авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

« Лев Копелев УтоЛи моя печаЛи ХарьКов «права Людини» 2011  ББК 84.4 Р К ...»

-- [ Страница 3 ] --

Но в то же самое время я все больше убеждался, что восприятие речи нельзя рассматривать как такую работу некоего сверхскорост ного ухо-мозгового приемника, при которой стремительно анали зируется поток фонем, раздельных, как звуки морзянки.

Одно время я стал было приверженцем «волновой» теории ре чи. Но потом пришел к новой и уже окончательной уверенности, что мы воспринимаем речь как некое переменное единство (пере менное и во времени и по относительным значениям разных со ставляющих его элементов). Это единство охватывает и дискретные единицы — отдельные звуки, и непрерывные, транзиторные, т. е.

переходные, процессы, и создаваемые теми и другими целостные «блоки» информации: слова, интонации, фразы.

В конце концов я разработал, частью сопоставляя и компили руя вычитанное и выученное, частью заново обдумывая то, что на блюдал сам, такую систему фонетико-физических представлений, которая, как мне казалось, лучше других могла помочь работе моих товарищей — инженеров и техников. Назвал я эту систему «рече вые знаки русского языка».

1) ЧАСТОТНО-ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ дискретные речевые зна ки или фонемы. Их физические выражения — образующие, т. е. форманты.

2) ЧАСТОТНО-ВРЕМЕННЫЕ и АМПЛИТУДНО-ВРЕМЕН НЫЕ транзиторные знаки «речевого лада», т. е. ударения, ин тонации, выразительные колебания громкости или мелодии речи. Их выражения — амплитуды звуковых колебаний, пе реходы основного тона.

3) ВРЕМЕННЫЕ ЗНАКИ: выразительные паузы, ускорения или замедления.

4) ЗРИМЫЕ речевые знаки: мимика, жесты.

0 Утоли моя печали Увлеченно, в иные часы и вовсе забывая обо всем вокруг, я изоб ретал велосипеды и открывал Америки либо строил собственные фантастические умозрительные схемы.

Звуковиды представляли речь прежде всего в двух измерениях:

по времени (горизонтальная ось) и по частоте (вертикальная). Тре тье измерение — энергия (амплитуда) выражалась только в степени потемнения отдельных участков.

Сергей сделал приспособление, позволяющее получать точеч ные — подобно картинам пуантелистов — спектрограммы, с тем чтобы по числу точек определять количество энергии, т. е. высоту соответствующей амплитуды. Но ему все не удавалось получить достаточно объективные и действительно измеримые показатели.

Чем больше энергии, тем больше точек, и они сливались в пятна.

Он разработал прибор, анализировавший спектр по частоте и амп литуде. Получались звуковиды мгновенных (не дольше ста милли секунд) долек отдельных звуков речи. По горизонтали частота, по вертикали — амплитуды.

Я стал мечтать о трехмерном изображении речи. И Сергей сде лал несколько моделей. Десятка два «профильных» частотно-амп литудных спектрограмм выстраивались в ряд по оси времени и так создавали кусочек причудливого горного ландшафта. Но прочесть «трехмерное» слово оказывалось едва ли не труднее, чем по двух мерному звуковиду, а строить подобные модели было и хлопотно, и трудоемко.

К тому же не было уверенности в достаточно точном объек тивном изображении амплитуд. Они ведь более всего зависели от частотных характеристик микрофонов (телефонов). Эти характе ристики сравнительно мало влияли на разборчивость, но различа лись даже у аппаратов, сходных между собой по всем прочим ка чествам.

Когда я стал подробнее выискивать, исследовать физичес кие параметры индивидуального своеобразия голоса, то пришел к убеждению, что именно трехмерное — рельефное — изображение V. Зачем видеть звуки  спектра речи позволяет наиболее достоверно установить индивиду альные особенности голоса и произношения.

Однако таким исследованием нам не пришлось заняться. Сер гею поручили другую работу, потом снова другую… Никто боль ше этим не интересовался, да никто не мог бы заменить Сергея. Он был инженер-конструктор божьей милостью, «быстрый разумом», находчивый, изобретательный, выдумщик, фантазер и мастер зо лотые руки. Он придумывал все новые и новые приспособления к анализаторам спектра, а для «встречной проверки» — насколько мы правильно толкуем звуковиды — создал аппарат искусственной речи — АИР.

10 фотоэлементов, соответствующих частотным фильтрам, уп равляли динамиком-громкоговорителем. На длинной и широкой полосе белой бумаги мы с Сергеем на 10 «строках» густой черной тушью наносили образующие (форманты). Аппарат протягивал этот рукотворный звуковид со скоростью речи;

фотоэлементы «чи тали» его, и сиповатый, механически монотонный голос произно сил: ЖИРНЫЕ САЗАНЫ УШЛИ ПОД ПАЛУБУ. (Эту фразу мы со чинили еще в первые дни существования акустической лаборато рии. Она включила «крайние» по расположению образующих зву ки: самые «низкие» У, Б, П;

самые «высокие» И, Ш, Ж, С, 3, а также «центральные» А, Ы, Л, Н.

С утра и до ночи из разных углов лаборатории, где на стойках и просто на столах монтировали и тут же проверяли панели отде льных узлов, слышалось несчетно повторяемое разными голосами то радостно, то сердито сообщение об уходе жирных сазанов… Странно значительные минуты. Звучали слова, которые про износил не человек, а его создание. Аппарат произносил слова «по шпаргалке», изготовленной нашими руками.

С помощью этого «обратного действия», то есть превращения звуковидов в звук, я собирался проверять, уточнять и подтверж дать наши представления о речевых знаках, об их абсолютных и от носительных значениях.

2 Утоли моя печали Антон Михайлович и Абрам Менделевич сперва были очень довольны АИРом, внимательно слушали мои объяснения. Антон Михайлович одобрительно хмыкал, когда я говорил о возможнос тях теоретических и практических исследований. Несколько раз он показывал начальственным посетителям «единственный в мире»

прибор, произносящий слова, которые никогда не были произнесе ны человеческим голосом. Но вскоре охладел к нему:

— Не вижу профита от этой игрушки. Нам сейчас нужны конк ретные практические результаты. А тут чистая игра ума.

VI. Серый  СерЫЙ Глава шестая Выпуклые, голубовато-серые глаза, кажется, никогда не мига ют. Светло-русые волосы прямые, редкие. Длинное лицо. Сутуло ват. Ходит, загребая плечом. Длинные сильные руки. Говорит не громко, обходительно. Частит выражениями вроде: «осмелюсь за метить», «вызывает недоумение», «простите за прямолинейность», «так сказать, не тот элемент», «имеет место». Но все это вперемежку с блатными словечками, замысловатой похабелью. Быстро перехо дит на свойский, приятельский тон — «Здорово, кореш! Все вка лываешь. Осмелюсь заметить, от работы и кони дохнут. Вот я шес той год разменял. Имею как-никак пятнадцать наличными и пять по рогам. Работаю безотказно. В своем деле спец не из последних.

Слесарь-лекальщик, восьмой разряд;

токарь не хуже;

починяю ма шинки, любую утварь;

электрик-универсал, могу и по сильным, и по слабым токам. От меня инженера впадают в недоумение. Экс тракласс. Однако работаю с головой, без надрыва. Знаю, как нужно:

«себе-тебе-начальнику». Подай мне, что мне положено, а что сверх положенного, я сам возьму…»

Улыбка широкая, оскаливает мелкие крепкие зубы. Смех дроб ный, глоточный, рывком начинается, рывком смолкает.

Евгений Г. в экспериментальной мастерской монтирует элек трические приборы. Те, кто с ним работают, говорят, что он дело знает, иногда толково поправляет инженеров, улучшал уже не толь ко детали, но и целые схемы. Он давнишний радиолюбитель-корот коволновик. Это и привело его в лагерь перед самой войной. Были 4 Утоли моя печали арестованы также его отец — мастер на заводе — и старший брат — военный инженер. Брат расстрелян. Отец умер в лагере. Бывшие воркутинцы рассказывали, что отец и сын непримиримо враждо вали, то ли Женька заложил отца и брата, то ли отец заложил сыно вей, но порядочные зеки сторонились и того, и другого.

В камере Г. спал на нижней койке, а над ним — задиристый, горластый инженер из военнопленных — Костя К., добродушный и не очень умный. Костя случайно надел ватник соседа. И вытащил из кармана аккуратно сложенный листок с текстом, отпечатанным на машинке. Во всех лабораториях были пишущие машинки, и Г.

несколько раз заменял шрифт на трофейных машинках.

Листок без адреса, но содержание не вызывало сомнений: «З/к Семенов в вечерние часы изготовляет из плексигласа портсигары, мундштуки, брошки. Что-то из этого он передавал на свидании, а также дарит другим зека портсигары и мундштуки. Дал (или про дал) для личного пользования з/к Измайлову, Брыксину, Солжени цыну, Герасимовичу, а броши дал (или продал) з/к Лаптеву и Нико лаеву для передачи на свидании. З/к Лаптев на последнем свидании передал письмо жене, указал адрес объекта и распорядок дня, что видно из прихода его жены к забору в час прогулки. 3/к Николаев также передал записку жене с такими сведениями, и его малолет ний сын приходил к забору и даже кричал «папа». 3/к з/к Панин, Копелев, Солженицын каждый вечер в нерабочие часы собирают ся в библиотеке, ключи от каковой у зав. библиотекой Солженицы на, и он их не отдает охране, мотивируя, что имеет материальную ответственность, предъявляя охране предлог, что делает срочную работу. Однако з/к Панин большую часть времени не стоит у свое го кульмана, где он должен чертить, и не слышно, чтоб стучала ма шинка, на каковой Копелев печатает переводы, зато слышно, что они разговаривают, даже повышая голоса до мата, или тихо чита ют литературу, не касающуюся работы объекта, даже стихи. Об их разговорах и дискуссиях можно думать, что имеют политический характер. Один раз я, зайдя за справкой, слышал, как з/к Солжени цын сказал з/к Копелеву со злостью: «Он не великий, он всю Россию VI. Серый  кровью залил». Когда они заметили меня, з/к Панин сказал: «Атан да, господа», на лицах имели смущение. 3/к Копелев нарочно громко сказал: «Нет, врешь, Иван Грозный был великий царь, он завоевал Волгу и Сибирь», — и стал говорить так, как будто весь разговор ка сался царя. Тогда з/к Солженицын тоже стал говорить про Ивана Грозного, а з/к Панин сказал: «Господа, не будем отвлекаться от ра боты». 3/к Панин всегда говорит своим дружкам «господа».

