авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 37 | 38 || 40 | 41 |

«Российский либерализм: идеи и люди ФОНД «ЛИБЕРАЛЬНАЯ МИССИЯ» Российский либерализм: идеи и люди Под общей редакцией А. А. Кара Мурзы ...»

-- [ Страница 39 ] --

После поражения Белого движения в кадетской партии выявились различные точки зрения на тактическую линию партии. П. Н. Милюков предложил «новую такти ку», суть которой заключалась в отказе от вооруженной борьбы с советской властью в надежде на разложение большевизма изнутри. Милюков предлагал строить единый антибольшевистский фронт на основе соглашения с эсерами. А. В. Карташев «новую тактику» не принял. Например, на заседании парижской группы кадетской партии 3 ноября 1921 года он говорил: «Надо признать, что без вооруженной борьбы больше виков не выгнать. Надо вернуться к этой идеологии. Что касается эмиграции, то это все же единственная свободная сила. Ее ждут в России. Россия только и бредит об ин тервенции, там только на нее вся надежда».

Подобные идеи в начале 20 х годов уже не соответствовали изменившейся обста новке и взглядам многих эмигрантов. Так, в воспоминаниях Д. Мейснера говорится о том, как воспринимались идеи продолжения вооруженной борьбы: «До сих пор пом ню, как я был ошарашен, когда, приехав в Софию, на большом политическом собра нии услышал доклад одного из руководителей правого крыла кадетов А. В. Карташева, говорившего сказки и небылицы о Белом движении. У Карташева была все та же ли ния — продолжающегося „кубанского похода“. Этот ученый человек говорил перед тысячной аудиторией внимательно слушавших русских беженцев, растерянных, дез ориентированных, несчастных, ищущих объяснения случившейся катастрофе. Карта шев ораторствовал, закрыв глаза, в данном случае в прямом смысле этого слова — та кова была его манера публично выступать. Но глаза его были крепко сомкнуты «МЫ БЫЛИ СЛИШКОМ ГАМЛЕТАМИ И НЕ МОГЛИ УГНАТЬСЯ ЗА КАТАСТРОФИЧЕСКИМ ХОДОМ СОБЫТИЙ…»

и в переносном смысле, иначе он не мог бы так беззастенчиво искажать истину. Кар ташев говорил о долге политических руководителей эмиграции поддержать своим ав торитетом белую армию, потерявшую после своего поражения всякое значение. Он хотел быть одним из ее идеологов. Таким было содержание этого выступления, пора зившего меня тогда полной оторванностью от действительности и элементарной правды…»

К середине 1920 х годов А. В. Карташев понял, что продолжать вооруженную борьбу с большевиками бесперспективно. Он объяснял это тем, что «психика масс вы ше механической силы оружия», что хотя воля народа «преступная, грешная», но это «реальная и решающая политическая сила». Карташев считал, что «народ бы проделал большевистскую революцию даже без Ленина и большевиков — был бы тогда только на месте их Махно или еще кто нибудь». Именно поэтому Белое движение не смогло победить, и до тех пор, пока не изменится эта воля народа, демократия не сможет по бедить. Поэтому он призывал отбросить идеи «реставраторства силой». «Просто ку лак — это ничто, — говорил он. — Без творческой силы нечего браться за борьбу с большевизмом. Славный ход Белого движения бесславно замрет в песках эмигра ции;

бесплодно погибнут доблести генерала Кутепова, таланты генерала Врангеля, бескорыстные благородство и мудрость великого князя Николая Николаевича, если короста реставраторства не будет отброшена ими… Россия может быть только демо кратией по существу». А. В. Карташев неоднократно подчеркивал: «Мы за освобожде ние воли народа и за свободное устройство России по воле народной».

