авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Тэза с нашего двора //Зебра Е, ВКТ, Москва, Владимир, 2008 ISBN: 978-5-94663-555-7, 978-5-226-00437-7 FB2: “golma1 ”, 20.09.2009, version 1.2 UUID: ...»

-- [ Страница 4 ] --

До Урала ему везло: стояли морозы, шёл снег — нарты весело неслись по обочинам дорог, приводя в изумление встречных водителей. Где его заставала ночь, там он и ночевал: ставил палатку, разводил костёр, жарил оленину. С восходом солнца мчался дальше. Но пришёл март, наступила оттепель, снег растаял. Тогда Алитет снял с нарт лыжи и вместо них поставил колёса от детских велосипедов, которые припас заранее, и помчался дальше. В Одессе со баки вкатили нарты в трюм, и все они благополучно пересекли Средиземное море.

В Хайфе он безуспешно пытался снять квартиру: с таким количеством собак ему везде отказывали. Тогда, плюнув на свои попытки, Алитет ушёл в го ры: поднялся на Голаны, нашёл источник, поставил рядом большую ярангу для себя и палатку для собак, развёл огород, посадил несколько фруктовых де ревьев, в ближайшем киббуце купил двух коз и стал жить натуральным хозяйством. В свободное время он изучал иврит по самоучителю и слушая уроки языка по транзистору. Изредка спускался в город, чтобы купить хлеба. Правда, со временем надобность и в этом отпала: когда наступила пасха, он заку пил в городе килограмм двадцать мацы, загрузил в нарты и весь год с удовольствием ел её вместо хлеба. Кстати, собакам маца тоже очень понравилась, очевидно, и в них проснулось еврейское самосознание. Но собакам нужно было ещё и мясо. Поэтому, с наступлением темноты, Алитет отстёгивал повод ки и пускал всю стаю на поиски пропитания. Собаки слетали с гор, вихрем проносились по селениям и всегда возвращались с добычей в зубах: или куры, или индейки, или кролики — и бросали её к ногам хозяина. Потом все сидели у костра и ужинали, Алитет свою порцию жарил, собаки поедали сырое мя со. Но не подумайте, что Алитет грабил своих сограждан — упаси Господи! Яранга стояла недалеко от границы с Сирией, и Алитет только туда направлял свою стаю («Это им за поддержку террора!»).

Прочитав в газете об этом еврочукче, Лёва радостно воскликнул «О!», понимая, что нашёл соратника. Он упросил Стёпу отвезти его на Голаны. Разыс кав Алитета, увлечённо рассказал ему о своём замысле. Алитет обрадовался.

— Однако, здорово!.. Там надо ещё поставить настоящий чум, я буду в нём жить и катать дам на нартах!

Тут же составили план и подсчитали расходы на организацию бизнеса. Лёва признался, что у него нет денег. Но будущего партнёра это не смутило:

— Однако, не беда. Я дам телеграмму папе, он продаст своих оленей и нам для начала хватит.

Через неделю от папы Меерсона из Чукотки пришли деньги. И закипела работа. Был снят в аренду огромный старый ангар, в котором когда-то прята лись то ли самолёты, то ли танки. Чтобы охладить его до нужной температуры, потребовалось тридцать самых мощных кондиционеров. Их купили. По том пригласили специалистов по созданию искусственного льда и снега. Когда те назвали необходимую сумму, теперь уже Лёва хотел удирать в горы. Но Алитет успокоил его и снова дал телеграмму папе. На этот раз уже братьям пришлось продавать оленей. Работа продолжилась. Половину пола покрыли льдом, в одном углу нагромоздили ледяные торосы, в другом — стоял чум Алитета, рядом — запряжённые нарты. По всей стране, в газетах, на радио, по телевидению шла активная реклама. Все билеты на премьеру были раскуплены заранее.

В день открытия у входа выстроилась длинная очередь женщин в лёгких блузках или в майках (стояла июльская жара), но у каждой через руку была переброшена её любимая шуба. Ровно в полдень прозвучал гонг, призывно протрубили трубы и первые посетительницы ворвались в комнату, в которой уже было прохладно (своего рода переходной «предбанник», как у водолазов перед погружением). Счастливые женщины радостно натянули на себя свои шубы. Снова прозвучал гонг, задули ветродуи, раздался вой метели, повалил снег, и посетительницы вступили в долгожданную зиму. Там их встречал Алитет в торбазах и в кухлянке из оленей шкуры. Всё это приводило женщин в полный восторг: они подставляли ладони падающим снежинкам, с разбе га прокатывались по льду, с визгом рассаживались на нартах. А желающие всё прибывали и прибывали, очередь обладательниц шуб вытянулась метров на двести.

Успех превзошёл все ожидания. Ангар работал до позднего вечера. После закрытия Лёва и Алитет радостно подсчитали выручку. Назавтра выстрои лась ещё большая очередь — женщины прогуливали уже не только шубы, но и меховые жакеты, меховые безрукавки, шерстяные платки. Лёва продавал билеты, блаженно улыбался и уже планировал расширение бизнеса: отказаться от искусственного льда, а привозить натуральный, в холодильниках, прямо из Чукотки;

оттуда же привезти моржа и соорудить ему в ангаре бассейн с плавающим айсбергом, туда же запустить двух белых медвежат… У него было ещё множество грандиозных идей, но, увы, и на сей раз им не суждено было осуществиться: узнав о таком успехе, из тундры прилетели братья Али тета и предъявили свои права на владение этим бизнесом, поскольку они его финансировали:

— Однако, мы своих олешек продали? Продали. Папиных олешек продали? Продали. Мы вам деньги отдали? Отдали. А теперь вы нам отдайте фирму.

Прилетели они со своим адвокатом из Магадана, который быстро-быстро всё это документально закрепил. Лёва не успел опомниться, как братья стали хозяевами ангара, Алитету, как члену семьи, выделили десять процентов от прибыли, а Лёве предложили должность кассира. Возмущённый Лёва отка зался, хлопнул дверью и крикнул на прощанье: «Вы не Адам и Ной, вы — два Каина!». Алитету было очень стыдно перед Лёвой. Он пытался воздейство вать на братьев, но они ему дуэтом отвечали: «Однако, капитализм! Закон тайги! Борьба за существование!». Тогда Алитет у того же адвоката составил дарственную и подарил Лёве свой чум на Голанах.

Вопреки своим заверениям, Чайник умер зимой. Какой-то пьяный избивал щенка — он бросился его спасать, схватил на руки, хотел унести, но озве ревший ублюдок швырнул в него булыжник и попал в голову. Чайник опрокинулся на тротуар. Он лежал на снегу, раскинув руки, а спасённый щенок об лизывал его лицо. Пьяница удрал, собрались люди, примчалась Тэза. Увидев её, он улыбнулся и еле слышно произнёс:

— Не волнуйтесь… Уже не кипит… Пар выходит… Мне хорошо, я ухожу… — И добавил. — Уходить не страшно, главное — сосредоточиться… — Дыхание стало более учащённым. Он напрягся и попросил. — Нагнитесь… Я хочу задать вам вопрос… Это очень важно… — И когда она присела на корточки и при гнулась поближе к нему, прошептал: — Вам по-прежнему нравятся белые лилии?..

Это были его последние слова. Он затих навсегда, но продолжал улыбаться, а из разбитой головы струилось облачко, как будто и вправду оттуда выхо дил пар.

Когда американцы впервые атаковали Ирак, Лева, памятуя о своей службе в кавалерийской бригаде генерала Доватора, обрушился на них с критикой:

— Разве подвижные установки ракетами уничтожить?.. Туда бы кавалерию и шашками, шашками!.. Надо готовиться к затяжной войне… Стёпа, по едем делать военные запасы.

Сработал генетический опыт советского человека: первым делом Лёва запасся спичками. Он закупил такое количество спичек, что Морис, хозяин ма газина, принял его за профессионального поджигателя. Когда же Лёва потребовал ещё и пятьдесят кусков мыла, Морис не выдержал:

— Для кого столько?

— Для себя, — ответил Лёва, и Морис брезгливо отодвинулся, представив, какой на нём должен быть слой грязи.

В течение всего дня Лёва вместе со Стёпой грузили в машину фрукты, овощи, мясо, сыры, консервы… Морис уже не скрывал своей враждебности: те перь он точно понял, что когда Лёва окончательно отмоется, он подожжёт его магазин и откроет свой собственный.

По радио предупреждали, что надо быть готовыми к обстрелу Иракскими ракетами и при воздушной тревоге немедленно перейти в специально подго товленную комнату, в которой все щели в окнах и дверях должны быть заклеены прозрачной плёнкой на случай химической атаки, и надеть противога зы. Плёнка продавалась на метры, но Лёва с Маней купили приблизительно с километр, свернули и пёрли этот рулон-бревно на плечах. Плюс к этому они купили ещё двадцать мотков клейкой ленты — семья была готова к испытаниям.

Комнату, выбранную для убежища, поручили герметизировать Стёпе. Он к этому отнёсся очень добросовестно: дважды прошёлся липкой лентой по щелям и трижды задраил плёнкой — окно стало не только газонепроницаемым, но и пуленепробиваемым.

Завершив герметизацию комнаты, Стёпа решил поднять боевой дух семьи — вытащил привезенную из Днепродержинска гармошку и стал петь бод рые, мобилизующие частушки в восточном стиле:

Если к нам враги полезут, на-ни-на, Мы возьмём свои обрезы, на-ни-на, Подтвердят им наши жёны, на-ни-на, Что обрезы заряжены, на-ни-на!..

Марина в ожидании тревоги очень нервничала, поэтому, не останавливаясь, стирала всё подряд, сушила, гладила и снова перестирывала. Потом она устроила генеральную уборку и домыла полы до такого стерильного состояния, что ходить по ним было преступлением — на них следовало сразу лечь и оперироваться.

Маня на нервной почве беспрерывно жевала.

— У меня зуб на зуб не попадает, — жаловалась она и не лгала: у неё между зубами всё время торчал какой-нибудь бутерброд. — Где он взялся на нашу голову, этот бандит! — Маня ненавидела Саддама и была убеждена, что он — незаконный сын Сталина. — Мышигине![4] — кричала она, когда Саддама показывали по телевизору. — Маньяк! Полоумный!..

— Говогят, все маньяки — очень сексуальны, — заметила Марина.

— До сорока лет и я был маньяком, — вздохнул Лёва.

Маня подошла сзади и нежно хлопнула его по лысине:

— Босяк!