3/к Толстобров в камере говорил с з/к Семеновым, Измайло вым и восхвалял немецкую технику, а также американскую техни ку, а про отечественную советскую аппаратуру сказал: «Наше род ное говно устарело на десять лет!» — Серый».

Именно так был подписан листок, найденный в кармане у Евге ния Г. Костя в тот же день показал его всем, кто упоминался в тек сте. Показывал по очереди, по секрету, заглядывая в лаборатории в рабочие часы. Его распирало от восторга, что узнал тайну, что по мог нам. У каждого спрашивал совета, как поступить дальше. Сол женицын, Панин и я были согласны в том, что самое лучшее — это публичное разоблачение с оттяжкой (т. е. крепкой бранью и угро зами). Сгоревший стукач уже в значительной степени обезврежен.

Костя и еще кое-кто хотели сделать темную. Мы возражали. Ведь теперь уже не скрыть, кто нашел ксиву, и за побои будет отвечать именно Костя. Другие уговаривали вовсе не делать шухера, доста точно, что мы знаем, а ксиву вернуть владельцу, начертав предосте режение. Костя растерялся от разнообразных предложений, к кон цу дня его восторг и азарт угасли, он уже явно тяготился своим открытием, туго соображал, злился на советчиков. И вдруг решил по-своему. Мы все знали, что между тюремным и лабораторным начальством все время возникали свары, и зеки, «которые ушлые», старались использовать это. Костя начал рассуждать:

— Это он кому стучал, конечно же, тюремному куму. Свида нья, разговорчики — это для шарашки плюнуть и растереть. Им он должен стучать по работе, как там план, конструкции, инструмент, трали-вали, дефицитные детали. Я отнесу эту ксиву шарашечному куму с Понтом, думаю, что для него — здрасте, возьмите. Кто-то по  Утоли моя печали терял, я подобрал, передаю по адресу, только все это чепуха, свис тит он, гад, клевещет на людей.

Мы тщетно пытались его отговорить. Он только больше рас палялся. Он был очень высокого мнения о своем уме, сообрази тельности, проницательности, гордился этим не меньше, чем силой действительно крепких мышц.

— У меня котелок, слава Богу, варит, нет еще таких мудрых, чтобы меня перемудрили.

Поэтому любое неосторожное критическое суждение, вро де «Чепуху ты мелешь, дураком будешь» и т. п., возбуждало у него только яростное, бычье упрямство. Так и теперь, отматерив на крик незадачливых оппонентов, он побежал в кабинет оперуполномо ченного по лаборатории и через несколько минут вышел, делая вид, что вполне доволен, однако все же несколько смущенный. Он ска зал оперу все, что придумал заранее, но не приготовил ответа на простой вопрос:

— Вы это кому-нибудь показывали?

— А ты что ответил?

— А я тоже не пальцем деланный, сразу не отвечаю, тяну резину, строю дурака: кому я должен показывать, тому самому, что ли, кто писал? Но кум опять, правда вежливо, однако настойчиво — вы, го ворит, не темните, я спрашиваю, кому из зека показывали. Ну, у ме ня, слава Богу, котелок варит, и не таких мудрых в рот пихал. Гово рю, что специально никому не показывал, но нашел ксиву, положил на столе, пусть люди смотрят, пусть, может, и возьмет, кто потерял.

Никто не взял, я вам и принес. Никто не советовал, я сам надумал.

Он говорит: «Ох и хитрый вы», — и моргает мне, как бляди. А я на те морги — ноль внимания. «Ну, идите, — говорит, — и не болтайте».

А я говорю: «Есть!» — и кругом. На следующее утро Г. после подъ ема пришел как ни в чем не бывало в нашу камеру. Он жил в малой с инженерами, ее называли «палатой лордов»;

а наша большая, мно голюдная считалась «плебейской». Он держал в руках котенка.

— Держи, корешки, подарок! — и метнул котенка на койку Сол женицына. Тот вскинулся:

VI. Серый  — Ты чего животное мучаешь! И вообще ты… Серый, и мы те бе не кореши.

Он только пригнулся на миг, но даже ухмылку не стянул.

— Для кошек это не мучение. Они прыгают с четвертого этажа.

Надо знать, господа интеллигенты.

Тогда я стал орать уже в тоне лагерной оттяжки на полную мощность:

— Не о кошке речь. Ты что, не слышишь, падло, ты, Серый, насед ка, стукач, иди, гад, и чтоб тобой и близко не смердело. Иди, а не то… За этим шли грозные посулы.

Все, имевшие лагерный опыт, знали: когда имеешь дело со сту качом, лучше всего открыто, зло разругаться. Это сразу же снижает цену его информации как «личных счетов». Но ругаться надо тоже до известного предела, чтобы не схлопотать обвинение в «камерной агитации», «подстрекательстве к сопротивлению» и т. п.

Поэтому Митя Панин как самый опытный из нас, перебивая меня, закричал еще громче и угрожающе двинулся на Г.:

— Животных мучаешь, падло! Кошка тебе игрушка, сволочь.

Бросаешь живую тварь, как камень, мерзавец! В человека броса ешь, сволочь. А если она лицо оцарапает? Падло! Гад! Сволочь… В рот… В душу… Пошел вон, хулиган, пока морду не своротили!

Еще несколько человек, успевшие сообразить, что к чему, под хватили оттяжку. Кто-то запустил ботинком, но достаточно точно промахнулся.

Г. отступал к двери, чуть побледневший, но так же скалясь, только глаза потемнели… — А пошли вы все на хрен. Ошалели!

После этого мы трое и еще несколько наших приятелей с ним не здоровались, отворачивались. Но его это, казалось, не смущало.

На прогулках и в столовой все так же звучал его хохоток. И он был всегда в компании. Издалека уже слышалось, как он смачно рас сказывает похабный анекдот, занятный случай из лагерной жизни либо спорит о каких-то футбольных, боксерских или технических проблемах.

 Утоли моя печали Когда весной и летом удлинили вечерние прогулки и разреши ли устроить волейбольную площадку, он оказался капитаном одной из команд, играл очень ловко, щеголял профессиональными ухват ками и словечками. Он пытался иногда заговаривать как ни в чем не бывало и с теми, кто его бойкотировал. Мы отворачивались, но он словно не замечал и через несколько дней опять заговаривал.

Иной не выдерживал, отвечал, хотя сухо и коротко. Нас, упорных молчальников, осталось под конец совсем немного.

В 1951 году Г. освободили досрочно в числе семерых инжене ров и техников, которых наградили свободой и денежными пре миями за создание самой совершенной системы секретной теле фонии.

Он теперь фамильярничал и похохатывал уже с вольными ра бочими. Тех заключенных, с которыми работал, он либо нагло по нукал, — меня не проведете, я сам вчера такой же был, знаю, как темнить, — либо нарочито панибратски улещивал, — не подкачай те, не подведите меня, и я вам помогу.

Других зеков, в, том числе и бывших приятелей по волейболу, он старался не замечать, если они здоровались — едва кивал в от вет. Встречая меня и тех, кто раньше его избегал, глядел присталь но, ухмыляясь, словно бы ждал, что заговорим.

Десять лет спустя он работал по-прежнему монтажником, в другом НИИ, вместе с несколькими бывшими зеками нашей ша рашки. В 1960 году он даже пришел на вечер, когда устраивалась встреча «ветеранов». Он громче всех орал: «А помните, хлопцы, а помните, братки-однополчане?» Рассказывал анекдоты пожирнее, плясал «цыганочку». Вначале некоторые старались и здесь не заме чать его. Устроители встречи, работавшие вместе с ним, просили не скандалить.

— Хрен с ним, он вроде лучше стал, вкалывает на совесть, стара ется. Кроме работы интересуется только футболом и водкой, а жена им помыкает как хочет.

Он единственный из всех нас привел на вечер жену. Щекастая, густо накрашенная бабенка с ухватками бойкой ларечницы или VI. Серый  официантки из третьеразрядной столовки плясала со всеми, визг ливо смеялась анекдотам, запевала арестантские песни.

Когда выпили достаточно много, все стали умильно благодуш ны. Пели «Помню тот Ванинский порт» и «В воскресенье мать-ста рушка», перебирали старых приятелей и сокамерников — кто где живет, кто умер, дедом стал, на пенсию вышел… Г. все же подобрался с Сергею К. и ко мне: «Осмелюсь заметить, давайте чокнемся. Мы ж однополчане. Что было, то прошло. Изви ните за прямолинейность. Зачем зло помнить, лучше о добром ду мать. Чокнемся, чтоб всем здоровыми быть!»

Было очень противно смотреть на потное лицо, дергавшееся за искивающей ухмылкой.

Сергей потом уверял, что я все же чокнулся с Г. и даже пожал протянутую руку, а он послал его куда следует. Сергей для красного словца мог и приврать. Но в этот раз он, может быть, говорил прав ду. Я тогда перебрал водки, и от всего помнилось только общее на строение, смесь надсадной грусти и нарочитого хмельного веселья.

Из окна квартиры, где мы собрались, виднелась ограда бывшей ша рашки. Всего несколько лет прошло, а уже трудно было понять, как могли мы там жить, работать, смеяться. И почему грустно теперь, когда все куда лучше, чем раньше мечталось и в самых дерзких меч тах. Возможно, я и впрямь охмелел и размяк настолько, что пожал руку бывшему стукачу.

00 Утоли моя печали ФоноСКопия. оХота на Шпионов Глава седьмая Нет такой грязной работы, которая не возлага лась бы на современного ученого в «передовых»

коммуно-фашистских странах.

Георгий Федотов. «Новый Град»

…Мы ходим под смертью, шпион!

…Берись за работу, шпион!

…Добудь нам ответ, шпион!

…Дай нам спасенье, шпион!

Р. Киплинг. «марш шпионов»

Поздняя осень 1949 года. В лаборатории только начинали включать приборы, готовить инструменты. Мы с Солженицыным раскладывали свои папки, книги, журналы;

несколько человек ма ячили у железного шкафа, из которого дежурный офицер доставал секретные папки и гроссбухи — рабочие дневники.

