авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ Жорж БАТАИ ТЕОРИЯ РЕЛИГИИ ЛИТЕРАТУРА И ЗЛО Издательство выражает благодарность Посольству Франции в Республике ...»

-- [ Страница 2 ] --

То, что связано с военной акцией, с кровопролитием сражений, жестокостью убийств и грабе Теория религии жами, преисполнено некого смысла, сходного с тем, что присущ обрядничесгву в том плане, что неприятель не рассматривается в качестве вещи. Но война не ограничивается рамками действия подобных смертоносных сил и даже, если рассматривать ее только в этом плане, она совсем не то, что являет собой неспешно развертывающееся действо жертвоприношения, совершаемое во имя обретения утраченного интимного. Война представляет собой такое беспорядочное извержение насилия, чья направленность вовне лишает воина едва достигнутой имманентности. И если верно, что военная акция имеет тенденцию к тому, чтобы на свой манер нивелировать присущие индивидууму различия путем непризнания ценности его собственной жизни, то впоследствии все же ей не избежать того, чтобы у индивида, выжившего наперекор всему, эти же черты не обозначились бы с еще большей отчетливостью как раз в силу того, что ранее его ставки были столь низки.

Война обусловливает развитие индивида, способствуя тому, что он восходит от индивида вещи до овеянной славой яркой индивидуальности воина. Купающийся в лучах славы индивидуум в силу преодоления первоначального отрицания индивидуальности привносит в категорию индивида (которая изначально отмечена печатью порядка вещей) божеский порядок. Им движет противоречивое желание продлить как можно дольше само отрицание длительности. Таким образом, его сила, по крайней мере, отчасти, зиждется на лицемерии. Война в его устах предстает как смелое предприятие, но подается это как нельзя более топорно: трудно сказать, чего в этом больше, наивности ли, глупости или силы, чтобы оставаться безразличным к тому, чью зна Жорж Батай чимость он преувеличивает, и хвастаться тем, что еще не так давно за его жизнь не давали и гроша.

/ 9- Взаимосвязь между развязыванием войн и низведением индивида до положения предмета купли-продажи Пропитанный лицемерием и не отличающийся глубиной характер подобных суждений способен привести к пагубным последствиям. Война ведь не сводится исключительно к актам опустошения, не основанным на трезвом расче-те. И как бы упорно он ни твердил о таком отношении к своему ремеслу, которое якобы исключает корыстные мотивы, все-таки воин неизбежно обращает себе подобного в рабство. Таким образом, насилие, орудием которого он является, подчинено низведению человеческого начала до положения вещи. Разумеется, воин не являемся инициатором подобных устремлений. Акту приравнивания раба к вещи предшествовало укоренение в сознании понятия самого труда. Но свободный труженик выступал в качестве вещи добровольно и лишь на определенное время.

Только оказавшись в силу обстоятельств военного времени в рабстве, будучи низведенным до положения предмета купли продажи, человек в полной мере испытывает на себе все последствия подобного положения. (Более того, необходимым представляется уточнение относительно того, что не будь рабства, миру вещей недоставало бы полноты.) Таким путем непреодолимая дрему-честь воина как нельзя более благоприятствует установлению засилья реального порядка. Ореол освященности свыше, которым воин прикрывает свое занятие, не более чем обманчивая види еория религии мость мира, измельчавшего до такой степени, что мерилом всему в нем служат соображения утилитарности. Благородства в нем не более чем искренности в улыбке уличной девки, истинный мотив которой — корыстный интерес.

§10. Человеческое жертвоприношение Жертвоприношения рабов служат наглядным подтверждением того принципа, по которому принесению в жертву подлежит то, что служит. Жертвоприношение возвращает раба, чье рабское положение является воплощением того, какой низости может достигнуть устанавливаемый человечеством порядок, в пагубное лоно буйства интимного.

В целом, человеческое жертвоприношение являет собой пронзительный момент в споре, в котором реальному порядку, стремлению к дол-говременности противопоставляется всплеск безудержного насилия. Оно служит самым радикальным средством опротестования примата утилитарности и в то же время представляет собой наивысшую степень высвобождения внутреннего насилия. Общество, в котором широко практикуется подобное жертвоприношение, преимущественно подчеркивает этим отказ от стремления к равновесию между одной и другой разновидностью насилия. Тот, кто дает выход разрушительным силам наружу, не может проявлять скупость в отношении имеющихся в его распоряжении ресурсов. Когда он обращает в рабство своего врага, ему необходимо сделать зрелищным акт блистательного приобщения к использованию вновь приобретенного источника обогащения. Ему необходимо хотя бы частично подвергнуть разрушению те самые Жорж Батай вещи, что призваны служить ему, ибо в его владении не существует ничего полезного, что бы не могло быть употреблено в угоду, прежде всего, мистическому порядку. Таким образом, извечное стремление дать выход накопившемуся насилию посредством разрушения является отрицанием и в то же время служит утверждением индивидуального положения группы.

Но подобное требование быть пригодным к подношению мистическим силам относится и к рабу, воспринимаемому воином в качестве принадлежащей ему собственности, его вещи. Такой подход не следует смешивать с проявлениями насилия, объектом которого в образе врага служит внешнее окружение. При всем при том жертвоприношение раба никак нельзя рассматривать обособленно. В каком-то смысле оно являет собой продолжение битвы, и рвущееся наружу внутреннее насилие, составляющее саму сущность жертвоприношения, не находит в нем должного удовлетворения. Разыгравшаяся стихия жертвенного огня требует в своем пароксизме таких жертв, которые бы не только олицетворяли имеющее утилитарное значение достояние народа, но и народа как такового. Либо, по меньшей мере, тех его элементов, которые этот народ олицетворяют и которые на сей раз окажутся принесенными в жертву не путем некоего их отдаления от священного мира — посредством отрешения от власти — но, как раз напротив, в силу их исключительной к этому миру приближенности, таких, как венценосная особа, или ее дети (убиение которых в конечном итоге представляет собой воздаяние жертвы вдвойне).

Едва ли возможно зайти еще дальше в стремлении растрачивать субстанцию, призванную обеспечивать саму жизнь. Едва ли возможно Теория религии действовать с еще большей безоглядностью, (/голь безудержный порыв к расточительству иызван гнетущей тревогой и еще более усугубляет ее. Вместо того чтобы являть собой апофеоз 11ской религиозной системы, это скорее момент развенчания ее: когда бытующие формы отправления религиозных обрядов более не несут с собой прежней благодати, система в целом может поддерживаться лишь за счет обращения к все большим крайностям, к чересчур дорогостоящим инновациям. Множество признаков указывают на то, что подобные кровожадные установки приживались с трудом. Прибегая к хитрости, ненценосную особу на троне подменяли рабом, которого временно сажали на царство.

Приоритет, который отдавался расточительству в жерт-пенных целях, уступил место приоритету силы поенной.

Ж. Батай ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОТНОШЕНИЕ К РЕЛИГИИ С ПОЗИЦИЙ РАЗУМА (от порядка военного до уклада, обеспечивающего промышленное развитие) ПОРЯДОК ВОЕННЫЙ / /. Переход от поддержания баланса между ресурсами и затратами к накоплению средств во имя обеспечения их прироста Воздаяние человеческих жертв свидетельствует как о чрезмерном богатстве, так и о чрезвычайно жестоком способе распоряжения им. В целом оно служит причиной упадка образовывавшихся относительно стабильных общественных систем, чье развитие было незначительным, а затраты соотносились с имевшимися ресурсами.

С установлением военного порядка приходит конец тягостным переживаниям, со путствующим оргии расточительства. При таком порядке рациональное расходование сил и средств поставлено на службу неуклонному Теория религии наращиванию государственной мощи. Методичный подход при осуществлении политики завоеваний несовместим с практикой воздаяния человеческих жертв, следовать которой в первую очередь отказываются сами короли-воители.

Основополагающим принципом государственного устройства военного типа является целенаправленное ориентирование насилия вовне. При таком устройстве общества любая вспышка насилия внутри него подавляется всеми доступными способами. А направляя насилие вовне, его подчиняют достижению какой-либо реальной цели.

Подобная целенаправленность для такого общества становится характерной. Поэтому военному порядку претят такие внешне эффектные формы сражений, которые бы в большей степени служили отдушиной неудержимой ярости, нежели подчинялись бы трезвому расчету эффективности. Для такого порядка расходование все больших сил и средств более не является самоцелью, как это было свойственно архаической системе общественного устройства в военное время и отправлению обрядов. Затраты сил и средств имеют место, но они максимально подчинены принципу эффективности: если и производятся определенные затраты, то лишь в расчете вернуть их с лихвой.

Основной целью архаического общества во время войны был захват рабов. В соответствии с бытовавшими на то время принципами оно могло компенсировать по добные приобретения путем осуществления ритуальных убийств. При военном порядке эффективность ведения войн переводится в русло организации труда захваченных рабов. Завоевания приобретают методичный характер в целях расширения империи.

