Гольбейн Младший («Святая Урсула», ок. 1523 г.), Микеланджело да Караваджио («Казнь Св. Ур сулы, ок. 1600 г.), Клод Лоррен («Отплытие святой Урсулы, 1641 г.). Наиболее богатым собранием художественных произведений на тему о Св. Урсуле распо лагает кельнский музей Вальрафа-Рихарца.

черкнуто прямоугольную геометрию линий, аскетизм убранства, скупое освещение и как следствие строгость цветовых контрастов с преобладанием насыщенных охряных и темно-серых оттенков.

Колорит картины Анны Розановой был совсем иной: «витраж ные» красно-сине-бирюзовые тона в легкой серебристого оттенка дымке. Наконец, после мучительных поисков и раздумий, я, выбрав в огромном помещении церкви подходящую нишу, повесил там картину. И, о чудо! — картина вписалась, словно она была частью убранства, выбранного для интерьера именно этой церкви. Однако теперь она уже не парила в воздухе, а выступала из сумрака теней яркими цветовыми пятнами, что по-прежнему вызывало у зрителя ощущения, сходные с лицезрением витража. Это впечатление уси ливается еще и тем, что повешенная таким образом, картина оказа лась в вершине равностороннего треугольника, образуемого оптиче скими осями, исходящими из двух точек в его основании — главных входов в храм. Вследствие этого присущее ей качество — «хорошо смотреться», многократно усилилось.


Интересно и то, что прихожане восприняли это необычное новшество в интерьере их родной церкви без всякого раздражения.

Картина Анны незаметно вошла в их повседневную жизнь, слилась с другими деталями интерьера, стала родной и привычной. Все ядовитые замечания недоброжелателей, что это, мол, де не «на ша» Урсула, а какая-то «русская Фея», отпали как комья грязи с розового куста.

Прошло уже более семи лет с тех пор как картина «Житие Св.

Урсулы» обрела свое место в нашем храме, даруя всем радость и красоту, а мои прихожане на вопрос: «Ну как, нравится она вам?» — отвечают, как и прежде, по-будничному просто: «Да, хорошая вещь!» Здесь так и тянет сказать сакраментальную фразу: «Vox populi — vox dei»*, но в искусстве апелляция к мнению масс — при знак дурного тона**.

Что ж, каждому дано прочувствовать на себе мудрость древнего латинского изречения: «Тempora mutantur et nos mutamur in ilis» * * *, «Vox populi — vox dei» — лат., «Глас народа — глас Божий».

* Х.-О. Буссальб «Три образа: о храмовой живописи Анны Розановой». — ** Журнал «Крещатик», № 1, 2011.

*** «Тempora mutantur et nos mutamur in ilis» — лат., «Времена меняются и мы меняемся в них».

но, увы, далеко не каждый даже со временем может так измениться, что бы стать вполне своим среди чужих. Не всякий приживается на новом месте. Еще во время первой поездки в Германию профессор Владимир Блажек, приятель Х.-П. Ризе, с которым Анна с мужем познакомились еще в 1987 г. в Москве, сетовал на тяготы эмигрант ской жизни. Блажек бежал из Чехословакии в начале 1970-х годов, когда там, по его словам, совсем невмоготу стало жить. «Коммуни сты-ленинцы» душили любое проявление инакомыслия, ошельмо вывали любую независимую точку зрения.

По своему мировоззрению Владимир Блажек был типичный «шестидесятник», только чешского образца 1968 г. Его друзьями в Москве были бывшие члены редколлегии журнала «Новый мир», вычищенные оттуда после отставки Александра Твардовского. Он явно симпатизировал идее «социализма с человеческим лицом» и как всякий нормальный европеец смотрел на окружающию его дей ствительность резко критически. Его осторожные, но меткие и ост роумные реплики, не раз остужали туристические восторги Анны и ее мужа, зачарованных историческими прелестями новых ланд шафтов, и деловито-осмысленным ритмом повседневного герман ского бытия.