Ко мне подошел старший лейтенант Толя, один из помощников начальника лаборатории:

— Вас вызывает Антон Михайлович. Немедленно… Нет, ника ких материалов брать не надо.

Большой, светлый кабинет застлан ковром;

широкий письмен ный стол занимал дальний угол, от него диагонально через всю комнату — длинный, покрытый зеленым сукном. Книжный шкаф.

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов Кресла. Диваны. Круглый столик с графином. Все казалось наряд ным, словно лакированным.

Антон Михайлович и Абрам Менделевич сидели у длинного стола, перед ними два магнитофона и в клубке проводов несколько пар наушников — большие, вроде танкистских или самолетных.

Антон Михайлович поглядел рассеянно, отрешенно.

— Здрасте… Здрасте… Вы, кажется, говорили, что уже как-то определяете физические параметры индивидуального голоса… Не так ли?

— Не совсем. Пока еще приблизительно, в самом начальном приближении. И не определяю, а предполагаю… Сравнительно уве ренно могу сказать только, что своеобразие голоса — это главным образом особенности тембра, которые зависят от микроструктуры гортани, носоглотки, рта… Кое-что удалось наблюдать на звукови дах, когда одно и то же слово один и тот же человек произносил то громко, то шепотом, то вопросительно, то утвердительно. Спектр каждый раз иной, но в нескольких случаях, кажется, удалось рас познать и постоянные индивидуальные черты голоса — я назвал их микроинтонациями и микроладом речи… — Так, так, все это весьма занимательно… Но пока вы еще пла ваете в чистой теории. Это плавание может привести вас и в боло то, и к истокам некой новой науки… Последнее было бы похвально и прелестно. Науки юношей питают, отраду старцам подают. Но мы с вами еще не старцы. Ergo нам требуется наука питательная… Так вот, эти ваши исследования неожиданно приобрели новое, чрезвы чайно важное значение. Настолько важное, что еще и сверхсекрет ное. Здесь на магнитофонных лентах есть нечто, требующее вашего особо пристального внимания… Как вы полагаете, Абрам Менде левич, пожалуй, возьмем быка за рога? Берите наушники и послу шайте голос некоего индивидуя, пожелавшего остаться неизвест ным… Анатолий Степанович, давайте сначала!

В наушниках сквозь шипение и щелчки прорывались, потом внятно зазвучали голоса:

— Але! Але! Кто это говорит?

0 Утоли моя печали — Я говорил. Это посольство от Соединенных Штаты от Аме рика.

— Вы понимаете по-русски? Вы говорите по-русски?

— Я могу плохо говорит, я могу понимат… — У меня очень срочное, очень важное сообщение. Секретное.

— Кто есть вы?

— Этого я не могу сказать. Поймите! Как вы думаете, ваш теле фон подслушивается?

— «Слушивает»? Кто слушивает?

— Кто, кто… Ну, советские органы… Слушают ваш телефон?

— О, ай си… Не знаю… Это ест возможно да, ест возможно нет… Что вы хотели говорит?

— Слушайте внимательно. Советский разведчик Коваль выле тает в Нью-Йорк. Вы слышите? Вылетает сегодня, а в четверг дол жен встретиться в каком-то радиомагазине с американским про фессором, который даст ему новые данные об атомной бомбе. Ко валь вылетает сегодня. Вы меня поняли?

— Не все понял. Кто ест Коваль?

— Советский разведчик… Шпион… Не знаю, это фамилия или псевдоним. Он вылетает сегодня, в понедельник, в Нью-Йорк, а в чет верг должен встретить профессора по атомной бомбе… Шипение… Щелчки… Мы слушаем вчетвером. Прямо напро тив меня Анатолий Степанович, чубатый тяжелый лоб надвинут на густые брови, тяжелый подбородок подпирает крепкие губы. Лени во пожевывает папиросу. Слушает невозмутимо.

Антон Михайлович развалился на стуле, прикрыв глаза рука ми. Абрам Менделевич стоит, низко согнулся над столом, одно ко лено на стуле;

слушает напряженно, шевелит губами, словно повто ряя слова. Заметив, что я взялся за наушники, машет рукой, — мол, будет еще.

Из шипящих шумов возникает тот же напряженный, тревож ный голос:

— Але, але… Это я вам раньше звонил. Тут мне помешали.

— Кто говорит? Что вам угодно?

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов — Я звонил час назад по очень важному делу. Я не с вами гово рил? Вы кто — американец?

— О, иес, я ест американец.

— Кем вы работаете? Какая ваша должность? Ну, какой пост?

— Пожалуйста, говорите не быстро… Кто вы ест? Кто говорит?

— Вы понимаете по-русски?

— Да-а. Понимаю немного… Ожидайте, я буду звать человек понимает по-русски.

— Но он кто? Советский гражданин?

— Кто советский? Я не понимаю. Пожалуйста… — Вы поймите, я не хочу говорить, если советский… Позовите военного атташе. У меня очень важная тайна, секрет. Где ваш воен ный атташе?

— Атташе? Он ест эбсент. Он уходил.

— Когда он вернется? Когда будет на работе?

— О, будет завтра, мэй би сегодня… Час три-четыре.

— А ваш атташе говорит по-русски?

— Кто говорит? О, да… Но мало говорит. Я буду звать пере водчик.

— А ваш переводчик кто? Советский? Русский?

— О да, ест русский. Американский русский.

— Послушайте… Послушайте, запишите… И он снова повторял: «Срочно. Важно! Советский разведчик Коваль;

четверг;

радиомагазин где-то в Нью-Йорке или, кажется, в Вашингтоне;

американский профессор;

атомная бомба…»

Голос не старого человека. Высокий баритон. Речь, интонации грамотного, бойкого, но не слишком интеллигентного горожанина.

Не москвич, однако и не южанин;

Г выговаривал звонко, E звучало «узко». Не северянин — не «окал». Не слышалось ни характерных западных (смоленских, белорусских), ни питерских интонаций… Усредненный обезличенный говор российского провинциала, воз можно дипломированного, понаторевшего в столице… 0 Утоли моя печали Он был причастен к заповедным государственным тайнам и выдавал их нашим злейшим врагам. Его необходимо изобличить, и я должен участвовать в этом.

Прослушали еще два разговора. Новый собеседник — америка нец — говорил лениво-медлительно и недоверчиво-равнодушно.

— А потшему вы это знаете? А потшему вы эту информацию нам даваете? А что хотите полутшит? А потшему я могу думать, что вы говорил правда, а не делал провокейшн?

Тот отвечал натужно. Раз-другой прорывались нотки истери ческого отчаяния:

— Но это я не могу вам сказать… Поймите же, я очень рискую… Почему вам звоню? А потому что я за мир.

— О, аи си! (Прозвучало едва ли не насмешливо.) — Так вы же можете все проверить. Я ведь точно говорю: выле тает сегодня, может быть, уже вылетел. А в четверг должен встре титься… Ничего я не прошу. Сейчас не прошу… Когда-нибудь… потом все объясню… Когда-нибудь потом… (Эти разговоры я воспроизвожу почти буквально. Слушал их тогда снова и снова множество раз;

слова, интонации прочно осели в памяти.) Последняя запись — разговор с канадским посольством. Все тот же надсадный голос просил передать американскому прави тельству про Коваля, радиомагазин, профессора, атомную бомбу… Антон Михайлович включил свои наушники в колодку второго магнитофона.

— А теперь сравним голос этого неизвестного подлеца с тремя другими. Не обнаружим ли сходства или подобия… …Молодой зычный голос докладывал брюзгливому, басовито начальственному о передаче или пересылке каких-то документов.

…Некто усталый раздраженно объяснял жене, что должен за держаться, отстранял упреки, давал какие-то поручения.

…Два молодых собеседника договаривались о встрече в ресто ране, о том, кто каким приятельницам позвонит. Один был тено рок, никак не сходный с тем голосом предателя, другой — высокий VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 10 баритон, чем-то близкий по тембру, — но произношение московс кое, бойкая, фатоватая речь, уснащенная нарочито грубыми сло вечками и оборотами, однако с внятными отголосками хорошего воспитания.

Мне показалось, что голос и речь усталого мужа более всех дру гих напоминает голос и речь того, кто предавал разведчика Коваля.

Оба пижона отпадали. Громогласный рапорт все же вызывал сомнение. Совсем иной характер и стиль речи могли определяться различиями, внятно слышными, однако нарочитыми, искусствен ными.

Антон Михайлович сказал:

— Так вот, с этой минуты вы целиком переключаетесь на одну боевую задачу. Изобличить предателя! Задача абсолютно секрет ная. Вам придется дать соответствующее дополнительное обяза тельство. Для новой работы мы создаем особую лабораторию. Без наименования, просто «Лаборатория № 1». Начальник Абрам Мен делевич, заместитель Анатолий Степанович, вы научный руководи тель. Штаты лаборатории — я полагаю, для начала достаточно двух трех техников — подберем сегодня же из младших офицеров. Ва шим коллегам можете, сказать, что лаборатория выполняет особое задание по криптофонии, разрабатывается чрезвычайно стойкий шифратор, и потом ни звука больше… Помещение для вас уже есть.

Получайте оборудование. Несколько магнитофонов. Осциллограф.

И возьмите второй анализатор. Знаю, знаю, что третий более совер шенен. Однако мы не можем оголять акустическую. Если вам будет нужно, то по вечерам, по ночам будете работать еще и в акустичес кой. Впрочем, можете там анализировать отдельные кусочки ленты.

Но так, чтобы не просочилось ни полслова. За это мы все отвечаем головой. Абрам Менделевич будет докладывать мне ежедневно… Но это чрезвычайное, внеочередное задание отнюдь не отменяет вашей основной работы. Более того, я уверен — это ее только обога тит и ускорит. Ведь мы ищем физические параметры индивидуаль ности голоса. Ищем ключи к узнаванию далекого собеседника. Не обходимо обеспечить возможно более полное восстановление ин 06 Утоли моя печали дивидуального голоса… Выполняя это боевое детективное задание, вы одновременно должны решать все те же акустические проблемы, приближаясь к ним с другой стороны. Это, надеюсь, понятно? Зна чит, действуйте!

