авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Челябинский государственный университет Исторический факультет ТРУДЫ КАФЕДРЫ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ РОССИИ Том IV. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Объяснение внедрения идей М.Н. Покровского в рамках модели «культуры Один», предложенной В. Паперным, позволяет проследить развитие истори ческой науки в 1920-е гг. в контексте смены научных поколений, проходив шей в ситуации жесткой конкуренции. Особенности внутренней социальности исторической науки в 1920-е гг. состояли в «конфликте поколений». На смену когорте ученых с дореволюционной социализацией, так называемых истори ков «старой школы», провозгласивших своим учителем В.О. Ключевского, приходили «красные профессора». Логично, что М.Н. Покровский – бывший студент и магистрант В.О. Ключевского – в борьбе за легитимность своего на учного статуса главы историков новой генерации отмежевался от возможных влияний «буржуазного» учителя. После «революционных» 1920-х гг., вслед за процессом внутриполитической стабилизации, происходит и «культурное за твердевание», в котором «школе Покровского» места уже не нашлось17.

Обе традиции определяли научный дискурс «школы Ключевского» на протяжении 1930 – 1970-х гг. Хотя стоит заметить, что в целом «схоларная»

проблематика находилась в этот период на периферии научного интереса. Ис следователи обращались лишь к концепции самого В.О. Ключевского: полно стью разделяли ее18, подвергали критике19 или пытались увидеть в ней рацио нальное звено, способное при небольшой корректировке заменить, подвергну тую нападкам концепцию М.Н. Покровского20.

В целом середина 1930-х – конец 1940-х гг. – драматичный период в изучении творчества В.О. Ключевского, продемонстрировавший продолжение конкурентно-напряженных отношений между поколениями историков «ста рой школы» и «красных профессоров». В этот период «школа Ключевского»

сохранялась как реальное явление научной жизни, а принадлежность к ней использовалась в манипулятивных действиях, определяющих межпоколенную борьбу за символический капитал признания (по терминологии П. Бурдье). Ее результаты не были предопределены заранее, учитывая подвижность и измен чивость конъюнктуры. После знаковых решений 1934 г. о восстановлении преподавания гражданской истории изменился ее статус: на историю и исто риков возложили особые надежды в процессе становления «нового» советско го патриотизма. В этой ситуации «старый патриотизм и аполитичность» доре волюционных историков оказались более востребованы, чем «революцион ность их гонителей»21. В рамках данной тенденции нашлось место и концеп ции В.О. Ключевского, о чем свидетельствует переиздание его «Курса» в 1937 г.22.

Тревога «красных профессоров», что бывшие ученики В.О. Ключевско го «теперь открыто гордятся своей принадлежностью к этой школе»23, была вполне оправданна. Словно в подтверждение высказанных опасений, в 1946 г.

прокатилась волна чествований В.О. Ключевского, результатом которой стало существенное дополнение комплекса воспоминаний о нем. В мае 1946 г. на заседании Ученого совета Московского государственного историко-архивного института, посвященного 35-летию со дня кончины В.О. Ключевского, С.К. Богоявленский прочитал доклад об историке24. В том же году А.И. Яков лев в статье, опубликованной, правда, в периферийном издании и не остав шейся без критики, назвал произведения В.О. Ключевского «классической школой творческой и пытливой научной мысли». При этом автор мемориаль ной статьи особо обратил внимание на то, что «его поколение (поколение В.О.

Ключевского – Н.Г.) всегда высоко держало скрижали свободного научного исследования и ни перед кем не склоняло знамени независимой мысли»25.

В целом ситуация, сложившаяся в середине 1930-х – середине 1940-х гг., казалось бы, способствовала созданию обобщающего труда о В.О. Клю чевском и его школе. Его ученики, фактически начиная с момента смерти ис торика, ожидали увидеть такую работу. Известно, что еще в 1922 г. М.М. Бо гословский консультировал М.В. Нечкину по поводу перспектив разработки темы о В.О. Ключевском26. Позднее о значимости такого труда высказывались С.В. Бахрушин, С.К. Богоявленский, А.Н. Троицкий. Первые подступы к соз данию обобщающей работы о «школе Ключевского» еще в 1930-е гг. начал А.Н. Сперанский. В его архиве сохранилось некоторое количество разрознен ных набросков, зарисовок о лидере школы и ее отдельных представителях.

Анализ авторского наследия А.Н. Сперанского не позволил опубликовать часть задуманной работы, но вылился в статью об его архивных материалах по данной теме27. А.Н. Сперанский пытался определить персональный состав «школы Ключевского». Обращаясь к данной проблематике, он отмечал, что политические перипетии привели к научной разобщенности учеников истори ка, в среде которых оформились две группы исследователей. «Одни, те, кто следовал в своей научной работе методике и методологии В.О. Ключевского, были М.К. Любавский, М.М. Богословский, А.А. Кизеветтер, Ю.В. Готье, П.Н. Милюков, В.Е. Якушкин. Ученики другой группы (В.И. Сторожев, Н.А. Рожков, М.Н. Покровский, Н.М. Никольский) последовательно отходят от методов своего учителя и, приходят через определенные этапы и не без борьбы, к марксистскому пониманию исторического процесса и начинают прокладывать новые пути исторической науки»28.

Спустя десятилетие Н.Л. Рубинштейн в «Русской историографии» ввел в научный оборот марксистской науки термин «школа Ключевского». В одной из своих статей Н.Л. Рубинштейн отмечал, что о «школе Ключевского» «гово рят чаще и, может быть, даже с большим основанием, чем о школе Соловье ва»29. При этом понятия «школа Ключевского» и «Московская школа истори ков» являлись для автора синонимами. Под ними он понимал одно и тоже ис ториографическое явление, ставшее следствием «устойчивой традиции» Мос ковского университета, «шедшей от Соловьева и закрепленной Ключевским».

Н.Л. Рубинштейн отмечал при этом влияние на учеников В.О. Ключевского педагогики П.Г. Виноградова, на семинариях которого они прошли настоя щую «школу социальных исследований». В.О. Ключевский, по Н.Л. Рубин штейну, являлся для учеников лишь интеллектуальным примером. Они «взяли в своих монографических исследованиях его более сильные стороны: внима тельное изучение внутренних процессов народной жизни – экономики и об щественного быта», занимались «исследованиями государственных институ тов», в чем проявлялась связь с юридической школой. В.О. Ключевский по влиял на некоторые общие хронологические рамки их исследований, сосредо точенных, в основном, вокруг событий XVII века. Кроме того, его ученики «унаследовали и тонкость внутренней интерпретации источника и мастерство обработки исторического материала»30.

В персональном плане Н.Л. Рубинштейн помимо уже известных фигур, «не развернувшихся» в сторону марксизма и продолжавших реализацию «сильных сторон» учителя, отнес к школе и более молодых историков, среди которых С.В. Бахрушин, В.И. Пичета, А.И. Яковлев, тем самым, продолжив «школу Ключевского» во времени. В отдельном очерке о Н.А. Рожкове Н.Л. Рубинштейн причисляет историка к «школе Ключевского» периода, ко гда у «самого В.О. Ключевского сильна была струя экономизма». Общая кон цепция русской истории Н.А. Рожкова «шла от В.О. Ключевского и через В.О. Ключевского примыкала еще к юридической школе, к государственной теории русской истории»31.

Вместе с тем Н.Л. Рубинштейн делал вывод, что «своими теоретически ми взглядами и своей схемой Ключевский лишь подводил итоги прошлому», его влияние «на следующее поколение историков устанавливало не связь Ключевского с будущим, а связь его преемников с прошедшим»32. Фактически Н.Л. Рубинштейн понимал лозунг «Назад к Ключевскому!» в контексте идеи о кризисе буржуазной историографии. Свое дальнейшее развитие она получила в монографии М.В. Нечкиной об историке. В то же время он во многом по вторил идею П.Н. Милюкова, чьи взгляды в целом оценивал весьма критично, о Н.М. Карамзине, считавшего, что автор «Истории государства Российского»

не начал нового периода в развитии науки, а лишь закончил старый, «с осо бенной яркостью и рельефностью» подчеркнув черты прежних воззрений33.

Вышедшая в свет в 1941 г. «Русская историография» Н.Л. Рубинштейна, изначально принятая довольно благосклонно и властью и научным сообщест вом34, в конце 1940-х гг. была подвергнута обсуждению и довольно жесткой критике35, суть которой сводилась к перечислению недостатков и идеологиче ских ошибок автора. В рецензии О.Л. Вайнштейна, опубликованной в «Исто рическом журнале» в 1942 г., наиболее ценными названы главы, посвященные характеристике отдельных историков и целых направлений в исторической науке, по прочтению которых читатель с легкостью уяснит, «как и почему труды Татищева, Миллера, Щербатова сделали возможными появление “Ис тории Государства Российского”, чем “государственная школа”, знаменую щая, по мнению автора, расцвет русской буржуазной историографии, обязана Эверсу и “скептической школе”, и как она, в свою очередь, определила многие научные достижения Соловьева и его учеников»36. Совершенно в иной то нальности «Русская историография» обсуждалась в 1948 г. на Всесоюзном со вещании заведующих кафедрами истории СССР государственных универси тетов и педагогических институтов. Его участники пришли к выводу, что в своей монографии Н.Л. Рубинштейн «стал на точку зрения буржуазно идеалистической теории заимствования идей, он рассматривает развитие рус ской исторической мысли вне связи с условиями развития России;

развитие исторических школ и направлений в России автор обусловливает развитием западноевропейской философии, западноевропейских исторических школ», «в ряде определений исторических школ и направлений Н.Л. Рубинштейн нахо дится в плену у Милюкова, Кояловича, Соловьева и Бестужева-Рюмина»37.