Полный, лысый, с широким чисто выбритым розовощеким лицом и постоянной добродушно-хитроватой улыбкой Владимир Блажек весьма смахивал на бравого солдата Швейка, только высо кого роста, интеллигентного, без перлов простонародного хамства.

Блажек работал в мюнхенском отделе культуры, где ему уда лось выхлопотать для своих новоиспеченных московских друзей приглашение, посетить Мюнхен, где муж Анны должен был высту пать в городской библиотеке с чтением своих стихов. Поэтический вечер по причине праздника Пасхи отменили, но в остальном трех дневная поездка, полностью оплаченная городом, удалась на славу.

Их поселили в маленьком курортном местечке Фельдафинг, на — как выяснилось впоследствии, знаменитой «Вилле Вальдбер та», построенной в начале ХХ в. До города на электричке езды бы ло чуть больше получаса.

Вилла, располагалась на холме, в окружении обширного пар ка. Отсюда открывался прекрасный вид на озеро Штарнбергерзее и Альпы. С 1982 г. на территории «Виллы Вальдберта» размещался мюнхенский Международный Дом Художников. Здесь по несколь ку месяцев жили и работали над своими проектами художники, литераторы, дизайнеры, фотографы, музыканты, приглашаемые в рамках специально финансируемой городским отделом культуры Мюнхена программы.

Интерьер дома, где имелось всего пять отдельных апартамен тов, поразил Анну своей органической цельностью — настоящий «югендстиль»! * Перила лестниц, светильники, свисающие с потол ка, даже дверные ручки — все было тщательно спроектировано в од ном ключе c использованием элегантных волнистых узоров и эле ментов растительного орнамента.

Поражало и богатство обстановки, иллюстрирующей апофеоз буржуазного благоденствия далекой сказочной эпохи: картины — в основном пейзажи, в дорогих рамах, тяжелая резная деревянная мебель явно ручной работы, позолоченные канделябры, внуши тельные напольные маятниковые часы с боем, бронзовые статуэтки и бюсты на высоких подставках, огромный отделанный мрамором камин с витиеватой решеткой. Одним словом — роскошь!

Сидя в горячей ванне, Анна видела в огромном окне напро тив себя пробивающиеся из туманной дали горные вершины и стылые серебристо-синие воды Штарнбергерзее. Она была счаст лива как никогда.

Блажек, дружески опекавший их в Мюнхене, не только инфор мировал гостей о всякой всячине, но и обсуждал с ними то, что осо бенно поражало их в незнакомом дотоле мире. Он был умеренный традиционалист и неприязненно относился к безудержному ускоре нию темпа жизни в постиндустриальном обществе.

Подобная ситуация, по его мнению, нивелировала индивиду альные особенности людей, оболванивала их, постепенно превра щая в запрограммированные «на успех» биологические автоматы. В частности, он не разделял восхищения своих гостей огромной ско ростью движения поездов на немецких железных дорогах. Блажек считал, что из-за этого современный человек теряет возможность насладиться интимной атмосферой «созерцательного путешест вия», воспетой Гете и другими великими мыслителями прошлого.

Он был убежден, что: «Когда человек едет слишком быстро, то, даже обладая „достойным глазом“ и одаренный воображением, он не от кроет для себя в проносящемся перед его глазами ландшафте ни прекрасное, ни живописное, ни возвышенное».

* «Югендстиль» (нем., Jugendstil — «молодой стиль»), «арт-нуво» (фр., art nou veau — «новое искусство»), «стиль модерн» — стилеобразующее художествен ное направление во второй половине XIX — начале XX века.

Не доверял Блажек и доброхотству «сильных мира сего», пола гая, что социальное немецкое государство — явление вынужденное и временное, и в один удобный момент «большой капитал» при жмет превозносимый им сегодня средний класс к ногтю. Да и ста рые болячки, как утверждал Блажек, вовсе не забыты в свободной Германии. И фашистов, и близкой им по духу на всех обиженной амбициозной дряни здесь достаточно, хотя — что верно, то верно! — они находятся под неусыпным государственным контролем. По его словам получалось, что советская пропаганда вовсе не врет, а лишь сильно сгущает краски.