*** К тому времени я уже законспектировал дюжину книг и кучу статей по физиологии речи, провел множество экспериментов, пы таясь возможно точнее определить конкретные признаки одного го лоса.

Куприянов, Солженицын и я произносили одни и те же слова с разными интонациями, нарочито изменяя голос, либо подделы ваясь под чужеземное произношение, либо имитируя акцент (гру зинский, еврейский, немецкий, украинский…). Потом я сравнивал звуковиды… Сергей Куприянов сделал приставку к АС-3, которая позволяла «укрупненно» выделять и анализировать отдельные зву ки, отдельные полосы частоты… Иногда казалось, что уже нашел. Вот именно такой рисунок гармоники в звуковиде такой-то гласной, именно такое чередова ние подъемов-опусканий более темных (то есть более энергичных) и более светлых участков присуще данному голосу. Потом оказы валось, что тот же звук этот голос произносил совсем по-другому либо, напротив, обнаруживались очень сходные черты в звуковиде другого голоса.

И тогда надежды, нетерпеливое ожидание, радость сменялись разочарованием, злой досадой, недоверием к себе.

Теперь все эти искания, исследования, предположения нужно было целеустремленно сосредоточить, подчинив одной задаче — найти шпиона.

Часть моих книг и записей, несколько огромных папок со зву ковидами я в тот же день стал перетаскивать в новую лабораторию.

То была небольшая комната, тесно заставленная старыми канце VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 10 лярскими столами и шкафами с испорченными или вовсе «непоча тыми» приборами.

Анатолий протянул мне листок — стандартный типографский текст, в который была вписана фамилия и слова об особо важном правительственном задании. В конце значилось: «В случае разгла шения или саботажа подписавшийся подлежит строжайшей от ветственности во внесудебном порядке» Подписывая, я спросил, как это понимать. В темно-серых зрачках мелькнула искорка улыб ки. Но отвечал он с неизменным угрюмым спокойствием:

— А то значит: если трепанетесь, просто шлепнут без суда и следствия.

*** Мы слушали опять и опять. Прежде всего четыре разговора о Ковале и атомной бомбе. Слушали я и Анатолий Степанович, вы бирая повторяющиеся слова. Сначала слушал я, потом он, и он же «переписывал» выбранные мною слова на особенную ленту, чтобы потом с нее делать осциллограммы и звуковиды. Техническими ис полнителями были три молодые женщины, которые работали через день по 24 часа.

Слова я выбирал такие, которые звучали в разных разговорах подозреваемых: «Алло… Але… звонил… позвонил… слушаю… слушайте… работа… работать… говорит… очень… алло… да… нет… почему…»

Явственно не совпадали голос предателя и голоса «докладыва ющего» и «начальника» — тех собеседников, которые сначала вы зывали было некоторые сомнения. Они были совершенно различ ны по основному тону и тембру… Это стало очевидно уже при срав нении самых первых звуковидов. Для верности мы сопоставили несколько более длительных отрывков. И я дал уверенное заключе ние — это разные голоса. В четырех разговорах «искомого» основ ной тон был достаточно постоянным.

08 Утоли моя печали Оставался «усталый муж».

Подписка о «внесудебной ответственности» не помешала мне в первый же день рассказать обо всем Солженицыну, разумеется так, чтобы никто не мог подслушать. Он расспрашивал, переспра шивал. Услышав о подписке, нахмурился:

— Ты понимаешь, что это не пустая условность? Не вздумай рассказывать еще кому-нибудь. В таких делах третий — лишний.

Ни с кем другим я и не собирался говорить об опасной тайне.

И ему рассказал не только потому, что абсолютно доверял. Хотя это, разумеется, было очень важно. Но мне были нужны еще и его мате матические советы и непосредственная помощь. Требовалось уста новить, насколько возможны совпадения внешних (явственных по звуковидам) проявлений микроинтонаций и микролада речи у раз ных людей. Для этого я решил «просмотреть» возможно большее число голосов. Он предложил исследовать не меньше 50, чтобы лег че определять процентные данные совпадений и отклонений.

Я составил текст, включавший контрольные слова с разными интонациями. «Алло… Говорит такой-то (каждый диктор должен был назвать себя). Кто говорит со мной? Я вам звонил о нашей рабо те. Вы будете сегодня работать? Вы меня слышите? Я буду работать сегодня…» и т. д.

Абрам Менделевич согласился с тем, что необходимо провести массовое исследование.

Он несколько раз говорил:

— Такой негодяй… Такая сволочь… Нельзя, чтобы он скрылся.

Мы должны очень добросовестно проверять и перепроверять… Ес ли из-за нас обвинят невинного человека, будет ужасно. А тот сукин сын будет продолжать шпионить… Солженицын разделял мое отвращение к собеседнику амери канцев. Между собой мы называли его «сука», «гад», «блядь» и т. п.

Антон Михайлович согласился, чтобы я исследовал голоса не менее пятидесяти человек и чтобы использовал всех артикулянтов.

— Только не вздумайте никому ничего объяснять… Вы подпис ку дали? Что же вы им скажете? «Имитация простейшего теле VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 10 фонного разговора для нового шифратора»? Ну, что ж, легенда не слишком замысловатая, но достоверная.

Артикулянтами и дикторами, как обычно, командовал Солже ницын. Все они стали наговаривать контрольный текст. Других «од норазовых» дикторов — заключенных и вольняг — набралось око ло ста, мы вдвоем их инструктировали. Потом провели еще один эксперимент. Текст каждого диктора занимал несколько звукови дов;

изготовляли их по два экземпляра. Один был контрольным.

Звуковиды одного голоса я скреплял вместе и потом сопоставлял, промерял. Все вторые экземпляры перемешивались, и артикулян ты должны были разобраться в куче, в которой было представле но не больше десяти голосов: разделить ее по отдельным дикто рам, определяя «на глаз» индивидуальные приметы. Солженицын и сам увлеченно участвовал в этой игре. Абрам Менделевич хотел использовать не только звуковиды, но и осциллограммы. Мы ре шили сравнить по осциллограммам четырех разговоров все коле бания основного тона голоса, построить соответственные кривые (гауссовские) и сравнить их с такими же кривыми по другим голо сам. Солженицын советовал исследовать не только отдельные абсо лютные значения, но еще и относительные переходы — сравнивать скорости изменения основного тона.

— Скорости, измеренные в миллисекундах, могут быть объек тивным математическим выражением твоих микроинтонаций.

Работали мы напряженно. В иные сутки я спал не больше че тырех часов.

Голос «усталого мужа» оказался по всем данным тождествен ным голосу добровольного шпиона. Вскоре Абрам Менделевич ска зал, что он уже арестован и я должен составить вопросник для сле дователя, такой, чтобы в ответах обязательно были произнесены те же слова, которые звучали в разговорах с посольством. Нужны были все те же простые слова «звонил», «говорил», «работа». Но те перь можно было услышать еще и такие, которых он не произносил в разговоре с женой: например, «разведчик Коваль», «атомная бом ба» и др. Абрам Менделевич и Анатолий с магнитофоном пристро 0 Утоли моя печали ились по соседству от следовательского кабинета, а маленький пье зомикрофон установили неприметно на столе следователя. В тот же день они принесли записи.

Анатолий рассказывал:

— Обыкновенный пижон. И чего ему не хватало?! Должен был ехать в Канаду, работать в посольстве на ответственной должности.

А полез в шпионы. Засранец! Теперь и шлепнуть могут.

Абрам Менделевич был возбужден. И когда мы оставались на едине, говорил доверительно:

— Это просто ужасно! Ведь обыкновенный, наш советский парень. Как говорится — из хорошей семьи. Отец — член партии, на крупной работе, где-то в министерстве. И мать тоже, кажется, в партии. Сам был в школе отличником, активным комсомольцем.

Приняли в дипломатическую школу, в армию не взяли. Там всту пил в партию. Потом работал в МИДе. Ему доверяли. Ездил за гра ницу. И вот теперь получил крупное назначение — второй советник посольства. Должен был ехать с семьей. Жена — комсомолка, тоже работала в МИДе, двое детей, плюс еще теща. И в тот же день, как получил билеты, стал звонить по автоматам в посольство. Узнал где то случайно об этом Ковале и побежал. Продавал авансом. Рассчи тывал, конечно, когда приедет, сразу перебежать, как этот гад Крав ченко. Вы читали в газетах? Сведения, конечно, особо ценные, и он старался, чтобы поскорее. Теперь там, в Америке, пострадают наши люди… Я видел его, когда привели. Обыкновенное лицо. И фами лия обыкновенная — Иванов. Конечно, выглядит растерянным, по давленным. Вы же слышите, как отвечает. А следователь — майор, очень серьезный, интеллигентный. Говорят, опытнейший кримина лист. Нет, это просто непостижимо, как наш человек может пойти на такое… Допрос, записанный на пленку, был, видимо, не первым. Следо ватель спрашивал медленно, звучно, красуясь голосом, старательно подбирая слова: знал ведь, что записывают.

— Что же, вы наконец вспомнили, о чем говорили по телефону с американским посольством?

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов Отвечал печально-приглушенный, но явственно знакомый «тот самый» голос.

— Ничего я не вспомнил. Не говорил я ни с какими американ цами.

— Мы ведь вам дали прослушать. Ваши разговоры были за писаны, когда вы звонили в посольство. Наша техника на высо те и позволила разоблачить ваши преступные замыслы… Так что я повторяю вопрос: о чем вы говорили, когда позвонили в амери канское посольство?

— Не говорил я и не звонил… Это не я звонил… Я же слышал, это совсем не мой голос… на вашей машине. Этому никто не мо жет поверить. Я член партии, я советский дипломатический работ ник… получил ответственное назначение.

— Ладно, ладно… Это мы уже слышали. Но сейчас идет следс твие не о вашей дипломатической работе, а о вашем преступном де янии. Факты говорят против вас. Очевидные факты. Вы знаете, кто такой Коваль?

— Не знаю. Не знаю никакого Коваля.

— Так, так. А как нужно говорить — Коваль или Коваль?

— Не знаю. Не знаю я такого.

— А вы все-таки подскажите мне, как надо правильно сказать — Коваль или Коваль.