Когда она стояла у Лёвы за спиной и две её огромные груди, как две наволочки с мукой, лежали на его плечах, у него подгибались ноги. Лёва напрягал ся и становился похожим на усатую кариатиду. Он хорохорился, но тоже нервничал, нафабрил свои будёновские усы, надел все свои медали и потребовал «наркомовские» сто грамм, как перед боем.

Когда ночью завыла сирена, произошла паника и неразбериха. Все спросонок, подхватив собаку Ляльку и кота Филю, бросились в комнату-убежище и стали натягивать на себя маски противогазов. У Мани это никак не получалось и она ругалась, что так «раскормила голову». Возникла проблема и с Лё вой: его будёновские усы под маской не помещались, а обстричь их он категорически отказывался. Поэтому Стёпа продырявил в его маске два отверстия и продел сквозь них Левины усы. А чтобы сквозь эти отверстия не проник газ, законопатил обе дырки липкой лентой. Сам же Стёпа от противогаза отка зался.

— Плевать мне на его газы — я тридцать лет днепродзержинским воздухом дышал. У нас, если хотели кончить жизнь самоубийством, вместо газовой плиты просто открывали форточку.

Он достал гармошку и стал развлекать всех новой частушкой:

Я Саддама, я Хусейна Утоплю на дне бассейна, Но чтоб утопить Хусейна, Дайте виллу мне с бассейном!

Где-то вдалеке взорвались две ракеты — два «Скада» советского производства.

— Не пугайтесь, ведь это же приветы с родины, — успокаивал Стёпа. Но все сидели испуганные, подавленные, похожие на фантомасов. Только дед Лё ва в своей усатой маске был похож на лупоглазого кота. Каждый прижимал ухо к транзистору в надежде услышать русскую фразу, чтобы понять, что про исходит снаружи. Перед самым отбоем собака Лялька, которая весь день объедалась вместе с Маней, устроила газовую атаку, но этого никто не почув ствовал, кроме Стёпы, который теперь уже вынужден был надеть противогаз.

Потом был отбой. Прошёл страх и пришёл аппетит. Маня и Марина поспешно вынимали продукты из холодильника.

— Вот наш ответ Саддаму Хусейну, чтоб его лихорадка била об стенки собственного бункера! — произнесла Маня, указывая на накрытый стол.

Ответ был сокрушительный. Ели много, шумно, смачно, все, кроме Лёвы: он решил, чтобы не травмировать усы, пока противогаз не снимать, и только пытался всосать рюмку водки через фильтр.

Звонили родичам, звонили друзьям. Это была редкая возможность застать каждого дома. Потом смотрели репортаж из Москвы, где показывали Изра иль в развалинах. Правда, развалины снимались в Ираке после налёта американской авиации, но смонтировано было вполне профессионально. Маня возмущённо прокомментировала:

— Если б у всех этих дикторов было столько здоровья, сколько правды в их репортажах, они бы до утра не дожили!

Невыспавшиеся, все легли досыпать, но вдруг проснулись от нового воя сирены, бросились в убежище, натянули маски и стали слушать радио — зву чала весёлая музыка. Позвонили друзьям, потом соседям — у всех было спокойно. Семья поняла, что атака направлена только на них, и Стёпа стал по спешно оклеивать изнутри слоем плёнки ещё и дверь. И вдруг обнаружили, что нет Лёвы. В ужасе, что он остался там один на один с ракетами, Маня вы шибла заклеенную дверь вместе с наличниками и выбежала в гостиную. За ней остальные. И только тут обнаружили источник сирены: это выл Лёва, выл от боли, пытаясь снять приклеенную к усам маску, но она прилипла намертво, поэтому Лёва ревел, как две сирены.

— Пора давать отбой! — Стёпа принёс ножницы, просунул их под резину и отрезал сперва левый ус, потом правый. Когда Лёва сорвал с себя маску, все увидели, что с укороченными усами он помолодел лет на десять. Но Маня была в ужасе:

— Ты стал похож на лысого Сталина!

Услышав это, Лёва подбрил усы, оставив чуть-чуть под носом, и теперь, опять же по заверению Мани, стал «вылитый Гитлер». Лёва плюнул на былую красоту и добрил усы наголо.

— О!.. Теперь ты — Котовский! — обрадовалась Маня. Лёва загордился и потребовал «обмыть» потерю усов. Снова среди ночи накрыли стол.

— Если война затянется, мы все растолстеем! — заявил Стёпа. — Только пьём, кушаем и спим. Я уверен, во время этой войны будет зачато много детей.

— Главное, чтоб они не рождались в противогазах, — добавил Лёва.

Собрав со стола, женщины ушли спать. А Стёпа принёс гармошку, и они с Лёвой вполголоса стали вместе сочинять новые частушки. А рядом, на столе, лежала противогазная маска Лёвы и улыбалась в приклеенные усы.

Алик уже довольно сносно говорил и читал на иврите и вполне освоился в Израиле («Я даже жену уже люблю справа налево!»). Со дня приезда он по ставил перед собой задачу попасть на телевидение, но сразу оператором его не взяли, пришлось повкалывать и рабочим, и осветителем: убирал на съё мочной площадке, грузил декорации, устанавливал прожектора. Потом он пробился в помощники оператора и, наконец, получил самостоятельное зада ние: отснять эпизод из жизни бродячих кошек. Алик накупил сырой рыбы и спровоцировал кошек на массовую драку — получился интересный эпизод и его, исцарапанного с головы до ног, утвердили на должность оператора.

Он работал на телевидении, получал приличную зарплату. Алиса окончила курсы парикмахеров, которыми руководил Давид Фишман, и уже имела своих постоянных клиентов. Приобретала она их так: кто ни приходил в дом — родственники, друзья, соседи, газовщик, электрик, курьер, почтальон — она всех их стригла, почти насильно, но бесплатно. Женщины соглашались из экономии, а мужчины просто не могли отказать такому красивому масте ру и с удовольствием снова и снова подставляли ей свои головы, уже за деньги. Повышала она уровень своего мастерства на муже и на сыне. Данила со противлялся, а Алик отдавал ей свою голову в полное распоряжение, и она его достригала до черепа.

У семьи появился постоянный заработок, поэтому они смогли снять квартиру в новом высотном доме, на самом верхнем этаже, так высоко, что когда, уезжая утром на работу, Алик бибикал Алисе, то «бик» долетал до его окна только к вечеру, когда он возвращался с работы. Получалось, что отъезжая, он приветствовал своё возвращение.

Главным достоинством квартиры была большая веранда. Здесь по пятницам, на Шабат, собирались все родственники — можно было жарить шашлы ки, выпивать, рассказывать анекдоты, ругать правительство, строить планы дальнейшей жизни и спорить до хрипоты на любимую еврейскую тему: о судьбе русского народа.

Когда Алик слышал причитания: «Мы приехали нищими, мы ничего не смогли провести сквозь таможню», он искренне возмущался:

— Неправда! Мы приехали богатыми. Мы привезли с собой интеллект, и российскую щедрость и широту души, и наивную доверчивость бывших пио неров — до сих пор верим газетам, верим обещаниям и по-детски удивляемся, когда нас обманывают. А главное, мы вывезли свой безумный и прекрас ный образ жизни, когда к другу с бутылкой водки и с банкой солёных огурцов можно ввалиться поздним вечером без предупреждения. И друг не удивит ся — он ведь тоже из России… И Алик был прав: наши люди вывозили, в первую очередь, не мебель, не ценности, не одежду — каждый привёз свой характер и свои пристрастия. Кто интересовался газетами, тот и здесь покупал их пачками на последние гроши. Кто ходил в театры и на концерты — и здесь не пропускал ни одной афи ши. Кто гулял — пускался в загулы, кто выпивал, тот находил собутыльников. А кто ныл и хныкал, тот продолжал брюзжать и возмущаться… Единствен ное, что объединяло всех — это неуёмная тяга к политическим спорам и дискуссиям — тель-авивские кухни сразу превратились в московские, и там до поздней ночи кипели страсти и решались судьбы Мира… — …Самое обидное, — горячился Борис, — что мы вывезли с собой и советскую категоричность, и активное неприятие чужой непохожести: не дать, не разрешить, не пропустить вперёд. Появляется одна русская партия, тут же немедленно возникают ещё две, и давай душить друг друга — в итоге, все про игрывают. Появляется преуспевающая русская газета — её тут же поливают грязью коллеги-журналисты!..

— Но это же объяснимо, — попыхивая трубкой, включился Иосиф. — Нас много лет приучали: «Все равны!.. Все — винтики!.. Все одинаковы!»… Как же теперь согласиться, что кто-то умней и талантливей? Ату его, ату!..

— Страшная это штука — привычка, — поддержал его Алик. — Семьдесят лет подряд наши родители слышали ложь, привыкли к ней и вынуждены бы ли тоже врать. Мы, их дети, делали вид, что не замечаем этой всеобщей лжи и учили своих детей привыкать к этому планомерному убиению чувства соб ственного достоинства.

— Ты прав, прав! — Борис вскочил со стула и зашагал по веранде. — Общество, привыкшее к противоестественному, не может не деградировать, души мельчают и превращаются в душонки, человеческая жизнь, которая должна быть многоцветной и яркой, обесцвечивается в серое унылое существова ние, и любой народ, даже самый великий, может постепенно превратиться в стадо, покорное или агрессивное, агрессивное даже по отношению к самому себе!..

— Лично я устал от стада, — заявил Жора, — поэтому сейчас хочу пожить одиноким волком.

— Вполне правомочное желание. Но только не забывайте, что волк это своего рода профессия, это образ жизни, переход от травоядного существования к хищному промыслу — этому нелегко научиться.

— Жора, перестань лязгать своими вставными челюстями, — одёрнул Лёва. — Какой из тебя одинокий волк?.. Ты пока ещё одинокая овца из распавше гося стада.

— Дети, всё! Хватит о политике! — Подвела итог Ривка. — У меня есть вопрос к Манечке: почему вы переехали? У вас же была очень неплохая кварти ра?

— Во-первых, мы хотели поменять район, ближе к вам и к Алику с Алисочкой, во-вторых, там третий этаж без лифта — мне трудно подниматься. И ещё: в том подъезде такие ободранные стены, как если бы у вас, не дай Бог, шесть раз на лице была оспа.

У Мани с семейством Фишманых сразу же сложились очень тёплые отношения. Ривка приняла её, как родную, они часто общались, и Маня не устава ла рассказывать ей о Тэзе, о её детстве, замужестве, привычках. Прослезившись дуэтом, они звонили ей в Одессу, чтобы послушать родной голос и рас спросить о здоровье. Звать её в Израиль обе мамы давно прекратили, понимая, что это безрезультатно.