Замечания Блажека, его тактичные, но настойчивые напо минания: «Зри в корень!» — вызывали тревогу, но вдумываться в них тогда не хотелось. Слишком все обрыдло на «любимой ро дине». Все, что ассоциировалось со словом «социализм», а тем паче коммунизм казалось отвратительным. Нужен был хоть ка кой-то идеал, свет, на который можно было бы устремиться. Что же касается возможности спалить крылья, или вовсе сгореть, то мысли такого рода всячески подавлялись в душе Анны, где страх жизни извечно боролся с упорным жизнелюбием и стремлением «прорваться».

В. БЛАЖЕКУ Что, по миру пойти? Попробую. Отверзть Бездонной синеве бетон аэродрома.

«Собакой съеден поп» — вполне благая месть Вот надпись на кресте: «Аривидерчи, Рома».

Уверенность сильна, по праздность мне милей.

Я мыслящий тростник. Нет поля без потравы.

С обиды, во хмелю поют славяне: «Гей!»

Характер их таков: восторженно-лукавый.

Столыпинский рывок. Стахановский размах...

Чу, — скрежет тормозов. Вернулся блудный рокер.

Скажи, «летейский пух» и есть тот самый прах Сынов, отечеством гонимых как пороки?* Стихотворение Марка Уральского.

* В день их отбытия в Фельдафинге высыпал мягкий весенний снег, припорошивший деревья, кустарники и дорожку к железнодо рожной станции. Общий вид местности стал похожим на октябрь скую картинку возле их подмосковного дачного поселка: серая хмарь, задумчивые черные сосны, подтаивающая снежная осыпь, вороны и пронзительный гудок электрички за поворотом.

В Бонн они возвращались на машине. Пока ехали по Баварии, Анне казалось, что здесь понастроено несметное количество русских храмов — то и дело в поле зрения мелькали луковки церквей. Шо фер, улыбчивый, интеллигентный баварец, разъяснил, что купола луковичной формы — традиционная архитектурная достопримеча тельность местных католических храмов. Впоследствии Анна узнала из книг, что баварцы заимствовали луковичную форму куполов у итальянцев, а те в свою очередь из Византии*. Так, в самом Мюнхе не, силуэт старого города определяют две стометровые башни собо ра Святой Богородицы (Der Dom zu Unserer Lieben Frau), он же в просторечии Фрауенкирхе (Die Frauenkirche), построенного в конце ХV в. Луковичные купола этих башен появились на них значительно позже — в 1525 г.

Бон, в котором им оставалось прожить еще два дня, встретил их по-весеннему радостной солнечной погодой. Как забавный курьез Анне запомнилось, что когда они только вылезли из машины, к ней подскочил какой-то возбужденный молодой человек с ярко голубыми глазами и спросил: «Вы что из Мюнхена? — Анна ответи ла: «Да». — Здорово! И какая же там погода?»

Перед самым отъездом на Родину Анна с мужем почти весь день провели Кёльне. Рядом с вокзалом, у музея Вальрафа-Рихарца Людвига они наткнулись на здание кёльнской филармонии. Их по езд отходил за полночь, и они решили полюбопытствовать, какой здесь вечером дается концерт.

* Купола луковичной формы имеет знаменитый собор Св. Марка в Венеции, см., например, П.Н. Перцов «Венеция». — Спб.: Типолит. «Герольд», 1905.:

«Я не знаю, существует ли ещё в мире собор, на который можно было бы по ставить четырёх бронзовых коней без риска не только испортить художествен ное впечатление, но и профанировать здание. Не таков собор св. Марка. Фан тастическое смешение всех настроений и вкусов, всех стилей и эпох… Это зда ние своего рода unicum, неповторимая индивидуальность в мире церквей. Его стиль считается византийским, но, мне кажется, это верно только до известной степени: из массы влияний, создавших собор, византийское было преобла дающим. Ему принадлежит общий очерк здания, купола, мозаики».