Жорж Батай / 2. Положение империи в качестве универсальной вещи Империя изначально подчиняется примату реального порядка вещей. Она и сама выступает в качестве вещи. Ее существование подчинено достижению тех целей, которые она сама же для себя и устанавливает: для ее деятельности характерна рассудочность. Но для нее было бы недопустимым признание в качестве равной ей какой-либо другой империи у ее границ. Все, что находится в непосредственной близости от нее, рассматривается в плане потенциальных завоеваний. Таким путем империя утрачивает чисто индивидуализированный характер тесного человеческого сообщества. Она более не представляет собой вещь в том плане, что вещи сообразуются с заведенным для вещей порядком, она является воплощением самого этого порядка, универсальной вещью. В таком случае у вещи, которая не может обладать свойством суверенности, не может находиться что-либо и в подчинении уже в силу того, что она в принципе являет собой операцию, развертывание которой происходит до тех пор, пока на это хватает ее возможностей. И тем более это уже не вещь, поскольку сверх неосязаемой своей сути она заключает в себе предпосылку всего возможного. Но такая предпосылка сама по себе оборачивается пустотой. Это всего-навсего вещь в момент, когда она изживает себя, обнаруживая невозможность бесконечного распространения своего влияния. Но ей не дано угаснуть по своей воле.

Ведь, по сути, она как была, так и остается вещью, стало быть, усилия по изживанию ее должны быть непременно приложены извне.

Теория религии / 3. Право и мораль Для империи в качестве универсальной вещи (за универсальным характером которой обнаруживается пустота), в силу того, что суть ее политики состоит в ориентировании насилия за пределы се владений, становится насущным укрепление права, обеспечивающего стабильность порядка нещей. И в самом деле, право в наказание за посягательства на ее устои прибегает к насильственным способам воздействия сродни тем, что предназначены для внешнего использования.

Право регламентирует обязательный для всех вещей (или вещей-индивидов) порядок взаимоотношений и гарантирует их соблюдение посредством сил общественного правопорядка. Однако право в этом отношении лишь дублирует мораль, которая гарантирует соблюдение тех же взаимоотношений, только право осуществляет это путем угрозы подавления насилия, таящегося внутри индивида.

Праву и морали отводится в империи значимое место и в силу того, что ими обосновывается универсальная необходимость взаимосвязи всякой вещи с прочими вещами. Однако власть морали все еще остается чуждой системе, основанной на внешнем насилии. Мораль воспринимается такой системой лишь вкупе с правом. А вот увязка одной с другим и является тем промежуточным звеном, благодаря которому поддерживается сообщение империи с ее внешним окружением и внешнего окружения с империей.

Теория религии II ДУАЛИЗМ И МОРАЛЬ / 1. О позиции дуализма и о смещении границ пролегающих между сакральным и светским Сознание в мире, где главенствует военный порядок, извечно тяготеющее к разрастанию до универсальной империи, решительно склоняется в пользу взвешенного отображения мира вещей. И такая самопроизвольная настроенность сознания приводит на почве дуализма к грубому искажению представлений о мире.

Первоначально внутри светского мира элементы носители благодати и чистоты противо поставлялись элементам источникам пагубы и скверны, причем и те, и другие были в равной степени дистанцированы от мира светского. Но если исходить из того, что является доминирующим моментом при такого рода отображении, то окажется, что божеское ассоциируется с чистотой, а безбожное — со скверной. Таким путем в сознании происходит подвижка от первоначальной данности того, что имманентность, ниспосланная свыше, вредна, и что сакральное изначально несет с собой пагубу, сеет скверну, заражая все на своем пути, к тому, что благодетельные духи являются посредниками между миром безбожия и безжалостностью божеских сил, и что они по сравнению с черными божествами будто бы в меньшей степени отмечены печатью священного.

Такая перемена в сознании, складывающаяся на протяжении веков, обусловливает коренной поворот в восприятии мира. Рассудочный подход приводит к выработке моральных правил, к установлению обязательных для всех норм взаимоотношений как между самими индивидами, так и между индивидами и обществом. Подобные универсальные нормы взаимоотношений преимущественно направлены на поддержание миропорядка вещей. Зачастую в них повторяются запреты, обусловленные интимным миропорядком (как, например, заповедь «не убий»). Но мораль подходит избирательно к требованиям интимного порядка. Ею отклоняются или, по меньшей мере, не выдвигаются на передний план те из запретов, которым нельзя придать универсальный характер, которые определенно навеяны капризным своенравием миропорядка мистического. И даже когда ею заимствуется у религии часть провозглашаемых ею законов, как и в прочих случаях, она учреждает их, руководствуясь рассудком, увязывает их с миропорядком вещей. Мораль устанавливает правила, вытекающие непосредственно из всеобъемлющей природы светского мира, направленной на обеспечение долговременности, без которой осуществление какой-либо деятельности попросту невозможно. Стало быть, она противопоставляет себя шкале ценностей интимного порядка, для которого наивысшую ценность представляло то, чей смысл заключался в сиюминутности. Ею осуждается показное разрушение ценностей в самых крайних формах (таких, как человеческие жертвоприношения, да и всякое воздаяние Жорж Батай жертв, сопровождаемое кровопролитием...). Она, как правило, осуждает любые неоправданные траты. Но обусловлено это тем, что в представлениях о божеском миропорядке происходят подвижки относительно того, что суверенное начало его зиждется не на черном божестве, а на белом, не на том, кто несет с собой пагубу, а на радетеле реального миропорядка. По сути, мораль предполагает одобрение божеского миропорядка. Признавая за божескими силами способность воздействия на действительность, человек практически подчинил божеское реальному. Мало-помалу он добился того, что божеские силы сменили свой гнев на милость, что обернулось одобрением реального миропорядка в виде морали, причем реальный миропорядок, следуя морали, подчинен универсальному порядку разума. А разум, по существу, представляет собой универсальное олицетворение вещи (тождественной самой себе) и дееспособности (способности воздействовать на что-либо). Разум вкупе с моралью, фактически исходящие из необходимости поддерживать реальный миропорядок и обеспечивать его дееспособность, выступают в согласии с действием божеских сил, оказывающих свое благосклонное покровительство данному миропорядку. Они наделяют божество способностью действовать рационально, исходя из моральных соображений, в той же степени, в какой мораль и разум сами причисляются к миру божескому.

Так складываются элементы мировосприятия, за которым закрепилось общепринятое определение дуалистского, и которое отличается от первичного мировосприятия, также основанного на двойственном видении, смещением понятий и переоценкой ценностей.

Теория религии При первичном мировосприятии имманентность божеская предстает как данность с момента по-животному интимного единения человека с мирозданием в то время как представления о безбожном мире связаны с возвеличением объекта, лишенного того самого интимного, что имманентно человеческому началу. В процессе распоряжения объектами и в целом в своих взаимоотношениях с объектами либо с субъектами, рассматриваемыми в качестве объектов, проступают, пусть и подспудно, но в явной увязке с миром светским, принципы разума и морали.

Сама сфера священного оказывается расколотой: сакральные черные и пагубные силы противопоставляются светлым и благодетельным, а в действиях божеств, относимых к тем и к другим, не прослеживается ни рациональности, ни морали.

Напротив, в эволюции дуалистского мировосприятия божеское приобретает рациональность и моральную окраску, а то, что есть в священном пагубного, вменяется в вину безбожному. Мир духовный (лишь отдаленно напоминающий первичный мир духов, в котором отчетливо различимые проявления объекта смешивались с непередаваемостью миропорядка интимного) являет собой умопостигаемый идеальный мир, целостность которого не терпит разделения.

Разделение на пагубное и благодетельное свойственно миру материальному, в котором то, что находится в сфере чувственного восприятия, бывает, поддается выявлению (когда оно предстает тождественным своему естеству, своей отличительной форме и сохраняет способность к действию), а, бывает, что и не поддается, сохраняет свой переменчивый, угрожающий и не Жорж Батай до конца умопостигаемый характер, воплощая собой не что иное, как случайность, насилие и угрозу разрушения стабильных и дееспособных форм.

/ 2. Отрицание имманентности божеского начала и основанное на этом возвеличение разума Перемена в мировосприятии происходит в момент пересечения некоего рубежа: в момент исступленности, внезапного полета мысли, когда за пределами чувственного открывается сфера умопостигаемого. Интеллект или концепт, рассматриваемый как вневременная категория, определяется как некий наивысший порядок, в подчинении которому пребывает мир вещей, точно так, как он некогда подчинялся мифическим богам. Стало быть, умопостигаемый мир уподобляется миру божескому.