А сама Маня в Израиле чувствовала себя очень комфортно («Тут тоже все говорят по-русски, как на Брайтоне, только слишком много интеллигентов»), но её ноги («Чтоб они сгорели!») не хотели ей служить, она теперь больше сидела дома и слушала русское радио. Перед тем, как приехать к Алику и Али се, всегда выясняла по телефону, не испортился ли лифт… Ходить с палочкой категорически отказывалась:

— Не хочу, чтобы все видели, что я превращаюсь в недвижимость.

Согласилась только тогда, когда Жора подарил ей зонтик-трость.

— О! Это другое дело. Теперь пусть думают, что Маня чокнулась и всё время ждёт дождя.

— В той квартире, наверное, были и тараканы? — продолжала расспросы Ривка.

— Как раз от них я отделалась быстро.

— Как?

— Я кормила их жирным бульоном, у них испортилась печень, и они удрали, наверное, в Ессентуки.

— Боря, а в русских газетах уже платят гонорары? — поинтересовался Алик.

— В общем, да. Правда, работаешь, как лошадь, а получаешь, как пони. Но и это уже прогресс!

— А в ивритские газеты ты не пробовал писать?

— Я ещё не настолько владею языком.

— А как ваши успехи в изучении иврита? — поинтересовался Алик у Иосифа.

— Потрясающие! — ответил тот. — Я уже твёрдо знаю, что суббота — это Шабат, а Володя — это Зеев. И даже перевёл на иврит название известной кар тины, где Ленин несёт бревно на субботнике. В моём переводе картина называется: «Зеев Ильич Ленин на шабатнике».

Но Иосиф лукавил: он уже свободно выписывал рецепты, давал направления в больницу, даже собирался открыть приём на дому, но мама Ривка пока ему ещё этого не разрешала.

Маня учить иврит и не собиралась. Прослушав по радио очередной урок, заключала:

— Чем больше я не знаю иврит, тем больше я люблю русский.

— Давид, научите меня французской завивке, — попросила Алиса.

— Ой, сейчас неохота — давайте завтра.

— Давид! Раз девочка просит — научи её! — скомандовала Ривка.

— Хорошо, мама. С удовольствием. А на ком мы потренируемся?

— Прошу! — И Лёва галантно подставил свою лысину.

B связи с Маниными проблемами Лёва искал такой бизнес, которым можно заниматься дома. И придумал: поставил на балконе несколько ульев и стал разводить пчёл. Надев на лицо сетку, он часами возился там, подливал сладкий сироп, вынимал соты, сажал в ящиках специальные цветы для сня тия пыльцы… Всё пошло хорошо, но пришло плохо: он планировал всех жильцов в доме обеспечить мёдом, но пока он обеспечил их пчёлами — жужжа щие трудяги влетали во все раскрытые окна, кружили по комнатам, распугивая их обитателей. Жильцы жаловались, что не могут обедать — пчёлы вы рывают пищу буквально из-под рук и уже многих покусали. Лёва советовал им обедать в сетках, но жильцы не вняли его призыву и подали коллектив ную жалобу в суд.

— Они таки да правы, — заявила Маня. — невозможно жить в вечном ожидании укуса. Учти, если твои пчёлы ещё раз влетят в нашу комнату, я улечу вместе с ними!

Когда Лёву вызвали на судебное разбирательство, он прихватил с собой маленький улей, чтобы доказать, что пчёлы не опасны. Пока улей был закрыт, судья готов был с ним согласиться, но когда Лёва приоткрыл улей — суд перенесли на неделю: именно столько времени понадобилось, чтобы судья отмо чил компрессами своё опухшее от укусов лицо. В итоге, Лёве вкатали огромный штраф, плюс он оплатил судебные расходы и вернул деньги за лекарства покусанным жильцам. И в приговоре значилось: в трёхдневный срок ликвидировать пасеку на балконе. Ульи с пчёлами взгромоздили на багажник Стё пиной машины и отвезли в ближайший киббуц, который согласился их принять. Прощаясь со своими питомцами, Лёва прослезился, гладил ульи, гово рил пчёлам ласковые слова и, если б его не оттащили, перецеловал бы каждую.

Бытует мнение, что дети легче абсорбируются в среде своих однолеток и безболезненно переносят любые перемены, в том числе и эмиграцию. Но жизнь часто опровергает это: именно детская среда бывает более нетерпимой и жестокой, чем взрослая. И Дани (так стали называть Данилу в Израиле) это сразу почувствовал: одноклассники встретили его настороженно и даже враждебно. В ответ он напрягся и отдалился от всех. С ярко выраженной сла вянской внешностью, он держал себя настороженно и независимо, подчёркнуто не приобщаясь к еврейству. Высокий, светловолосый, очень похожий на Алису, он выделялся в классе, вызывая повышенный интерес девочек, что ещё более усиливало антипатию мальчишек. Почти каждый день он дрался, его выставляли из класса, вызывали родителей. Он стал пропускать занятия, отказывался ездить со всеми на экскурсии, не участвовал в школьных вече ринках. Обрезание делать категорически отказался, поэтому даже в туалет не ходил вместе со всеми, чтобы избежать лишнего конфликта. В ответ на упрёки Алисы, отвечал с вызовом:

— Не надо было меня сюда привозить! Моя родина не здесь, а там!

По вечерам он подрабатывал уборщиком на пляже, заработал деньги на гитару, попросил Алика научить его играть и первой разучил услышанную где-то песню:

Я — негр, негр, негр, А раньше был я бел, Но на работе чёрной Я начисто сгорел… …Спасибо, здесь хоть нету Языковых преград — В Израиле все негры По-русски говорят!..

По вечерам, в скверике на скамейке, он пел свои «песни протеста» подросткам, которые, как и он, чувствовали себя отверженными. Язык страны ему дался легко, поэтому он даже перевёл несколько песен на иврит. В этот импровизированный клуб приходили и девушки-израильтянки, привлечённые и песнями и исполнителем. Ни одного вечера не пропускала его одноклассница Янка, с которой у него постепенно завязались дружеские отношения. Она пыталась примирить его с действительностью:

— Мои родители из Польши. Они рассказывали, что их тоже не сразу здесь приняли, на работу не брали, приходилось улицы подметать… А теперь они прекрасно устроены, и все мы — полноправные израильтяне… Потерпи немножко, и у тебя всё наладится.

— Почему я должен ждать, пока меня признать соизволят?.. И вообще, почему здесь так презрительно относятся к выходцам из СССР?.. Меня даже спрашивали, умею ли я пользоваться унитазом… Они уверены, что в России спутники запускали из рогатки, а операции делали серпом и молотом!..

Однажды Янка уговорила его пойти на дискотеку. Там оказалось несколько его недоброжелателей, и завязалась драка. Их было трое, и они вытолкали его на улицу с напутствием: «Чтоб ноги твоей здесь не было!».

— Как вам не стыдно! — кричала Янка. — Вы ведёте себя, как фашисты, а не как евреи!

— Мы-то евреи, — с ухмылкой ответил один из парней, — а вот он… Когда ляжешь с ним в постель, присмотрись повнимательней!..

Они с гоготом вернулись в помещение. Дани поднялся с земли, и Янка стала протирать ему ссадины платочком, смоченным духами. Увидев разорван ную штанину, достала из сумочки булавку.

— Сними джинсы, я заколю изнутри.

Он вдруг взорвался:

— Хочешь проверить, есть ли у меня обрезание?.. Нету! Нету! Нету!!!

Янка спрятала булавку и спокойно спросила:

— Скажи, как по-русски типеш?

— Дурак, — несколько растерянно перевёл Дани.

— Дурак! — бросила ему Янка и убежала.

У Стёпы были грандиозные планы на будущее: он задумал квартиру не покупать, а приобрести участок земли и там построить дом. Чтобы удешевить свой замысел, решил обойтись без архитектора и проектировать дом самостоятельно. Сперва он нарисовал роскошный многоэтажный терем на сваях, с огромными венецианскими окнами. Но после каждой новой иракской ракетной атаки, Стёпа укорачивал высоту, отрубал по этажу, укорачивал сваи и уменьшал размеры окон. К концу проектирования дом весь ушёл в толщу земли, а крыша превратилась в шарообразное железобетонное перекрытие с бойницами.

— Хороший дот, — похвалил Лёва, — не хуже, чем был у финнов, на линии Маннергейма.

Стёпа не успел ответить, раздался вой сирены и все поспешили в герметизированную комнату. В отличие от первых тревог, сейчас всё делали спокой но, без паники. Убежище уже было приспособлено для жизни с комфортом: туда передвинули холодильник с продуктами и выпивкой, внесли телефон и телевизор — можно было смотреть передачи и переговариваться с друзьями.

Не успели войти, раздался первый звонок. Стёпа снял трубку. Звонил Сюня, бывший рижанин, с которым Стёпа подружился во время изучения иврита в ульпане.

— Он бёт и бёт мимо. — У Сюни был уникальный порок речи: он не выговаривал мягкий и твёрдый знаки, но Стёпа его понял правильно.

— Это ему не на верблюде ездить!

— Пойдём завтра в сауну? — предложил Сюня.

— Что-то у тебя голос изменился.

— Поц, я же в маске!.. Так ты пойдёшь?

— Пойду, — согласился Стёпа. До обрезания он ходить в баню стеснялся, а после обрезания зачастил. — У меня есть бутылка кубинского рома. Ты ром пьёшь?

— Пю, — успокоил его Сюня.

Сюня, по профессии зубной техник, приехал одновременно со Стёпой, но уже имел собственный дом и ездил на «BMW».

— Откуда у него столько денег? — удивлялась Марина.

— Откуда, откуда?.. Изо рта! — объяснила ей Маня.

Стёпа воспринял это как выпад в свой адрес и бодро пообещал:

— Ничего! И мы заработаем.

Найти работу для Стёпы не было проблемой. Он был великим умельцем и выдумщиком. В Днепродержинске, в малогабаритной однокомнатной квар тирке, вся мебель и электрооборудование были сделаны его руками, гениально и экономично. К примеру, тахта легко переворачивалась вокруг своей оси и превращалась в обеденный стол, книжный шкаф, при включении в электросеть, становился холодильником, а стулья были подключены к магнитофо ну — стоило на них присесть, как мощный хор: «вставай, подымайся, рабочий народ!» сбрасывал сидящего с места и стимулировал идти и вкалывать.