Выяснилось, что сегодня играет симфонический оркестр Кёльн ского радио под управлением Гари Бертини. В программе Моцарт, Стравинский и фон Веберн.

У кассы собралось довольно много народу, ожидавшего начала продажи «входных» билетов. Недолго думая, они тоже встроились в очередь. Неподалеку от них стоял пожилой господин в элегантном вечернем костюме, все время дергающийся туда-сюда и то и дело за говаривающий с соседями, которые вежливо ему отвечали, но раз говор не поддерживали.

В конце концов, он обратился по-английски с вопросом к мужу Анны. Тот что-то ответил. Господин, определив в собеседнике ино странца, стал приставать с расспросами. Узнав, что они туристы из СССР, он выказал бурный восторг и начал рассказывать о себе:

«Сам он итальянец. Любит путешествовать. Недавно тоже как турист был в Москве, Ленинграде и Киеве. Города и люди ему по нравились, но в целом страна ужасная, одна надежда — Горбачев!

Русскую музыку он любит. Сегодня дирижер, конечно, итальянец.

Очень престижный юбилейный концерт! Приедет телевидение!»

Муж Анны из вежливости начал было рассказывать о влиянии итальянцев, в частности Беллини и Доницетти, на основоположника русской музыкальной школы Михаила Глинку *, как итальянец, раз вернувшись в сторону всей очереди, жалобно возопил что-то вроде:

«О, Боже! Я и по-немецки еле-еле изъясняюсь, а тут еще этот рус ский со своим английским. Ну, ничего не понимаю!»

Немецкая очередь, погруженная в свои думы, никак не отреа гировала на крик итальянской души, а вопрос мужа Анны: «Что за юбилей празднуют сегодня?» — повис в воздухе: началась продажа билетов. Люди в очереди, сильно разросшейся за время ожидания, пришли в движение, и итальянец, прошмыгнув вперед, растворился среди них.

Купив билеты на концерт, они пошли гулять по городу, переку сили в небольшом ресторанчике на Турммаркте, и где-то в половине восьмого вечера направились в филармонию. Напротив здания фи лармонии Анна заметила полицейскую машину, а неподалеку от входа пару полицейских. Это было несколько странно, ибо полицей * Петр Чайковский писал: «Вся русская симфоническая школа, подобно тому как весь дуб в жёлуде, заключена в симфонической фантазии Глинки „Ка маринская“».

ских на улицах в Германии Анна практически не видела. Впрочем, эти наблюдения были случайными и на общее приподнятое пред концертное состояние никак не влияли.

Войдя в холл и приобретя программку концерта, Анна с мужем по старой студенческой привычке сразу же проскользнули за спи ной у билетерши в партер концертного зала. Там они осмотрелись и начали искать свободные места.

Середина между примерно семнадцатым и двадцатым рядом партера смотрелась почти пустой, и они уже было устремились туда, когда вдруг увидели чуть выше два свободных боковых места. Это было удобно. Если придут люди с билетами на эти места, можно бу дет встать, извиниться и, никому не мешая, уйти.

Не успели они усесться, как раздались аплодисменты, и в зал вошла представительная группа людей, среди которых выделя лась хорошо им известная по фотографиям в печати седовласая фигура тогдашнего президента ФРГ доктора Рихарда Вайцзекке ра. Здороваясь с уже сидящими людьми, президент и его сопро вождающие прошли на свои места — именно те, что хотели, было, занять Анна и ее муж!

Как явствовало из текста программки, настоящий концерт да вался в честь 70-летнего юбилея Рихарда фон Вайцзеккера. Однако дирижер Гари Берини явно полагал, что в концертном зале главная персона — все-таки он, а посему заставил публику во главе с прези дентом-юбиляром прождать его почти 15 минут. Тем не менее, вы ход Берини, отпустившему для начала пару шутливых замечаний по поводу президентского юбилея, был встречен рукоплесканиями, а сам концерт в целом прошел с явным успехом.

По выходу из концертного зала Анну с мужем ждал новый «юберрашунг»*. Во всех холлах филармонии, были расставлены сто лы с бесплатным угощением и напитками — президент Вайцзеккер давал банкет по случаю своего юбилея, причем гостями являлась именно пришедшая послушать концерт разношерстная публика.