Прежние заслуги Н.Л. Рубинштейна в области портретного и «школьного» из ложения материала были подвергнуты сомнению.

Подобной критике подверглась и ранее опубликованная статья о В.О. Ключевском А.И. Яковлева. В рецензии на нее, автором которой стал В.Т. Пашуто, отразился новый виток в развитии исторической науки, связан ный с усилением партийного контроля и организацией так называемых прора боточных кампаний. А.И. Яковлеву было поставлено в вину, что он положил в основу своей публикации «немарксистский, ненаучный метод», приведший его «к неверному выводу» о том, что В.О. Ключевский прошел «замечатель ную школу тонкой и надежной критической работы, которая будет отличать все его научные и популярные труды». По мнению В.Т. Пашуто, автор непра вильно оценил политические воззрения историка, не отметил, что он творил в период кризиса буржуазной науки. Однако в целом ответственность за подоб ную публикацию была возложена рецензентом на редакцию «Записок», в ко торых данная статья вышла в свет. В.Т. Пашуто отметил «беспечность ред коллегии … в отношении идейно-теоретического уровня публикуемого ма териала», обвинил ее в отходе «от принципа большевистской партийности» и «грубой политической ошибке»38.

Несмотря на всю драматичность ситуации, сложившейся вокруг данных работ, критиковались уже завершенные и нашедшие своего читателя труды.

Между тем, попытки дальнейших исследований о В.О. Ключевском и его «школе» столкнулись с превентивным сопротивлением в научном сообществе.

Имеется в виду случай с А.А. Зиминым, чья еще нереализованная программа работы по теме В.О. Ключевского, подверглась критике и вынуждена была пройти через «двойной социальный фильтр». Поддержанный прежними уче никами В.О. Ключевского А.Н. Троицким, С.В. Бахрушиным, М.М. Богослов ским, С.К. Богоявленским, замысел А.А. Зимина столкнулся с экспертной проверкой на соответствие сложившемуся «классическому образу» советской исторической науки. Обладатели институционального капитала в лице А.Л. Сидорова усмотрели в интерпретации наследия В.О. Ключевского А.А. Зиминым излишний пиетет перед историком XIX века, недостаточную критичность по отношению к его творчеству39. В результате А.А. Зимин на долго прервал работу по теме В.О. Ключевского и смог реализовать свой творческий замысел в существенно усеченном виде, в том числе через работы собственных учеников, только в 1960-е гг. Несмотря на наложенное «вето» (по терминологии Р.А. Киреевой) на изучение наследия В.О. Ключевского, эта тема проникла в воспоминания А.А. Зимина, где историк несколько раз высказывал мнение по проблеме «школы Ключевского». В целом под идеальной научной школой он понимал «сотрудничество людей, связанных единством нравственных ценностей», в крайнем случае «развивающих методику или тематику, намеченную учите лем», сохраняя при этом свой индивидуальный почерк и личностное отноше ние к миру41. «Школа Ключевского», по А.А. Зимину, являлась «мифом», придуманным эпигонами, «желавшими причаститься нектара гениальности этого ученого». Сам В.О. Ключевский в науке оставался «дитем» почвенниче ской Москвы, а «в общественных представлениях – одинокой вершиной»42.

А.А. Зимин делает вывод, что В.О. Ключевский, наряду с И.Д. Беляевым и И.Е. Забелиным, стал родоначальником московской традиции историков бытописателей («лаптеведов»), продолжателями которой в первом поколении стали М.М. Богословский, С.К. Богоявленский, С.Б. Веселовский, М.К. Лю бавский, А.И. Яковлев, позднее – Б.Б. Кафенгауз, А.А. Новосельский, Н.В. Устюгов. По А.А. Зимину, в 1920-е гг. «крылья у молодой поросли мос ковской школы историков» были подрезаны, ее остатки сосредоточились в Российской Ассоциации Научно-исследовательских институтов обществен ных наук (РАНИОН) и, отдалившись от «бурных дней Настоящего», годились только «на переплавку и перековку». Молодежь в основном «уходила из-под влияния бывших профессоров и доцентов», которые «мирно дремали, сидя на стене, отделяющей их от реальной жизни»43.

При этом не совсем ясны основания подобных представлений А.А. Зи мина о роли В.О. Ключевского в науке. Рискну предположить, что уважение и своеобразный пиетет, испытываемые А.А. Зиминым по отношению к творче ству В.О. Ключевского44, заставляли его несколько «приподнимать» историка над московской «схоларной» традицией, которая, по мнению исследователя, значительно уступала петербуржской. Научная Москва, по А.А. Зимину, до 1917 г. была «глухой провинцией», он иронизировал над «московской всеяд ностью, безалаберностью и бытописательством», ставя в пример работоспо собность Петербурга, где прижилась европейская научная мысль и сформиро валась «строгая источниковедческая школа» с явными лидерами в лице С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского. Интересен вывод А.А. Зимина о том, что в 1940 – 1950-е гг. «добрые традиции петербуржцев» были восприня ты москвичами, что значительно подняло уровень их научной работы45. Дан ное мнение идет вразрез с идеями исследователей рубежа XIX – XX вв. и ряда современных историографов. Большинство из них считают, что именно мос ковские традиции оказали определяющее влияние на петербургских истори ков. Отмечу также, что А.А. Зимин упоминает историко-социологическую «школу Покровского», не связывая ее формирование с именем В.О. Ключев ского, и тем самым, не соглашается с общепринятым мнением, что В.О. Клю чевский, начиная с 1880-х гг., привнес социальную тематику в исследователь скую практику историков.

По мнению А.А. Зимина, В.О. Ключевский и на рубеже 1940 – 1950-х гг.

оставался символом дореволюционной науки. Его труды одними из первых были переизданы после разгрома «школы Покровского» и отказа от занятий «вульгарной социологией» в пользу «изучения фактов»46. Рисуя галерею «патриархов» исторической науки середины XX в., А.А. Зимин делает вывод, что многие из них были младшими учениками В.О. Ключевского, слушавши ми лекции историка на закате его педагогической карьеры. К ним А.А. Зимин причислял С.В. Бахрушина, перенявшего от учителя «скорее тематику (Мос ковская Русь), чем склад ума», А.И. Яковлева, наиболее последовательного ученика В.О. Ключевского и «конкретных внесоциологических трудов мос ковской школы», С.Б. Веселовского, хоть и закончившего юридический фа культет, но в полной мере воспринявшего идеи «славной школы московских бытописателей»47.

Еще раз отмечу, что на данном этапе развития историографии вопрос о «школе Ключевского» не являлся магистральным в пространстве интересов исследователей творчества историка. «Схоларная» проблематика не являлась главной целью и исследований М.В. Нечкиной о В.О. Ключевском, продол жавшихся, как известно, с 1920-х по 1970-е гг. и вылившихся в монументаль ную монографию о нем48. Тем не менее, М.В. Нечкина по ходу изложения, за ключив, что о «школе Ключевского» можно говорить лишь условно, в целом продолжила традицию ее «непризнания». Свои сомнения в существовании «школы Ключевского» она основывала на схожем наборе доказательств, что и ее учитель М.Н. Покровский: «В точном смысле слова «школа» может созда ваться лишь на основе единой и ясной методологической концепции, опреде ленным образом понимаемой теории исторического процесса, принимаемой учениками основателя. Такой концепции у Ключевского не было – он лишь искал ее. …Он уже вышел из рамок историко-юридического течения и во влекся в область исследования социальных проблем… Но он не располагал методологией изучения этих вопросов»49. Отсутствие у В.О. Ключевского «отчетливой методологической основы», при наличии которой и можно гово рить о научной школе, стало определяющим в системе доказательств, выдви гаемых исследовательницей.

Сомневаясь в создании В.О. Ключевским собственной научной школы, М.В. Нечкина, между тем, создала один из лучших в историографии образов Ключевского-учителя, определила круг его ближайших учеников, ограничен ный историками, защитившими магистерские диссертации под его руково дством, выделила ряд общих черт в их научных изысканиях, фактически на метив черты «школы Ключевского» как феномена процесса исследования. По ее мнению, ученики В.О. Ключевского, вслед за учителем, были склонны к постановке и решению крупных вопросов, имеющих значительный хроноло гический охват и уходящих в XVIII столетие, изучали политические формы и отношения в их взаимосвязи с социально-экономическими явлениями, осно вывали свои работы на широкой архивной базе50.

Особого внимания заслуживают выводы исследовательницы о специфи ке формирования историографического образа историка. Она впервые улови ла, что «после смерти Ключевского современники внезапно встретились ли цом к лицу со спешной необходимостью осмыслить работу умершего». Дан ное осмысление привело к формированию во многом клишированной тради ции, в рамках которой образ историка «начинал незаметно канонизироваться, имя его становилось знаменем и лозунгом». Складывание определенного сте реотипа, «академического канона» в восприятии В.О. Ключевского у его со временников М.В. Нечкина, вполне в духе времени, связала с общим кризи сом буржуазной науки, которая отвечала на «атаки» со стороны историческо го материализма неумелыми «контратаками», осуществляемыми под лозун гом, что «нечего, мол, упрекать наше знание в ненаучности, у нас есть основа тель истинно научной школы – это Ключевский»51.

Живучесть традиции «признания» «школы Ключевского» продемонст рировал в этот же период Л.В. Черепнин, начав подготовку монографии под рабочим названием «Школа Ключевского в русской историографии», к сожа лению, так и оставшейся незавершенной. Ее части увидели свет в виде сбор ника отдельных статей о различных историках XVIII – ХХ вв. Среди предста вителей школы Л.В. Черепнин называл М.М. Богословского, Ю.В. Готье, С.К. Богоявленского, И.А. Голубцова, А.А. Новосельского. Л.В. Черепнин, выделяя в «школе Ключевского» две генерации ученых – «детей» и «внуков»

историка, – одним из первых заговорил о роли поколений в научном сообще стве и попытался проследить процесс трансформации школы в ходе передачи ее научной традиции от одного поколения к другому52.