В то же время даже через много лет после окончания Гражданской войны А. В. Кар ташев призывал к непримиримой борьбе с большевизмом. В 1949 году, когда совет ский строй уже существенно изменился и многие русские эмигранты стали относить ся к СССР совсем по другому, он писал, что «большевизм не просто политическая партия, течение, — это тонкое духовное явление. Это „растление совести“, и рано или поздно выздоравливающий народ следует всячески лечить демократией от этого раст ления духа». Большое значение в процессе выздоровления народа Карташев отводил Русской православной церкви, имея в виду ее традиционное стремление (в лучших проявлениях) к исполнению евангельских идеалов, к принципам справедливости, доб ра, соборности.

В середине 1920 х годов Антон Владимирович постепенно отходит от политики и все больше занимается научной и церковной деятельностью. Он становится членом епархиального совета Русского экзархата Вселенского престола, участвует в съездах Русского студенческого христианского движения (РСХД), является одним из основате лей Свято Сергиевского богословского института в Париже. Но подлинную извест ность ему принесли блестящие работы по истории Церкви. Многогранная научная де ятельность А. В. Карташева со временем полностью заслонила его политическую роль, и он стал совершенно справедливо восприниматься прежде всего как выдающийся ученый. Скончался А. В. Карташев в Париже 10 сентября 1960 года.

Борис Александрович Бахметев:

«Составлять как можно меньше законов и возможно меньше регулировать жизнь…»

Олег Будницкий Собственность, народоправство, демократизм, децентрализация и патрио тизм — вот идеи, «около которых уже выкристаллизовывается мировоззрение буду щей России», — писал в начале 1920 х годов посол демократической России в Вашинг тоне Борис Александрович Бахметев (1880–1951). Основой экономической жизни, считал он, должны быть «частная инициатива, энергия и капитал»: «К покровитель ству им, к охране их приспособится весь правовой и государственный аппарат;

в по мощи частной инициативе будет заключаться главная функция правительства».

Б. А. Бахметев был сторонником «самосокращения» государства. Он делал ставку на личную инициативу и предприимчивость людей: «Следует прежде всего поставить се бе за правило составлять как можно меньше законов и возможно меньше регулировать жизнь». Поразительно, что эти идеи, которые активно обсуждаются современными рос сийскими политиками, были сформулированы Бахметевым восемьдесят лет тому назад.

Б. А. Бахметев родился в Тифлисе, в семье инженера и крупного предпринима теля. Его отец был из категории тех людей, которых американцы называют «self made man» — «сделавший себя сам». В 1898 году Бахметев закончил с золотой ме далью 1 ю Тифлисскую гимназию (кроме гимназического курса он занимался дома языками — французским, английским и немецким, а также музыкой) и в том же году поступил в Институт путей сообщения в Петербурге. Специальность инженера была одной из наиболее престижных в России того времени, экзамены были очень трудны ми, а конкурсы — высокими.

Очень быстро Бахметев вошел в политику. «Мы покидали наши родные города политически наивными, — вспоминал он более полувека спустя. — Однако в атмосфе ре университета, проникнутой политическими ожиданиями и размышлениями, вско ре становились революционерами по духу, а иногда — и по делам». Юный провинци ал, каким был Бахметев в то время, быстро прошел путь от политической невинности до участия в студенческом комитете в качестве представителя своего учебного заведе ния. Вспоминая настроения студенческой среды, ставший со временем убежденным либералом Бахметев говорил о том, что все хотели свободы, конституции, освобожде ния от власти самодержавия, ответственного правительства. «На самом деле, в то вре мя люди, даже называвшие себя социалистами, — некоторые из них марксистами („Я принадлежал к марксистскому направлению. Не знаю почему“, — добавлял Бахме тев. — О. Б.) были далеки от сегодняшних социалистических программ… Они говори ли о социализме совершенно абстрактно. Любой социалист тех дней сказал бы, что для начала надо завоевать политическую свободу и затем предоставить людям возмож ность решать самим».