Сам Вайцзекер с бокалом вина в руке и, судя по всему, без охраны, стоял неподалеку от Анны и непринужденно беседовал с окружаю щими его людьми.

Анне невольно вспомнился рассказ одной знакомой, обслу живавшей как работник крупного книготоргового центра какое «Юберрашунг» (нем. berraschung) — сюрприз, неожиданность.

* то мероприятие, которое предположительно мог посетить Миха ил Горбачев. Так вот она и ее коллеги предварительно проходили специальное собеседование с сотрудниками КГБ, причем у них было ощущение, что их досье проверялось, чуть ли не до седьмого колена.

Каждое событие происходит по прошествии некоего времени после вызвавшего его другого события. Через двадцать лет в доме коллекционера Михаила Карминского выяснилась еще одна любо пытная деталь, связанная с этим концертом. За чайным столом хо зяин, сам бывший родом из Черновиц, рассказал трогательную ис торию, касающуюся дирижера Бернини.

С друзьями своих родителей, пожилой еврейской парой из Черновиц, гостившей у него в доме где-то в конце 1980-х годов, Ми хаил был в оперном театре во Франкфурте-на-Майне. Когда они уз нали из программы, что оркестром дирижирует Гари Бертини, гос тья воскликнула: «О, Господи, это же мой Шлоймеле! Миша, я вас умоляю, пойдите к нему, когда все закончится, за кулисы и скажите, что Раечка таки хочет его видеть».

Поборов все естественно возникшие у него сомнения, Кармин ский решил выполнить просьбу гостьи. В концев концов, почему бы и нет? Даже если пожилая дама ошибается, что вполне вероятно, у него, лично, таким образом, имеется повод, побеседовать с маэстро и взять его автограф.

Однако все произошло как в опере со счастливым концом.

Услышав о «Раечке», маэстро вскричал: «Неужели это моя Рахе ле!» — и попросил Карминского немедленно пригласить к нему в уборную его гостей. Произошла волнующая сцена встречи друзей молодости.

Что же касается «итальянца» Бертини, то, как выяснилось, он родился в местечке Бричева на реке Реут в Бесарабии, входившей в то время как и Черновицы, в состав Румынии. Его отец — знаме нитый еврейский педагог, поэт и переводчик К.А. Голергант — взял когда-то себе псевдоним, основанный от имени своей любимой же ны Берты, матери будущего дирижера. Как это часто бывает, псев доним со временем заменил настоящую фамилию, а впоследствии стал и фамилией сына.

В ранней юности Гарри был без ума от Раечки и мечтал же ниться на ней. Во время войны они оба оказались в одном гетто в Приднестровье (Транснистрия)*. Им повезло, удалось выжить. После войны вернувшийся из сибирской ссылки отец Гари, посчитав за благо, покинуть «любимую родину», увез семью сначала в Румы нию, а оттуда в Палестину. Раечка осталась в СССР. С тех пор они ничего не знали друг о друге.

Вот такова концовка истории о посещении Анной и ее мужем концерта в честь 70-летия Рихарда фон Вайцзеккера:

— сына видного нацистского дипломата Эриха фон Вайцзекке ра, бригаденфюрера СС, осужденного после войны по обвинению в участии в массовых депортациях французских евреев**;

— младшего брата знаменитого немецкого физика и философа Карла фон Вайцзеккера, апологета квантовой логики, наделяющей высказывания не значением «истинно» или «ложно», а оперирую щей понятиями «необходимо», «возможно» или «невозможно»;

— бывшего офицера Вермахта;

— популярного в народе политика, постоянно напоминавшего об «искуплении», смысл которого, по его мнению, состоит в сохра нении памяти о прошлом и извлечении из него необходимых уро ков для будущих поколений;

— девятого президента Германии и шестого президента ФРГ.

Нечитаемость этого мира. Все вдвойне.

Могучие часы дают лакунам времени права, хрипло тикая.