По профессии Стёпа был автомехаником. При хроническом отсутствии запчастей для двигателей, он мог заставить любую машину работать даже на геморроидальных свечах. Поэтому в Израиле сразу устроился в гараже, но там платили мало, и он придумал, как подрабатывать.

За гроши купил у соседа дряхлую машину-долгожительницу, работающую на солярке, которую тот собирался уже везти на свалку. Быстро привёл двигатель в рабочее состояние, но долго возился с багажником, пока не превратил его в своего рода гармошку: стоило даже просто ладонями толкнуть машину сзади — багажник скла дывался, как от удара, стоило потянуть его на себя, он опять принимал нормальный вид. В этой машине, после работы в гараже, Стёпа «выходил на бое вую тропу»: выезжал на трассу, резко тормозил, подставляя зад под удар следующему за ним автомобилю. Естественно, от любого удара багажник-гар мошка превращался в лепёшку. Испуганный водитель виновато оправдывался и, чтобы избежать полиции и адвокатских разборок, предлагал Стёпе на личные. Стёпа возмущённо требовал судебного возмездия, но потом давал себя уговорить, брал деньги и отпускал свою жертву. Затем, завернув за угол, выходил из машины, вытягивал багажник до нормального состояния и снова выезжал на поиски новой жертвы. Он старался подставлять зад машинам побогаче: «Вольвам», «БМВ», «Мерседесам»… Их владельцы меньше торговались и больше платили.

Оправляясь на свой промысел «нетрадиционной ориентации», Стёпа сообщал: «Поеду попедерасю».

К удивлению и радости Алика Алиса всем сердцем приняла Израиль, восторгалась морем, набережными, природой, экзотическими фруктами, усилен но учила иврит, читала книги по иудаизму. Каждую пятницу, с появлением первой звезды, она произносила короткую молитву и зажигала субботние свечи. Однажды, застав её за этой процедурой, Дани насмешливо заметил:

— Крещёные евреи часто были самыми махровыми антисемитами. Но я никогда не думал, что христиане могут быть самыми одержимыми иудеями.

— Знаешь, сын, раньше Калахари, Гваделупа и Израиль для меня звучали одинаково. А теперь, когда я узнала эту страну, я полюбила её, и этот народ, и его историю. Я чувствую себя здесь, как дома.

— А почему же эта твоя любимая страна не принимает твоего сына?

— А ты её принял?.. Ты её признал со всеми её недостатками, парадоксами, даже пороками?.. Недавно я прочитала: «Израиль — это зеркало: какую ро жу скорчишь, такую увидишь в ответ». Улыбнись Израилю — и он улыбнётся тебе.

— Как ему улыбаться, когда он бьет меня по щекам. Я не нужен этой стране, здесь другой уклад, другие нравы, другие ценности. И ты им не нужна!

Просто ты увлекающийся человек, у тебя сейчас новое хобби: вместо мужчин — религия!.. Тебя ослепили эти чадящие огоньки!

В сердцах, он задул субботние свечи и выскочил за дверь.

Это было распространённое явление: русские, украинцы, белорусы, эмигрировавшие в Израиль со своими мужьями или жёнами, принимали эту стра ну восторженно, с благодарностью за всё полученное: пособие, льготы, подарки, медицинское обслуживание… Евреи же, в основном, были недовольны.

Только прилетев, ещё в аэропорту возмущались: не додали, гады! И вообще: здесь жарко и, главное, говорят не по-русски. Однажды в Иерусалиме ко мне обратилась одна дама с таким бесхитростным вопросом: «Скажите, как пройти на Голгофу?». Когда я ей показал направление, она поблагодарила и возму щённо пожаловалась: «Представляете, до вас уже у четверых прохожих спрашивала — не знают русского!». И продолжая негодовать, она пошла на Голго фу.

Но больше всего наших людей огорчало то, что их не ценят, не окружают почётом!.. Ведь если послушать каждого, то он был самым главным у себя в городе: главным инженером, главным бухгалтером, главным режиссёром, главным дворником… Захлёбывались в своём прошлом величии, хвастались своими заслугами: «Знаете, кем я был у себя там?.. Главным сантехником Херсона! Вся канализация города шла через меня!»… Создавалось впечатление, что в СССР рядовых работников вовсе не было — все были руководящими.

Дани твёрдо решил, окончив школу, вернуться обратно. Алисе пока не говорил об этом, чтобы её не расстраивать. Однажды он захотел прощупать почву и направился к Российскому консульству. У входа стояла очередь людей разных возрастов и разных профессий, усталых и озлобленных. У всех бы ла одна цель — получить разрешение на возвращение в Россию.

— Правильно делаешь, парень, — заговорил с Дани стоящий перед ним пожилой мужчина. — Ко второсортности мы привыкли там. А здесь — не же лаю! Дети остаются, а мы с женой решили вернуться. Надоело, что нас все употребляют!..

— А ты, бабуся, тоже лыжи навострила? — спросил Дани у чистенькой, аккуратной старушки, занявшей за ним очередь.

Та в ответ радостно заулыбалась:

— Зять говорит: пойди, поблагодари своего Бога за то, что нам тут хорошо. Я пошла в церковь, помолилась, свечечку поставила. Потом в синагогу по шла, тоже огонёк засветила. А теперь вот к послу Российскому хочу достояться.

— Тоже свечу поставить? — спросил Дани. Но старушка не обратила внимания на его издёвку и продолжала:

— …Да нет — спасибо хочу сказать за то, что нас сюды выпустили. Дочь-то у меня не яврейка, рязанские мы, из мужиков, я на поле полжизни в небо задницей глядела, а дочь в городе училась — там и вышла за Наумчика. Он нас сюды и привёз, дай Бог ему здоровья и силушки!

— Чему ж ты, бабка, так радуешься?

Старушка удивлённо глянула на него, мол, как же ты этого не видишь, и стала объяснять:

— Глянь, какая тут благодать! Тепло мене здесь, даже купалась разок, у самому Средиземному море!.. Наши бабы, как узнали, с печек попадали!.. Люди улыбчатые, харчи хорошие, очередей нету, что хошь покупай — витрины полным-полнюсеньки!.. Стою я возле них и думаю: когда ж это всё выесть-то!..

— А живёте вы где?

— Квартиру мы покупили в городе Лоде, куды самолёты прилетают. Три комнаты, кухня с ванною, холодильник агромадный, как автобус… Зять у ме ня врач, а тут их сила несметная, стоят, как Панфиловцы, чужих не пускают. Так он даже экзамен не стал сдавать — на компьютере выучился, он у нас го ловастый, работает много, но деньгу имеет. А дочь в официантки пошла — ему подмога. И я, слава Богу, работу нашла!.. Вот-те крест! Старичка одного гля жу, недвижный он, так я его покормлю, помою, горшок подам… Тысячу шекелей получаю — это ж какие деньги, а?.. Сестрам в райцентре помогаю — зять разрешил. Однажды говорит: вы бы им позвонили. Мне денег жалко, но потом не выдержала: давай, говорю, соединяй, голоса родные послушаю. Набрал он мне номер, а там все родичи в сборе, Шабат был, по-ихнему, суббота. Ну, как положено, слёзы, радость, расспросы. А потом младший брат спрашивает, мол, как же ты, Даша, существуешь — ведь там вокруг тебя одни жиды?.. А я ему отвечаю:

— Это у вас они жиды, а у нас — они явреи!

Выслушав этот восторженный монолог, Дани помолчал немного, а потом спросил:

— Скажи мне, Божий одуванчик, почему тебе здесь так хорошо, а мне так плохо?

Старушка улыбнулась и объяснила:

— Ты, наверное, много наперёд заказал и теперь требуешь. А Господь даёт не по заказу, а по доброте своей. Ты не требуй, ты попроси. А когда даст, воз радуйся даже самой малости — тогда и на тебя благодать сойдёт.

Ничего не ответив, Дани повернулся и ушёл, а старушка его вслед перекрестила.

В киббуце Ефрема поселили в маленьком домике, в котором до него жил старый коммунист, выходец из Чернигова. Предыдущий жилец был одинок — Ефрему досталась вся его обстановка, кухонные принадлежности и полное собрание сочинений Сталина. В кладовке он обнаружил ещё и с десяток порт ретов улыбающегося усатого вождя. Киббуц граничил с арабскими поселениями, поэтому каждому взрослому жителю разрешено было носить для само защиты пистолет. Отработав на кухне или в саду, Ефрем уходил в горы, цеплял к шесту принесенный портрет Сталина и стрелял в него, как в тире, це лясь в глаза, в лоб, в рот… Он с остервенением расстреливал своё прошлое. Однажды старый Розин не вернулся. Его нашли лежащим на земле, бездыхан ным, с пистолетом в руке, перед портретом усатого вождя, который, весь продырявленный пулями, продолжал улыбаться — прошлое так просто не убьешь!

Иногда к Алисе и Алику заходил их сосед с нижнего этажа, Гриша, бывший житель Уфы, большой, шумный, предприимчивый. В прошлой жизни он работал культмассовиком в санаториях и домах отдыха. Устроиться в Израиле с такой профессией ему не светило. Поэтому он сразу дал объявление, что набирает группу для ускоренного изучения иврита. Много желающих откликнулись и оплатили занятия на месяц вперёд. Гриша иврита не знал, поэтому стал обучать свою группу башкирскому языку, выдавая его за иврит. Очень скоро обман раскрылся, был дикий скандал, но он уже успел связаться с Уфой и предложил организовать общество Израильско-Башкирской дружбы. Предложение было принято, нашлись спонсоры, перечислили доллары, Гриша су мел вернуть своим ученикам деньги, а самых способных уговорил вступить в это общество.

Гриша приехал в Израиль с предыдущей волной эмиграции, лет двадцать назад, поэтому уже твёрдо стоял на ногах, имел маклерскую контору, играл на бирже и с важным видом поучал вновь прибывших в страну:

— Притормозите свой темп! Чего вы рвётесь в культуру, в бизнес, в политику?.. Вам ещё рано, рано!.. У нас на это годы ушли!.. Мы воевали, мы болели малярией, мы долго и тяжело работали, а вы хотите всё сразу!.. Нет уж!.. Мы здесь съели свою тарелку дерьма, и вы должны её скушать!

Алика это возмущало:

— Наша эмиграция моложе вашей, поэтому сильней, мы испытали свои мускулы в перестройке — и мы пойдём своим путём! Мы тоже будем строить Израиль и защищать его от врагов, но мы не обязаны болеть малярией, хотя бы потому, что её уже просто нет… И почему обязательно нужно съесть та релку производного из пищи?.. Мы ведь приехали в страну через парадный вход, а не через канализацию!..