Вспоминая о своих студенческих днях, бывший социал демократ говорил, что марксистские взгляды, которых он тогда придерживался, очень отличались от позд «СОСТАВЛЯТЬ КАК МОЖНО МЕНЬШЕ ЗАКОНОВ И ВОЗМОЖНО МЕНЬШЕ РЕГ УЛИРОВАТЬ ЖИЗНЬ…»

нейшей коммунистической интерпретации Маркса. «Мои идеи более или менее совпа дали со взглядами умеренной европейской социал демократии. Прежде всего, они бы ли абсолютно демократическими. Я считал, что любые социальные реформы и изме нения должны быть проведены в жизнь демократическим путем. Важнейшей вещью была политическая свобода, и это было убеждение социал демократии по всему ми ру… Я не верю в социал демократические идеи теперь, но в те дни, когда я был юным, верил. Но это то же самое… Я верю сейчас, что гуманитарные цели и либеральные це ли могут быть достигнуты лучше другими средствами, но в те дни важнейшей вещью была политическая свобода, конституционное правительство, всеобщее избиратель ное право, которое должно было дать право голоса всем, и затем люди могли бы выра зить свою волю для таких социальных изменений, которые были необходимы».

После окончания института Бахметев был направлен на два года за границу для подготовки к преподавательской деятельности в основанном С. Ю. Витте Политехни ческом институте. По поручению Витте были отобраны способные молодые выпускни ки различных университетов, которые должны были, по его замыслу, изучить поста новку дела за рубежом и привнести в новый институт современный дух. Бахметев готовился к преподаванию по кафедре гидравлики;

он провел год в Швейцарии, где в цюрихском Политехникуме изучал гидравлику, затем год в Америке изучал методы инженерной работы в США и работал на постройке канала Эри.

Параллельно развивалась и его политическая карьера. Ее вершиной на том этапе стало избрание в члены ЦК РСДРП на IV съезде партии, от меньшевиков. Он даже участвовал в партийном суде над Лениным по поводу написанной тем оскорбительной для своих товарищей по партии брошюры. Однако Бахметев постепенно начинает от ходить от политики такого рода. Он увлекся профессиональной деятельностью.

С 1 сентября 1905 года Бахметев приступил к работе на кафедре гидравлики По литехнического института. Со временем он начал преподавать курсы гидравлики, гид роэнергетики, теоретической и прикладной механики, а также иностранные языки на электромеханическом и кораблестроительном отделениях. В 1911 году Бахметев защи тил докторскую диссертацию;

в мае 1912 года ему было присвоено звание адъюнкта по кафедре прикладной механики Политехнического института, а 28 января 1913 года вы сочайшим приказом он был назначен профессором той же кафедры.

Однако Бахметев не был только теоретиком и преподавателем;

он организовал частную контору, которая занималась разработкой технических проектов как по зака зам правительства, так и частных компаний. Бахметев привлек к работе не только русских, но также французских и швейцарских инженеров. Проекты, над которыми работала бахметевская контора, были достаточно масштабными. Он был увлечен практической деятельностью, которая должна была преобразовать Россию. По мне нию Бахметева, эпоха III Думы (1907–1912) была временем бурного развития стра ны — это касалось народного образования, экономического и технического прогрес са. В интервью американскому историку в 1950 году он говорил с явно чувствующейся досадой, что большинство технических достижений коммунистов — гидроэлектро станции, железные дороги и так далее — уходят своими корнями в эпоху III Думы.

Досада Бахметева объяснялась тем, что он стоял у истоков многих проектов, за вершенных уже при советской власти и объявленных ею целиком своим достижением.