Ты, в свое глубочайшее вжатый, выходишь из себя, навсегда*** * Гетто Транснистрии имели четкую структуру управления во главе с «прези дентом общины». В них существовали хорошо развитые социальные службы и кустарное производство. С начала 1942 г. узники гетто Транснистрии, депорти рованные из Бессарабии и Буковины, стали получать регулярную финансовую и продовольственную помощь еврейской общины Румынии, а с 1943 года — и ме ждународных еврейских организаций. Это было одной из главных особенностей этих гетто, что помогло спастись многим узникам. Именно в Транснистрии уце лело около 70 % всех выживших в оккупации советских евреев. Всего же в Транснистрии погибло 200 тысяч советских и румынских евреев.

** См. кн.: К.А. Залесский «Кто был кто в Третьем рейхе». — М.: Астрель, 2002.

*** Стихотворение Мэльда Тотева.

*** Живое поэтическое слово на Западе — вещь редкая. Здесь по эты почти не выступают публично с чтением своих стихов, да и ар тистическое искусство декламации затребовано лишь крайне незна чительной прослойкой эстетов и ценителей поэзии.

В Советском Союзе, напротив, поэты охотно и часто выступали.

Такие всенародные знаменитости, как Андрей Вознесенский, Евге ний Евтушенко, Роберт Рождественский, а из женщин Белла Ахма дулина собирали на своих концертах, проходивших всегда «на ура», внушительные аудитории. Рассказывают, что в середине 1960-х го дов Жан-Поль Сартр, зачарованный историями о том, что, мол-де, советские люди — фанаты публичного поэтического слова, собирал ся ехать в Москву, чтобы поприсутствовать на выступлении Евту шенко на стадионе в Лужниках, вмещавшем почти 90000 человек.

Естественно, выступления Евтушенко были популярны в первую очередь из-за их свободолюбивой политической направленности.

Как поэт он был:

«яростно полемичным в каждом своём слове, в каждом выска зывании, и главное — говорящий не может ни на минуту остано виться;

вступив в спор с временем и миром, он вынужден непре рывно манифестировать*.

… Чрезмерному успеху Евтушенко способствовала простота и дос тупность его стихов, а также скандалы, часто поднимавшиеся кри тикой вокруг его имени. Рассчитывая на публицистический эффект, Евтушенко то избирал для своих стихов темы актуальной политики партии (напр., „Наследники Сталина“, „Правда“, 1962, 21. 10. или „Братская ГЭС“, 1965), то адресовал их критически настроенной об щественности (напр., „Бабий Яр“, 1961, или „Баллада о браконьерст ве“, 1965)»**.

Андрей Вознесенский и Роберт Рождественский, каждый по своему, тоже все время «манефестировали». Тогда это считалось «гражданской лирикой».

См.: «Евгений Евтушенко». — «PeopleSU»: http: //www. people. su/ * В. Казак «Лексикон русской литературы XX века». — М.: РИК «Культура», ** 1996.

И только Ахмадулина и Окуджава — единственные из всей этой плеяды знаменитых «поэтов-шестидесятников», заявляли на офици альной литературной сцене жанр интимной лирики, т. е. по-существу представляла поэзию как «чистое искусство», а не инструмент идео логической агитации, пропаганды и политической борьбы.

Что касается поэзии андеграунда, то помимо интимности и апо литичности она была еще ориентированна на метафизическую про блематику, в особенности лирика Иосифа Бродского, Кривулина, Сапгира... То же самое можно сказать и о лирике метаметафористов.

Среди как свободомыслящих интеллектуалов, так и официаль ных идеологов в те годы бытовало мнение, что:

«В голосе поэта … содержится очень большая часть таинст венного кода и ключа к его искусству. Когда мы слушаем человека ухом, включается воображение, мы достраиваем личность человека, … соприкасаемся с ним теснее»36.