Гриша презрительно хмыкал.

— Я слышал, вы уже купили абонементы в кантри-клаб?

— Да. И трижды в неделю ходим в спортзал, плаваем в бассейне.

— Не рано ли? У вас ещё приличной мебели нет, и телевизор старый. Я себе позволил ходить в кантри-клаб только спустя десять лет после приезда.

— А я позволил сразу — и меня это радует и сохраняет чувство самоуважения.

Гришина жена Фрида играла на скрипке, она была очень маленькая и худенькая, высушенная, как сухарик для тюрьмы. Маня говорила: «На неё надо два раза посмотреть, чтобы один раз увидеть».

Гриша был очень обеспокоен количеством музыкантов, хлынувших в Израиль, видя в них реальных конкурентов для его жены.

Страна, и вправду, была уже переполнена музыкантами. Устроиться куда-нибудь в оркестр или в театр было невозможно, но каждый день прилетали всё новые и новые — со скрипками, контрабасами и роялями. Я знал семью из трёх пианистов, где каждый привёз свой рояль. Рояли заполонили весь са лон, на них обедали, на них спали, под ними хранили одежду, потому что для шкафов уже места не было. Забегая вперёд, скажу, что благодаря такому на плыву музыкантов, спустя несколько лет в Израиле, почти в каждом городе, возникла своя консерватория и свой симфонический оркестр. Но это будет потом. А пока Фрида каждое утро спешила на репетицию какого-то маленького ансамбля, в котором она работала, и Гриша молил Бога, чтоб она там дотя нула до пенсии.

Алик не очень любил своих соседей, но Алиса требовала, чтобы он не отваживал их от дома: Фриде она раз в месяц меняла причёску, а Гришу каждую неделю стригла — волосы просто выпирали из него, как будто его голова была тщательно унавожена.

Однажды Гриша пришёл мрачный и сообщил, что Фрида ушла от него к какому-то недавно прибывшему вокалисту, которому она сейчас аккомпани рует.

— Вот она ваша мораль, дети перестройки, — уводить чужих жён!.. — Гриша был возмущён, расстроен и ушёл, хлопнув дверью.

— Кто на неё мог позариться? Кто? — воздевала руки к небу Маня после ухода Гриши.

— Какой-нибудь слепой идиот, — предположил Алик.

Только Алиса была довольна:

— У меня появится ещё один клиент!

Была суббота — автобусы не ходили. Дани поймал такси и назвал Янин адрес — он ехал к ней извиниться за свою грубость.

Водитель, мужчина средних лет, в вязаной кипе, улыбнулся, услышав его акцент.

— Так я рад вашему прибытию, так рад!

— Чего это вдруг? — спросил Дани.

Водитель стал охотно объяснять:

— Непохожие вы на нас, и это здорово! Наблюдаю я за вами: стонете, плачете, жалуетесь, но цепляетесь за жизнь железной хваткой. Нам скажут «нельзя» — мы уходим, а вам скажут «нельзя» — вы справа попробуете обойти, слева, сверху перепрыгните, снизу подкоп сделаете. Вам советская власть всё время говорила нельзя — вот вы и научились. Сильные вы, твёрдые, как шампиньоны из-под асфальта. И образованные. Очень вы нужны Израилю, очень! Мы у вас многому научимся, а вы у нас. Богаче станем, понимаешь?..

— Если бы все так думали, — грустно произнёс Дани.

Водитель понял, о чём он.

— А ты на лилипутов внимания не обращай.

— Лилипутов? — удивлённо переспросил Дани.

— Да. У нас в Израиле много лилипутов, которые спокойно себе жили и работали по-лилипутски. А тут вы — большие и сильные, вот они и испуга лись, цепляют вас за ноги, чтобы не пускать. Но им ничего не поможет — ваш приход предсказан в Торе.

— И мой?

— Конечно! — уверенно ответил водитель и затормозил — они приехали. Пока Дани доставал деньги, чтобы рассчитаться, водитель повернулся и вни мательно смотрел на него. Затем вынул из «бардачка» красный берет и протянул Дани. — Возьми.

— Что это?

— Мой берет десантника. Я его с собой вожу, как талисман. — Видя, что Дани собирается отказываться, добавил. — Бери, бери. Он тебе придаст смело сти.

— Я и так не трус.

— Тем более — значит ещё свой берет заработаешь. Это там считали, что евреи только портные и бухгалтеры. А евреи — это, в первую очередь, солда ты. Жизнь заставляет!

Улыбнулся, сунул ему берет, и уехал.

Читатели, наверное, думают с упрёком: что ж это автор вводит в повесть всё новые и новые персонажи, а об обитателях старого одесского двора окон чательно забыл?.. Нет, нет! Ни в коем случае! Я люблю этот двор так же, как и вы. Просто я ждал, когда там произойдут перемены и осядет пыль, поднятая колесницей перестройки. И дождался. И сейчас расскажу о каждом вашем знакомом и даже о тех, о ком ещё не рассказывал.

Итак, начнём с бывшей лифтёрши Виточки. Она эмигрировала во Францию: её давнишний любовник предложил ей свою склеротическую руку, своё прединфарктное сердце и свою роскошную квартиру в Париже. Готовясь к новой жизни, будущая новобрачная перечитала всего Дюма и Ги де Мопассана, раздала соседям все свои заграничные платья и туфли, расцеловалась с ними, произнесла «Се ля ви!» и укатила к своему девяностолетнему жениху. До шли слухи, что она, несмотря на материальную обеспеченность, устроилась в своём же доме лифтёршей, чтобы не терять квалификацию.

А Мефиль стал новым русским: они с Митей-самогонщиком открыли собственный киоск и взяли в партнёры приёмщика посуды Гиви Бодридзе. Тот откладывал для них бутылки от дорогих виски и коньяков, они их наполняли самогоном и торговали в киоске. Покупателей привлекали красивые эти кетки, и торговля шла настолько бойко, что Митя не успевал пропивать заработанные деньги. Мефиль по-прежнему повязывал галстук прямо на майку, но теперь сверху ещё надевал малиновый пиджак. Он считал себя уже почти «миллионером», поэтому в его лексиконе появились новые слова: «дё бит-крёдит» и «инвёстор». Теперь ему приходилось вести светский образ жизни, который заключался в том, что он ходил на различные поминки. Туда его приглашал компаньон Гиви, у которого было множество родичей и приятелей похоронного возраста. Больше всего Гиви любил посещать армянские поминки, объясняя: «Кормят хорошо, и покойника не жалко».

И на армянских и на грузинских поминках приходилось пить коньяк, который Мефиль так же ненавидел, как и кофе, поэтому тайком запивал его са могоном.

Муська тоже перестроилась: открыла массажный кабинет. Она по-прежнему приводила клиентов, которые делали то же самое, но теперь это называ лось массажем.

Броня всё ещё откладывала свой отъезд к Диме: появилось много новых фирм, новых подъездов, всюду требовались уборщицы, и она не хотела терять такую выгодную работу.

А старуха Гинзбург улетела к дочери в Мюнхен. Она убедила всех соседей, что её отправляют в партийную командировку, и для достоверности ничего с собой не взяла, кроме партбилета и красного флага, чтобы там ходить на демонстрации.

Мэри Алая устроилась в парке, к руководству которым пришли деловые «перестроечные» ребята. Они организовывали там гуляния и фестивали и де лали свои деньги из всего, что было под руками и под ногами. Например, купили и установили фонтан, который подсвечивался разноцветными прожек торами — это называлось цветомузыкой. Фонтан был отрекламирован, как Римский, деньги были отпущены по итальянским расценкам, но, как выясни лось впоследствии, приобрели его в Улан-Удэ. Когда включали воду, что-то где-то замыкало и вода била током — опускать руку в фонтан было смертельно опасно. Поэтому демонстрировали его только во время посещения парка иностранными делегациями — тогда вокруг фонтана расставляли с десяток му скулистых дежурных, которые не подпускали к нему соотечественников, спасая их от верного самоубийства. Тогда же привозили и переносной туалет, который ездил вслед за делегацией. Пускали туда только иноземцев по предъявлении паспорта, теперь уже спасая их от шока при посещении паркового общественного туалета.

Но это происходило в праздники и по выходным дням. А в будни — давали концерты для трудящихся. Мэри по два раза в день пела на открытой эстра де. Когда мусью Грабовский выходил из запоя, он подыгрывал ей на скрипке, и тут же, на заработанные деньги, возвращался к себе в запой. Поэтому, в ос новном, Мэри пела под фонограмму, которую пускали на полную мощность, чтобы слышалось во всём парке. Как большинство ныне популярных певиц, Мэри пыталась перекричать музыку и громко орала на публику. Вспоминался Некрасов: «Этот крик у них песней зовётся». У неё уже были свои постоян ные слушатели: уборщица с чёрной повязкой на глазу, напоминающая старого пирата: охранник, который запирался в своей будке, чтоб не оглохнуть;

три старухи, которые плохо слышали и каждые пять минут спрашивали, когда же, наконец, начнётся концерт;

и один даун, пускающий слюни от востор га.

Но даже на этих концертах новоявленные бизнесмены умудрялись зарабатывать: подавая отчёты в управление культуры, они вписывали в програм му ещё с десяток артистов, и следуемые им гонорары клали себе в карманы.

Время было трудное, надо было как-то выживать. Даже Моряк не выдержал и пошёл в телохранители к Антону Сердюку, бывшему заведующему отде лом обкома комсомола. Сердюк и его семья, единственные в доме, жили в изолированной трёхкомнатной квартире. Естественно, им завидовали, злосло вили, но Антон не обращал на это внимания: он гордо нёс себя через двор с высоко поднятой головой, ни с кем не здороваясь. Всегда ходил в пиджаке, галстуке и прыщах. С ним жили его мама, его жена и тёща. Мама работала заведующей столовой, а тёща была санитарным врачом, проверяла рестораны пароходов. К вечеру они обе пёрли домой огромные кошёлки, набитые продуктовыми «дефицитами», которыми кормили комсомольского вожака. А он, с набитым балыком ртом, давал по телефону руководящие указания:

— После доклада Петра Ивановича — «ура» и бурные аплодисменты. После выступления Балашова — свист и крики «позор». Ответственный за «ура» и за «позор» — товарищ Недбайло!

С началом перестройки Сердюк и ещё несколько «вожаков», используя комсомольскую кассу и свои связи, организовали крупную фирму, взяли под контроль порт и таможню, открыли супермаркеты и рестораны.