Причем завершенных во многом не так, как мыслилось Бахметеву. В свое время он был, например, главным инженером большой компании, планировавшей построить гидроэлектростанцию на Днепре. Этот первый большой проект Бахметева был претво рен в жизнь коммунистами;

название этой гидроэлектростанции известно всем — Днепрогэс. Однако при проектировании Днепростроя Бахметев не шел так далеко, как большевики: он считал невозможным переселять деревни, затоплять кладбища и тому БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ БАХМЕТЕВ подобное. Сравнивая свой и большевистский проекты с экономической точки зрения, Бахметев говорил, что его проект стоил около 17 миллионов рублей, а большевист ский в сопоставимых ценах — 150 миллионов. Это результат неэффективного плани рования и работы, считал он. Другая сторона проблемы — использование электро энергии. Если Бахметев и его «команда» были озабочены продажей электроэнергии и их сдерживало отсутствие достаточной емкости рынка, то большевиков не очень волновали эти проблемы. В результате, по мнению Бахметева, энергия обходилась че ресчур дорого для электрохимической и электрометаллургической промышленности.

Кроме Днепростроя, он был главным инженером при проектировании Волхов строя и еще одной гидроэлектростанции в Финляндии, которые должны были наря ду с Днепростроем снабжать электроэнергией Петроградскую губернию. Проектиро вание и постройку всех этих гидроэлектростанций осуществили впоследствии в значительной степени ученики и помощники Бахметева. Принимал он также учас тие в разработке проекта по ирригации и орошению Средней Азии, в частности Го лодной степи.

Эту бурную созидательную деятельность прервала Первая мировая война. По за кону Бахметев, как профессор, призыву в армию не подлежал;

он мог принести гораз до большую пользу стране на других поприщах. С начала войны он стал работать в Красном Кресте заместителем директора, а затем директором хирургического госпи таля, в который были преобразованы общежития Политехнического института. В сен тябре 1915 года по предложению председателя Центрального военно промышленного комитета А. И. Гучкова и председателя Государственной думы М. В. Родзянко Бахме тев, как человек в совершенстве владеющий английским языком и бывавший в Амери ке раньше, был командирован в США — разобраться, почему происходят задержки с американскими поставками, и выправить ситуацию. В октябре 1915 года Бахметев уехал за океан. Вернулся он в Россию через год в связи со смертью отца.

Вскоре после Февральской революции, 9 марта 1917 года, Бахметев получил на значение на должность товарища министра промышленности и торговли Временного правительства при министре А. И. Коновалове (с оставлением в должности профессо ра Политехнического института). Ему непосредственно были поручены два департа мента: один был связан с коммерческим и техническим образованием, другой — с портами и торговым флотом. К тому же Бахметев, как статс секретарь министерства, замещал в случае необходимости министра на заседаниях правительства. Бахметев был увлечен своей работой. Занимался он ею, правда, недолго, лишь два месяца до своего нового назначения в Америку, но, как он говорил впоследствии, «я никогда не был так занят, я никогда не был так счастлив, я никогда не был так удовлетворен…».

Назначению Б. А. Бахметева послом Временного правительства в США предшест вовала любопытная история. Работая заместителем министра, Бахметев столкнулся с проблемой режима рыболовства в восточных морях — по этому вопросу были боль шие разногласия с Японией. Бахметева заинтересовала общая политика Министер ства иностранных дел по этой проблеме, однако никто из служащих министерства не мог ему дать вразумительного ответа на интересующий его вопрос. В конце концов, пришлось идти на прием к самому министру — П. Н. Милюкову. Милюков сказал Бах метеву, что весьма удивлен: это был первый случай, когда кто то пришел к нему с конструктивным вопросом. Министр тоже не знал ответа на вопрос о режиме рыбо ловства, но посоветовал Бахметеву все же разыскать ответственного в министерстве и принять решение по собственному разумению. Милюков также сказал, что рад зна комству, в особенности потому, что слышал, что его собеседник был в Америке и хо рошо там поработал. Тут же Бахметев получил неожиданное предложение вновь от правиться в Америку, теперь уже в качестве российского посла. Прежний посол, «СОСТАВЛЯТЬ КАК МОЖНО МЕНЬШЕ ЗАКОНОВ И ВОЗМОЖНО МЕНЬШЕ РЕГ УЛИРОВАТЬ ЖИЗНЬ…»

однофамилец Бахметева, Георгий Петрович, подал в отставку. Русское посольство в США, по выражению Милюкова, «развалилось на куски». Между тем США только что вступили в войну, что переводило отношения с ними союзников по антигерманской коалиции на новый уровень.