По этой причине, видимо, в СССР еще со времен есенинского стихотворения «Собаке Качалова» возникла самобытная школа де кламации. Сама Анна хорошо помнила концерты Михаила Козако ва, на которые с таким трудом, всегда «по знакомству» доставала билеты. Козаков — весьма именитый в «перестроечные» годы ар тист, как чтец-декламатор стяжавший славу «второго Качалова», особенно охотно читал на публике стихи Бродского — самого извест ного представителя литературы андеграунда, а после присуждения ему Нобелевской премии и ее символа — и всегда собирал на эти свои концерты полные залы.

Михаил Козаков:

И случился очень резкий и очень важный — для меня, не знаю, как для него — разговор. Опять он читал стихи. В застолье я осмелел и тоже что-то прочел из Пушкина. И тут Иосиф завелся: «А какого черта вы вообще читаете чужие стихи? Стихи должен читать или читатель, про себя, или человек, который их написал».

Я ответил: «Понимаю, что Вы имеет в виду, Иосиф. Чтец как бы присваивает чужое: „Я вас люблю, хоть я бешусь... “, „Я памятник себе воздвиг нерукотворный…“ Я! Я!

Да не ты любил, не ты бесился и не ты воздвиг памятник...

Все правильно. Но моя теория заключается в том, что я читате лю, слушателю говорю: „Вы посмотрите, как он это написал!“ При этом, конечно, происходит некое внутреннее присвоение.

Но главное — все-таки обратить внимание на уникальность лич ности поэта, живого человека, умеющего говорить на ином, чем все мы, языке».

Бродский внимательно выслушал и ответил: «Если вы вообще не можете не читать вслух стихов, то читайте лучшее». И в своей манере продекламировал державинское «На смерть князя Мещер ского». И это тоже было настолько грандиозно, что я как бы с его благословения потом включил эти стихи в свои программы. На прощание он надписал мне книгу «Остановка в пустыне», вышед шую в Америке: «Мише Козакову — свою лучшую часть». Я был польщен: видать, он смягчился ко мне. Оказалось, это была дежур ная надпись — для всех малознакомых людей...

Через две недели я узнал, что Бродский уезжает. Все случилось очень быстро. Ему попросту не предоставили выбора. Вопрос об отъезде был им решен в один день. Я позвонил ему по телефону и сказал: «Мы верим в вашу звезду и желаем счастья». Он поблагода рил и задумался: «А что бы мне вам пожелать, Миша?..» И после недолгой паузы прокартавил: «Оставайтесь таким, какой вы есть. Не меняйтесь ни в ту, ни в другую сторону». Если за прошедшие три с половиной десятилетия я в чем-то следовал его пожеланию — так это в отношении к его стихам*.

Козаков в частных беседах утверждал, что именно он «научил русских читателей любить Бродского», а уезжая в 1991 г. в Израиль, сетовал, что якобы «Бродский в России никому не нужен». Он, есте ственно, преувеличивал. Поэтическая жизнь в то время била клю чом и Иосиф Бродский был в фаворе — среди интеллектуальной элиты, конечно, поскольку поэзия давно уже ушла из области поп культуры, а «гражданская лирика» никого больше не интересовала.

«Так вот Козаков говорил, что Бродский читал свои стихи ужасно, а он читает его хорошо. А я отвечал, что это неправиль ная постановка вопроса. Когда поэт читает, он часто себя не * Михаил Поздняев «Актер и режиссер Михаил Козаков: „Бродский запре щал мне читать стихи“». — Газета «Новые известия», 24. 05. 2005.

слышит вообще. Он поет, как птица на ветке. И находится в это время в каком-то другом даже месте. Об этом Ахматова и Блок проговаривались. Я в этом заунывном полулае-полувое Брод ского больше вижу правды, чем в оформленном кепкой, шар фом и саксофоном чудесном исполнении Михаила Михайловича Козакова» 37.

Однако Анне нравилась манера чтения Козакова. Это всегда было в первую очередь сценическое действо — театр одного актера.

Его личность, его «Я» и, конечно же, его и только его «прочтение» и интерпретация текстов Бродского.