Естественно, новоиспечённый олигарх не мог оставаться в старой квартире — он купил двухэтажный дом у моря и переехал туда всей семьёй. Он стал носить самые модные костюмы и галстуки от «Армани», духи от «Диора» — это были те фирмы, те фамилии, которыми ранее он клеймил капитализм.


Сейчас между ним и его партнёрами шло соревнование: у кого вещи дороже.

Когда он купил часы «Радо», то носил их вместе с биркой, чтобы все видели их стоимость.

Нового «хозяина жизни» охраняла толпа телохранителей, среди которых был и Моряк. Когда Моряк освобождался от охраны дорогостоящего тела, он собирал всех обитателей двора и угощал их разными вкусностями с барского стола. Если ночью окно в комнату Тэзы было открыто, он тайком подклады вал ей на подоконник какие-нибудь продукты, зная, как ей сейчас несладко.

Тэзе, и вправду, было тяжело: люди перестали посещать театры. Во-первых, не было денег, а во-вторых, боялись поздно возвращаться — на улицах гра били и убивали. Тэза осталась без заработка. Все накопления на сберкнижке съела инфляция. На мизерную пенсию прожить было невозможно, тем бо лее, что и её по несколько месяцев не выплачивали. Спасали доллары, которые раз от разу всякими хитрыми путями присылали ей Марина, Маня и Жо ра, хотя во всех письмах она убеждала их, что в полном порядке, а сама пыталась устроиться хоть на какую-нибудь работу, но в её возрасте это было нелегко. Выручила Броня: она предложила ей один из своих подъездов:

— Тэзочка, вы будете получать больше, чем два инженера. И работы не очень много — я вам уступлю подъезд, где меньше гадят.

Окружающие задавали ей вопросы: «Почему вы не едете в Израиль? Вам же там будет намного легче!». Тэза молча улыбалась в ответ. А приехав на кладбище, мыла плиту, сажала цветы и приговаривала: «Не волнуйся, Лёшенька, я тебя не брошу».

Тонконогий Ванечка — электрик продолжал заниматься изобретательством. Он сконструировал для Муськи специальный прибор, который крепился к спинке кровати и отбивал время прихода и ухода каждого клиента — это дало Муське возможность брать оплату не почасовую, а поминутную.

Вообще, Муська была на подъёме. Она вступила в переписку с каким-то заключенным и послала ему свою фотографию двадцатилетней давности. Тот заочно влюбился в неё и предложил выйти за него замуж. Счастливая Муська оповестила об этом всех соседей. Все порадовались за неё и поздравили.

Только мадам Фира осторожно заметила:

— Мусиньке, а вдруг он, не дай Бог, узнает, что вы — такой большой блядь.

Мадам Фира с семейством жила на втором этаже, торговала сапожными каблуками и подошвами. Она была толстая, грузная, с одышкой. Именно из-за её габаритов Фиру называли мадам. Их квартира находилась прямо над отделением милиции. Когда кого-нибудь арестовывали, его родственники прибе гали к Фире и приносили деньги. Она, кряхтя, надевала тапки, брала принесенную взятку, спускалась в отделение и возвращалась с арестованным.

С ней старались не ссориться, опасаясь её острого язычка, с которого слетали просоленные одесские эпитеты. Например, увидев жену зубного техника Невинзона, мадам Фира заявила: «Она выглядит, как его отрыжка». Это определение к той навсегда и прилипло.

Однажды мадам Фира села в трамвай, знаменитый одесский трамвай, так набитый пассажирами, что по сравнению с ними сельди в бочке чувствова ли себя, как в просторной обкомовской квартире. В этот момент освободилось одно место на задней площадке. К нему решительно устремился мордатый, обожжённый солнцем мужчина, лицо которого напоминало потный футбольный мяч. Он проделал труднейший путь с передней площадки на заднюю, расталкивая, раздвигая пассажиров и проскальзывая между ними. Он уже почти достиг вожделенной цели, но именно в этот момент в трамвай вошла мадам Фира и плюхнулась на свободное место. Мужчина чуть не заплакал от обиды и негодования.

— Развелось жидов! — застенал он. — Уже даже сесть негде! Ехали бы поскорей в свой Израиль!

Мадам Фира, конечно, не могла оставить этот выпад без ответа. Она отдышалась после втискивания в трамвай, затем громко, во весь голос, произнес ла:

— Почему это я должна ехать? Ехай ты! Там лежит ваш Иисус Христос — поцелуй его в жопу и передай привет от мадам Фиры.

Весь трамвай взорвался хохотом! Мужчина растерялся, сник, лицо его из тугого мяча стало превращаться в сморщенный воздушный шарик. Он на прягся и выдавил из себя хрестоматийное:

— У, жидовская морда!

— А ты не завидуй, — парировала мадам Фира. — Конечно, мне легче уехать: получить визу и всё, а тебе для этого надо самолёт украсть!

Одесса — это зона повышенной возбудимости, здесь понимают и ценят юмор: пассажиры хохотали, как на концерте своего любимого Жванецкого. По битому футбольному мячу ничего не оставалось, как тихонько выкатиться из трамвая.

Дани и Янка сидели на Тель-авивской набережной, на скамейке. Мимо, обнявшись, дефилировали влюблённые парочки, семьи с детьми, проносились шумные стаи подростков. На поляне звучала музыка — там танцевали.

Вдоль моря, под разноцветными фонарями, были расставлены ряды столиков и шезлонгов — масса народу в пляжной униформе, плавках и купальни ках, что-то жевали, пили вино, пили кофе и опять жевали.

— Любимое занятие израильтян — покушать. — Янка рассмеялась. — Ты обратил внимание, сколько здесь ресторанов, кафе и всяких забегаловок: йе менских, марокканских, русских, французских, аргентинских… И никто не прогорает — всегда есть посетители!

Мимо прошли два пенсионера, несмотря на жару — оба в шляпах, пиджаках и галстуках. О чём-то горячо спорили. Донеслась фраза:

— Мы живём не в век электроники и не в век атома, а в век запоров.

Напротив, на скамейке, два араба курили кальян.

— Смешная страна, — улыбнулся Дани. — Здесь и Европа, и Восток, и Америка и, как говорит мой отчим, много нашего, российского социдиотизма.

— У нас потрясающая страна! Если б нам дали спокойно жить — мы бы такое понастроили! Но ведь всё приходится делать с автоматом в руках — нас хотят уничтожить… О чём ты задумался?

— Я вспоминаю. Мы прилетели рано утром, в День Независимости. Нас везли на такси. Вдруг завыла сирена. Такси остановилось, затормозили все ма шины. Из них вышли люди, и мы вышли. Стояли молча. Вся страна остановилась. Тогда меня это просто удивило, а сейчас я понимаю, что такой народ нельзя победить!

— Ты всё ещё хочешь вернуться в Москву?

— Да.

Мимо прошли три темнолицые девушки-солдатки, эмигрантки из Эфиопии. Дани проводил их взглядом.

— Красивые! Как из шоколада. И несут себя, как на подиуме.

— Наши девчонки умеют и воевать.

— Если б они воевали со мной, я бы по очереди сдавался каждой.

Янка ревниво толкнула его в бок.

— Я подозревала, что ты бабник!

— Нет, просто с мальчишками мне трудней, с девчонками — легче. В Москве было наоборот. — Он патетически воздел руки к небу. — Вот что наделала эмиграция!

— Неправда! — Янка приподнялась, схватила его руки и опустила их на место. — Мой папа говорит: эмиграция не меняет людей — она только ускоряет процессы. Здесь идёт проверка, как на войне: трус сбегает, а сильный остаётся и борется!

Сказала и испугалась: зная его характер, она понимала, что он сейчас может взорваться. Но Дани молчал. Янка ждала. Он продолжал молчать. Потом вдруг произнёс:

— Я уеду потом. Но сначала я пойду здесь в армию. В десантники. Мама ещё не знает, но я решил. Говорят, это трудно — хочу проверить себя. Ты права:

у вас очень необычная страна.

Счастливая Янка обняла его, прижалась к его щеке и попросила:

— Скажи «у нас».

— Ещё не могу. Может, когда отслужу в армии, тогда сумею.

В Израиле, как и во всём мире, горючее с каждым годом всё больше дорожало. Когда цена стала больно бить по карману, Стёпа начал лихорадочно ис кать пути удешевления топлива и вспомнил, что ещё в Днепродержинске, в городской газете прочитал об одном голландском умельце, который вместо солярки заливал в бак вытопленный куриный жир. Стёпа стал думать об этом, и решил провести эксперимент: в мясном магазине, где разделывали кур, он забрал все отходы — жир со шкурками, который продавцы, по просьбе покупателей, срезали и выбрасывали. За день набралось килограммов двадцать этих отходов. Ему их с удовольствием отдали, избавившись от необходимости тащить всё это в мусорный ящик.

Дома Стёпа весь жир мелко нарезал, накидал в ведро и стал вытапливать на газовой плите. Когда варево закипело, он слил его в канистру, процедив через марлю, и затем влил его в бак, предварительно «высосав» оттуда остатки горючего. Проделав всё это, с лихорадочным ожиданием сел в кабину. Ру ки его тряслись, он чувствовал себя первооткрывателем новой эры, как изобретатель атомной энергии или, как минимум, парового двигателя. Минуты три посидел, успокоился и решительно повернул ключ зажигания — мотор взревел, и машина покатила по улице: спидометр показывал шестьдесят, дви гатель работал ровно, без перебоев. Стёпа стал испытывать возможности своего детища, ездил на разных скоростях в разное время: днём, в самую жару, потом в предвечерние часы, затем ночью, и сделал вывод: при температуре воздуха свыше двадцати градусов, машина на курином топливе может выжи мать до семидесяти километров в час, а ниже двадцати — только до сорока. Для езды по городу это было вполне нормально. У этого топлива было ещё и преимущество: никаких вредных выделений — из выхлопной трубы вместо копоти струился аромат куриного бульона. Это привлекало бездомных ко шек, которые дружной оравой неслись за машиной, вдыхая вкусные выхлопы.

Когда Маня вернулась домой и увидела в ведре выжаренные остатки куриных шкурок, она дождалась прихода Марины, повела её на кухню, показала всё это и шепнула:

— Я же тебе говорила, что он скрытый еврей — он любит шкварки!

А Стёпа ликовал. Он решил перейти к масштабному производству — поехал на фабрику, где готовили куриные вырезки для стейков и полуфабрикаты для шашлыков. У фабрики была проблема: надо было регулярно вывозить на свалку сотни килограммов срезанного жира вместе со шкурками. Стёпа предложил забирать все эти отходы, освободив фабрику от расходов на их вывоз. Предложение было с восторгом принято. Обнаглевший Стёпа потребо вал, чтоб ему за это выдавали каждый месяц по тридцать кур, в день по птице. Фабрика приняла и это условие. Так Стёпа обеспечил машину топливом, а семью — мясом.