Двойственность изучения «школы Ключевского» отразилась и в учеб ной литературе этого времени. В.Е. Иллерицкий напрямую заявлял о В.О. Ключевском как создателе своей школы в русской историографии, в то же время В.И. Астахов, А.Л. Шапиро предпочитали обходиться без данного термина, упоминая лишь «экономическое направление», «направление Клю чевского»53.

К хронологическому отрезку 1930 – 1970-х гг. можно отнести формиро вание эмигрантской историографической традиции изучения «школы Клю чевского», во многом происходившее под влиянием учеников историка, ока завшихся в результате различных обстоятельств за границей (П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер и др.). Один из эмигрантов Г.П. Федотов в известной статье «Россия Ключевского» (1932 г.), оценивая его наследие с критических пози ций, все же отмечает масштабность влияния историка, чья схема историческо го процесса «царствует почти неограниченно». Автор причисляет к ученикам и последователям В.О. Ключевского не только московских, но и петербург ских и киевских историков – С.Ф. Платонова, Ю.В. Готье, М.М. Богословско го, С.В. Рождественского, С.Б. Веселовского, Б.Д. Грекова, А.И. Заозерского, М.В. Довнар-Запольского54.

Несколько ранее к изучению «школы Ключевского» обратился Л.П. Карсавин. В статье «Без догмата» (1926 г.) он одним из первых сопоста вил влияние В.О. Ключевского и С.Ф. Платонова на широкие слои общества, анализируя их «признанные за лучшие» курсы русской истории. Лекции С.Ф.

Платонова, по мнению Л.П. Карсавина, отличались глубокой научностью, четкостью мысли и глубиной анализа, спокойным и обстоятельным изложени ем. В.О. Ключевский же, проигрывая по этим параметрам своему визави, ме жду тем, «обладал исключительною чуткостью к специфичности прошлого и ярким ощущением исторической стихии», чем сумел «пробудить интерес к русской истории в широких кругах общества». Л.П. Карсавин также замечает, что В.О. Ключевский «смешивал науку с публицистикой», часто «в прошлом критиковал настоящее». В его «Курсе» господствующим принципом изложе ния является «обличительное направление». Все это и позволило В.О. Клю чевскому, даже после появления работ, частично опровергающих его истори ческие построения, сохранить свое общественное влияние55. Оба исследовате ля сходятся во мнении, что «политическим и радикальным выражением той тенденции интеллигентской мысли, которая в границах научного историзма удовлетворялась школой Ключевского», был марксизм. Поэтому закономерно, что в недрах школы появились такие историки/социологи, как Н.А. Рожков и М.Н. Покровский56.

Важно отметить, что публицисты и историки – эмигранты – сформиро вали новый дискурс «школы Ключевского». Г.П. Федотов и Л.П. Карсавин подходили к оценке наследия В.О. Ключевского с критических позиций, при этом они признавали общекультурное значение ее создателя57. По их мнению, В.О. Ключевский в своих научно-педагогических трудах создал собственный образ России, воспринятый многими слоями общества. Г.П. Федотов конста тировал, что «схема Ключевского царствует почти неограниченно. Это … единственная Русская история, на которой воспитаны два поколения русских людей… Для всех нас Россия в ее истории дана такой, какой она привиделась Ключевскому»58.

В целом эмигрантская критика «школы Ключевского» зародилась на фоне тех социально-политических трансформаций, которые переживала Рос сия в 1920-е гг., и основывалась на понимании всеобъемлющего влияния ее лидера, которое во многом эти трансформации и подготовило. Фактически причисляя его к «научному авангарду», изменившему интеллектуальное и культурное пространство эпохи конца XIX – начала XX вв., критики ставят вопрос об ответственности историка перед обществом за культурные резуль таты своей деятельности. Известная демократичность взглядов историка, от сутствие пиетета в оценивании деятельности «сильных мира сего» способст вовала демократизации русского общества в целом, что многими критиками оценивалось отрицательно. «Обидно и стыдно сказать, но – лицо крупнейшего русского историка искажается ехидною улыбочкою поповича-нигилиста», – заключает Л.П. Карсавин59. Внимание В.О. Ключевского к социально экономической проблематике в ущерб проблемам государственно национальной истории проявлялось в распаде «общерусского сознания» или в утрате национального осознания миссии русского народа в мировой истории.

Результатом такой демократизации стала презентация обществу искаженного образа России, приведшая к падению патриотических идеалов, результатом чего стали революция и культурное разложение. Впрочем, сама школа вскоре стала жертвой этих изменений, «доживая» свой век «изуродованной и стисну той в колодки» под давлением марксистской науки60. Постепенно эмигрант ская критика «школы Ключевского» потеряла свою остроту. Сохранилась лишь идея восприятия В.О. Ключевского не только как главы научной школы, но и как «воспитателя русского общества»61.

В 1970-80-е гг. в историко-научном сообществе началось изменение представлений о «школе Ключевского». Вопрос «Была ли школа Ключевско го?» стал постепенно заменяться формулировкой «Какой была школа Клю чевского?». Этот процесс обусловлен усилением науковедческого интереса к различным формам организации науки, в том числе и научным школам. В 1977 г. был издан сборник статей «Школы в науке»62, продемонстрировавший множественность трактовок понятия «научная школа». Особенностью сбор ника стало внимание его авторов к школам в естественных науках, а также учет наработок зарубежных исследователей. Авторы сборника сосредоточи лись на выяснении внутреннего содержания и функций научных школ. По мнению М.Г. Ярошевского, научная школа призвана выполнять «двойную функцию – образовательную (обучение творчеству) и собственно исследова тельскую»63. Опираясь на это положение и следуя идеям немецкого науковеда Г. Лайтко, можно внести уточняющую формулировку: научная школа являет ся как феноменом процесса исследования, так и феноменом социальной груп пы64. В целом, сосредоточившись на изучении научных школ в естественных науках, авторы сборника представляли школу по типу научной лаборатории, в основе успешной работы которой лежало коллективное творчество ученых, регулируемое руководителем.

В сборнике был поставлен вопрос о роли научного лидера/руководителя школы. Успешность лидерской позиции зависела от обладания рядом обяза тельных для главы школы качеств, среди которых выделялись научная интуи ция, поощрение самостоятельности учеников, предложение им для исследова ния трудных, но вполне выполнимых научных задач65. В статье Б.А. Фролова были рассмотрены два типа ученых-руководителей. К первым чаще всего принадлежали молодые преподаватели, более восприимчивые к инновацион ным процессам, они становились носителями передовых идей, новых теорий и форм преподавания. Их заинтересованность в работе с молодежью создавала благоприятную атмосферу для взаимной мотивации и стимулировала занятия наукой, способствуя приобщению учеников к процедуре научных коммуника ций. В других преподавателях ценилась, в первую очередь, их «научность», профессиональная зрелость, выраженная в разработке собственной исследова тельской программы и научной концепции. Такие преподаватели выдвигались «на первый план самой логикой развития науки»66. При этом их личные каче ства, часто не внушавшие особой симпатии, не препятствовали консолидации вокруг них многочисленных учеников. Ученики получали пищу для ума не в результате совместного погружения в научное творчество, а через приобще ние к выводам «высокой науки», черновая сторона которых оставалась недос тупной и потому притягательной. Разными путями и те, и другие преподава тели способствовали формированию у студентов научных идеалов, вкуса к научно-исследовательской работе, пониманию ценности и уникальности тру да ученого, мотивировали их к тому, чтобы сделать науку делом всей жизни67.

Появление этого сборника не закрыло, а наоборот усилило полемику вокруг научных школ, перенеся ее в конкретно-историческое измерение. Про блему ранжирования критериев, на основании которых можно говорить о на учной школе, поставили И.Л. Беленький и Е.В. Гутнова, сформировав тем са мым «иерархический» подход к ее изучению. И.Л. Беленький, разделяя идею о вариативности понятия «научная школа», первым подчеркнул различные ос нования выявления школ в науке: от политических, социальных и мировоз зренческих платформ, объединяющих группы историков, их философских и историософских взглядов, методов исследования, связей с университетами и т.п.68. Е.В. Гутнова предложила разграничивать понятия «течение» (аморфные группы историков, объединенные самыми общими методологическими прин ципами), «направление» (компактные группы ученых, связанных методологи ческими принципами, тематикой и проблематикой работ), «школа» (узкая группа историков, тяготеющих к методическим приемам научного лидера или университету/институту)69.

Науковедческие споры, направленные на выявление критериев и изуче ние иерархии научных школ, изменили дискурс «школы Ключевского»70. Ис ториографы попытались определить тип научного сообщества, сформировав шегося вокруг историка. Д.А. Гутнов утверждал, что историческая школа Мо сковского университета делилась на два направления – «школу Ключевского»

и «школу Виноградова»71. Интересен дрейф взглядов А.Л. Шапиро на сооб щество историков, сформированное вокруг В.О. Ключевского. В 1960-е гг. он относил это сообщество к особому «направлению», находившемуся в тесной взаимосвязи с «соловьевско-чичеринским», а в заключительном варианте лек ций, изданных в 1993 г., лишь вскользь упоминает «школу Ключевского», представители которой сосредоточили свой исследовательский интерес на со циально-экономической проблематике. При этом окружение В.О. Ключевско го в обновленном курсе лекций не получило специального освещения72.