Но преобладание его совсем иной природы, нежели смутно улавливаемое превосходство божеского мира архаической религии, Первоначальное представление о божеском складывалось, исходя из проявлений интимного (неистовства поступков, кликушества, видений существа, сверхчувственного в своем ослеплении, дающего вы ход своим эмоциям, представлений о сакральном, зловещем и пагубном). Если божеское и воспринималось человеком, живущим в соответствии с действительным порядком, которого обряды возвращали в лоно интимного, как проявление наивысшего порядка, то всего лишь на время отправления таких обрядов. Подобное вторичное возвеличение мира божеского было глубоко отличным от признания преобладания мира умопостигаемого, который оказывается напрочь Теория религии отделенным от мира чувственных вещей. Преобладание углубленного дуализма обусловливается переходом от одного мира к другому, более того, выходом за пределы посюстороннего мира, выходом за пределы мира как такового, поскольку, выступая в качестве противоположности последнему, мир умопостигаемый тем в большей степени представляет собой некий иной мир, чем более он стоит особняком в отноше нии мира реального.

Но как раз поэтому человек дуалистского мировосприятия являет собой противоположность человеку архаическому в том отношении, что между ним и реальным миром более не пролегает интимное. Фактически имманентным для него является реальный мир, и в тем большей степени, чем более человек утрачивает интимное, сроднившись с вещами и сам обратившись в вещь, выделяясь в качестве отдельного индивида. Безусловно, человек архаический не все время находился под влиянием заразительного буйства интимного, но даже если ему и случалось оказаться в стороне, то все равно стихия следовавших с неотвратимостью обрядов в конце концов захватывала и его. Следуя дуалистской концепции, человек рефлексии, у которого рефлексия стала неотъемлемой частью его самого, на стадии, когда его взгляды вполне сформировались, может сколько угодно участвовать в дошедших до наших дней старинных обрядах, да так и не обрести утраченного им интимного.

Разумеется, не то, чтобы интимное было ему вовсе чуждо, не то, чтобы он не имел о нем ни малейшего представления, ведь какая-то реминисценция в глубине его сознания все-таки сохранилась. Но как раз эта же реминисценция побуждает Жорж Батай его вырваться за пределы того мира, в котором нет ничего, что бы отвечало испытываемой им ностальгии. В этом мире, даже вещи, объекты его рефлексии коренным образом отделены от него, да и сами человеческие существа пребывают в состоянии своей некоммуникабельной индивидуальности. По этой же причине возве личение разума для него не только не символизирует утрату, а, напротив, сулит возврат утраченного. Безусловно, возвеличение разума само по себе олицетворяет недостижимое: оно заключает в самой операции невозможность достижения оператором имманентности в результате операции. Но если индивид как таковой не в состоянии вырваться из реального мира, ни приобщиться к тому, что превосходит пределы его собственных возможностей, то его взору все же приоткрывается как при внезапном пробуждении то неуловимое, что не поддается определению, наподобие дежа ею. Дежа ею в его представлении абсолютно отличается от того, что он видит на самом деле, от того, что всегда отделено от него самого, и по этой же причине — от себя самого. Это то, что открывается ему путем сверхчувственным, что пробуждает в нем реминисценцию, но тотчас же тонет в потоках продуктов чувственного восприятия, которые вновь обступают его со всех сторон и служат причиной его обособленности. Подобное обособленное существо как раз и представляет собой вещь в силу того, что оно отделено от самого себя: оно — это вещь и самая обособленность, но самость, напротив, олицетворяет интимное, которое ни от чего не отделено (разве что от того, что поддается отделению, как, например, оно, а заодно и целый сонм обособленных вещей).

Теория религии / 3- Рациональный подход к отрицанию чувственного мира и насилие, сопутствующее стремлению возвыситься над таковым В парадоксе трансцендентности интимного заключена некая наивысшая добродетель, обусловленная фактом полного отрицания данности интимного, в чем и проявляется его трансцендентность. Вся штука в том, что данность интимного неминуемо оборачивается полной противоположностью собственно интимного, поскольку любая данность чего-либо однозначно указывает на то, что дело идет о некой вещи. Это означает уже быть вещью, с которой у интимного не может быть ничего общего.

Интимное улетучивается в тот самый миг, когда оно заявляет о себе. И только возвысившись над миром вещей возможно вновь приобщиться к утраченному интимному. Но на самом-то деле мир вещей не является миром в себе, и чистое вос хождение к чисто умопостигаемому (которое, также приоткрывшись в момент внезапного пробуждения, на поверку оказывается абсолютно невразумительным) выступает в отношении мира чувственного с угрозой полного разрушения, которая в итоге оборачивается бессилием.

Безусловно, попытка изжить старозаветный вещизм продемонстрировала как благие намерения, так и полное бессилие. При этом к искоренению вещизма не применялся всеобъемлющий подход так, чтобы изжить его в результате единовременного воздействия. Разрушению подвергалась отдельно взятая вещь, обособленно, посредством ее отрицания через насилие, которое в обезличенном виде бытует в мире.

Но ведь стремление вознестись над вещизмом, движи Жорж Батай мое отрицанием, противится насилию в не меньшей степени, чем самой разрушаемой насильственным путем вещи. Вышесказанное служит наглядным подтверждением половинчатости столь отчаянной акции. В основе ее лежит все то же намерение, что и у старозаветного жертвоприношения, сочетающее в себе с судьбоносной неотвратимостью стремление одновременно изжить и сохранить миропорядок вещей. Но если такой миропорядок и удается изжить, то лишь при условии распространения отрицания на все, что было им реально обусловлено:

возвеличение разума и морали возвышает человека до неприятия насилия (заразительного в своем буйстве взрыва страстей), при санкционировании самого миропорядка вещей. Подобно тому, как это происходит с воздаянием жертвы, при котором не осуждаются всплески насилия, как таковые, если они не выходят за рамки, узаконенные миропорядком вещей. Но стоит им только перерасти до размеров, представляющих угрозу последнему, как их немедленно объявляют (называют) злом.

Слабое место жертвоприношения было в том, что постепенно оно утратило свою добродетель и, в конечном счете, привело к установлению миропорядка вещей сакральных, не менее подневольного, чем миропорядок вещей реальных. То, чему воздаяние жертвы служило действенным подкреплением — чреватому опасностью всевластию насилия — по меньшей мере, способствовало поддержанию атмосферы страха, которая возбуждала ностальгию по интимному, на высоту которой только насилие и способно вознести. Но если верно, что насилие по достижении своей кульминации способствует подобному вознесению, если верно, что пик его явля Теория религии ет собой момент пробуждения такой возможности, то именно в силу того, что столь всеохватное насилие просто не в состоянии долго удерживаться на этом уровне, позиция дуалистского пробуждения уподобляется прелюдии к после дующей спячке.

На смену дуалистскому вознесению над обыденностью приходит дремотное восприятие (обусловленное той самой изначальной зыбкостью позиции, смириться с которой можно только в состоянии дремоты) миропорядка, раздираемого между двумя началами, одинаково приписываемыми ему, одно из которых олицетворяет одновременно добро и все, что есть духовного, другое — зло и все, что есть материального. С этого момента безоговорочно утверждается империя реального миропорядка, олицетворение- главенства всеобщей несвободы. Устанавливается такой миропорядок, при котором формируется устойчиво отрицательное отношение к спонтанным проявлениям насилия.

Ill ПОСРЕДНИЧЕСТВО / /. Об общей слабости морального божества и силе зла Именно в силу того, что пробуждение составляет подоплеку дуализма, неизбежное состояние спячки, приходящее ему на смену, и обусловливает главенствующее положение зла. Ограниченность дуализма, не позволяющего возвыситься над миром вещей, подвигает разум смириться с верховенством зла, которое прорывается в всплесках насилия. Осознание верховенства добра, приходящее в момент пробуждения и завершающееся спячкой дуалистского мировосприятия, также оборачивается стремлением все низводить до уровня миропорядка вещей, который не оставляет другого выхода, кроме как в направлении возврата к насилию. Тяжеловесный дуализм сползает на позиции, предшествовавшие моменту пробуждения, когда мир пагубы вновь приобретает значимость, вполне сопоставимую с той, что была свойственна архаическому сознанию.

Значимость эта не столь велика, как при всевластии насилия в чистом виде, когда оно не ассоциировалось с понятием зла. Тем не менее, силы зла могут утратить свое божеское значение не иначе, как будучи подвержены глубокому осмыслению, а их внешне приниженное положение нисколько не в состоянии умалить того Теория религии факта, что простодушные представители рода человеческого и по сей день пребывают в их власти. Это может проявляться в самых различных формах: какой-нибудь культ, обрушивающийся с проклятиями в отношении насилия, слывущего неискоренимым, способен привлечь интерес пребывающего в ослеплении сознания;

и интерес будет всецелым, если таковые проклятия явятся прелюдией к тому, чтобы открыть широкую дорогу силам зла во имя дальнейшего очищения;

и, наконец, зло само по себе способно внушить смятенному сознанию, будто бы оно представляет для него большую ценность, нежели добро. Однако различные формы проявления дуалистского мировосприятия неизменно приводят к тому, что разум оказывается в состоянии скольжения: ему постоянно приходится совмещать несовместимое — одновременно изживать и поддерживать миропорядок вещей.

Более широкую возможность для маневра, позволяющую осуществлять достаточное скольжение мысли в заданных пределах, предоставляет обращение к посредничеству.