— Вот это — настоящий бизнес, учись! — «подначивала» Маня Лёву. — Скоро у него этот бульон будут покупать все шофёры. Просись, чтобы он взял те бя в компаньоны.

Стёпа внял этому призыву и великодушно пригласил Лёву «в дело», и тот сразу же стал думать, как упростить производство, чтобы не делать предва рительного кипячения, а сразу загружать бак исходным сырьём: тогда жир будет кипеть в баке, а шкварки — выпадать из выхлопной трубы.

В десантники Дани решил пойти не из суперпатриотизма, а, в основном, чтобы доказать своим одноклассникам, что он не трус. Да и самому хотелось убедиться в том, что он чего-то стоит. Когда сообщил Алисе о своём решении, она просто взвилась к потолку.

— А обо мне ты подумал, эгоист!?. Ты у меня — единственный сын! Если с тобой что-нибудь случится — моя жизнь закончится!.. Но. Слава Богу, без мо его письменного согласия тебя в десантники не возьмут! А я такого согласия никогда не дам, понял!? Не дам!

Они поругались, и Дани ушёл, хлопнув дверью.

После его ухода, Алик вышел из соседней комнаты, где он слышал эту ссору, и попытался успокоить Алису, но она была невменяема.

— Я привезла его сюда не для того, чтобы сразу подставить под пули!

— Израиль — курортно-прифронтовое государство. Ты не можешь держать Дани только на пляже — он стал мужчиной и хочет проверить свои муску лы.

— Ты говоришь так, потому что он не твой родной сын!

Теперь уже Алик хлопнул дверью.

Это была их первая ссора. Ночевать он не пришёл — остался у Лёвы и Мани. Дани тоже не вернулся домой, а Алиса всю ночь проплакала.

Как-то в очередной Шабат, все сидели на веранде и пили кофе.

— Включите телевизор, — попросила Маня, — сегодня последняя серия моего любимого сериала.

— Маня, умоляю — меня тошнит от синьора Диего и донны Люсии! — взмолился Лёва.

— Лёва, запомни: Будённый умер и фильмов про кавалерию больше не будет! — парировала Маня.

Алик включил телевизор — показывали очередной рекламный блок.

— Я не могу больше слышать про памперсы! — простонал Лёва.

Алик поддержал его.

— Где-то я читал: «Идеалы нации можно распознать по рекламе». Судя по нынешней телерекламе, уровень наших идеалов не поднимается выше пам персов и прокладок.

Включился Жора:

— Я давно заметил: чем товар хуже, тем больше его рекламируют.

— Теперь понятно, почему в советское время на каждом доме висели лозунги: «Слава КПСС!».

Жора перебирал стопку книг, стоящую на подоконнике.

— Ты купил много новых, — обратился он к Алику, — когда ты успеваешь читать?

— Это подарили. В Израиле все пенсионеры пишут книги, издают их за свой счёт и дарят мне, в надежде, что я по ним буду снимать фильмы.

— О чём они пишут?

— В основном, мемуары, о себе любимом… — Я тоже решил написать книгу, — сообщил Борис. — Возник забавный сюжет, со сдвигом.

— Расскажи.

— Вкратце: убили председателя какой-то партии, в стране взрыв сочувствия, рейтинг этой партии резко подскочил. Собрались активисты конкуриру ющей партии и решили: чтобы этому противостоять, надо убить и своего лидера. Постановили готовить покушение, но назавтра в трёх других партиях не стало лидеров — началась предвыборная компания.

— Ничего себе, забавный сюжет? Страшненький! — поёжился Иосиф.

— У нас и смешное, и страшное давно перемешалось. Израиль — это лодка, которую все раскачивают, потому что любыми путями рвутся к рулю. — Бо рис «завёлся», было видно, что эта тема его давно волнует. — Никто нам так не вредит, как мы сами — в нашей нации есть ген саморазрушения: отдаём свои земли, поливаем друг друга грязью, сажаем в тюрьмы, позоримся на весь мир… — Борис, я не позволю тебе написать такую книгу! — предупредила Ривка.

— Хорошо, мама, не буду, — покорно согласился Борис и замолчал.

Но вступил Алик:

— А вы не замечаете сходства между Россией и Израилем: одинаковое разгильдяйство и одинаковая надежда на «авось». И они, и мы мобилизуемся только тогда, когда наступает опасность. Но у России есть время, её выручают расстояния, а Израиль… На что он рассчитывает?

— На Бога, — убеждённо ответил Борис. — И, как видишь, он каждый раз спасает эту страну в самые тяжкие годины.

— Ты веришь в Бога?

— В России предполагал, что он есть, а здесь поверил.

— Нет, мы пойдём другим путём! — Лёва вытянул руку вперёд, повторяя известный Ленинский жест. И видя удивление присутствующих, пояснил. — Я решил заняться политикой — создам новую партию, партию Лысых, которая наведёт порядок. А почему нет? В Израиле есть партия пенсионеров, в Рос сии — партия автолюбителей, партия любителей пива… А почему не может быть Партия Лысых? Нас ведь много, и с каждым годом наши ряды растут.

Это будет самая крупная партия, ведь половина населения страны или уже лысые, или ещё лысеющие — это наше пополнение!.. Время — великий парик махер, оно работает на нас.

— Я буду голосовать против, — заявила Алиса, — мне в вашей партии стричь будет некого.

— Создай партию Босяков, — съехидничала Маня, — это у тебя лучше получиться.

Машина с солдатами мчалась по дороге. Остановилась на заправочной станции. Новобранцы, среди них Дани, выбежали купить воду, мороженое.

Шум, смех, выкрики.

К ним подошла пожилая пара, муж и жена. В руках у женщины — лоток с сигаретами:

— Берите, дети, берите… Стоящий рядом Дани, улыбнулся.

— Спасибо, мать — я курю только «Мальборо».

Мужчина забрал у жены лоток и сам протянул его солдатам.

— Это нашего Давида сигареты, он их любил. Его убили в Ливане, в прошлом месяце. Мы для него собирали.

В наступившей тишине все по очереди подходят и берут сигареты.

Их везли за Беэр-Шеву. Курс молодого бойца заканчивался. Завтра предстояло последнее, самое тяжёлое испытание: кросс по пустыне, в полной аму ниции. Кто добежит, получает красный берет и вожделенное звание десантника.

Весь месяц родителям звонить было нельзя, приказали всем сдать мобильные телефоны — сегодня разрешили.

— Мама, не волнуйся, я — в порядке, — кричал Дани. В ответ услышал голос Алисы:

— Ты наплевал на мой запрет, на мои просьбы… Ты подделал мою подпись.

— Но мне очень важно отслужить именно здесь, пойми меня!

— Я понимаю. Понимаю, что ты поступил безжалостно и подло! Я сообщу твоему командиру, и тебя выгонят с позором!.. Я завтра же!.. Я сегодня!.. Я сейчас… Дани выключил мобильник и разговор прервался.

А Лёва был одержим новой идеей: создать «Партию Лысых». Он развил бурную деятельность, нашёл единомышленников, они избрали организацион ный комитет, который провёл Всеизраильскую перепись всех имеющихся у населения лысин, плешей и залысин, и вербовал всех, кого покинули волосы.

Членские билеты отменили, потому что всех членов партии можно будет определять по лысине. Среди бывшеволосых было много преуспевающих и бо гатых предпринимателей, банкиров, владельцев крупных предприятий, поэтому у будущей партии появился солидный фонд для проведения предвыбор ной компании. Во всех газетах появилась реклама: «Лысина даётся человеку один раз, и носить её надо так, чтоб не было мучительно больно за бесцель но выращенные волосы!». Лёва вёл переписку с Российскими и Американскими лысыми бизнесменами, обещая лоббировать их интересы в Израиле, и те активно поддерживали будущую правящую партию. О том, что она будет правящей, Лёва даже не сомневался и уже распределял портфели среди членов оргкомитета. Должность премьер-министра он оставил себе. Незнание иврита его не пугало: он планировал назначить вице-премьером какого-нибудь хорошего переводчика. Одним из первых законов, которое примет будущее правительство, будет закон о запрете изготовления любых средств от облысе ния. И уже был подготовлен гимн партии Лысых, который назывался «Вихры враждебные».

Взвод бежит по пустыне. По лицам новобранцев катится пот, они тяжело дышат, но бегут, бегут — впереди заветные красные береты. За ними едет ав тобус, в котором напитки и медики с лекарствами. Вместе с новобранцами бежит сержант. Он догоняет Дани, пристраивается и на ходу уговаривает:

— Если тебе трудно, сойди с дистанции. Ничего страшного, есть другие части, не менее уважаемые, но там полегче. — Дани отрицательно мотает голо вой. Сержант продолжает. — До финиша ещё далеко, а здесь в автобусе — вода со льдом, кола, пепси, чай с лимоном. — Облизывая пересохшие губы, Дани снова мотает головой и бежит дальше. Сержант не отстаёт. — Ещё целых пять километров… Там пески и овраги — ты не добежишь, ты уже на последнем издыхании… — Отстань! — с хриплой ненавистью бросает ему Дани.

Сержант останавливается, пряча довольную улыбку, и пристраивается к следующему бегуну.

Отстал сержант-искуситель. Уже ушло второе дыхание, пришло третье. Как он бежит — ему самому не понятно. Остался последний километр. Сквозь пелену пота, застилающего глаза, он видит, как к рядом бегущему солдату присоединяется его старший брат, ещё к одному солдату — отец, к следующе му — друг, уже отслуживший. (Это разрешено армейским командованием для поддержки физических и моральных сил новобранцев). Дани с грустной за вистью видит, как рядом с каждым из ребят бежит кто-то из родных, друзей, близких, заряжая их дополнительной энергией. И вдруг… Он не верит своим глазам: по пересохшей земле птицей летит женщина, спотыкаясь на каблуках, и Дани узнаёт Алису. Подбежав к нему, она на ходу сдирает туфли, отбра сывает их в сторону и, пристроившись рядом, бежит вместе с сыном. Ей это нелегко: термометр показывает сорок градусов, паспорт показывает — сорок лет, но она бежит, бежит, улыбаясь счастливой улыбкой, и Дани с ужасом вдруг чувствует, что в глазах у него набухают слёзы, но, слава Богу, этого никто не заметит, потому что их тут же смывает потом.