Помимо определения типа «школы Ключевского», историографы пыта лись решить проблему ее персонального состава. Т. Эммонс предложил чет кие критерии для определения круга учеников В.О. Ключевского, ограничив его историками, оставленными при кафедре «для написания диссертации и подготовки к преподавательской деятельности в университете» и защитивши ми магистерские диссертации под его руководством. Этот формальный и во многом «субъективный» критерий позволил Т. Эммонсу представить самый узкий и компактный в персональном отношении вариант «школы Ключевско го», ограниченный шестью историками, среди которых П.Н.

Милюков, М.К. Любавский, Н.А. Рожков, М.М. Богословский, А.А. Кизеветтер и Ю.В. Готье. В тоже время Т. Эммонс считал возможным вообще избегать термина «школа Ключевского» или «Московская школа», восприняв эмиг рантские оценки всеобъемлющего влияния ученого на русскую историогра фию73. Модель школы, представленная американским исследователем, выгля дит несколько искусственной. Соглашусь с ее критиками, считающими непра вомерным выводить из школы тех учеников, которые идентифицировали себя с ней. «Сам факт такой самоидентификации – важная коммуникативная ха рактеристика научной школы. Принадлежность к школе воспринимается как определенная корпоративная ценность. Она же требует от ученого соответст вия этосу того или иного научного сообщества»74. Вместе с тем, обращает на себя внимание попытка Т. Эммонса проанализировать представителей «шко лы Ключевского» с точки зрения их происхождения и общественно политической принадлежности, тем самым исследователь помещает данное научное сообщество в культурный контекст эпохи, прослеживает его конфи гурацию с точки зрения приобретения влияния среди либерально настроенной части общества. В этом также видится продолжение эмигрантской традиции оценивания «школы Ключевского» как явления культуры.

Рубеж 1980–1990-х гг. стал началом очередной вехи в изучении насле дия В.О. Ключевского75. В этот период идея общенаучного и общекультурно го лидерства В.О. Ключевского начала завоевывать все большее число после дователей уже в отечественной историографии. В середине 1990-х гг. было озвучено мнение, что В.О. Ключевский на своих плечах вырастил «новую волну» историков, отношения с которой «дифференцировались на два основ ных типа» – творчество в русле его исторических построений и/или крити цизм. Под первый тип отношений попали «историки старшей генерации “но вой волны”, младшие современники Ключевского», а также некоторые моло дые историки и специалисты смежных с историей дисциплин Московского и провинциальных университетов, «сохранявших верность классическому пози тивизму». Среди них упоминаются С.Ф. Платонов, М.А. Дьяконов, Ю.В. Го тье, Б.И. Сыромятников. Второй тип отношений присущ тем, кто пытался преодолеть и перерасти «старый» позитивизм В.О. Ключевского (П.Н. Милю ков, Н.П. Павлов-Сильванский) или противопоставить «иной подход к сущно сти и содержанию российской истории» (Н.А. Рожков, М.Н. Покровский)76.

Исследователями был озвучен вывод, что В.О. Ключевский уже в конце XIX в. приобретает значение символа, становится феноменом русской культуры77.

В последние годы проблематика сравнения «школы» и «направления»

потеряла свою остроту. В целом современная историография признает вариа тивность понятия «научная школа», что обусловило появление разных оценок «школы Ключевского» в зависимости от выбора исследователями основопо лагающей, на их взгляд, «схоларной» черты.

В несколько измененном виде «иерархический» подход отразился в иде ях С.И. Михальченко, который предложил выделять несколько типов научных школ и вновь поднял проблему ранжирования критериев, характерных для них. Сосредоточившись на анализе «киевской школы» в русской историогра фии, С.И. Михальченко обращает внимание и на другие сообщества схожего типа. По его мнению, для «школы Ключевского» было характерно ярко выра женное лидерское начало, что позволяет относить ее к «персонифицирован ному» типу научных школ. В то же время «школа» испытала на себе влияние научной традиции Московского университета, т.е. «топонимизированной»

«московской школы». При этом он отмечает, что одни школы могут быть ча стью других: «школа Ключевского» является частью «московской школы».

Критериями ее идентификации на фоне научной традиции Московского уни верситета, по С.И. Михальченко, можно назвать наличие педагогического об щения учителя и учеников, общие методы и принципы работы с источниками, методологическую и теоретическую общность взглядов представителей шко лы, и, наконец, близость тематики исследований78.

Особое внимание феномену общения в научном сообществе уделяют Г.П. Мягков и В.П. Корзун. Первый из двух названных авторов дробит дан ную проблематику на несколько дефиниций: 1) роль лидера школы;

2) воз можность школ без лидера;

3) коммуникативные отношения внутри школы и ее внутренняя структура;

4) отношения школы с «внешней средой»79. Вместе с тем Г.П. Мягков считает, что коммуникативными практиками не исчерпыва ется сущность научной школы. Она также аккумулирует в себе научную идеологию и программу, определяющие подход «ученого к выбору проблемы исследования», а также ориентирующие его «на те или иные способы поста новки задач и их решения»80. Таким образом, научная школа представляется также моделью процесса исследования, для которой характерна определенная преемственность взглядов и идейная последовательность представителей школы.

В.П. Корзун считает, что «“школьный” пласт исследований», в первую очередь, предполагает помещение исторической школы в интерьер «историо графического быта» и реконструкцию внутринаучных коммуникаций, что яв ляется продуктивным для анализа «скрытых процессов внутренней социали зации науки»81. Кроме того, при изучении «схоларных» процессов, по мнению исследовательницы, необходимо учитывать общенаучный контекст и особен ности внутреннего мира ученых. На становление и развитие сообщества уче ных оказывал влияние методологический кризис, переживаемый наукой ру бежа XIX – XX вв., а также внутренние привычки (habitus), которые «встраи ваются в человека в процессе социализации», или «выбираются конкретным человеком»82.

В отношении «школы Ключевского» данная проблематика развернулась в плоскость ее взаимоотношений с другими научными сообществами, в част ности с «Петербургской школой». Мнения исследователей на этот счет в ос новном разделились на два направления. Одни вычленяют в Московской (школа В.О. Ключевского) и Петербургской (школа С.Ф. Платонова, в некото рых случаях выделяются школы К.Н. Бестужева-Рюмина, А.С. Лаппо Данилевского) «схоларных» традициях черты, отделяющие эти школы друг от друга83. В основу подобного видения закладываются взгляды П.Н. Милюкова и А.Е. Преснякова, как представителей тех самых школ, отчетливо противо поставлявших их друг другу. Однако в последнее время в историографии уси лилась тенденция, нацеленная на сближение научных кругов Москвы и Пе тербурга. А.Н. Цамутали делает вывод о значимости усилий С.Ф. Платонова «в сближении петербургской школы и московской школы Ключевского»84.

В.П. Корзун, преодолевая упрощенное противопоставление школ друг другу, замечает, что «почти ровесники П.Н. Милюков и С.Ф. Платонов не только са моидентифицируют себя с определенными научными школами (московской и петербургской), но и знаменуют движение этих школ навстречу друг другу», стремясь тем самым «к преодолению заданной традицией демаркационной линии между школами»85.

По мнению историографов, в первую очередь С.Н. Валка – автора бле стящего очерка о развитии Петербургской исторической школы – и Е.А. Рос товцева, исследующего жизненный путь и профессиональное становление от дельных ее представителей, в частности А.С. Лаппо-Данилевского, зарожде ние и развитие исторических школ Московского и Петербургского универси тетов происходило практически параллельно. Если основателями Петербург ской «схоларной» традиции можно считать М.С. Куторгу и Н.Г. Устрялова, то в Москве лидерские полномочия оказались возложены на Т.Н. Грановского.

При этом решение узконаучных задач, изучение исторических фактов на ос нове научно-критической обработки источникового материала, свойственные петербургской традиции, противопоставлялись московскому «нравственному подходу» к истории и концептуальному осмыслению всей российской и миро вой истории86. Зародившись в 1840-е гг. обе «схоларные» традиции в персо нальном ключе оказались представленными несколькими поколениями уче ных. При этом если анализ генераций Петербургской исторической школы имеет достаточно длительную исследовательскую традицию87, то в отноше нии историков Московского университета принято выделять отдельные шко лы лидерского типа. Одним из немногих исключений в этой связи являются исследования Е.А. Ростовцева. Историк в Московской исторической школе выделил три поколения ученых. К первому и второму поколениям он относит Т.Н. Грановского, С.М. Соловьева, К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина, В.И. Сер геевича и В.О. Ключевского. Третье поколение школы представлено, по его мнению, учениками В.О. Ключевского – П.Н. Милюковым, А.А. Кизеветте ром, М.Н. Покровским, М.М. Богословским, Ю.В. Готье, С.В. Бахрушиным.

Вместе с тем, автор считает, что в рамках Московской «схоларной» традиции была выделена «школа Ключевского», преодолевшая «ограниченность исто рико-юридического подхода к рассмотрению национальной истории» и при давшая «новое звучание государственной теории» за счет дополнения полити ческой истории социально-экономической проблематикой88. При этом место В.О. Ключевского в Московской исторической школе со временем меняется.

Принадлежа ко второму поколению ее представителей, В.О. Ключевский формирует новую генерацию исследователей и становится не только ее лиде ром, но и вовлекает в орбиту своего влияния молодых ученых других иссле довательских центров.