Основная слабость дуализма в том, что он признает легитимность насилия только в момент возвышения над миром вещей, в момент рационального отрицания мира чувственного. Однако божество добра не в состоянии пребывать в полном отрыве от данного мира: оно фактически оказывается погрязшим в нем. Для верующего оно представляет собой вожделенный предмет приобщения к интимному, но подобную жажду интимного ему не удастся утолить никогда. Добро — это отрицание насилия, а разрыв между миропорядком разрозненных вещей и интимным без применения насилия невозможен: по сути, божество добра призвано ограничиваться лишь Жорж Батай таким насилием, которое против насилия же и направлено и ниспосланным свыше, доступным интимному оно является в той мере, в какой оно на деле хранит в себе остатки архаического насилия, искоренить которые ему не под силу, а посему оно не является божеством разума, воплощением истины добра. По сути, именно это служит причиной сдачи позиций морального божества и усиления позиций зла.

/ 2. Посредничество зла и бессилие божества в качестве орудия возмездия Предпосылка для обращения к посредничеству зла существовала всегда. Если на моих глазах в результате воздействия реальных сил зла погибает мой друг, подобный акт насилия открывает мне интимное в ярчайшем его проявлении. В состоянии обостренности чувств перед лицом свершившегося насилия, с болью воспринимая то интимное, что открывается мне с утратой близкого человека, я не могу не принять сторону божества добра, осуждающего совершенное злодеяние. В ответ на проявление разлада в божеском мире, приведшем к преступлению, я призываю употребить насилие во имя восстановления нарушенного миропорядка. На самом-то деле отнюдь не отмщение, скорее свершившееся злодейство явилось мне откровением божеской сущности интимного. И в той мере, в какой оно не послужит безрассудным продолжением преступного насилия, отмщение быстро приведет к сокрытию того, что было открыто мне самим фактом злодейства. Ибо печатью божественности может быть осенено только такое возмездие, которое движимо страстью и склонностью к вспышкам необузданного Теория религии насилия. Восстановление законного миропорядка, в сущности, отвечает устремлениям светской действительности. Таким образом, предпосылка обращения к посредничеству зла высвечивает исключительно скользкую натуру божества добра: оно божеского происхождения, путем насилия исключает насилие (и божеского в нем менее, чем исключаемого насилия, посредством которого и проявляется его божественность), но божеским оно является в той мере, в какой оно противостоит и добру, и разуму;

но если же оно предстает в качестве носителя рациональной морали в чистом виде, от божеского у него остается одно лишь название и склонность к обеспечению длительности того, что уцелело от разрушения извне.

/ 3- Жертвоприношение божества Обращение к посредничеству зла может облекаться еще и в такую форму, когда божество выступает объектом насилия извне. Итак, само божество подвергается насилию. Аналогично тому, как это отмечалось в случае с божеством орудием мести, злодейство совершается во имя возврата интимного миропорядка. Если бы речь шла только о человеке, принадлежащем к миру вещей с одной стороны, и о моральном божестве — с другой, то между ними не смогло бы установиться глубокой связи.

Человек, интегрированный в миропорядок вещей, не смог бы одновременно и изживать, и сохранять такое положение. Необходимо, чтобы свершилось насилие, направленное на устранение такого порядка путем его разрушения, однако на сей раз в жертву приносится само божество.

Принцип посредничества явственно проглядывает в акте жертвоприношения, где воздаяние разрушается во имя того, чтобы расчистить путь, Жорж Батай обеспечить возврат к интимному миропорядку. Однако посредством жертвоприношения сам акт воздаяния в принципе не идет в разрез с божеским миропорядком, природе которого он следует самым непосредственным образом. Как раз напротив, злодеяние, которое в мире главенства добра признается таковым, оказывается выведенным за рамки морального божества. Того, кто терпит творимое над ним силами зла насилие, также можно именовать посредником, но только в той мере, в какой он сам смиряется перед засильем разрушения, сам отдает себя в жертву.

Простая жертва злодеяния, взывающая к божеству об отмщении, под таковое определение не подходит, поскольку независимо от своей воли оказалась объектом насилия со стороны тех, кто прибегнул к посредничеству сил зла. Но ведь и из самого божества исходит призыв к свершению злодеяния, ибо посредничество — не что иное, как результат потака-ния насилию раздираемого насилием существа.

На самом деле принесение в жертву морального божества не такая уж и неразрешимая загадка, за которую это обычно выдается. В жертву приносится то, что служит, и коль скоро провозглашаемое высшей ценностью добро само по себе низводится до служения миропорядку вещей, то и возвратить его миропорядку божескому невоз можно иначе, как путем его разрушения в силу того, что и само оно причислено к категории вещей. Отсюда и наделение божескими чертами существа, подлежащего реальному (физическому) уничтожению. Таким образом, посредством насилия и низ лагается, и поддерживается миропорядок вещей без оглядки на возможность или невозможность оказаться объектом возмездия. Божество признает в смерти наивысшую истину некой развязки, ниспровергающей реальный миропорядок, но при Теория религии этом оно обращает ее себе во благо и отныне само по себе перестает служить этому миропорядку: оно более не является этому миропорядку подвластным, как это свойственно вещам как таковым.

Таким путем оно возносит ценность добра и разума над принципами, составляющими основу сохранения и жизнедеятельности миропорядка вещей. Или, скорее, благодаря божеству, подобные формы сверхчувственного восприятия предстают такими же, какими они представлялись в результате превознесения их над миром вещей, в виде того, что вторгается за пределы области непостижимого для живого существа, той самой сферы, к которой оно и относит интимное.

Но в отличие от того, как стремление возвысить разум над миром вещей не обходилось без насилия, хотя и не прибегая к силам зла (в процессе отрыва разума от чувственных вещей), жертвоприношение божества гораздо более тесным образом увязывается с повсеместным искоренением проявлений насилия как таковых. Самому насилию, без помощи которого божество не смогло бы вырваться из мира вещей, напрочь отказывается в праве на существование. Божество сохраняет свою божескую сущность только благодаря наличию того, что им же и отвергается.

/ 4. Включение божественного в сферу сознательной деятельности Парадокс обращения к посредничеству, которого как бы и не существует, основывается не только на противоречии внутреннего свойства. В основном им то и обусловлено противоречие между низложением и сохранением реального миропорядка. С момента обращения к посредничеству реальный миропорядок ориентирует Жорж Батай ся на поиск утраченного интимного, однако, глубокое размежевание между интимным и вещью тянет за собой целый шлейф неясностей. Интимное — спасение — рассматривается как некая вещь с точки зрения индивидуальности и длительности (деятельности). Свойство длительности приписывается интимному в качестве основополагающего, что обусловлено стремлением к обеспечению длительности, в чем собственно и выражается целенаправленный характер деятельности. Длительность представляется одновременно и как результат действий, аналогичных тем, что осуществляются реальным миропорядком, и как результат процессов, происходящих внутри него.

На самом то деле главенство интимного миропорядка над миропорядком реальным носит поверхностный характер. Когда мораль объявляется наивысшей ценностью, любые действия, осуществляемые под предлогом возврата к ней, оказываются теми действиями, которые отвечают запросам реального миропорядка: обширный перечень запретов, коими обставляется все, что делается в этом отношении, преимущественно направлен на то, чтобы оградить от беспорядка устоявшийся мир вещей. И, наконец, человек в поисках спасения в большей степени привнес в интимный миропорядок принципы, движущие миропорядком вещей, нежели подчинил имеющий сугубо производственную направленность порядок вещей разрушительной расточительности миропорядка интимного.

Таким образом, миропорядок, отличительными чертами которого является обращение к посредничеству и земные деяния, изначально получает такую направленность, которая вынуждает его перейти устанавливаемые им самим границы.

Теория религии Ведь дело не только в том, что проявления насилия, осуждаемые моралью, начинают расцветать буйным цветом, но и в том, что при этом устанавливается негласное противопоставление земных деяний, фактически вершимых на потребу реальному миропорядку деяниям, которые не служат поддержанию такового, подвергаемых осужде нию с точки зрения строгой морали, и выражающихся в расточительстве имеющихся полезных ресурсов в виде архитектурных излишеств, пышных богослужений либо созерцательного ничегонеделания.

IV РАЗВИТИЕ ПРОМЫШЛЕННОСТИ / /. Положение, характеризуемое полным отсутствием взаимосвязи между интимным, овеянным ореолом божественности, и миропорядком реальным По существу, мир обращения к посредничеству являет собой мир деяний. Обретение спасения сравнимо с процессом ткачества, то есть, человек в своих поступках руководствуется не столько наитием интимного миропорядка, поддаваясь буйству влечений, исключающих трезвый расчет, но, следуя принципам мира, движимого заботами о наращивании производства, действует во имя некоего грядущего результата, имеющего гораздо большую значимость, нежели удовлетворение сиюминутного желания.