В декабре 1992 г. в кёльнском «Amerika Haus»* Иосиф Брод ский выступал с чтением своих стихов. Это был, увы, последний приезд поэта в Германию. Любители поэзии — в массе своей, как показалось Анне, русские эмигранты из «четвертой волны», встречали поэта восторженно. Те, кому не посчастливилось при обрести билет, слушали прямую трансляцию его выступления в холле и на улице.

Бродский читал свои стихи не с листа, а наизусть. Манеру его чтения, никак нельзя было назвать «декламационной». Не было здесь и никакого «театральничания», сценографии, что явно на блюдалось у Евтушенко, всегда работавшего в первую очередь на публику. Чтение Бродского больше походило на напевное бормота ние: без каких-либо голосовых переливов, глуховато-монотонное, с подвываниями и легким брюзжанием. Однако сама текстура стиха при этом была четко различима, ибо он читал построчно, выделяя каждую строку ритмической паузой. По-видимому, форма и ритм стихотворения играли для него важную роль, и он стремился их раскрыть на слуху у публики. Иногда, начав читать стихотворение спокойным, даже равнодушным голосом, он постепенно заходился, впадал в своего рода «священную истерику».

Когда, по прошествии более чем десяти лет, Анна прочла вос поминание отца Александра Шмемана «Иосиф Бродский читает свои стихи», она была поражена совпадением увиденного ею на том вечере, своих чувств и ощущений, с тем, что испытал в похожей об становке этот знаменитый православный экзегет.

* «Amerika Haus» («Дом Америки») — название культурных центров США в раз личных городах Германии.

«И сразу ясно становится, что настоящее событие совершается здесь, в этой зале, совершается этим голосом, тут, перед нами и для нас, заново рождающимися в своей первозданности стихами. Звук его голоса. На мгновение удивляешься, настораживаешься, — разве так звучали его стихи, когда читались они глазами или голосом для себя? Почти испуг. Но сразу же отдаешься этому напеву — странно му, ни на что не похожему, и понимаешь, почему Ахматова назвала эти стихи магическими.

Заклинание, напор слов, напор ритма, властность, гневность, радость и сила этого напора, словно эти стихи не только должны ро диться в звуке, прозвучать, дойти, но и еще что-то разрушить, раз ломать и смести, что-то, что мешает им, не дает им места в этом тусклом, глухом, акустики духа лишенном воздухе, пространстве и времени.

Бродский читает, почти не двигаясь, без жестов, засунув руки в карманы, только все напряженнее становится выражение его лица, только все сильнее бьет его голос, как если бы физически ощущал он, а с ним и мы, таинственное сопротивление, как если бы все больше усилий нужно было, чтобы его пересилить и преодолеть.

И вот каждое стихотворение — как победа. Когда падает голос и наступает тишина, это не чтение кончено, это не стихотворение по дано нам в своей законченности, а сделано некое высокое, чистое и светлое дело, совершен некий добрый подвиг, за всех тех слепых и глухих, кто не понимает, не знает, не видит, какая и за что ведется в этом мире борьба.

Религиозная поэзия. Слушая Бродского, еще раз узнаешь, что словосочетание это — в сущности, жалкая тавтология»42.

После чтения своих стихов Бродский отвечал на вопросы со бравшихся. Муж Анны спросил: каково его мнение о состоянии оте чественной поэзии сегодня? Бродский, выговорив ему сначала свое неудовольствие за то, что вопрос был задан не на английском, а по русски, ответил затем, что, по его мнению, поэзия в послепере строечной России процветает.

В целом же вопросы слушателей были малоинтересными, по скольку касались мелких бытовых деталей, связанных с личной жизнью поэта. Что показалось Анне до смешного нелепым, так это обостренный интерес слушателей к национальной самоидентифи кации Бродского. Ситуация выглядела как в романе «Золотой теле нок», где Остапу Бендеру, выступавшему в роли Пророка Самуила, задавали один и тот же вопрос: «Еврей ли вы?» Бродскому это было явно не по душе. «Я еврей, русский поэт и гражданин США», — ска зал он резко, ставя таким образом точку на данной теме, которую явно считал пустой, неинтересной и для себя лично неприятной.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.