Некоторые историографы, исследуя коммуникативную культуру Мос ковского и Петербургского университетов конца XIX – начала XX вв., про должают сомневаться в существовании «школы Ключевского». Так, А.Н. Ша ханов считает, что коллектив, сформировавшийся вокруг В.О. Ключевского, «уместно называть не школой, а научным сообществом, объединенный учи тельством В.О. Ключевского, традициями Московского университета, совме стной педагогической деятельностью»89. Критическая реакция на его позицию основана на понимании, что приведенное суждение демонстрирует «незавер шенность теоретического осмысления критериев научной школы»90. Отмечу, что вывод А.Н. Шаханова об отсутствии у В.О. Ключевского собственной школы скорее дань традиции, в которой само существование «школы Ключев ского» принято подвергать сомнению. Автор противоречит собственному вы воду, заявляя, что, учитывая двойную роль педагогики В.О. Ключевского и П.Г. Виноградова в формировании «научного и общественно политического миросозерцания московских историков-русистов» конца XIX в., «правильнее было бы именовать так называемую “московскую школу” – “школой Ключев ского – Виноградова”»91.

В этот же период зарубежом появилась ныне переведенная работа о Мо сковской исторической школе – «школе Ключевского». Ее автор Томас М.

Бон, опираясь на идеи Т. Куна, Г. Лайтко, Й. Рюзена, выделяет семь призна ков, определяющих существование Московской исторической школы – «шко лы Ключевского». Во-первых, наличие институциональной связи в виде исто рико-филологического факультета Московского университета. Во-вторых, двойное лидерство. Роль основателя школы, интеллектуальной харизматиче ской личности принадлежала В.О. Ключевскому, в то время как П.Г. Виногра дов стал организатором школы как социальной группы, объединив вокруг своего семинария наиболее способных и заинтересованных студентов. Публи кацией, манифестировавшей исследовательскую парадигму школы, состояв шую в соединении институциональной истории учреждений с социальной ис торией, стало введение В.О. Ключевского к докторской диссертации «Бояр ская дума Древней Руси», опубликованной в 1880 г. в журнале «Русская мысль». Полный текст диссертации стал профессиональной прокламацией, исследовательской программой школы. Методологическим основанием шко лы, ее социально-научным инструментом была «историческая социология», находившаяся под влиянием философии позитивизма. Публичная защита диссертации означала доступ в научную элиту, являлась предпосылкой для вступления в научное сообщество. Использование факта защиты диссертации как критерия для идентификации учеников В.О. Ключевского, облегчает оп ределение персонального состава школы. Наконец, последним признаком школы Бон называет прохождение в карьерной лестнице учениками В.О. Ключевского статуса приват-доцентов92. Заслугой Т. Бона является представление «дисциплинарной матрицы русской исторической науки конца XIX века», находившейся под влиянием «Московской школы В.О. Ключев ского», а также ее «погружение» в социальный контекст эпохи. Формирование школы и ее представителя П.Н. Милюкова, по Т. Бону, происходило под влиянием современных им организационных структур исторической науки, научного механизма Московского университета и общественно-политической ситуации93. Ему удалось соединить идеи исследований по истории учрежде ний и организации науки с традиционным каноном изучения научных школ и биографий историков, в результате чего появилась работа о социальной исто рии науки в ее конкретном измерении.

В последнее время подъем интереса к В.О. Ключевскому и его школе наблюдается в основном в период празднования каких-либо дат, связанных с его именем94. Наиболее интересные материалы о «школе Ключевского» отло жились в сборниках 1995 и 2005 гг., изданных по итогам подобных научных форумов. Двухтомный сборник 2005 г. оказался особенно богатым на любо пытные интерпретации «школы Ключевского».

Автором заглавного материала сборника стал С.В. Чирков. Он, основы ваясь на идеях Г.П. Мягкова о специфике складывания научных школ на ру беже XIX–XX вв., делает вывод, что формирование «школы Ключевского»

происходило нетипично для того времени. Появление во второй половине XIX века такой формы учебных занятий как семинары обусловило формирование школ именно вокруг руководителей подобных штудий. Семинар приобрел ха рактер небольшого научного сообщества, объединявшего студентов, нацелен ных не на репродукцию «старых» для науки выводов, а на получение нового знания. Тем самым, семинар становился прообразом и ядром научной шко лы95. В.О. Ключевский, как известно, тяготился семинарскими занятиями, превращая их в специальные лекции, на которых сообщал слушателям уже го товые выводы. Он не пытался создать вокруг себя кружка молодых ученых, с целью мотивации их к активной исследовательской деятельности. Воздейст вие В.О. Ключевского заключалось в мастерском произнесении лекций, спо собствовавшем формированию круга почитателей, и глубоких индивидуаль ных беседах и консультациях для той молодежи, которая под воздействием лекций решалась продолжить путь в науке под его руководством. В.О. Клю чевский, как своеобразный интеллектуальный магнит, привлекал слушателей, наиболее способные из которых оставались в поле притяжения его творчества.

Таким образом, особенностью «школы Ключевского» стала передача им «личного знания» в скрытом виде, понять которое были способны лишь уче ники, «созревшие уже для самостоятельного творчества и по существу не ну ждавшиеся в руководстве»96.

Второй идеей С.В. Чиркова стало предложение такого критерия типоло гии научных школ как «тип научной культуры»97. Особенности «школы Клю чевского» он выводит из понимания историком своих исследовательских за дач. В.О. Ключевский разделял и противопоставлял задачи архивиста археографа и историка, считая, что одни должны разыскивать источниковые материалы, а другие их обрабатывать и интерпретировать. Между тем, сам В.О. Ключевский, гармонично соединял в себе обе идентичности, создав ис торическую концепцию русской истории, и питая страсть к архивным изыска ниям, тем самым, преодолевая “потребительское” отношение к источнику.

Однако большинство его учеников заняли лишь одну из этих ипостасей. Са мые известные из них стали «историками-монографистами» (П.Н. Милюков, М.К. Любавский, А.А. Кизеветтер, Ю.В. Готье и др.) с прагматическим отно шением к источнику, предпочитая использовать его текст для создания теоре тических исторических построений. Они воскрешали тем самым приемы ра боты С.М. Соловьева, что порождает у исследователя ощущение, что эти приемы «были имманентно присущи научной культуре московской школы». В то же время к ученикам В.О. Ключевского он причисляет менее многочислен ных историков-архивистов (Н.Н. Ардашев, С.К. Богоявленский, И.Ф. Колес ников, Н.Н. Оглобин, С.А. Шумаков и др.), видевших своей главной задачей ввод «сырого» материала в научный оборот. Таким образом, С.В. Чирков де лает вывод о неоднородности «школы Ключевского», наличии в ней как ми нимум двух типов научной культуры. Первая из них – прагматико синтетическая – сформировалась как научная традиция Московского универ ситета, восходила еще к С.М. Соловьеву и определяла склонность историков к обобщениям и построению теоретических схем. В.О. Ключевский был носи телем этой культуры и приобщил к ней своих учеников. Вторая – археографи ческая – была новаторской, привнесенной самим В.О. Ключевским в своих специальных исследованиях по источниковедению, историографии и методо логии, сближавшей научную культуру Москвы с идеями петербургской шко лы98.

В этом же сборнике опубликована любопытная статья М.П. Мохначе вой, которая, разделяя идеи С.И. Михальченко о сочетании различных крите риев в выделении научной школы, относит «школу Ключевского» к научно педагогическому типу. По ее мнению, в процессе идентификации школы пер воочередную роль играла именно ее педагогическая составляющая. Широкое воздействие лекций, спецкурсов, публичных речей и сочинений историка «на умы российского студенчества, настроения в обществе» стали причиной по пулярности его школы, возрастание которой отмечалось современниками99.

При этом М.П. Мохначева, с целью исследования коммуникативного уровня воспроизводства научного знания и распространения влияния идей историков в научном сообществе, предлагает обращаться к нетипичным источникам, на пример, таких как комплексы документов об организации научного обмена, учебно-методические материалы и списки литературы, рекомендуемой сту дентам, создаваемые в различных университетах. Так, М.П. Мохначева обра щает внимание, что в Дерптском университете уже в 1876 г. в курсе доцента О. Вальтца «О новейших историках» В.О. Ключевский был назван выдаю щимся представителем историков Московского университета, и делает вывод о гораздо более раннем, чем это традиционно считается, завоевании В.О. Ключевским научного влияния100.

В новый меморативный контекст вписывается и монография о «школе Ключевского» А.С. Попова. Автор понимает под научной школой, в первую очередь, сообщество ученых, сформировавшееся вокруг признанного научно го авторитета и сложившееся в определенное направление историографиче ской мысли. По его мнению, «школа Ключевского» удовлетворяет всем кри териям научной историографической школы, характеризующейся ярко выра женной педагогической составляющей – система отношений «учитель – уче ники», самоидентификацией ее представителей как членов школы, восприяти ем и реализацией учениками реформаторского методологического проекта учителя, состоявшего в попытке интеграции истории и социологии. «Выдви нув новаторскую концепцию «исторической социологии», – пишет А.С. По пов, – Ключевский указал своим ученикам основное направление и методоло гию научного поиска, наметил сюжеты, требующие глубокого историко социологического исследования, дал превосходные образцы подлинно социо логической интерпретации российской истории»101.