— Не понимаю, зачем… — А вы не понимайте, но говорите… Так как же?

— Ну, наверное… Коваль.

(В тех разговорах он чаще произносил с ударением на первом слоге.) — А теперь попробуйте по-другому сказать — Коваль. И гово рите громче, а то я что-то плохо слышу.

— Ну, пожалуйста, Коваль.

— Так, так, значит… Так кто же, по-вашему, звонил в американ ское посольство?

— Не знаю я.

— А кто говорил им, то есть американцам, про Коваля?

 Утоли моя печали — Не знаю… Ну, честное слово не знаю.

— Честное? Чего же вы не знаете?

— Ничего не знаю… Ничего про это грязное дело не знаю и знать не хочу (всхлипывает).

— Ну, ну, давайте будем поспокойнее. Значит, не знаете, кто звонил и кто говорил?

— Не знаю.

— Чего не знаете?

— Кто звонил, не знаю… Кто говорил, не знаю… Не я… Кля нусь вам, не я… — А где же вы лично находились в тот самый понедельник, в одиннадцать ноль-ноль? На работе?

— Я уже говорил… Я не помню точно по часам. Я в тот день ез дил по разным делам, насчет билетов, и в таможню… — Так, так… Значит, вы в тот день не работали? Я вас спраши ваю — были вы на работе?

— Нет… Не помню… Кажется, не был.

— Что значит «кажется»? Вы работали или не работали?

— Нет… Тогда уже не работал.

— А где же вы находились в одиннадцать ноль-ноль, в тринад цать-тридцать, то есть в полвторого, и в шестнадцать ноль-ноль, то есть в четыре часа? Где вы были?

— Ну, не помню точно. Я готовился к отъезду… Следователь еще долго говорил нарочито внятно, слушая се бя, спрашивал, играя выразительными интонациями недоверия, насмешки, презрения. А тот отвечал заунывно. Рассказывал, как он собирался всей семьей выехать в Канаду, уже все было готово, и вдруг его арестовали… *** Отчет о сличении голосов неизвестных А-1, А-2, А-3, А-4 (три разговора с посольством США и один с посольством Канады), неиз VII. Фоноскопия. Охота на шпионов вестного Б (разговор с женой) с голосом подследственного Иванова занял два больших толстых тома. В них вошли тексты разговоров, подробные описания принципов и методов сличения, были прило жены осциллограммы, звуковиды, статистические таблицы, схемы и диаграммы, составленные по контрольным словам.

Подписали отчет начальник института инженер-полковник В., начальник лаборатории инженер-майор Т. и я — старший научный сотрудник, кандидат наук… Фома Фомич пришел в новую лабораторию величественно-бла госклонный:

— Хороший почин. Давайте, чтоб и в дальнейшем не хуже, а лучше.

Абрам Менделевич стал ему рассказывать, что мы находимся «на пороге открытия новой науки» — новых путей в научной кри миналистике.

Он кивнул снисходительно:

— Ну, давайте, давайте, чтоб нашему теленку, как говорится, волка скушать.

Новую науку собирался открывать я и назвал ее по аналогии с дактилоскопией «ФОНОСКОПИЯ». Мне представлялась осущес твимой такая система точных формальных характеристик голоса, которая позволила бы «узнать» его при любых условиях из любого числа других голосов, даже очень похожих на слух.

Мы заканчивали оформление подробного отчета о первом фо носкопическом опыте установления личности при звукозаписи раз говора. Тогда же я составил предварительный план исследований, необходимых и для развития фоноскопии, и для возможно более точного определения конкретных условий «узнаваемости» голоса, восстановленного после шифрации телефонного разговора.

Нужны были тысячи опытов.

В разработке этого плана мне помогал только Солженицын;

он снабдил меня математической аргументацией.

Антон Михайлович проглядел мою «докладную» внимательно, однако без видимого удовольствия:

 Утоли моя печали — Широко размахиваетесь, батенька мой. Слишком широко!

Так, что заносит вас за пределы возможного… Во всяком случае за пределы целесообразного и благоразумного! Оно, конечно, прелес тно бывает помечтать, но вот это уже чересчур. «Безумству храб рых поем мы славу…», «Безумец открыл новый свет…» Романтика, все — романтика. Однако нам требуются не безумные, а разумные, полезные дела — уже сегодня полезные, профитабельные! Да-с.

А мечты — «мечты, мечты, где ваша сладость?»… А сладости поз волительны, как и положено, на десерт. Вы неплохо преуспели в ка честве фонетического акустического повара-пекаря. Так извольте заботиться прежде всего о пище насущной… Прежде всего и глав ным образом и преимущественно о наших системах, о разборчи вости и узнаваемости речи в их каналах. Тут нужна повседневная кропотливая работа с каждой новой панелью, с каждой новой ком бинацией узлов… Теперь вошло в моду по всякому поводу говорить о философии. Это с легкой руки американцев. Мол, философия та кой-то электронной схемы или философия такой-то лампы. Кажет ся, вы, Абрам Менделевич, недавно очень «изячно» толковали о фи лософии полупроводников. А теперь вот и фоноскопическая фило софия!… Но ведь это еще только чистое умозрение. Вы, конечно, можете и с этим повозиться — поварить, пожарить… Но прошу без отрыва от основной плиты. Как вам, должно быть, известно, «тео рия сера, но вечно зеленеет древо жизни».

Абрам Менделевич не возражал ему, но, когда мы оставались наедине, он весьма критически отзывался о нашем «Антоне Вели колепном».

— Барин, светский болтун! Конечно, образован, толковый ин женер, способен придумывать и выдумывать. Но поверхностен, вспышкопускатель… Легко зажигается идеей — чужой или сво ей, — иногда находит оригинальные смелые решения… Но не хва тает ни глубины, ни широты. Вцепившись в одно, уже не хочет смотреть по сторонам. Свою ограниченность называет сосредото ченностью, целеустремленностью. А на поверку просто боится рас теряться, боится разносторонних исследований, широкого фронта VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 11 работ. Способный технарь-эмпирик с претензиями на ученость, на блеск эрудиции. Типичный беспартийный спец, хоть и в полковни чьих погонах… Все же он, конечно, лучше многих других. Что на зывается — хорошо воспитан. Не орет, не хамит, не матерится. Но если понадобится — предаст и продаст лучшего друга… Лабораторию № 1 Абрам Менделевич хотел сохранить, сказал, что добивается даже расширения штатов, — будем заниматься и фо нетикой, и фоноскопией. И еще кой-какими разработками. Прежде всего дешифрацией речи и голосов. Всегда приветливый к сотруд никам-арестантам, к Солженицыну и ко мне он явно благоволил.

Но когда я более чем подружился с одной из наших технических сотрудниц (мы оставались вдвоем по вечерам в комнате, которую полагалось запирать изнутри как «особо секретную»), она рассказа ла мне, что именно говорил Абрам Менделевич о бдительности на общем партийном собрании вольняг и на летучках партгруппы:

— Среди нашего спецконтингента большинство — враги наро да. Есть, конечно, и такие, кто более или менее искренне раскаива ется в совершенных преступлениях. Но об этом будут судить ком петентные органы, а мы все должны за ними наблюдать, чтобы, ес ли спросят, дать необходимые сведения. Есть и злобные, неразору жившиеся враги, такие, кто почти не скрывает ненависти к Совет ской власти. За ними нужен глаз да глаз. Пока они добросовестно работают, приносят пользу, им будут создавать условия, некоторых материально поощрять, а тех, кто помоложе, кто не закоснел, может быть, даже перевоспитывать… Но самые опасные, самые ковар ные враги — это двурушники, неразоружившиеся и нераскаявши еся. Такие, как Копелев. (Он назвал еще несколько имен из других лабораторий — моя «осведомительница» вспомнила только Евге ния Тимофеева.) Эти все еще в масках, все еще скрывают подлин ное нутро, притворяются советскими патриотами, даже идейными коммунистами… С ними требуется удвоенная, утроенная бдитель ность. Нельзя верить ни одному их слову. Решительно избегать лю бых разговоров, не имеющих отношения к работе. Конечно, нужно учиться всему, что они умеют, использовать их знания. И поэтому 6 Утоли моя печали не следует создавать конфликтных отношений, грубить, говорить резкости… Но о каждой попытке сближения немедленно доклады вать, а самим уклоняться вежливо, но категорично… Две из трех моих технических помощниц так и поступали. Они либо «не слышали» посторонних вопросов («Где вы учились? Что вы читаете? Вы замужем?»), либо отвечали: «В рабочее время раз говаривать не положено… Пожалуйста, не спрашивайте… Не раз говаривайте, не надо, а то и мне, и вам только неприятности будут»

и т. п. Однако третья оказалась и смелее, и темпераментнее, и лю бопытнее остальных. Она была недовольна мужем — полковником МГБ. Он целые месяцы в разъездах, «дома только ест и пьет до око сения… И, должно быть, на стороне гуляет, на жену не хватает ни времени, ни сил».

Большеглазая, губастая, густобровая и длинноногая дочь мос ковской окраины, тридцатилетняя жена преуспевающего чекиста и мать двух детей, которых пестовали бабушки, прежде работала телеграфисткой где-то в органах и попала на шарашку в числе «тща тельно проверенных кадров». (Большинство из таких не слишком квалифицированных вольняг составляли родственники сотруд ников МГБ.) Ее направили в нашу лабораторию работать и учить ся с тем, чтобы потом заменить спецконтингент. Она оказалась безнадежно невосприимчива к фонетике и к акустике, забывала простейшие объяснения, но быстро научилась изготовлять опрят ные звуковиды, сушила их, ловко сортировала «на глаз», аккурат но подшивала всяческие бумажки, таблицы и т. п. При этом охотно рассказывала о себе, о начальстве, обо всех товарках и товарищах и легко уступила домогательствам оголодавшего по женской ласке арестанта. На добрые полгода она стала мне подружкой. Предосте режения начальника ее не испугали:

— Он же — Абрам, а евреи всегда врут. Ты не обижайся, ты не похож на еврея. И вообще бывают исключения: у меня в техникуме подруга была Роза-евреечка. А я говорю про большинство. Ты вот за немцев заступался. Ну, конечно, и среди них бывают хорошие люди, даже члены партии. Но как нация они наши враги. Правда, поляки VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 11 еще хуже. Мы с мужем год жили в Польше, он там при посольстве работал. Я сама видела, какие они двуличные, как нас ненавидят.