Строго говоря, и поступки непродуктивного свойства в этом мире могут доставлять определенное удовлетворение. Придание земному существованию отблеска божест венного величия (то есть, привнесение в него интимного) расценивается как богоугодное дело;

однако следует учесть, что подобная оценка носит сиюминутный характер в момент свершения такого деяния. Но поскольку любая открывающаяся возможность должна быть подчинена общей цели спасения, то на этом фоне противоречи Теория религии вость благочестивого поступка, как и величия проявлений божественного, воспринимается тем более тягостно, чем в большей степени совершаемый поступок является высокоморальным, оправданным с позиций разума.

Следствием земных деяний является то, что исподволь божеское начало, а заодно и стремление приобщиться к божественному, начинают вновь приобретать черты, характерные для безбожного мира вещей. Основное противоречие между божеским и вещью, между интимным, ниспосылаемым свыше, и миропорядком практической де ятельности проявляется в отрицании земных заслуг, в утверждении, что отсутствует какая бы то ни было связь между всевышней благодатью и заслугами в этой жизни. Отрицание земных заслуг наряду с рациональным исключением мира чув: ственного и принесением в жертву божества является третьим способом вознесения божества над миропорядком вещей. Однако проявляемое при этом завидное упорство наводит на мысль об уловке простака, бросающегося в воду, дабы укрыться от дождя. Без сомнения, отрицание зем ных заслуг следует воспринимать в качестве обоснованной критики склонного к компромиссам мира, прибегающего к посредничеству, но такая критика не отличается полнотой. Следование принципу спасения, подразумевающее обретение в отдаленном будущем и за пределами реального мира утраченного интимного, отличает незнание сути последнего, которое заключается не столько в возможности предаться тому, что не поддается определению, сколько тому, что только и может быть дано уже в этот самый миг, причем в лице имманентности мира земного... Откладывание спасения на неопределенное время и отрицание земных заслуг означает недопонимание того, что Жорж Батай интимное может быть возвращено только лично мне, если при этом налицо оба условия:

не может быть никакого интимного без меня. Что значит интимное, восстановленное ради него же самого, если оно мне все так же недоступно? Под влиянием реминисценции разум, воспарив над обыденностью, способен в одно мгновение стряхнуть с мысли чувственные оковы, тогда как посредничество, призванное освободить божеское начало от реального миропорядка, внушает представление о тщетности земных деяний лишь в силу никчемности оставления мира посюстороннего. Во всяком случае, на данном этапе дать определение интимному, ниспосылаемому свыше мы можем лишь в одном отношении, как вероятность имманентности божеской и человеческой природы. Однако тот факт, что признание вышестоящего положения божеского мира лежит в основе отрицания земных заслуг, приводит к тому, что завершается отмежевание потустороннего мира от мира земного: отныне реальный мир низводится до положения вещи, и божеский порядок не может быть в него внедрен подобно тому, как ранее пытались его привнести, воздвигая монументы и отправляя религиозные обряды.

В какой-то степени такое отречение продиктовано насущной необходимостью: в силу того, что человек всецело сживается с реальным миропорядком, его устремления не идут далее осуществления им практической деятельности. Но вопрос не в том, чтобы продемонстрировать тщетность усилий человека практического склада, а в том, чтобы возвысить самого человека над миропорядком земных деяний. Однако отрицание значения таких деяний как раз и приводит к противоположному результату, ввергая человека в полнейшую зависимость от них, замыкая на Теория религии них и извращая смысл его существования. Отрицание их значимости приводит к тому, что на смену миру земных деяний, вершимых во имя миропорядка интимного, приходит миропорядок, в котором главенство таковых приобретает завершенный характер, ибо миропорядок земных деяний не может руководствоваться иными целями, кроме своего собственного развития. Отныне в этом мире лишь производственная деятельность преисполнена смысла и заслуживает внимания;

следование же принципу непроизво дительного разрушения допускается лишь применительно к потустороннему миру и утрачивает какую-либо значимость для мира земного.

/ 2. Общий обзор соотношения производственной деятельности и непроизводительного разрушения Таким образом, отрицание значимости земных деяний в божественном плане содействует утверждению безраздельного главенства вещей, а попросту говоря, мира индустрии.

При архаическом общественном устройстве теоретически миропорядок вещей воспринимался в качестве того, что было способно положить конец насилию интимного свойства. Но в подобном качестве он мог выступать лишь при условии, что такое насилие воспринималось бы как самодовлеющее явление, как настоящий исход: озабоченность проблемами производства была не более чем способом заглушить страх;

на самом-то деле производство было подчинено нуждам непроизводительного разрушения.

При военной организации общества ресурсы, предоставляемые миром вещей, в принципе направлялись на расширение империи, позволяв Жорж Батай шее замкнутым обществам разрастись до размеров мировых.

Однако в деятельности, ориентированной на военные нужды, проявляется не более чем желание придать миропорядку вещей, как таковому, форму и значимость порядка всеобщего.

По мере расширения границ империи производство было подчинено наращиванию военной мощи, а по достижении империей окончательных пределов военная мощь отходит на второй план. К тому же, за исключением того, что необходимо для рациональной организации империи, с точки зрения использования производимых ре сурсов у миропорядка вещей с интимным миропорядком сложились неоднозначные отношения, присущие архаическому общественному устройству: производство по прежнему было призвано покрывать непроизводительные затраты.

По достижении империей пределов роста с обращением к посредничеству складываются отношения не менее двойственные, но куда как более сложные. Теоретически использование производимой продукции осуществляется сообразно правилам морали, однако, следует учесть, что к тому времени налицо глубокое взаимопроникновение морали и божеского миропорядка. Миропорядок божеский черпает свою силу в насильственных формах выражения отрицания, кои он подвергает решительному осуждению, сохраняя при этом ореол божественности, хотя и смешивается с тем, что составляет реальный фундамент морали, а следовательно, и с миропорядком вещей. На месте открытого противоречия старозаветного мира в этих условиях устанавливается внешнее согласие номинального примата божеского, на которое растрачиваются продукты производства, и служащего ему надежным прикрытием и теоре Теория религии тически неотличимого от него, но при этом в не меньшей степени номинального, примата миропорядка морального, тесно увязанного с производством. Двусмысленность архаического общественного устройства сохранялась достаточно долго, но при всем при том, что в архаическом обществе разрушение ресурсов было призвано способствовать развитию производства в силу самого своего непроизводительного (божеского) характера то общество, прибегающее к посредничеству, стремится достичь такой далекой от производства цели, как спасение, посредством производительной деятельности. На самом деле, непроизводительному разрушению во всей неоднозначности сулимых им перспектив, принадлежало частичное главенство, однако, над сознанием человека в основном довлела убежденность в примате производственной деятельности.

Отныне достаточно было поставить под сомнение значимость человеческой деятельности как претендующей на то, чтобы оказывать воздействие на миропорядок божеский, чтобы это привело к установлению абсолютного примата производственной деятельности.

Земные деяния окончательно утратили свое подчиненное значение по отношению к вновь обретаемому интимному (спасению, или привнесению божеского величия в реальный мир). Таким образом, путь для безудержного развития производительных сил оказался открыт. Окончательное размежевание между миропорядком интимным и миропорядком вещей привело к тому, что производство освободилось как от возлагавшейся на него архаическим обществом задачи (обеспечения излишков производимого ввиду последующего непроизводительного их разрушения), так и от моральных правил обращения к посредничеству. Возникла возмож Жорж Батай ность направлять излишки произведенной продукции на дополнительное оснащение производства, на накопление капитала в капиталистическом (или в посткапиталистическом обществе).

/ 3. Мир, в котором все окончательно низведено до положения вещей, или всевластие вещи Человечество, поглощенное заботами о неустанном развитии производства, осознавая на-прасность усилий, прилагаемых в этой жизни во имя спасения, но неспособное продолжать поиск того, что может быть обретено не иначе, как своим путем, отказывается от извечного поиска утраченного интимного.

Люди начинают рассуждать так: «А не построить ли нам такой миропорядок, при котором производительные силы развивались бы безостановочно. Это даст нам возможность все в возрастающей степени удовлетворять свои потребности в продуктах материального производства».

Вскоре приходит ощущение, что, по мере того, как человек все более впадает в зависимость от всевластия вещей, он как никогда более отдаляется от самого себя. По завершении подобного размежевания его жизнь оказывается решительным образом вовлеченной в такой процесс, которым он не в силах управлять, но последствия которого ему, в конечном счете, не могут не внушать опасений. В силу присущей ему логики этот процесс требует выделения значительной части произведенного продукта на оснащение производства новым оборудованием. В подобных условиях устраняется возможность интенсивного (относительно объемов производства) расходования излишков произведенного продукта: действительно, произ Теория религии веденная продукция может куда-либо поставляться практически лишь в той мере, в какой потребители ее согласны при наличии необходимых денежных средств пойти на сотрудничество в совместном деле развития средств производства. Это дело стоящее, и невозможно отыскать что-либо более предпочтительное. Разумеется, такой образ действий представляется наилучшим. Если кто-либо занят производством чего-либо, то, само собой разумеется, в этом ему содействуют и другие, за исключением разве что тех, кто борется за то, чтобы этому «что-то» придать новые свойства (большую эффективность в смысле дальнейшего развития) посредством внедрения каких-либо революционных способов производства. Но нет никого, кто бы оспаривал принцип подобного самовластия рабства.