В день рождения Алика, который праздновали на той же веранде, Жора не мог прийти он хрипел и кашлял. Последние годы это с ним случалось до вольно часто.

— У меня склонность к простудам, — объяснял он.

Маня не преминула отреагировать:

— Раньше у тебя была склонность к гонореям.

Через несколько дней, выздоровев. Жора пришёл поздравить Алика. Алисы, не было, она должна была скоро вернуться. В ожидании жены, Алик увлёк Жору в гостиную, открыл бар и спросил:

— Водку выпьешь?

— Нет.

— А водку?

— Да.

Алик наполнил две рюмки.

— Раньше мы работали, как рабы, но напивались, как свободные люди. А сейчас мы свободные люди, давай напьёмся, как рабы!

— Чего это вдруг?

— Расстроился я. Вдруг обнаружил, что мне уже сорок пять, а мой автобус всё ещё никуда не доехал.

Жора удивлённо посмотрел на него.

— О чём ты?

— Давай сперва выпьем.

Они чокнулись.

— За тебя, пацан!

— Увы, уже не пацан, — возразил Алик. — К сожалению, я стал мудреть и понял: жизнь — это езда в автобусе: сперва стоишь на ступеньках, потом втискиваешься вовнутрь, дожидаешься свободного места, садишься, иногда даже у окна… А когда освоился и устроился, надо уже выходить. И следую щий повторяет весь этот цикл. А автобус всё едет и едет, а мы всё входим и выходим, входим и выходим… — Есть существенное различие: в автобусе человек знает, когда выходить, а в жизни, нет. Представляешь, как бы люди жили, если бы знали время и место своего ухода. Не приведи Господь!.. Я этого не хочу!

Алик вынул из бара другую бутылку.

— А виски хочешь?

— Нет.

— А виски?

— Да.

Алик наполнил рюмки.

— Я меняю программу: давай напьёмся, как сапожники или даже как народные артисты.

— Ты всё ещё грустишь из-за возраста?

— Грущу. Но теперь по другому поводу: сегодня встретил свою родственницу — тяжело ей: приехала одна, с ребёнком, без мужа. Пособия не хватает. А её ещё проверяют на «одиночество».

— Что это значит?

— Солидный дядя неожиданно приходит к ночи, чтобы удостовериться, нет ли у неё мужчины. И если вдруг в шкафу он обнаружит мужские трусы или, упаси Господь, самого мужчину, то такую нарушительницу могут лишить пособия. Надо срочно доказать, что это не её мужчина, а случайный, вре менный, приходящий, а ещё лучше, предъявить справку, что он вообще не мужчина.

— Но это нормально — они должны проверять.

— Нормально, но противно. Мать-одиночка — это вообще противоестественно, одиночкой может быть только тюремная камерa! Будь моя воля, я спе циальным указом выдал бы каждой одинокой женщине по мужику.

— Для них же существуют специальные клубы знакомств.

— Да, существуют. А кто туда ходит? Такие же кавалеры, как ты, вечные женихи. Они воспринимают клуб знакомств, как пункт проката. Эта моя род ственница посещает такой клуб уже два года. Часть семьи ей удалось создать — ещё одного ребёнка родила, а вот с мужем пока не получается… Ладно, да вай выпьем! За женщин!..

Выпили, взяли по маслинке, закусили. Жора достал пачку сигарет, протянул Алику:

— Курить будешь?

— Нет.

— А курить?

— Нет! — твёрдо повторил Алик. — Я бросил. Напоминаю: никотин убивает лошадь!

— А! — Жора махнул рукой. — За свою жизнь я уже убил целый табун, одной сигаретой больше, одной меньше… И потом, у курящего мужчины есть преимущество: он не боится собак.

— Это почему? — удивился Алик. Жора объяснил:

— У него пухнут колени, и он ходит с палкой… Налей ещё виски. — Алик снова наполнил рюмки. — Хочу ещё раз выпить за тебя. Ты славный парень, весёлый и находчивый, как весь КВН. Дай Бог тебе долгой и хорошей жизни с твоей Алисой!..

— Спасибо!

Они чокнулись, выпили, и Жора попросил:

— А теперь ответь мне на вопрос, который меня до сих пор мучает: ты ездил в командировки, у тебя там было много любовных приключений — как тебе удавалось проводить в гостиницу молоденькую девушку — ведь в советское время там дежурили церберы, требовали документы, свидетельства, штампы в паспорте!?

— Очень просто: я давал ей два чемодана, она тащилась с ними позади меня, все были уверены, что это моя жена — и пропускали… Слушай, а может, тебя на ней женить, а?

— О ком это ты? — удивлённо спроси Жора.

— О моей родственнице. Классная баба! Я до Алиски таких никогда не пропускал.

Жора усмехнулся.

— Я свой план по женитьбам давно перевыполнил… — А сколько у тебя было жён?

— Ты переоцениваешь мою память — надо посмотреть в паспорте.

— Но какую-нибудь из них ты любил?

Жора помолчал. Потом налил себе рюмку, выпил и выдохнул из себя:

— Любил. Но не жену. — Закурил, затянулся, выпустил дым и, как бы невзначай, сообщил. — Я возвращаюсь в Одессу. Насовсем.

— Что?! — Алик даже привстал со стула.

— Да. Я решил. Может мне ещё суждено пожить рядом с любимой женщиной.

— У тебя там есть такая?

— Да. Я её всю жизнь любил. И сейчас люблю. Очень.

— Почему же ты на ней не женился?

— Она была замужем за другим.

— Надо было бороться за неё! Отбить у мужа!

— Я не мог: я её мужа тоже очень любил.

— Но ты… Но она… Но ведь… — И вдруг Алик умолк, пораженный догадкой. — Жора! Скажи честно: это Тэза?

Жора молча кивнул. Он сидел, потупив голову, обессиленный от своего признания. Алик был потрясён.

— А она знает об этом? — Жора отрицательно помотал головой. — И не догадывается?

Жора снова отрицательно мотнул головой и тихо произнёс:

— Я ведь почему так часто женился и разводился? Всё надеялся: а вдруг какая-то её из моего сердца вытеснит… Не получалось.

Алик всё ещё не мог прийти в себя.

— Но после смерти Лёши… Почему ты уехал из Одессы — ты мог ей во всём признаться.

— Потому и уехал: боялся, что не выдержу и признаюсь, а она ведь продолжала его любить… — Он налил себе ещё рюмку и залпом осушил её. — Тяже ло мне было, Алик, очень тяжело: всё время с нелюбимыми, а она, любимая, рядом, с другим, с моим родным братом!..

— Ну, знаешь… Из-за такой любви и братья друг с другом сталкивались.

— Но он же вернулся безногим инвалидом, мог я нанести ему ещё одну рану, смертельную?!.

— А почему именно сейчас решил вернуться?

— Не помогла мне эмиграция. Ни расстояние, ни глупости, которыми я тут всякими занимался… Надеялся, поможет, но… Не могу я без неё. А ещё как подумаю, что она там совсем одна — сразу за валидолом лезу. Старею я, Алик… Да и она уже не барышня. Поеду, буду рядом, буду её охранять, беречь… Может, мне ещё суждено немного счастья отведать… Алик наполнил одну рюмку.

— Значит, так: ты больше не пьёшь, я один выпью. — Он встал. — Выпью за любовь, за надежду и, самое главное, за моё открытие тебя!..

Жора тоже встал и они обнялись.

Хлопнула входная дверь — пришла Алиса. Ещё из передней крикнула:

— Сейчас, мальчики, сейчас я накрою на стол и мы напьёмся!

— Как рабы, как сапожники и как народные артисты, — добавил Алик.

Янка тоже служила в армии, при штабе. Каждую пятницу Дани получал увольнительную, приезжал домой, и они встречались. Они решили по окон чании службы пожениться. Родители Янки, которым Дани очень нравился, уже дали своё согласие.

— А как ты к этому относишься? — спросила Алиса у Алика.

— Двумя руками за: она по-настоящему любит его. И потом, польские женщины — очень гордые и темпераментные.

— Откуда ты это знаешь? — подозрительно спросила Алиса.

— От Пушкина. — И он процитировал. — «Довольно! Стыдно мне пред гордою полячкой унижаться!»

— Прячешься за Пушкина?..

Несмотря на то, что они жили вместе уже много лет, Алиса безумно ревновала Алика ко всем женщинам, независимо от возраста.

— Ты доведёшь его до того, что он таки да оправдает твою ревность, — журила её Маня.

— А вы видели, как он пялит глаза на каждую юбку? Ни одну не пропускает!..

— Слушай сюда: от глаз дети не рождаются!..

— Но я же чувствую: он готов с каждой, везде, в любое время… Ведь это самое страшное, что есть у мужчины!

— Самое страшное, что у мужчины есть, это то, чего у мужчины нет, — философски изрекла Маня. И добавила. — Но даже, если, не дай Бог, какая-ни будь его зацепит… — Я этого не переживу! — прервала её Алиса.

— Переживёшь. Все бабы это переживали, и ничего… Запомни: каждый мужик — это бомбардировщик: вылетел, отбомбился и обязательно возвраща ется на свою базу.

— А если подобьют?

— Подбивают неопытных, а твой — ас. Думаешь, я не волнуюсь из-за Лёвы?.. Все лысые — такие сексуальные!..

До окончания службы Дани оставалось две недели. Обе семьи начали готовиться к свадьбе: заказали зал для торжеств, составили список гостей, проду мывали меню. Но однажды… Однажды все радиостанции передали сообщение о том, что в районе Рамаллы, рядом с какой-то палестинской деревней, на мине, подложенной террористами, подорвался армейский бронетранспортёр. Трое солдат погибли, а двоих, тяжело раненых, захватили в плен. Фамилии солдат не называли, но у Алисы ёкнуло сердце и застучало в висках. Она сразу же набрала номер его мобильника — ответа не было. Она набирала номер каждые три минуты:

— Алло! Дани, алло!..

— Перестань нервничать — он на занятиях, телефон отключён, — пытался успокоить её Алик, но в её сердце разрасталась тревога: «Что-то случилось, случилось! Какая-то беда!..». Да и погода нагнетала тяжесть на душе: было мрачно и пасмурно. Небо мучительно рожало дождь, на землю падали первые капли пота.

— Алло! Алло!.. Дани, где ты?

Трубка молчала несколько секунд, потом вдруг прозвучал чужой голос, по-русски, с акцентом:

— У нас твой Дани, у нас. Мы ему сейчас яйца отрываем. Хочешь послушать?..



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.