И муж всегда говорил, что они даже хуже немцев и хуже евреев.

Все попытки спорить, отстаивать хотя бы умеренно интернаци оналистские взгляды оставались безуспешными, так же, как и при зывы к ее партийной совести. Почти не возражая, она слушала бо лее или менее терпеливо.

— Ой, ну хватит, ты прямо, как пропагандист, лекцию завел.

Вот я лучше тебе анекдот расскажу (или «случай из жизни»)… Ну, я тебе верю, верю. Но это ты так учился, а в жизни бывает по-дру гому… Осенью она сделала аборт.

— Третьего ребенка я не побоялась бы. Где двое сыты, там и третьему найдется. Только я чужой крови боюсь. Говорят, у евре ев и кожа другая. Вон ты какой волосатый… Нет, нет, никак нельзя, чтоб в семье жил ребенок с чужой кровью… Нельзя!

Однако и после этого наша связь продолжалась, пока сущест вовала лаборатория. Одно время я и впрямь был влюблен в нее. Ра дость этой близости совпадала с увлекательной работой, с новыми надеждами. А она рисковала. Разоблачение грозило ей не только се мейными неприятностями. Страх, сознание опасности обостряли чувственность. Но она еще и по-бабьи меня жалела:

— Ой, как же это возможно, чтоб здоровый мужчина десять лет без женщины. Ужас какой! Бедненький! Ну, ладно, давай сделаем… Нет, мужа я никогда не брошу, он отец моих детей. Семью нельзя разрушать. А с тобой мы будем дружить. Когда освободишься, тебя здесь оставят. Работа ведь какая секретная. Отсюда уже никуда не отпустят. Ты меня тогда забудешь? Нет?! Ну, мы тогда в домашних условиях еще лучше будем «делать»… Это было ее заветное слово.

— Ты знаешь, я когда слышу, кто-нибудь — мужчина или жен щина — говорит «делать», «будем делать», хоть и знаю, что это про другое, а внутри все задрожит и очень захочется.

8 Утоли моя печали (Когда лабораторию № 1 расформировали, ее перевели в меха нические мастерские, и там вскоре она завела себе любовника, тоже заключенного. А я уже до конца срока — три с половиной года — пребывал на монастырском уставе.) Значит, Абрам Менделевич просто лицемерил, притворялся, когда разговаривал с нами доверительно, по-приятельски? И зна чит, потом «немедленно докладывал»? Но кому? О шарашечном куме он сам же напоминал мне: «Остерегайтесь! Любое ваше неос торожное слово могут доложить майору Шикину. Его доверенные информаторы работают и живут рядом с вами. И он, чтоб вы знали, человек неумный, но педантичный, решительный и ненавидит всех интеллигентов, не только заключенных, но и вольных. Он за всеми нами следит и за Антоном Михайловичем…»

А может быть, призывы Абрама к бдительности должны бы ли обезопасить его самого, предупредить возможные подозрения или обвинения в братании с зеками, на случай если, подружившись с кем-либо из вольняг, мы вздумали бы рассказывать о наших с ним «нерабочих» беседах?

*** Заключенный радиотехник С. был осужден где-то на Северном Кавказе и хотя некоторое время состоял при зондеркоманде чуть ли не шофером карателей, но получил всего восемь лет. Говорили, что малый срок достался ему в награду за то, что он заложил контр разведке множество людей — выступал свидетелем в нескольких показательных процессах, после которых главных обвиняемых по весили.

Он держался уверенно, даже развязно;

все начальники хвалили его за техническую сметку и золотые руки.

— А я так. Разок-другой гляну на схему — и можете забирать в ящик. Сам все смонтирую да еще и рационализирую. Элементов будет меньше и вообще проще. А все те схемы, какие я когда-ни VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 11 будь работал, у меня вот тут, — стучит пальцем по низкому, широ кому, складчатому лбу. — Пускай скажут: нарисуй-ка ту панель, что в прошлый месяц для Антона монтировал, — пожалуйста! Зажму рюсь — вспомню и нарисую так, что никакой инженер-профессор не пригребется.

Его технические достоинства были неоспоримы. Но работав шие вместе с ним говорили, что он угодливо выслуживается.

— Чуть что, на полусогнутых бежит, выгребывается, как сука, любому, кто с погонами, задницу лижет.

Наиболее недоверчивые утверждали, что он и «куму дует».

С. жил в той же камере, что и мы с Солженицыным. Осенью 1949 года, утром, после поверки, когда большинство уже ушло из камеры, в его углу несколько человек заспорили об амнистии, и С.

сказал:

— Ну, к Иоськиным именинам верняк должна быть амнистия!

Несколько мгновений напряженного безмолвия. Потом кто-то спросил, обращаясь ко мне:

— А ты, Борода, как об этом думаешь?

Мы с Солженицыным находились в противоположном углу комнаты, разговаривали, и я сделал вид, что не расслышал.

— Эй, Борода, как думаешь: будет амнистия или нет, ты же га зеты читаешь!

— Как думаю? Мне еще в Бутырках объяснили, откуда взялось слово «жопа», — это означает: «ждущий освобождения по амнис тии». Вот так и думаю.

В тот же день меня вызвал из лаборатории шарашечный кум, майор Шикин.

Его кабинет был прямо напротив кабинета начальника инсти тута, но отделялся от коридора еще и открытой, темной прихожей.

Туда выходила также дверь канцелярии. В этой прихожей торчали иногда то вольные, то заключенные, ожидавшие приема у Антона Михайловича, в канцелярии или у кума.

0 Утоли моя печали Шикин — одутловатый головастик почти без шеи;

большой, но пустой и тяжелый лоб бычился над тусклыми глазами, а длинные мягкие губы брезгливо тянулись углами вниз.

— Ну, как у вас там дела? Как работаете? Успешно?

— Стараюсь. А как получается, это уж пусть начальство судит.

— Но вы сами как понимаете: с полной отдачей работаете? Про являете инициативу?

— Так понимаю, что да. С полной! Проявляю!

— Вы, конечно, догадываетесь, зачем я вас вызвал?

— Никак нет.

— А все-таки, может, припомните? Вам нечего мне сообщить?

— Простите, но я давал особую подписку: без разрешения пря мого начальника… — А вы не уклоняйтесь… Я вас не про вашу работу спрашиваю.

Про это спросим, когда надо будет. Я другие вопросы имею в виду… Разговаривая, он смотрел на бумажки, которые перебирал на своем столе, только изредка поднимая тяжелые веки. Но тут на прягся и уставился «чекистским» взглядом:

— Сегодня утром в вашей камере, тоись общежитии спецкон тингента, велись антисоветские разговоры. И вы лично принимали участие… — Это неправда. Ничего подобного не было.

— Тоись это как? Это вы что же, посягаете сказать, что я говорю неправду?!

— Нет, не вы. Ведь вы же у нас в камере не были. А вот тот, кто вам такое сказал, просто соврал. Никаких антисоветских разгово ров я и слыхом не слыхал.

— А я вам докажу, что вы слышали, как заключенный С. поз волил себе грубо-антисоветски говорить о вожде народа. А вы ему реплику давали.

— Ничего подобного никто доказать не может. Поняв, в чем де ло, я, по давно усвоенному арестантскому опыту, решил отпираться безоговорочно.

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов — С заключенным С. я вообще компании не вожу. Мы работа ем в разных отделах. А сегодня утром я даже не помню, чтоб его ви дел. Наши койки на разных концах камеры. Вы можете проверить.

— И значит, вы будете говорить, что не слышали, как он сегод ня рассуждал об амнистии?

— Нет, не слышал. И не могу ничего слышать с того конца каме ры. И вообще не прислушиваюсь к чужим разговорам. У меня го лова работой занята. Я и сегодня пришел в камеру только в третьем часу ночи. И заснул не сразу, все думал о серьезном деле. Утром еле глаза продрал… В это время позвонил телефон. Он взял трубку.

— Шикин слушает… Так точно… Минутку… Выйдите за дверь в коридор и никуда не уходите: мы с вами еще не закончили.

Едва я закрыл дверь, как увидел Солженицына, выходящего из кабинета Антона Михайловича. Я тихо окликнул его, и он по взгля ду, мимике понял, что дело важное. Я зашептал:

— Шикин вызвал. Допрос. Какой-то утренний разговор в каме ре. Якобы С. трепанул что-то антисоветское. Но мы ведь ни хрена не слышали и слышать не могли. Какая-то сука дунула. Он сейчас телефонит. Еще позовет. Я сошлюсь на тебя как свидетеля. Мы с то бой разговаривали. Ничего не могли слышать.

— Вот именно. У нас же был спор о данных вчерашней артику ляции. Ты все уверял, что надо повторить, а я тебе, падло, доказы вал, что и так все точно.

— Предупреди С.

— А он не расколется?

— Вот и предупреди.

За дверью послышались шаги.

— Давайте, входите… Ну, что, ничего не вспомнили?

— Нет, гражданин майор. И сколько б ни тужился, не могу вспомнить того, чего не знал, не видел и не слышал.

— А какие вы сегодня утром шуточки пускали насчет амни стии?

 Утоли моя печали — Шуточки насчет амнистии? Ах, вот оно что! Опять вас не правильно информировали. Ничего антисоветского я не допускал и не могу допускать. Так как был, есть и всегда буду советским че ловеком. А шутка про амнистию — это старая, можно сказать, древ няя шутка: «ждущий освобождения по амнистии» — из первых букв — же-о-пе-а — получается неприличное слово, которое я при вас и повторять не хочу. Но эту шуточку еще до революции блатные придумали. Ничего в ней антисоветского нет. Одно мелкое непри личие… — Говорить вы умеете. Только меня не заговорите… Вы же эту самую шуточку в антисоветский разговор с С. пускали… Есть точ ные данные… — Нет! Нет и только нет. Не точные это и не правдивые данные.

Я хорошо помню: сегодня утром мы с Солженицыным долго раз говаривали, даже поспорили насчет вчерашних артикуляционных испытаний. И никаких других разговоров я ни с кем не вел. А эту шутку я не раз повторял, может, и сегодня кому-нибудь сказал, не помню кому, — такой чепухи в голове не держу. Но только не С., это уж точно, я его не видел, не слышал, с ним не разговаривал. Могу вам дать формальное показание с подписью.