Исходя из этого понимания, А.С. Попов расширяет перечень учеников и последователей В.О. Ключевского, причисляя к ним, помимо традиционного круга магистрантов Московского университета, специализирующихся по рус ской истории, историков-всеобщников (Р.Ю. Виппера, М.С. Корелина, П.Н. Ардашева, М.М. Хвостова), а также представителей петербургской исто рической школы (Н.П. Павлова-Сильванского, А.Е. Преснякова, в том числе и ее лидера С.Ф. Платонова). Кроме того, автор значительно продлевает протя женность школы во времени, причисляя к ней и воспитанников непосредст венных учеников В.О. Ключевского. А.С. Попов вновь поставил вопрос о пе рерождении «школы Ключевского». По его мнению, усилиями учеников В.О. Ключевского М.М. Богословского, М.К. Любавского, Ю.В. Готье, С.В. Бахрушина, С.Б. Веселовского и А.И. Яковлева «секция русской истории Института истории ФОН МГУ-РАНИОН фактически выросла в новую науч ную историографическую школу – школу социально-экономической истории феодальной России, представленной плеядой таких замечательных ученых, как Л.В. Черепнин, В.И. Шунков, А.А. Новосельский, И.И. Полосин, Б.Б. Ка фенгауз, К.Б. Базилевич, И.С. Макаров, К.В. Сивков, А.Н. Сперанский, Н.А. Бакланова, В.И. Кошелев, К.И. Заозерская и др.»102.


Действительно, имела ли «школа Ключевского» продолжение или она ограничилась почти одновозрастным кругом учеников-современников? Про должило ли школьную традицию поколение молодых ученых?

После отхода В.О. Ключевского от активной работы в Московском уни верситете творческую эстафету подхватили его ученики. Лекции П.Н. Милю кова в равной степени, как и лекции самого В.О. Ключевского, повлияли на младшее поколение школы103. В последние годы, когда В.О. Ключевский еще читал лекции в университете, непосредственное руководство первыми шагами в науке молодых историков осуществлял М.К. Любавский. Так, С.В. Бахру шин, в котором лекции В.О. Ключевского совершили полный переворот и привлекли его в науку, в 1904 году оказался под опекой М.К. Любавского, то гда уже профессора. Б.Д. Греков, закончив четыре курса в Варшавском уни верситете, целенаправленно приехал для подготовки к магистерскому званию к М.К. Любавскому, который перепоручил его А.А. Кизеветтеру. М.М. Бого словский руководил первыми самостоятельными шагами в науке Г.В. Вернад ского, который под руководством историка подготовил кандидатское сочине ние, получив за него диплом первой степени. М.М. Богословского называл своим учителем и Н.М. Дружинин (хотя слушал в Московском университете лекции позднего В.О. Ключевского, спецкурсы А.А. Кизеветтера и Н.А. Рож кова, участвовал в семинарах Р.Ю. Виппера и А.Н. Савина). Младшее поколе ние учеников В.О. Ключевского (М.М. Богословский, А.А. Кизеветтер, Ю.В. Готье, С.В. Бахрушин) уделяли особое внимание продолжению школы.

В своем дневнике Ю.В. Готье, характеризуя пробную лекцию А.А. Новосель ского, отозвался о лекторе, как о первом «из молодого поколения историков, которого мы выводим на свою смену», возложив на него надежды как на «продолжателя школы Ключевского»104. Археолог А.В. Арциховский был обязан проявившейся любовью к истории и археологии Ю.В. Готье. Одним из самых пламенных учеников Ю.В. Готье стал П.А. Зайончковский, посвятив ший своему учителю одну из лучших своих работ – монографию «Кризис са модержавия на рубеже 1870 – 1880-х годов», изданную в 1964 году105. Влия ние Ю.В. Готье просматривается и на американских учеников П.А. Зайонч ковского106.

Поколенческие связи между историками, возводя их к фигуре В.О. Ключевского, можно реконструировать и дальше. Гораздо сложнее опре делить, где заканчивается школа и остается формальная принадлежность к ин теллектуальной сети. В этой связи необоснованными выглядят попытки вы страивания линий взаимодействия между учеными и выводы об их принад лежности к той или иной научной школе, на основании информационных баз данных, составленных по формальным критериям ученичества107.

Противоречивость историографической судьбы «школы Ключевского», изменения в научном дискурсе, вариативность толкования понятия «научная школа» отразились и преподавательской практике, содержании университет ских курсов и учебных пособий по отечественной историографии. Необходи мо отметить, что в большинстве современных историографических пособий за основу построения истории исторической науки продолжают приниматься концептуальный, философско-исторический или даже политический (партий ный) принципы108.

В этом ряду особняком стоит учебное пособие В.П. Корзун и С.П. Быч кова «Введение в историографию отечественной истории XX века»109. В нем осуществлена попытка не только раскрыть теоретико-методологические про блемы историографии, но и предложить ее рассмотрение в контексте процесса антропологизации гуманитарного знания и «схоларного» развития. Авторы обозначают основные теоретические подходы к понятию «научная школа», рассматривают историографическую ситуацию, сложившуюся вокруг изуче ния Московской и Петербургской исторических школ, фиксируя при этом на личие диспропорции в исследовательской традиции в пользу Петербурга110.

При этом данное пособие не разрешает данную проблему, а лишь подтвер ждает неравновесную ситуацию в изучении «схоларных» процессов двух сто личных университетов. Несмотря на то, что отдельный параграф в нем посвя щен В.О. Ключевскому и его ученикам, феномен Петербургской исторической школы рассмотрен более глубоко и убедительно. Авторы, следуя выводам С.В. Чиркова и Е.А. Ростовцева, выделяют в институциональной историче ской школе Петербургского университета несколько школ лидерского типа – учебно-функциональную школу С.Ф. Платонова, нефункциональную (акаде мическую) школу А.С. Лаппо-Данилевского111. Характеризуя Московскую «школьную» традицию, авторы признают интеллектуальное лидерство В.О. Ключевского в среде московских историков, но не говорят однозначно о существовании его «школы», не пытаются сложившееся вокруг В.О. Ключев ского сообщество подвергнуть какой-либо типологизации112.

Заслугой авторов является выход на проблему внутришкольных комму никаций. Они указывают на не всегда бесконфликтный характер общения в рамках научных школы, фокусируют внимание на проблеме становления мо лодых исследователей, отмечая, что их попытки выхода за пределы «схолар ной» традиции часто оказываются болезненными. При этом подобные кон фликты и противоречия несут в себе и положительный заряд, меняя конфигу рацию научной школы и способствуя ее развитию. Даже «сломанная» карьера П.Н. Милюкова способствовала обогащению научной программы Московской школы, лидер которой в последствии неоднократно использовал в собствен ных публикациях критикуемые на диспуте данные статистических исследова ний, проведенных его своенравным учеником. Данный межличностный кон фликт, по мнению авторов, встраивается в более широкий конфликт поколе ний, очередная смена которых наметилась к концу XIX столетия. «В такие на пряженные периоды, – отмечают авторы, – в науке “историографический быт” характеризуется драматическим накалом, межличностными противоречиями, эпатажем, изменой, такой, как казалось, вечной ценности в научном сообще стве, как рациональность»113.

Продолжение этих идей наблюдается в «Очерках истории отечествен ной исторической науки XX века», выполненных авторским коллективом под руководством В.П. Корзун. В главе «Ключевский и его ученики» авторы, со глашаясь с идеями исследователей «школы Ключевского», чьи работы появи лись после 2001 г., вносят новый аспект в понимание научного сообщества, сложившегося вокруг историка, акцентируя внимание на его «ступенчатой структуре». Речь идет о выделении «ядра школы», а также «второго круга учеников»114. При этом они продолжают избегать самого термина «школа Ключевского», видимо, не желая обострять дискуссионного накала вокруг данного научного явления.

Один из наиболее удачных опытов анализа «школы Ключевского» в пе дагогических целях осуществлен Н.Н. Алеврас, которая, по сути, предложила своеобразный алгоритм изучения научной школы, применимый для анализа любого научного сообщества аналогичного типа. По ее мнению, характери стика научной школы должна включать историографическую традицию ее изучения, выявление истоков школы, определение ее типологии и персональ ного состава, характеристику методологических и концептуальных основ. Оп ределяя круг учеников В.О. Ключевского, автор обращается к идеям Т. Эм монса, предложившего самый компактный вариант «школы Ключевского», справедливо считая их наиболее удачными для преподавательской практи ки115.

Незавершенность полемики вокруг «школы Ключевского» продемонст рировала и одна из последних монографий о московской профессуре второй половины XIX – начала XX вв. Ее автор – Н.Н. Никс – не ставит цели изуче ния научных школ и других организационных структур науки, но при этом характеризует В.О. Ключевского как «создателя собственной школы в рос сийской историографии». Вместе с тем, автор, даже называя А.А. Кизеветтера учеником В.О. Ключевского, причисляет его к историкам-государственникам, и вообще не упоминает М.К. Любавского, который был не только представи телем «школы Ключевского», профессором Московского университета изу чаемого времени, но и его ректором116.

В целом, подводя итог историографическому изучению «школы Клю чевского», можно отметить, что в отечественной историографии возобладала традиция ее «признания», заложенная его непосредственными учениками.

Вместе с тем, в последнее время историографическая практика обогатилась наработками социологии и психологии науки, что повлекло за собой начало очередного пересмотра концепта «научная школа»117. Перед исследователями, помимо определения типологии научных школ118, встают задачи изучения их пространственно-временной конфигурации, природы лидерства, особенностей коммуникативных практик внутри школы и взаимоотношений с другими на учными сообществами.

В современных «схоларных» исследованиях появилось представление о научных школах как способе организации научного сообщества, вводящем в науку элементы конкурентной борьбы за продвижение идей119. Первоначально научная школа, предлагая новые теоретико-концептуальные или методологи ческие основы, как бы «вламывается» в традиционно иерархиизированное на учное сообщество, значительно меняя структуру научного поля и расстановку его агентов120. Продвигая свои идеи, школа приобретает академический вес, обеспечивая себе постоянный приток последователей. Борьбу за символиче ский капитал признания ведут, в первую очередь, родоначальники школы – ее лидер, либо исследователи, одновременно озвучившие научную идею, часто объединенные научной институцией. Ученые, следующие за научным аван гардом, олицетворяют «патриархальный порядок величия», выраженный в ориентации на сформированную школой научную традицию121. Для них при надлежность к признанной школе становится своеобразным гарантом про движения в научном сообществе. Свой расцвет, таким образом, научная шко ла обычно переживает во втором поколении, которое всячески конкретизиру ет и уточняет идеи основателей «схоларной» традиции, одновременно закреп ляя ее в исследовательской практике и академической культуре. Третье поко ление школы оказывается под влиянием научных инноваций, после чего шко ла переживает кризис, выраженный в концептуальной или методологической трансформации. В результате, исходя из оснований школы, закладывается дальнейшая историографическая традиция ее восприятия.