Фактически ему нельзя противопоставить ничего, что могло бы явиться причиной его низложения. Ведь не осталось ни одной, как в былые времена, наивысшей сущности, которая была бы вправе выступить с царственным обращением: «Вы будете служить мне». В своей массе человечество с одобрением восприняло индустриальный путь развития, а то, что якобы все еще существует где-то неподалеку, представляется ему чем-то вроде низложенного самодержца. Понятно, что человечество в своей массе совершенно право: в сравнении с бурным развитием промышленности все остальное выглядит крайне незначительным. Нет никакого сомнения и в том, что эта самая масса позволила низвести себя до положения вещей. Но подобная всеобщая приниженность, столь наглядное воплощение вещизма, служит необходимой предпосылкой для осознания и всесторонней проработки проблемы низведения человека до положения вещи. Только в таком мире, в котором Жорж Батай путем, едва очистившись от наносного, сознание постепенно заполняется гибридным содержанием. Миропорядок интимный, по существу, ирреальный, адаптировал свойственные ему произвольно-мифические представления к чисто логическим формам осмысления предметов. Под его влиянием область познания в целом приходит к основным выводам, отражающим не столько интимный существующий миропорядок, сколько представляющий собой ряд компромиссов, позволяющих ему сохранять интимное, приноравливаясь к принципам реального миропорядка. Только при окончательном размежевании интимного и реального и погружении в автономный мир вещей науке удается постепенно отделаться от гибридных формулировок, вырабатываемых сознанием. Но, полностью преуспев в этом, она окончательно отдаляет человека от самого себя и в лице ученого низводит жизнь во всем ее многообразии до реального миропорядка. При этом параллельное, без какой-либо соподчиненности, углубление познаний и деятельность человека завершают формирование реального миропорядка и человека под стать ему, которыми проявления миропорядка интимного воспринимаются лишь как назойливое невразумительное бормотание. За этой невнятностью скрывается необычайная сила мира интимного, заключающаяся в его способности, как правило, в противовес принципу реальности выдвигать принцип интимности, однако, тех, кто, следуя доброй воле, руководствуется таковым, ждет неизбежное разочарование. До чего же слабы эти призывы! До чего все-таки неустойчивость их установок обезоруживает перед лицом суровой реальности! Весомость и аутентичность признаются всецело за вещью, материальным производством и осмыслением изготов Теория религии ленной вещи. Все остальное — не более чем суета и томление духа.

Ненадежность подобного положения, в конце концов, приводит к тому, что проблема встает во всей своей остроте. Ведь непризнание за миропорядком интимным весомости и аутентичности, которых преисполнены человек и миропорядок реальный, означает и невозможность приобщения к нему. Поэтому-то имеет место переход от выработки компромиссов к выявлению их сути на фоне незамутненного, автономного сознания, направленность которому придает наука. Этим обусловлено и то, что в процессе самосознания интимное оказывается в фокусе некоей лампы, первоначально используемой наукой с Целью более яркого освещения предметов.

/ 5. Самосознание Правомерность применения устоявшихся научных подходов к познанию миропорядка интимного прежде всего исключает возможность облечения в наукообразную форму автономных суждений тех, кто приобщился к миру интимного. Без сомнения, одним из первейших различий в сопоставлении предметного познания и мира интимного является то, что предмет может и подождать, пока луч знаний не озарит его своим светом, тогда как интимное, тянущееся к свету, не в силах спокойно дожидаться достойного освещения. Если восстановление миропорядка интимного происходит на фоне отчетливого сознания, если предпосылкой этому являются весомость и аутентичность отчетливого сознания, которое единственно и способно оградить ин тимное от извращения его сути, то этого невозможно добиться путем удерживания интимного Жорж Батай в подвешенном состоянии. И насколько будет живо стремление к обретению отчетливости сознания, настолько и явственно будет проступать интимное в плане отчетливых познаний. Трудность совмещения отчетливого сознания с миропорядком интимным зиждется на различии их способов существования во времени. Божеское отличается быстротечностью своих проявлений, познание же — процесс длительный, в котором не обойтись без периодов вынужденного ожидания. Быстротечности проявлений божеского существования в большей степени отвечали мифы и формы выражения склонного к соскальзыванию в мистицизм образа мысли. Приобщение к области интимного, безусловно, может выходить за рамки мистицизма, но всякий раз подобный опыт обязан давать исчерпывающий ответ на вопрос всеобъемлющего характера.

При таком подходе едва ли кому удастся выполнить данное требование в подобающей предметному познанию форме, не оказавшись перед фактом непознаваемости.

Независимо оттого, что утверждение непознаваемости, приобретающее большое значение, может быть обусловлено другими причинами, попытка отчетливо осознать, что же все таки кроется за всем этим, изначально увязывает божеское существование с признанием его непроницаемой сущности, завесы мрака, которой оно отгораживается от дискурсивного познания. Подобное согласие, установившееся непосредственно между отчетливостью сознания и своенравием миропорядка интимного, зиждется не только на отрицании традиционных допущений, оно обусловливает гипотезу, которая сводится к незыблемой формулировке: «Интимное представляет собой то, что находится на грани отчетливого сознания;

Теория религии отчетливое сознание не в состоянии различить и интимном ничего определенного, кроме тех нидоизменений, которые вещи претерпевают под его воздействием». (О страхе нам известно только то, что он неизменно сопутствует состоянию невозможности действовать сознательно.) В процессе самосознания, таким образом, осуществляется уход от разрешения дилеммы, в основе которой лежит требование одновременно следо-нать сиюминутным порывам и осуществлять сознательную деятельность с учетом на будущее.

Отказ от сиюминутности ориентирует деятельность целиком на мир вещей, следовательно, на сферу, в которой все сообразуется с понятием длительности.

Неустойчивость традиционных установок интимного миропорядка на самом деле заключается в том, что его неизменно рассматривают вкупе с сознательной деятельностью, либо, признавая за ним способность воздействия на тако-ную, либо, пытаясь приобщиться к нему посредством таковой. Человек, определяющий свою сущность способностью к сознательной деятельности, не может, разумеется, не ощущать подспудно некой связи между тем, что он делает, и интимным. Напрашивается вывод:

следует либо распрощаться с интимным, либо отрешиться от сознательной деятельности.

Но все, на что способен человек, будучи низведенным характером этой деятельности до положения вещи, так это направить свои усилия на то, чтобы вернуть всему овеществленному прежний статус. Другими словами, ненадежность различных религиозных мировоззрений в том, что они претерпевают изменения под влиянием миропорядка вещей, не помышляя о том, чтобы воздействовать на него самого. Все вероучения, основанные Жорж Батай на посредничестве, единодушно предоставляли этому миру оставаться таким, какой он есть, лишь выдвигая в противовес ему моральные ограничения. Так же как в свое время архаические религии, нынешние вероучения с готовностью выступают в его поддержку, развенчивая его только после того, как была обеспечена его стабильность.

А в итоге принцип реальности одерживает верх над интимным.

Процесс самосознания не требует собственно низложения миропорядка вещей.

Миропорядок интимный не в состоянии по-настоящему развенчать миропорядок вещей (также как и миропорядку вещей это не удалось в полной мере в отношении миропорядка интимного). Между тем, этот реальный мир, достигший пика в своем развитии, может быть низложен путем перерождения в направлении интимного. Если угодно, сознание не может сделать так, чтобы интимное укладывалось в его рамки, но ему все же под силу оборотить вспять подконтрольные ему операции таким образом, чтобы они постепенно сошли на нет, а само оно оказалось бы низведенным до самого что ни на есть интимного. Разумеется, подобный возврат на круги своя никоим.

образом не противоречит естественному ходу сознания: напротив, он придает этому ходу завершенность, и ни у кого не вызовет удивления, если сознание в итоге придет к тому, чем оно в сущности и является, к тому, чем оно изначально в нашем представлении было всегда. Однако отчетливым такое сознание можно будет считать лишь в определенном смысле. Путь к обретению интимного пролегает во мгле. В силу этого сознанию понадобится достичь наивысшей степени отчетливости, но при этом оно тем более исчерпает меру того, что доступно человеку или живо Теория религии му существу, чем с большей отчетливостью оно проникнется мраком неопределенности, в котором пребывает животное, ощущающее свою интимную связь с окружающим миром.

/ 6. Всеобщее разрушение вещей С одной стороны, мы изначально располагаем отчетливым сознанием в устоявшемся виде. С другой стороны, мир материального производства, миропорядок вещей достиг такого уровня в своем развитии, что не знает, как распорядиться произведенным. Из первой предпосылки следует возможность такого разрушения, из второй — его необходимость. Но подобное невозможно осуществить в эмпиреях, иными словами, в ирреальном мире, к которому, как правило, и обращены помыслы верующих.


Принятие решения, напротив, должно исходить из соображений наиболее приземленных и наименее интимных. При этом необходимо заглянуть на самое дно мироздания, в котором человек низведен до положения вещи.