Бахметев поначалу отнекивался, ссылаясь на свою молодость (ему было в тот мо мент 36 лет, что считалось довольно юным возрастом для посла) и неопытность. Ми люков настаивал, подчеркивая, что в данном случае это не только дипломатическая, а правительственная миссия по организации военного сотрудничества и урегулирова нию экономических проблем. Россия остро нуждалась в получении новых займов.

«У нас нет никого, кто знает Америку так хорошо», — убеждал министр. В июне 1917 го да Бахметев прибыл в США. Как оказалось впоследствии — навсегда.

Бахметев действительно был тогда совершенно неопытным дипломатом, однако в той конкретной ситуации, в которой он оказался, дипломатический опыт старой школы мог скорее помешать, нежели помочь. Его бесспорным преимуществом было неплохое знание Америки, американских политических нравов и обычаев. Бахметев представлял разительный контраст со своим предшественником и однофамильцем.

Первое, что бросается в глаза в его дипломатической деятельности, — публичность, стремление воздействовать на американское общественное мнение, поразительная активность.

С огромным успехом прошли его выступления в конгрессе и сенате США. «Надо понять, что прошло время, когда судьбы народов могли решаться безответственным правительством или немногими личностями, и что люди должны проливать свою кровь за неизвестные им цели, — говорил Бахметев в сенате. — Мы живем в демокра тическую эпоху, когда люди, жертвующие своими жизнями, должны полностью осоз навать причины и принципы, во имя которых они сражаются». «Миролюбивый по на туре, стремящийся к прочному миру, основанному на демократических принципах и установленному волей демократии, — завершил свою речь Бахметев, — русский на род и его армия объединяют свои силы вокруг знамен свободы, крепят свои ряды в бодром сознании: умереть, но не быть рабами. Россия хочет, чтобы мир был безопа сен для демократии. Сделать его безопасным означает предоставить демократии управлять миром».

Бахметев был действительно дипломатом нового типа, хорошо понимавшим менталитет и особенности политической культуры Америки. Он предпринял беспре цедентное в истории русской дипломатии пропагандистское турне по стране;

с июня по ноябрь 1917 года Бахметев выступал не менее 26 раз на различных митингах, соб раниях, банкетах. Помимо Вашингтона и Нью Йорка, где были сосредоточены его ос новные политические и экономические интересы, Бахметев выступал в Чикаго, Босто не, Саратоге, Атлантик Сити, Олбани, Филадельфии, Балтиморе, Мемфисе.

Ему удалось также установить доверительные личные отношения с высшими чи новниками Госдепартамента, которые отвечали за российское направление, а также с ближайшим сотрудником президента Вильсона и его советником по внешнеполити ческим вопросам полковником Эдвардом Хаузом. Бахметев ездил к полковнику в его имение Магнолия в штате Массачусетс и произвел на него весьма благоприятное впе чатление. Хаузу особенно понравилось, что Бахметев с сочувствием отнесся к его пла нам будущего мирного договора, заверив полковника, что «новая Россия будет бок о бок с Соединенными Штатами отстаивать подобную программу». Другой раз Хауз отметил в дневнике, что он и русский посол «говорят на одном языке». Имелись в ви ду, разумеется, твердые либеральные убеждения Бахметева.

Получив известие о большевистском перевороте, Бахметев направил американ скому госсекретарю ноту, в которой «резко и бесповоротно» отделил посольство от БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ БАХМЕТЕВ большевистской власти и заявил, что большевики не отражают истинных интересов русского народа. Он писал, что «считает долгом, поскольку обстоятельства позволяют, оставаться на посту, чтобы защищать интересы национальной России». Американское правительство по существу заняло такую же позицию и на протяжении последующих пяти лет признавало дипломатический статус Бахметева.