— Это уж мое дело, как ваши показания оформлять. Если на до — и протокол составим, и подпишете, и будете отвечать за дачу ложных показаний.

— Мне это не грозит. Я не лгал и лгать не собираюсь.

— Да? А как же вы пишете заявления о своем деле во все дис танции — и в ЦК, и в Верховный суд, и даже лично товарищу Ста лину и все хочете доказать, что вы советский патриот, преданный родине и партии… Но не хочете доказывать свою преданность на деле, как вам уже предлагали, уклоняетесь помогать органам. И вот сейчас, подтверждается… Какое может быть доверие всем вашим словам, когда вы заверяете в патриотизме и преданности, если вы сейчас, на данный момент не желаете помогать органам?

— Гражданин майор, я уже вам докладывал и могу только пов торить: вся моя работа здесь, в этом НИИ МГБ, есть работа для ор VII. Фоноскопия. Охота на шпионов ганов — профессиональная, научная работа по созданию секретной телефонии. И работаю я не за страх, а за совесть, это видно каждо му, кто хоть что-нибудь понимает… — Знаю, знаю… я же вам сказал, что не о работе говорю, а об вашем морально-политическом уровне, об вашем патриотизме.

— Мой патриотизм я доказал всей своей жизнью — на фронте боевой работой и кровью доказывал. Кровью, а не чернилами в ве домостях зарплаты или в доносах… — А вот это вы уже опять допускаете… Это уже можно расце нить как антисоветчину. Вы допускаете оперативные сигналы на зывать доносами.

— Ничего я такого не допускаю… И ни о каких оперативных сигналах я не говорил. Если б я заметил где угрозу саботажа или вредительства, я бы сам сигнализировал без всякого спросу… Но доносить, то есть докладывать о разговорах, какие они бы там ни были, не стану, не хочу. Не мое это дело. И еще я убежден, что со ветской власти никакой угрозы от этого нет. Ведь разговоры-то за решеткой, в тюрьме. А тот сигнал, из-за которого вы меня сейчас вызвали, был именно донос, лживый донос. И от него только вред.

И вы сами время теряете, нервы треплете, и меня от работы отор вали. А я сейчас работаю по важнейшему оперативному заданию, о котором даже с вами говорить не имею права.

— Ладно, ладно… Вы и так уж тут наговорили сорок бочек… Идите… Но чтоб никому ни слова… Вечером того же дня С. подошел ко мне в камере:

— Дай руку, браток… Спасибо! Я узнал, как ты сегодня мне подмогнул. Не дал слабинку, не кололся… Ты молоток!

— А мне и нечего было колоться. Я ничего не слышал и не ви дел. И ты мне не мигай, как блядь рублевая. Подумай лучше, какая сука на тебя дунула, да еще набрехала. И вообще, иди ты на х… С. не получил никакого взыскания. Те, кому я рассказывал об этом допросе, полагали, что либо Антон защитил мастера золотые руки, либо тот сам стукач и отбрехался, что затеял разговор для провокации.

 Утоли моя печали *** Антон Михайлович был не только начальником института, но и автором одного из трех или четырех проектов абсолютно секрет ного телефона. Каждая из таких разработок велась в особой лабо ратории.

Некоторые из них основывались на американских системах искусственной речи «Вокодер». Молодой инженер-заключенный Валентин Сергеевич Мартынов придумал свою оригинальную сис тему выделения и кодирования основного тона речи, сулившую значительные преимущества по сравнению с американскими, т. е.

теми, которые были уже опубликованы в американских изданиях;

Антон Михайлович сперва заинтересовался, но потом решил, что это потребует значительной перестройки начатой работы без пол ной гарантии успеха.

— Задумано прелестно, однако попахивает прожектерством.

Нечего нам тут изобретать велосипеды и самовары. Покажите мне хоть что-либо подобное в «Journal of Acoustical Society»… He пока жете? Ну, так занимайтесь своей плановой работой. И не лезьте по перед батька в пекло.

Пылкий Валентин, влюблявшийся в каждую свою новую вы думку, а в этом проекте уверенный вдвойне, т. к. его одобрили уже несколько серьезных специалистов, стал петушиться:

— Да помилуйте, что же это такое?! Всюду пишут, по радио говорят о наших приоритетах, чтоб не поклонялись иностранщи не… А тут, когда мы действительно можем разработать совершен но оригинальную систему, вы отсылаете меня к этому джорнэлу… Да что я в нем не видел? Да это же низкопоклонство настоящее по лучается… Антон Михайлович покраснел пятнами и заговорил зловещим фальцетом:

— Извольте немедленно прекратить эту клоунаду! Вы получи ли приказание. Вы забываете, кажется, где находитесь! Никаких возражений я не потерплю.

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 12 На другой день Валентина отправили в карцер на десять суток.

Абрам Менделевич объявил, что он наказан за нарушение дис циплины.

Вернулся он из бутырского холодного карцера синевато-блед ным. Он и раньше отличался худобой, а тогда стал скелетно тощ.

Сергей К. говорил, что у него на животе позвонки проступают.

…Военнопленные немцы работали на строительстве и не посредственно в помещении шарашки, настилали полы в коридо рах, оборудовали котельную, уборные, даже некоторые кабинеты.

И в подвалах, и в коридорах стояли шкафы со все еще недоразо бранными архивами берлинских лабораторий «Филипс». Среди наших спецзека было тогда уже несколько немцев — инженеров и техников. Они, так же как я, переговаривались с пленными на хо ду в коридоре, уславливались о встречах в подвале. Иногда мы вели с ними простейший обмен: мы давали селедку и папиросы (нам по лагался спецпаек: по 1-й категории — «Казбек», по 2-й — «Беломор», по 3-й — «Север»), а они где-то добывали водку, бритвенные лезвия, заграничные носки. Некоторых я знал в лицо, на их вопросы отве чал, как полагал обязательным для работника спецобъекта, блюду щего «гостайну»: мол, я — переводчик, перевожу всякую научную литературу, а что здесь делают — не знаю и не понимаю. Можно бы ло не сомневаться, что их земляки более откровенны. В одном из ночных разговоров с Антоном Михайловичем я спросил:

— Вот мы на свиданиях с родственниками не смеем даже наме кать, где находимся. Каждую бумажку после работы кладем в сейф.

Всё тайны. А как же военнопленные?

— Сия проблема вас не должна беспокоить. Есть кому об этом заботиться. Уж поверьте мне, они свое дело знают, соображают не плохо и ни в чьих советах не нуждаются.

Вскоре один из наших немцев радостно сказал мне:

— А я сегодня своими глазами видел открытку с немецкой маркой. Помните, у военнопленных был бригадир, такой высокий блондин, лейтенант? В прошлом месяце его увезли с целой парти ей… Сказали, на родину. Никто не верил. А вчера некоторые полу 6 Утоли моя печали чили открытки и письма. Лейтенант написал из Дортмунда. Просто не верится… Отсюда уехал домой, в Германию.

Об этом узнали некоторые зеки, наперебой матерились — вот что значит «гостайна»!

И опять был ночной разговор с благодушествующим Антоном Михайловичем:

— А ведь теперь можно с точностью плюс-минус два-три дня сказать, когда именно американская разведка подробно узнала о на шем институте. — И я рассказал об открытке лейтенанта, которую, мол, сам видел у военнопленных.

Он зло нахмурился, застучал пальцем по столу. Мы были на едине.

— Вот что, дражайший, я вам уже говорил достаточно ясно — не суйтесь не в свое дело. Если я — начальник объекта — вынужден пользоваться этими фрицами, значит, для этого есть достаточные основания. Не могу я вам все объяснять… Вы же взрослый человек, должны бы уже сами понимать… Так вот, я вам приказываю — это вы понимаете? — приказываю раз навсегда прекратить разговоры на подобные темы. Пользы вы никому не принесете, а навредить можете, и весьма сильно, прежде всего себе самому. Не спрашиваю даже — понятно ли. Приказываю!

Больше я об этом не заговаривал. Колебался, не написать ли в ЦК, но не решился и презирал себя за беспринципность.

Солженицын проводил длительные многоступенчатые артику ляционные испытания нескольких новых моделей. Работал он до тошно, безукоризненно и добросовестно.

«Диагнозы» — то есть оценки испытуемых каналов — он ста вил решительно, уверенно, в иных случаях даже залихватски без апелляционно. Сказывались молодость и армейские замашки.

Модель, автором которой был Антон Михайлович, так называе мая «девятка», оказалась на последнем месте. Докладывая о резуль татах испытаний, Солженицын не преминул отметить еще и плохое качество звука, и значительное искажение тембра голоса.

VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 12 Антон Михайлович несколько раз прерывал его доклад вопро сами, но тот не давал себя смутить.

— Итак, Александр Исаевич, вы похоронили «девятку»… Да-с, но меня огорчает всего более, что хороните вы ее не как дорогого покойника, близкого многим из нас, а как пьяного бродягу, умер шего под забором… Саня рассказывал об этом смеясь и с гордостью — ведь он-то был прав, уверен в себе и вдвойне доволен — прищучил «самого».

Но я встревожился.

Антон Михайлович обычно бывал с нами любезен, иногда шут ливо или величаво-снисходительно давал понять, что весьма ценит наше прилежание, энтузиазм, образованность… Приходя в тихие, вечерние часы, он заговаривал и на посторонние темы — о литера туре, музыке, живописи, истории… Заметив на столе колокольчик, звон которого мы записывали, проверяя частотные характеристики телефонов, он сказал:

— Приятный звук… Вот таким же моя бабушка вызывала гор ничных из девичьей… …И зачем это вы бороду растите? Я помню, мой дед-генерал холил бороду — расчесывал двумя клиньями, как ласточкин хвост.

В детстве мне это казалось весьма красивым… Раздвоенные боро ды у нас в доме называли русскими, короткие, «чеховские» бород ки — французскими, а прямые ровные лопаты — немецкими.

…Нынче модно говорить о гуманизме, о человеколюбии в ли тературе. И Толстой — гуманист, и Чехов туда же, душка. Все они, мол, поучают нас человечности. Ежели бы только это — грош им це на была бы. Они тем и велики, что правду-матку режут беспощадно.