С точки зрения прежней науковедческой традиции научная школа мыс лилась как феномен социальной группы, выполняющей образовательную и исследовательскую функции, признанной научным сообществом. Научная школа представлялась как «группа современников, разделяющих единый стиль, исследовательскую технику, систему символических выражений и имеющих в каком-либо отношении тесную связь в пространстве и време ни»122. В рамках данной традиции специфической чертой научной школы яв лялся ее неформальный статус.

В тоже время сложилась вторая тенденция понимания научной школы, носителями которой являются, прежде всего, административные, «околонауч ные» круги, для которых определяющее значение имеет соответствие того или иного научного коллектива определенным критериям. При этом научные школы чаще всего привязываются к формальным институциям (кафедрам, ор ганизациям, учреждениям и т.п.). Таким образом, «понятие “школа” в россий ском дискурсе ученых является именем для властных структур», «легитими зирует патерналистские структуры власти и взаимозависимости в науке»123.

Традиционный историографический канон задает ракурс рассмотрения научных школ, следуя первому науковедческому подходу. Между тем, про дуктивность применения идеи формализации школы мыслится в появлении новых возможностей для объяснения специфики отношений ученых и власти в ее широком понимании, особенностей конкурентной борьбы между школа ми.

В случае со «школой Ключевского» ее формирование было связано с преодолением В.О. Ключевским политической истории «государственной школы». Его историко-социологический взгляд, многофакторный подход к анализу исторических явлений, обращение к историческим нарративам как культурным феноменам – те новации, которые были восприняты его ученика ми и стали основами новой (или измененной) научной традиции, идентифици рованной впоследствии как «школа Ключевского». Дополнительным нюансом данной традиции стал несомненный художественный талант ее основателя, способствовавший привлечению почитателей, главным образом, среди широ ких слоев общества.

«Школа Ключевского» была реальным объектом современной ей науч ной повседневности, обладая соответственно, как любое явление жизненного мира, пространственной и временнй структурой124. «Социальное измерение»

пространственной структуры школы позволяет представить ее как социаль ную общность, обладавшую собственным ареалом идейного и коммуникатив ного воздействия.

«Плотность», занимаемого школой пространства была различной.

Ядром школы можно считать П.Н. Милюкова, М.К. Любавского, А.А. Кизе веттера, М.М. Богословского, Ю.В. Готье – историков, не только защитивших диссертации под руководством В.О. Ключевского, но и воспринявших его концепцию русской истории. Очерчивание этого круга также обусловлено их непосредственной близостью к учителю, который руководил их первыми ша гами в науке, нахождением на единой с ним в целом либеральной политиче ской платформе. Помимо, вышеперечисленных учеников, составивших ядро «школы Ключевского», учениками первого круга (но другого поколения) можно назвать С.В. Бахрушина, А.И. Яковлева, В.И. Пичету, С.К. Богоявлен ского и некоторых др. Ко второму кругу учеников В.О. Ключевского относят ся историки, оказавшиеся под частичным влиянием его идей или личной ха ризмы. Среди них, например, представители Петербургской и Киевской исто рических школ, а также историки, воспринявшие неокантианство, религиоз ную философию, марксизм, историко-культурологический ракурс исследова ний. Влияние В.О. Ключевского на них пересекалось с воздействием иных идей и концепций, что в конечном итоге можно обозначить как явление ин терференции, характерное для научных школ в гуманитарных науках, то есть подверженность взаимному пересечению, следствием чего оказывается пре бывание тех или иных ученых или их групп в двух-трех школах сразу125. Ин терференция, безусловно, усложняла пространственную конфигурацию «шко лы Ключевского». По большому счету, даже его ближайшие ученики испыты вали на себе воздействие, как неизжитой государственной традиции, так и но вых теоретико-методологических основ науки, разработка которых усилилась в конце 1880 – начале 1890-х гг., что демонстрирует потенциальные возмож ности школы к трансформации, дальнейшему развитию или перерождению.

Наконец, третий круг «учеников»126 В.О. Ключевского формируют представи тели широких слоев общества, испытавшие воздействие его лекций или пе чатных работ, на основе которых и сформировались их исторические пред ставления, став частью культурного пространства, на которое распространила влияние школа.

Времення структура является «свойством, присущим сознанию»127, то есть время «жизни» научной школы определяется темпоральной структурой повседневной жизни. Временные рамки «школы Ключевского», включающие пределы влияния ее лидера и представителей, оказываемого на развитие науки и общественное сознание, прослеживаются до тех пор, пока данное явление воспринимается как часть современной реальности, а не как «умерший исто риографический факт». Во временнм ракурсе можно выделять несколько по колений «школы Ключевского». Учеников, составляющих пространственное ядро школы, даже сохраняя принятое в историографии деление на старшую и младшую ветви, в целом можно отнести к первому поколению школы. Второе поколение сформировали ученые, находившиеся в большей степени под влия нием непосредственных учеников В.О. Ключевского. Среди них можно отме тить С.В. Бахрушина, В.И. Пичету, Н.М. Дружинина, С.К. Богоявленского и др. Третье поколение школы так и не было сформировано.

Особенностью «школы Ключевского» стало значительное влияние на нее общенаучного кризиса, который интенсифицировал скорость появления новых явлений в науке, что привело к раннему размыванию школы. Так от «школы Ключевского» отошли представители ее первого поколения Н.А. Рожков и М.Н. Покровский, в разной степени оказавшиеся под влиянием марксистской парадигмы. Кроме того, «школа Ключевского» испытала на се бе влияние социально-политических трансформаций 1910 – 1920-х гг., кото рые значительно изменили этос научного сообщества. С одной стороны, же лание ее представителей сохранить символы и ценности прежней научной жизни усилили рефлексии по поводу школы. С другой стороны, кризис науч ной школы, который, по мнению науковедов, обычно приходится именно на последнее поколение, «школа Ключевского» пережила раньше. Данному кри зису способствовало и несколько испорченное в глазах новой власти реноме школы, связанное с активной политической деятельностью ее основных пред ставителей. Кроме того, резкие изменения в организации научного сообщест ва и системе преподавания привели к потере школой принадлежности к той научной институции – Московский университет, – вокруг которой происходи ло ее формирование и развитие. Научная традиция «школы Ключевского», конечно, и в дальнейшем сохранялась ее представителями, продолжавшими разделять методологические и концептуальные установки учителя, но ее пе редача во многом носила дискретный характер.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Отмечу, что данные события лишь активизировали процесс осмысления «схоларной»

традиции, заложенной В.О. Ключевским, поместив ее в историографический контекст.

Первые упоминания о «школе Ключевского», чаще всего в отзывах и рецензиях, фикси руются, начиная с 1890-х гг. При этом часто даже оппоненты В.О. Ключевского при знавали создание им собственной научной школы. См. например: Сергеевич В.И. Рус ские юридические древности. Т. II. Вып. 2. СПб., 1893. С. 464.

Богословский М.М. Ключевский – педагог // Богословский М.М. Историография, ме муаристика, эпистолярия. М., 1987. С. 62.

Сборник статей, посвященных Василию Осиповичу Ключевскому его учениками, друзьями и почитателями ко дню тридцатилетия его профессорской деятельности в Мо сковском университете (5 декабря 1879 – 5 декабря 1909 г.) М., 1909. С. II–III.

Мегилл А. Историческая эпистемология. М., 2007. С. 116.

Теоретическое обоснование процесса внедрения созданного мемориального образа в общественное сознание и его распространение с опорой на социальный контекст см., например: Хальбвакс М. Социальные классы и морфология. М.-СПб., 2000;

Он же. Со циальные рамки памяти. М., 2007;

Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003.

См., подробнее: Алеврас Н.Н., Гришина Н.В. Историк на перепутье: Научное сообщест во в «смуте» 1917 года // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории.

2008. № 25. С. 87–108.

Готье Ю.В. Мои заметки. М., 1997. С. 404.

Там же. С. 117.

Милюков П.Н. Три поколения // Записки Русского исторического общества в Праге, Книга третья. Прага – Нарва, 1937. С. 15.

Флоровский А.В. Биографический очерк // Там же. С. 170;

Пресняков А.Е. Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский. Пг., 1922. С. 26–27.

Пичета В.И. Введение в русскую историю (Источники и историография). М., 1922.

С. 146, 151.

Об отношении к смерти и роли коммеморативных практик к культуре XVIII – начале XX вв. см.: Ариес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 449, 471–472.

Кареев Н.И. Отчет о русской исторической науке за 50 лет (1876–1926) / Публ. В.П. Зо лотарева // Отечественная история. 1994. № 4. С. 143.

Переписка С.Б. Веселовского с отечественными историками. М., 1998. С. 300–302.

Покровский М.Н. Марксизм и особенности развития России. М., 1925. С. 76;

Он же.

Русская историческая литература в классовом освещении. Т. 1. М., 1927. С. 15;

Он же.

Историческая наука и борьба классов. Вып. 2. М.-Л., 1933. С. 86–87.