Б. А. Бахметев стал одной из наиболее влиятельных фигур среди русских дипло матических представителей за рубежом. Несомненно, советы и мнения Бахметева учитывались администрацией Соединенных Штатов при формировании своей рос сийской политики. Это становится совершенно очевидным, если сравнить «служебные записки» и личную переписку российского посла с текстами некоторых нот американ ского Госдепартамента.

Еще в годы Гражданской войны завязалась переписка Бахметева с российским послом в Париже, одним из лидеров правого крыла партии кадетов, депутатом трех Го сударственных дум Василием Алексеевичем Маклаковым (1869–1957). Послы в Пари же и Вашингтоне играли ключевую роль в деле дипломатического и финансового обеспечения антибольшевистского движения. Их переписка, начавшись на деловой почве, быстро переросла в дружескую и весьма откровенную. Она продолжалась поч ти тридцать три года, до смерти младшего из корреспондентов. В центре напряженно го диалога послов — поиск пути, который может вывести Россию из тупика, в котором она оказалась. Это настоящий «интеллектуальный роман», к счастью практически пол ностью сохранившийся в личном фонде Маклакова, находящемся в архиве Гуверов ского института войны, революции и мира в Стэнфордском университете (Калифор ния). В этом году автором этих строк завершена полная публикация этой уникальной переписки. Она составили три увесистых тома общим объемом более 1800 страниц («Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев и В. А. Маклаков. Переписка 1919–1951»).

Уже в январе 1920 года Бахметев пришел к выводу, что главная причина неудачи антибольшевистского движения — отсутствие идеологии, которую можно было бы противопоставить большевистской пропаганде. Он считал необходимым выработать программу, которая наметила бы разрешение аграрного вопроса, вопроса о нацио нальностях и децентрализации, и эту программу «сделать платформой национально демократического возрождения России».

Бахметев подчеркивал, что в этой программе «абсолютно никаких уступок боль шевизму быть не должно». Она должна быть построена целиком на идее народоправ ства, на принципе собственности и включать чисто практические, а не отвлеченные положения. Самым больным вопросом в России Бахметев считал проблему сохране ния единства страны при учете в то же время интересов национальностей и местных образований, входящих в ее состав. Он советовал не поднимать вопроса «о хвосте и со баке», не заниматься разбирательством, «кто кого создает и кто кого признает»: «При знайте как факт, из которого все исходит, что существуют местные права и существу ет единая Россия;

единая Россия, которая признает местные образования и местные права, которые признают единую Россию. То же самое и по отношению к националь ностям — национальные образования считают себя частью единой России, а единая Россия признает за ними известную совокупность автономных прав». В будущем стро ительстве России, считал Бахметев, «принцип децентрализации должен быть приме нен на самых широких основаниях с самого начала».

Проведение в жизнь принципа децентрализации и местного самоуправления особенно волновал Бахметева. Он считал, что процесс восстановления России пойдет снизу — «на местах утрясутся скорее». Центральная власть должна свести свое вмеша тельство в жизнь к минимуму: «Нужно предоставить как можно больше местным «СОСТАВЛЯТЬ КАК МОЖНО МЕНЬШЕ ЗАКОНОВ И ВОЗМОЖНО МЕНЬШЕ РЕГ УЛИРОВАТЬ ЖИЗНЬ…»

управлениям. Пусть они будут временно негодны;

пусть будет воровство и взяточни чество;

пусть они будут безграмотны, но пусть они управляются сами собой и на прак тике искусятся в искусстве управления. Хорошо управлять в России все равно нель зя — по крайней мере, долгое время, и незачем центральной власти брать на себя ответственность…»

Переходя к социально экономическим вопросам, Бахметев указывал, что Россия «должна быть крестьянско купеческой». Развитие страны будет связано, с одной сто роны, с укреплением и развитием крестьянского землевладения, с другой — промыш ленности и торговли «на самых ярких капиталистических началах». Для развития вто рого «нужно только не мешать», подчеркивал Бахметев, и отказаться от какого бы то ни было вмешательства государства в чисто экономические отношения: «Предоставь те всем и каждому обогащаться и наживаться». Государство должно гарантировать невмешательство в дела предпринимателей, если они соблюдают установленные зако ны, и «заставить поверить банкира, промышленника и торговца, что его инициатива и его риск не пропадут даром и не будут в свое время эскамотированы завистливым чиновником». Остается признать, что опасения Бахметева, высказанные в начале 1920 года, полностью оправдались в России 1990 х годов.