Без всяких оглядок… А все эти гуманизмы, идеалы прогресса — на поверку пустые слова. Патока, и притом даже не сахарная, а саха риновая. Слова, слова, слова!… Как это у Толстого: «Гладко писано в бумаге, да забыли про овраги». А в наше время нужны не слова, а волчьи зубы и тигриные когти. Без этого любой талант, любой гений пропадет. Беззубых добрячков едят все, у кого аппетит есть.

8 Утоли моя печали А кто силен, кто зубаст, того не скушаешь, он и сам, если проголода ется, слопает кого нужно… Такие рассуждения слышал и Солженицын — ведь мы обычно вдвоем полуночничали в лаборатории. И я, разумеется, напомнил об этом, едва услышал про зловещий упрек — «похоронили».

— Да брось ты пугать. Пусть вольняги боятся обидеть началь ство — им есть что терять. А нам нечего. В карцер же не посадят за данные артикуляционных испытании. Антон, конечно, гад — такой же, как Абрам и все они. Однако можешь мне верить, я людей с пер вого взгляда вижу. Он умен и расчетлив, а мы ему нужны. Он знает, что мы не темним, не филоним. И он понимает, что такие честняги ему куда полезнее, чем подхалимы, которые только в глаза началь ству таращатся: «Чего изволите?» Нет, он знает нам цену. Сейчас позлится за неудачу «девятки», а потом еще больше уважать будет.

— Ой, Саня, ты по логике рассуждать хочешь. Как в шахматы ходы рассчитываешь… А он из тех, кто может просто доску на пол смахнуть. Ты ему изящную комбинацию, любезный шах, а он тебе сапогом в пах: не обыгрывай начальство!

— Зря паникуешь, Борода! Про Фому я бы поверил, но Антон другой породы.

Однако через несколько дней на прогулке он мрачно сказал, что Абрам Менделевич спросил его, кому бы он мог передать арти кулянтов, поскольку Антон Михайлович намерен перевести его на «укрепление» математической группы, там срочно разрабатывают сверхнадежную систему шифрации. Без этого конструкторы не мо гут закончить шифратор… Такое неожиданное перемещение показалось безрассудным, но, с другой стороны, успокаивало: значит, это и есть вся месть оби женного Антона.

Солженицын создал на шарашке нечто и впрямь раньше не су ществовавшее — научно (фонетически, психо-акустически и мате матически) обоснованную теорию и практическую методику арти куляционных испытаний. Он стал отличным командиром артику лянтов, был действительно незаменим. Это понимал каждый, кто VII. Фоноскопия. Охота на шпионов 12 видел его работу и мог здраво судить о ней. Это сознавал и он сам и вовсе не хотел переключаться на унылую математическую поден щину рядовым, в одном строю с более опытными и знающими спе циалистами. Он сказал, что Абрам Менделевич думает так же, обе щает отстаивать… В те же дни у нас появился профессор математики Ростовско го университета, пришел в числе штатских консультантов очеред ной правительственной комиссии. Узнав своего бывшего студента, удивленно, но приветливо поздоровался, участливо глядел на арес тантский синий комбинезон. А на следующий день вызвал его для деловой беседы, представился куратором математической группы.

Солженицын, уверенный, что его неопровержимо рациональные доводы убедят профессора, выложил начистоту, что хочет зани маться только артикуляцией, в которой он создал уже немало ново го, что это настоящая научная работа, а математическая группа ему не по нраву с самых разных точек зрения… Профессор слушал внимательно, возражать не стал и говорил в таком тоне, что совершенно успокоил доверчивого собеседника.

Когда я усомнился, не перебрал ли он в откровенности, ведь поч тенный земляк все же состоит при начальстве, он только отмахнул ся… Через день его вызвали «с вещами».

Я прибежал к Абраму Менделевичу — может быть, это какое то недоразумение. Но тот сухо отстранил все просьбы и уговоры.

«Приказ управления».

А вечером, наедине, сказал:

— Это вам всем урок. Чтоб знали: Антон Михайлович ничего не прощает. Никому.

*** Солженицын оставил мне свои конспекты по Далю, по исто рии и философии, несколько книг, среди них растрепанный томик Есенина — подарок жены с надписью «Все твое к тебе вернется», 0 Утоли моя печали и — как главное «наследство» — своего лучшего друга Николая Виткевича.

Все конспекты уцелели и вернулись к нему. Это удалось благо даря Гумеру Ахатовичу Измайлову. Талантливый инженер-элект ронщик, осужденный на 10 лет «за плен» и за то, что в плену дру жил со своим земляком, поэтом Мусой Джалилем (о гибели Мусы и его новой славе он узнал много позднее, уже на воле), Гумер был в числе семи инженеров и техников, которых досрочно освободи ли в 1951 году в награду за создание сверхсекретного телефона — за ту работу, которая начальникам принесла ордена, ученые степени, Сталинские премии.

Все освобожденные остались на шарашке вольнонаемными. Но только двое — Гумер и его друг Иван Емельянович Брыксин — со хранили по-настоящему добрые отношения с недавними товарища ми, не шарахались от нас, не сторонились. Именно Гумер Измайлов вынес и передал моим близким все конспекты Солженицына и зна чительную часть моего архива.

А книжку Есенина я, к сожалению, еще раньше доверил хра нить моей подружке. Позднее, когда она уже работала в другом от деле, я, случайно встретив ее в коридоре, спросил, сохранила ли.

Она испуганно зашептала: «Какая книжка? Какой Есенин? Так то же была совсем старая рвань… я и не помню, куда сунула, и вы, по жалуйста, забудьте. Совсем забудьте».

Когда Солженицын рассказывал мне о своем «деле», он гово рил о Николае Виткевиче — Коке — своем лучшем друге. В годы войны они переписывались. Виткевич служил полковым химиком на другом фронте. Полагая, что военная цензура заботится только о военных тайнах, друзья непринужденно вольнодумствовали на политические темы и не слишком сложно шифровали рассуждения о преимуществах «Лысого» (Ленина) перед «Усатым» (Сталиным), который много наломал дров и в тридцатом, и в тридцать седьмом, и в сорок первом годах… VII. Фоноскопия. Охота на шпионов Эта переписка стала основой обвинения по ст. 58-10, 58-11. Су дили их порознь. Виткевича армейский трибунал приговорил к де сяти годам, а Солженицына ОСО — к восьми.

В начале пятидесятого года тюремный кум вызвал Солжени цына, сказал, что скоро на объект привезут его «подельника» Вит кевича, и предупредил: «Вам нужно будет вести себя особенно ак куратно».

Рассказывая об этом, Саня был очень встревожен: не провока ция ли? Не собираются ли наматывать новое дело? Он просил ме ня ничего никому не говорить, даже Мите.

— А тебе Кока обязательно понравится. По убеждениям, по идеологии он, пожалуй, на полдороге между мной и тобой.

Когда Виткевич приехал, первые день-два они все свободные часы были вдвоем, сосредоточенно, серьезно толковали. Митя и я старались, чтобы им никто не мешал. Солженицын даже сменил свою нижнюю койку на верхнюю, чтобы оказаться рядом с другом.

Николай — русский по матери и поляк по отцу, которого он не помнил, — детство провел в семье отчима, дагестанца, и усво ил повадки, мироощущение и даже психологию горца-мусульма нина. О Шамиле, мюридах говорил с благоговейным восхищением.

Блаженно вслушивался, когда по радио передавали горские песни и когда пел Рашид Бейбутов. Ему нравилось, что я стал называть его Джалиль — так его звали в детстве.

Коренастый, смуглый, широколицый, он легко, но твердо сту пал по земле;

старался быть или во всяком случае казаться непро ницаемо спокойным, подавлять вспыльчивость.

Очень выразительно рассказывал он о детстве, о Дагестане, о фронте, о лагерях. Особенно хорошо — почти поэтично — о том, как единоборствовал с тачкой, прилаживался к ней, пересиливая боль мышц, усталость, отчаяние, и как, осилив тачку, стал здоровей, постепенно окреп… Потом, в тайге, на лесоповале, первобытно радо вался костру, готов был молиться огню, стать огнепоклонником… Иногда мы спорили. Джалиль считал себя последовательным ленинцем, пахана Сталина отвергал безоговорочно, а меня упрекал,  Утоли моя печали что я его переоцениваю и, пытаясь рассуждать объективно, по сути оправдываю его зверства.

Наши политические разногласия я воспринимал терпимо, но раздражался, когда он называл Пушкина — Сашкой, Лермонтова — Мишкой, Некрасова — Колькой и т. п. Все замечания по этому по воду он отвергал добродушно и непреклонно.

— А это значит — я их люблю. Вот как Володька Маяковский пи сал: «Некрасов Коля, сын покойного Алеши». И еще — «Асеев Коль ка». Ведь так? А у тебя старомодное почитание: ах, великий, прослав ленный, шапки долой! А я кого люблю, с тем не могу церемониться.

Вот Санька для меня Санька, или Морж, или Ксандр, ты — Левка или Борода, а Есенина я звал и буду всегда звать Сережкой.

Так же упрямо доказывал он, что «настоящий мужчина» не должен жениться на артистке или балерине.

— Они же все бляди… Как можно допускать, чтобы твою жену на сцене лапали, чмокали, хватали? Можешь сколько хочешь до казывать, что это мещанство и предрассудки… И чего ты лезешь в бутылку? Ты ж не на артистке женат! Да брось, все равно не по верю. На них женятся только влюбленные дураки, ну и, конечно, режиссеры и артисты. Но те ведь и сами блядуны, без всякой муж ской чести. Они и женятся, и разводятся, и так дерут кого попало.

Им все равно, что домой идти, что в бардак… Виткевич и позднее, на воле, продолжал дружить с Солжени цыным и с его первой женой. В конце пятидесятых годов он переехал в Рязань, чтобы жить и работать к ним поближе.

Рассорились они во время встречи Нового, 1964 года, когда он стал упрекать Солженицына, что тот зазнается, «вообразил се бя гением, отдаляется от старых друзей».

Об этом он тогда же написал мне. Год спустя приезжал в Мос кву и пытался доказывать, что «Санька совсем сбесился от славы. Никого слушать не хочет».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.