Подробнее см.: Дмитриев А.Н. «Академический марксизм» 1920–1930-х гг. и история Академии: случай А.Н. Шебунина // Новое литературное обозрение. 2002. № 54;

Дмит риев А.Н. «Академический марксизм» 1920–1930-х годов: западный контекст и совет ские обстоятельства // Новое литературное обозрение. 2007. № 88;

Паперный В. Куль тура Два. 2-е изд. М., 2006;

Формозов А.А. Русские археологи в период тоталитаризма.

Историографические очерки. М., 2006;

и др.

Паперный В. Указ. соч. С. 14–21. См. также: Артизов А.Н. Критика М.Н. Покровского и его школы (к истории вопроса) // История СССР. 1991. № 1. C. 102–120;

Он же. Судьбы историков школы М.Н. Покровского (середина 1930-х годов) // Вопросы истории. 1994.

№ 7. С. 34–48;

Он же. Школа М.Н.Покровского и советская историческая наука (конец 1920-х – 1930-е гг.). Дисс. … д.и.н. М., 1998.

Яковлев А.И. В.О. Ключевский // Записки Научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. Вып. 6. Саранск, 1946. С. 94–131.

Пашуто В.Т. Записки научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. История и археология, т. 6. 1946. 160 стр.;

т. 9. 1947. 229 стр. Са ранск // Вопросы истории. 1949. № 8. С. 138–140.

Пархоменко В. Древняя история России в освещении Ключевского и Преснякова // Вестник древней истории. 1938. № 3.

Александров Д. Немецкие мандарины и уроки сравнительной истории // Рингер Ф. За кат немецких мандаринов. Академическое сообщество в Германии, 1890–1933. М., 2008. С. 627.

Замечу, что в 1937 г., помимо «Курса русской истории» В.О. Ключевского, были пере изданы работы и других «буржуазных» историков, в частности «Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI – XVII вв.» С.Ф. Платонова.

Историк и время. 20 – 50-е годы XX века. А.М. Панкратова. М., 2000. С. 224. Историо графический анализ данной ситуации см.: Очерки истории отечественной исторической науки XX века: Монография / Под ред. В.П. Корзун. Омск, 2005, С. 509–510;

Корзун В.П., Колеватов Д.М. Социальный заказ и трансформация образа исторической науки в первое послевоенное десятилетие («На классиков, ровняйсь!») // Мир историка:

историографический сборник / Под ред. Г.К. Садретдинова, В.П. Корзун. Вып. 2. Омск, 2006. С. 203.

Воспоминания С.К. Богоявленского о В.О. Ключевском // Археографический ежегодник за 1980 год. М., 1981. С. 308–314.

Яковлев А.И. В.О. Ключевский. С. 94–131.

Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. С. 142.

Мельников А.В. Неизданная работа А.Н. Сперанского об исторической науке в Мос ковском университете // Археографический ежегодник за 1997 год. М., 1997.

Там же. С. 355.

Рубинштейн Н.Л. Василий Осипович Ключевский // Исторический журнал. 1941. № 6.

С. 32.

Рубинштейн Н.Л. Русская историография. (1941). СПб., 2008. С. 568.

Там же. С. 568 – 574, 645, 658 – 660.

Там же. С. 536. См. также: Рубинштейн Н.Л. Василий Осипович Ключевский. С. 42.

См.: Милюков П. Главные течения русской исторической мысли. М., 2006. С. 257;

Неч кина М.В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974.

С. 9–54.

Вайнштейн О.Л. [Рец.] Рубинштейн Н.Л. Русская историография. (М., 1941). // Истори ческий журнал. 1942. № 10 – 11.

См.: Вотинов А. Обсуждение книги Н.Л. Рубинштейна «Русская историография» // Во просы истории. 1948. № 6. Историографический анализ прохождения книги Рубин штейна сквозь социальный фильтр научного сообщества осуществлен в работах. См.:

Муравьев В.А. «Русская историография» Н.Л. Рубинштейна // Археографический еже годник за 1998 год. М., 1999;

Дубровский А.М. Историк и власть. Историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930 – 1950-е гг.). Брянск, 2005;

Шаханов А.Н. Борьба с “объективизмом” и “космопо литизмом” в советской исторической науке: «Русская историография» Н.Л. Рубинштей на // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005;

Соломаха Е.Н.

Труд Н.Л. Рубинштейна «Русская историография»: его содержание и оценки в отечест венной исторической литературе. Автореферат дисс.... к.и.н. Н.Новгород, 2006;

Корзун В.П. Судьба книги – судьба науки // Научное знание: теоретические основания и ком муникативные практики: материалы научной конференции. М., 2006;

Корзун В.П., Ко леватов Д.М. Социальный заказ и трансформация образа исторической науки в первое послевоенное десятилетие («На классиков, ровняйсь!»);

Они же. «Русская историогра фия» Н.Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // Диалог со временем.

Альманах интеллектуальной истории. М., 2007. № 20;

Они же. «Русская историогра фия» Н.Л. Рубинштейна (к вопросу прохождения в научном сообществе) // Русский во прос: история и современность: материалы VI международной научно-практической конференции. Омск, 2007;

Мандрик М.В. Николай Леонидович Рубинштейн: очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н.Л. Русская историография. СПб., 2008;

и др.

Вайнштейн О.Л. Указ. соч. С. 119 – 120.

Вотинов А. Указ. соч. С. 126, 127.

Пашуто В.Т. Записки научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. С. 139, 140.

См.: Киреева Р.А. Из истории советской исторической науки конца 1940-х гг.: первое вето в научной жизни А.А. Зимина // Археографический ежегодник за 1993 год. М., 1995. С. 223 – 225;

Корзун В.П., Колеватов Д.М. Социальный заказ и трансформация образа исторической науки в первое послевоенное десятилетие («На классиков, ров няйсь!»). С. 217 – 219.

В 1960-е годы тема о Ключевском переживает настоящий подъем, в рамках которого произошло издание и переиздание многих трудов историка, непосредственное участие в котором принимал А.А. Зимин. См.: В.О. Ключевский. Сочинения в 8 т. М., 1956 – 1959;

Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968.

Кроме того, в это время историография обогатилась новыми работами, посвященными различным аспектам творчества В.О. Ключевского. См., например: Зимин А.А. Архив В.О. Ключевского // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1951. Вып. 12;

Он же. Форми рование исторических взглядов В.О. Ключевского в 60-е гг. XIX в. // Исторические за писки. 1961. Т. 69;

Сапожников Г.Н. Афоризмы В.О. Ключевского // Исторический ар хив. 1961. № 2;

Киреева Р.А. Историографический курс Ключевского // История СССР.

1964. № 2;

Она же. В.О. Ключевский как историк русской исторической науки. М., 1966;

Леонтьев М.Ф. Изречения и афоризмы В.О. Ключевского // Вопросы истории.

1965. № 7;

Чумаченко Э.Г. Ключевский – источниковед. М., 1970.

Из воспоминаний А.А. Зимина. Дети становятся взрослыми // Александр Александро вич Зимин. Серия: История и память. Учителя. М., 2005. С. 74.

Из воспоминаний А.А. Зимина. Патриархи // Александр Александрович Зимин. С. 31.

Там же. С. 31–32.

См.: Киреева Р.А. Из истории советской исторической науки конца 1940-х гг.: первое вето в научной жизни А.А. Зимина // Археографический ежегодник за 1993 год. М., 1995. С. 228.

Из воспоминаний А.А. Зимина. Патриархи. С. 31, 47, 49.

Там же. С. 33.

Там же. С. 35, 42–43;

58–59.

Нечкина М.В. К характеристике В.О. Ключевского как социолога (В связи с изданием V тома его «Курса») // Вестник просвещения. Казань, 1923. № 1 – 2;

Она же. В.О. Ключев ский // Русская историческая литература в классовом освещении. Т. II. М., 1930;

Она же. История изучения В.О. Ключевского // Исторические записки. 1969. Т. 84;

Она же.

Юные годы В.О. Ключевского // ВИ. 1969. № 9;

Она же. В.О. Ключевский – студент // Вопросы истории. 1971. № 5;

Она же. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974.

Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский. С. 376.

Там же. С. 375.

Там же. С. 9–12.

Черепнин Л.В. Отечественные историки XVIII – ХХ вв. М., 1984. С. 333.

Историография истории СССР. (С древнейших времен до Великой октябрьской социа листической революции) / Под ред. В.Е. Иллерицкого. М., 1961. С. 316;

Шапиро А.Л.

Русская историография в период империализма. Л., 1962. С. 13;

Астахов В.И. Курс лек ций по русской историографии до конца XIX в. Харьков, 1965. С. 502.

Федотов Г.П. Россия Ключевского // Судьбы и грехи России. Избранные статьи по фи лософии русской истории и культуры. В. 2 т. Т. 1. СПб., 1991. С. 329.

Карсавин Л.П. Без догмата // Л.П. Карсавин. Сочинения. М., 1993. С. 453 – 454.

Федотов Г.П. Указ. соч. С. 346;

Карсавин Л.П. Указ. соч. С. 449.

Один из первых опытов анализа критического подхода историков-эмигрантов к «школе Ключевского» см: Алеврас Н.Н., Гришина Н.В. «Историческая правда» и «домыслы ис торика»: Ключевский и его школа в окуляре критики историков-эмигрантов 1920-30-х гг. / Век памяти, память века: опыт обращения с прошлым в ХХ столетии. Сборник ста тей. Челябинск, 2004.

Федотов Г.П. Указ. соч. С. 329.

Карсавин Л.П. Указ. соч. С. 455.

Федотов Г.П. Указ. соч. С. 347.

Вернадский Г.В. Русская историография. М., 1998. С. 244, 259–277.

Школы в науке. Сборник статей. М., 1977.

Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке. С. 7.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.