Бахметев точно определил и другие опасности, с которыми столкнется новая Рос сия после краха большевизма. Это в числе прочего разочарование в демократических ценностях: «Учредительное Собрание, которое соберется на пустом месте, дискреди тирует себя и потонет в бездне болтовни… Нельзя же в самом деле думать, что можно собрать 500 или 600 людей и заставить их с какой либо долей плодотворности выду мывать из головы или даже обсуждать составленные какими то умниками программы и положения», — предсказывал Бахметев в январе 1920 года будущую печальную участь российского Верховного Совета. Он как будто предвидел «перестройку» за 65 лет до ее начала и еще тогда указал на причину ее неудачи: «Кризис заключается в бесплодности использовать обрывки капиталистической экономики для укрепления социалистического здания».

С точки зрения Бахметева, главную опасность для постбольшевистской России будет представлять великодержавная психология: «Несомненно, что признаки рос сийского великодержавия, осуществляемого даже большевиками, будут льстить из вестного рода национальным самолюбиям. Само собой разумеется, вместе с падением большевизма рассыплется в прах мираж великодержавия, а между тем и для России са мой, и для мировой цивилизации затяжка кризиса может иметь огромные послед ствия. Вот почему я считаю необходимым объявить самую беспощадную борьбу тому шовинизму, который мог бы увлечься призраком великодержавия. Это все то же, что в просторечии русской военщины называется „кому то что то показать“ и „кому то на бить морду“» (2 декабря 1920 года).

Опасения Маклакова, высказанные им по отношению к нэповской России, также кажутся сошедшими со страниц свежей газеты: «Там началось не серьезное производ ство работы, при которой и рабочий, и собственник, и тот, кто у них покупает, почув ствовали связь их интересов, а исключительно спекуляция и нелепое и неприличное проживание даром заработанных денег. Когда смотришь на то, что там делается в об ласти работы и торговли, то невольно боишься, что через скорый промежуток времени собственность и капитал, на которые пока возлагаются такие надежды, покажут себя в таком отвратительном виде, что это вызовет новый и на этот раз гораздо более обду манный и серьезный прилив ненависти к капиталу и буржуазии» (4 марта 1922 года).

Бахметев более спокойно относился к периоду «хищнического капитализма», считая его неизбежным: «Впереди — огромные возможности. Но если мы не дерзнем и снова окажемся позади, то поле останется безраздельно за большевиками. Что же БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ БАХМЕТЕВ дальше? Троглодитный период? Я думаю, что при всяких обстоятельствах в результа те придут Колупаевы и Разуваевы и что их то правительство и будет началом прочно го благосостояния и процветания» (23 марта 1922 года).

Несомненно, что на Бахметева заметное влияние оказала американская система ценностей и американский образ жизни;

точнее, несколько идеализированные пред ставления о нем. Обозначив в одном из писем искомую Новую Россию как Россию бур жуазную, а ее новую идеологию как буржуазное самосознание, Бахметев подчеркнул, что имеет в виду американский вариант капитализма. Бахметев ссылался на разгово ры с Гербертом Гувером, будущим президентом США, который как то раз сказал ему, что капитализм европейский и американский — две совершенно различные вещи, что в Америке нет того капитализма, который описан Марксом, и что если в основе капи тализма европейского лежит идея эксплуатации, то в основе американского — идея «equal opportunities», равных возможностей.