Я могу запереться в своей комнате и там пытаться выявить ясный и отчетливый смысл окружающих меня вещей.

Передо мной стол, стул, кровать. Они олицетворяют собой затраченный на их изготовление труд. Ведь для того, чтобы изготовить и доставить их в мою комнату, кому-то пришлось отказать себе в удовлетворении каких-нибудь насущных потребностей. Фактически, мне и самому пришлось потрудиться, чтобы оказаться в состоянии оплатить все это, то есть, теоретически, я был вынужден компенсировать одинаково полезным трудом труд изготовивших и доставивших сюда эту мебель рабочих. Она как продукт Жорж Батай труда дает возможность трудиться мне, я же, в свою очередь, смогу оплатить труд мясника, булочника и крестьянина, который будет и далее обеспечивать мое существование и продолжение моего собственного труда.

Но вот я ставлю на стол большой стакан со спиртным напитком.

Мой труд приносил пользу, я приобрел стол, стакан и т. д.

Но вот этот конкретный стол более не является средством производства: он способствует тому, чтобы я смог вкусить алкоголя. В силу того, что я поставил стакан со спиртным на стол, я этот стол разрушил или, по меньшей мере, разрушил труд, затраченный на его изготовление.

Разумеется, попутно я полностью разрушил труд винодела. И напротив, тот факт, что я использовал стол как подставку для стакана со спиртным, если и разрушил труд столяра, то лишь в весьма незначительной степени. Да и то сказать, указанный стол в этой комнате, во многом связанный с моей работой, на некоторое время не имел иного назначения, как быть пособником моей распущенности.

Самое время припомнить, каким образом тратил я деньги, заработанные за моим письменным столом.

Если я часть этих денег потратил без пользы, растратил попусту часть отведенного мне времени, оставшаяся часть которого была посвящена собственно жизни, то разрушение этого самого стола зашло достаточно далеко.

Если бы мне хоть раз удалось остановить мгновение, все, что было до него, оказалось бы во власти этого единственного застывшего мгновения. А все, что ушло на поддержание моего существования, все, чем я занимался, чтобы таковое Теория религии себе обеспечить, внезапно оказалось бы разрушенным, поглощенным как река океаном этого ничтожно малого мгновения.

Едва ли в этом мире существует хоть одно предприятие, каким бы гигантским оно ни было, которое не ожидал бы окончательный крах в один ничтожный миг. Также, как и миропорядок вещей — ничто в избыточной вселенной, в которой он растворен, равно как и прилагаемая масса усилий — ничто в сравнении с незначительностью одного единственного мгновения. Этот миг существует как бы сам по себе, и, между тем, он зависим, он из страха потерять время украдкой проворачивает уйму мелких дел, чем и оправдывает свою уничижительную характеристику пустячного, незначительного.

Принятие того факта, что предметы оказываются растворенными, разрушенными в одно мгновение от прикосновения интимного, и лежит в основе отчетливого самосознания. Это знаменует возврат к состоянию животного, поедающего другое животное, отрицается различие между предметом и мной самим либо происходит всеобщее разрушение предметов как таковых на уровне сознания. В силу того, что я разрушаю его на уровне своего отчетливого сознания, этот стол перестает выступать как грубый непроницаемый экран между миром и мной. Но этот же стол невозможно было бы разрушить на уровне моего сознания, если бы я не экстраполировал послед ствия его разрушения в реальный миропорядок. Восстановление статуса того, что было низложено в угоду миропорядку реальному, путем низложения самого этого миропорядка, привносит в экономический уклад разлад фундаментального характера.

Имеется в виду, что в интересах сохранения дееспособности экономики потребу Жорж Батай ется определить такой предел развития производства, при котором избыточная продукция перетекала бы подобно реке — вовне. Все дело в том, что приходится бесконечно потреблять или разрушать изготовленные предметы. Это с таким же успехом могло бы происходить и без малейшего участия сознания. Но именно в силу того, что отчетливое сознание не может не одержать верх, фактически разрушаемым предметам окажется не под силу разрушить самих представителей рода человеческого.

Как бы то ни было, разрушение субъекта как индивида идет рука об руку с разрушением объекта как такового, но из этого вовсе не следует, что война между теми и другими — неизбежная форма взаимоотношений: во всяком случае, в таком виде она явно неосознанна (если только самосознание подразумевается в общечеловеческом смысле).

ОБРАЩАЯСЬ К ТЕМ, ДЛЯ КОГО...

Выработка такого отношения к религии, которое бы опиралось на отчетливость сознания и которое исключало бы если не экстатические, то хотя бы мистические формы проявления религиозности, коренным образом отличается от попыток примирить непримиримое, предпринимаемых умами, озабоченными тем, как преодо леть слабость религиозных установок, обозначившуюся в современном мире. Те, кто ужасается при мысли, что способы религиозного мировосприятия могут и не совпадать, кто пытается установить связь между различными вероисповеданиями и настроен решительно отвергать то, что противопоставляет римскому прелату саньясина или кьеркегоровскому пастору мусульманского суфита, — с какой стороны ни погляди, завершают выхолащивание того, что уже являет собой компромисс миропорядка интимного с миропорядком вещей. Подход, которому явно недостает мужественности, необходимой для того, чтобы насилие уживалось с осознанностью, воплощен в «синтезе». Стремление подвести под общий знаменатель все те возможности, что несут с собой отдельные верования и возвести общее для них содержание в принцип некоего человеческого общежития выглядит вполне обоснованным несмотря на ничтожность достигаемых при этом результатов, однако тем, для кого человеческое существование суть опыт, который необходимо углублять как можно дольше, общечеловеческая составляющая представляется непременно лежа Жорж Батай щей в основе религиозного чувства с незапамятных времен. Синтез ярчайшим образом воплощает собой необходимость окончательно приобщить этот мир к тому, что разновидности проявления религиозных чувств с незапамятных времен объединяет общечеловеческое содержание. Подобному откровенному признанию определенного упадка, характерного для всего существующего на сегодняшний день мира религии (ярко выраженного в выработке всякого рода синтетических форм, которые выходят за узкие рамки традиции), не отдавалось должное в силу того, что архаические проявления религиозного чувства представали нам в отрыве от сокрытого в них значения наподобие иероглифов, расшифровка которых едва ли способна принести какой-либо иной, кроме формального, результат. Но если все-таки это значение улавливается, если, как в случае с воздаянием жертвы, наименее доступном пониманию, зато самом осененном ореолом божественности и самым распространенным, таковое действо перестает быть для нас тайной за семью печатями, человеческий опыт в целом становится доступным нашему пониманию. И если нам лично удается достичь наивысшей степени отчетливости сознания, то в нас на месте былой, всецело зависимой вещи, вселяется властитель, чье присутствие в мире от самых низов до заоблачных вершин, от животного существования до взлета науки, от приземленности архаического орудия труда до возвышенного нонсенса поэтики, зна менует собой то, что и является общечеловеческим достоянием. Всевластие свое он проявляет всплеском несдерживаемой и исполненной внутреннего надрыва страсти, всепоглащающей, исполненной слез, исступленности, приступов Теория религии смеха, но за этим взрывом эмоций проглядывает тщетность обрести недостижимое.

Между тем, подобное изъявление чувств по поводу тщетности достичь невозможного более не свидетельствует о неустойчивости занимаемой позиции. В этом проявление независимого характера процесса самосознания, при котором сознание более не уклоняется от прямого взгляда на самое себя. г ТЕМ, ДЛЯ КОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ СУТЬ ОПЫТ, КОТОРЫЙ НЕОБХОДИМО УГЛУБЛЯТЬ КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ...

Я стремился не к тому, чтобы изложить свои мысли, а помочь тебе высвободить из тумана неопределенности то, что думаешь ты сам„.

Ты отличаешься от меня не более чем твоя левая нога от правой, но то, что нас по-настоящему роднит, ТАК ЭТО СОН РАЗУМА, ПОРОЖДАЮЩИЙ ЧУДОВИЩ.

Теория религии ПРИЛОЖЕНИЕ СВОДНАЯ ТАБЛИЦА И СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Я считаю, что просто обязан привести таблицу*, которая бы дала наглядное представление об этапах, которые сменяли друг друга на пути развития способов постижения мира. При таком наглядном отображении основной упор делается на диалектический характер развития, фазы которого следуют одна за другой от противопос тавления к противопоставлению и от застоя к движению. Но основное преимущество такой таблицы в ее ясности.

К сожалению, такая ясность имеет и оборотную сторону.

Она таит в себе опасность затушевать ту добродетель, которая, смею надеяться, присутствует в вышеизложенном. Насколько это было возможно, я стремился придать логическую завершенность тому, что изложено выше, облекая свои выводы в ту форму, которую бы они приобрели на завершающей стадии сознания, то есть, без наслоения каких-либо исторических или этнографических аналогий.

Таким путем, из того, что предлагается вашему вниманию, я исключил саму возможность обсуждения таковых, равно * Указанная таблица среди рукописей Ж. Батая не обнаружена как и необходимость на них ссылаться. Я тем более не стремился увязать свои выводы с анализом конкретных реалий, что они этим самым реалиям сугубо чужды: ведь реалии по определению самым причудливым образом, причем всегда в недостаточно полной мере, соответствуют той необходимости, которую они отображают. Опять-таки, упомянутая необходимость может проявлять себя самым решительным образом при всем притом, что всякий раз имеются предпосылки к тому, чтобы она не оказалась неизбежной. Какие-то формы, предстающие в моем изложении как цельные, могли на самом деле по ходу своего развития возникать одна за другой. Опять же, я прибегнул к разбивке общего хода развития на отдельные этапы, как если бы он не был единым, тогда как непрерывность развития носит характер закономерности, и различным переходным формам в истории отводится значительное место. Возникновение в результате длительных контактов весьма разнящихся между собой цивилизаций неких гибридных форм, также способно вводить в заблуждение. И, наконец, вполне очевидно, что условия, складывающиеся как закономерные на каком-либо этапе развития, могут заявить о себе и на последующих этапах.

Разумеется, излишняя, на первый взгляд, вольность в трактовке мною тех или иных моментов, никоим образом не ограждает вышеизложенное от обсуждения, скорее обусловливает необходимость такового. Напомню, что настоящей работе еще 'далеко до завершения. Опять-таки, завершенный труд, если таковой возможен, способен обрести законченность только в результате всестороннего обсуждения. Ведь нет ничего оши бочнее бытующего подхода, при котором несо Жорж Батай гласие с каким-либо частным моментом служит поводом к тому, чтобы поставить под сомнение основательность работы в целом. То, что легло в общую канву настоящей работы — итог тщательной выверки мною своих же собственных суждений, хотя данное обстоятельство и не привело к существенному пересмотру ее основных положений. Если общий ход рассуждений отличает последовательность, то обоснованное выявление оппонентом какого-либо противоречия в них не только не служит поводом для нападок, как он может себе это легко вообразить, а, скорее, носит характер содействия.

(Я рад привести в качестве примера Мирчи Элиаде, чьи дружеские замечания, повлияли, в частности, на то, что я причислил «Высшее существо» к миру духов.) Если верно, что по следовательность выводов зиждется на отстраненности от капризных данных из области истории, то едва ли следует философу проходить мимо хотя бы одного из таких данных не потрудившись разглядеть в нем проявление общего. И только когда это общее вследствие подобных стараний окажется сжатым до предела, оно явится тем лучиком, который озарит другим то, что составляет предмет их собственных размышлений.

Мне бы хотелось помочь ближнему своему проникнуться ощущением открытости движения мысли. Этому движению нечего скрывать, нечего опасаться. Не секрет, что получению результатов мыслительного процесса поразительным образом сопутствует соперничество. Никто не в силах полностью отделить то, что он думает, от реальной весомости того, каким образом его мысль будет высказана. Авторитет высказывания приобретают в ходе своего рода игр, разверты Теория религии ИЗ вающихся согласно традиционным, не слишком регламентированным правилам, которые обязывают того, кто высказывает некую мысль, создавать впечатление, будто бы она явилась окончательным результатом безупречной мыслительной операции. Такое притворство вполне простительно, но оно приводит к тому, что мысль оказывается облеченной в некое подобие пестрого оперения, которое более ничем не напоминает о том реальном, полном тягот и невзгод открытом ее полете, не рассчитанном на восхищение окружающих, однако испытывающем постоянную потребность в действенной помощи.

Подобное обоснование необходимости последовательного подхода к познанию не в состоянии заслонить его недостатки относительно мира умопостигаемого. Даже если отдельные представления приобретают истинный смысл лишь в момент, когда они отделяются от реалий, которым они соответствуют (не будучи положительно основанны ми на каких-то конкретных из них), осознание их не будет полным, если они не дают возможность пролить общий свет на исторические формы. Указанная схема, задуманная в целях избежать обращения к конкретным историческим примерам, тем не менее, все же призвана способствовать осмыслению истории благодаря своей иллюстративности.

Чтобы продемонстрировать в общих чертах то, насколько важна некоторая степень свободы для подобной интерпретации, я ограничусь одним характерным примером.

Не лишним будет уточнить, что нельзя рассматривать ислам в целом в виде некой формы религиозного сознания, подпадающей под какое-либо одно из имеющихся определений.

Ислам изначально представляет собой военный Жорж Батай орден, налагающий более жесткие ограничения, по сравнению с прочими религиями, на те виды деятельности, которые не способствуют наращиванию военной мощи в целях ведения захватнических войн. Но ему присущи и определенные особенности:

ему свойствен внезапный скачкообразный переход от архаического затратного общественного устройства к военному, возможности которого он к тому же использует не в полной мере, поскольку в то же самое время отмечается развитие, пусть в каком-то отношении и ограниченное, экономики спасения. Стало быть, в первой фазе своего развития он не об-ла-дает ни совокупностью признаков, характерных для военного общественного устройства, ни всеми признаками, свойственными экономике спасения. С одной стороны, он чужд автономному развитию отчетливого сознания или философии (путем иконоборчества, противопоставляемого византийскому иератизму, ему удается, тем не менее, в большей степени, нежели порядку военному в его классическом виде, низвести формы проявления искусства до уровня, доступного сознанию). С другой стороны, он обходится без посредничества и привержен трансцендентности мира божеского, основанного на принципах военного образца, согласно которым выход насилия осуществляется вовне. Однако то, что справедливо для раннего ислама, ничуть не свойственно исламу позднему. Как только мусульманская империя достигла пределов своего развития, ислам приобрел черты, типичные для экономики спасения. Только обращение к посредничеству у него приобрело менее выраженные и патетические формы, нежели у христианства. Но, подобно христианству, его существование также было отмечено периода Теория религии ми, когда для духовной жизни было характерно расточительство. Отмечалось развитие мистицизма и монашества, изобразительное искусство принципиально оставалось в рамках иконоборчества, но в любом случае, избежало рационального упрощения. По причине относительно слабой роли, которую играет насилие внутри такого общества, ислам по сравнению с прочими религиями, являет собой основу наиболее устойчивой экономики спасения, обеспечивающей наибольшую стабильность общества, построенного на его принципах.

Приведенный пример использования данного метода показывает, с одной стороны, что между реальностью и тем, что содержится в схеме, существует определенная дистанция, а с другой — возможность задним числом эту дистанцию сократить.

Краткий обзор приводимых ниже работ следует тому же принципу. Но, так же как и при использовании данного метода, в итоге может сложиться конструкция, странным образом отстраненная от того, что лежит в ее основе. Нисколько не отступая от принципа отстраненности в изложении своих выводов, мне представляется возможным, если, угодно, даже необходимым, задним числом привести то, что в общем виде роднит их с отдельными их истоками. Я представил это в виде перечня работ, авторы которых в той или иной степени продвинулись в направлении концепций совпадающих с теми, что изложены в предлагаемой «Теории», либо работ, содержание которых послужило основой для моих изысканий.

Я привожу их без всякой системы так, как они следуют в алфавитном порядке по имени авторов этих работ.

Жорж Батай ЖоржДюмезилъ. «Митра-Варуна», 2-е издание, изд-во Галлимар, 1948 г.

Толкование индоевропейской мифологии, продолженное в замечательных трудах Жоржа Дюмезиля, и в указанной работе в частности, вышедшей следом за «Уранос Варуна» (1931 г.) и «Фламин-Браман» (1933 г.), соответствует характеру моих умозаключений: тезисы, антитезисы и синтезы, к которым сознательно в гегелевском ключе прибегает Жорж Дюмезиль, раскрывают сущность противопоставления насилия в чистом виде (исходящее со стороны темных и пагубных сил божеского мира, олицетворяемых Варуной и Гандхарвасами, Ромулой и Луперками), божескому порядку, согласующемуся со светской деятельностью (Митра и Браманы, Нума, Диус Фидус и Фламины), и обосновывают, каким образом происходит действенное переориентирование насилия вовне при военном устройстве общества, разумном и гуманном.

Эмиль Дюрхейм. «Элементарные формы религиозной жизни», 2-е издание, изд-во Алкан, 1925 г.

На мой взгляд, на сегодняшний день Эмиль Дюрхейм стал объектом незаслуженных нападок. Я далек от того, чтобы поддерживать его доктрину в целом, но не могу не согласиться с основными ее положениями.

Александр Кожев. «Введение к прочтению Гегеля», изд-во Галлимар, 1947 г.

Эта работа выступает как своего рода объяснение «Феноменологии духа» Гегеля.

Излагаемые в моей настоящей работе идеи там нашли более глубокое обоснование.

Остается лишь уточнить, насколько гегелевский анализ перекликается Теория религии с настоящей «Теорией религии»: различия в трактовке тех или иных моментов, как мне представляется, не столь и велики. Основное различие касается концепции, по которой разрушение субъекта выступает условием — по необходимости невыполнимым — его адекватности объекту;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.