Отсутствие жестких социальных перегородок внутри общества, возможность перемещения «по вертикали» придают обществу стабильность. На человека, достиг шего успеха, смотрят не с завистью, а с одобрением. Отсюда отсутствие классовой не нависти, породившей социализм. По наблюдениям Бахметева, в американском обще стве «господствующим стимулом является соревнование. Основной тон жизни — стремление „to climb“ — восходить. Побуждение к подобному восхождению называет ся „ambition“;

люди ценятся по тому, имеют ли они ambition или нет. Государство как таковое есть собственность народа, есть коллективный организм, охраняющий его свободу и „равенство возможностей“. В своей государственности американцы видят установление, охраняющее эту свободу, и потому господствующей психологией явля ется не нигилизм, а лояльность государственному строю, преданность и готовность защищать установления, представляющие каждому стремиться и получать плоды своих стремлений».

Наблюдения над американской жизнью привели Бахметева к выводу, что возмо жен «прочный политический и социальный строй, основанный на действительном на родовластии, и что власть народа не противоречит прочному консервативному соци альному укладу» (23 марта 1922 года).

Записка, в которой были изложены основные положения новой идеологии, была составлена Бахметевым в сентябре 1922 года. Там он писал, что Россия уже «изжила остатки социалистической идеологии» и идея частной собственности будет лежать в основе будущего экономического строя. «Рыночные» идеи будут «не только отрицать коммунизм;

они вызовут реакцию вообще против претензии государства руково дить экономической жизнью». Народоправство придет не в результате победы одной власти над другой, а как результат «народного упорства в самостоятельном отстаива нии своими силами своих непосредственных интересов и нужд»: «Народоправство по этому будет впредь не привлекательной формулой политического идеала, а реальным фактором жизни, вне которого не будут мыслиться нормальные отношения населения ни к власти, ни к политическим партиям и вождям». Идея народоправства будет соче таться с глубокой демократизацией страны, и принцип демократического равенства станет одновременно «фактом жизни и постулатом народного сознания».

«Децентрализация, — считал Бахметев, — всегда сопутствует самоуправлению».

В самоуправлении же — ключ к возрождению России: «Нормальная жизнь будет стро иться снизу силами самого населения». Однако децентрализация может создать угро зу единству России и привести к ее расчленению. Противоядием этому должно стать чувство патриотизма, которое «будет слагаться из многих и эмоциональных и матери альных факторов». К «эмоциональным факторам» Бахметев относил реакцию на ин тернационалистские увлечения, гордость за страну, которая оказалась в тяжелейшем «СОСТАВЛЯТЬ КАК МОЖНО МЕНЬШЕ ЗАКОНОВ И ВОЗМОЖНО МЕНЬШЕ РЕГ УЛИРОВАТЬ ЖИЗНЬ…»

положении, но все таки из него выкарабкалась, и даже «раздражение против ино странцев, которые не поддержали Россию, забыли про жертвы, которые она принесла на общее дело». Хотя последнее, предостерегал он, может принять форму «нежелатель ной ксенофобии».

Что же касается «материальных факторов» нового патриотического сознания, то они очевидны: «Когда за падением большевистской олигархии управление России ста нет делом ее населения, когда начнется ее выздоровление и оживление, экономиче ская зависимость частей России друг от друга, очевидная польза для каждой от тесно го общения между собой, сознание выгоды, которая достанется на долю каждой от воссоединения их в великую державу, при полной безопасности от взаимного притес нения, воскресит и осмыслит патриотизм единой великой России».

К сожалению, эта «Записка», составляющая целый этап в развитии российского либерализма и демократизма, так и осталась в бумагах Б. А. Бахметева.

Бахметев и Маклаков пристально следили за происходящим в России;

они сразу же и совершенно точно определили значение тех процессов, которые начались в стра не в конце 1927 — начале 1928 года, то есть кризиса нэпа и наступления советской власти на крестьянство. Бахметев, отмечая, что нэп себя изжил, сделал вывод, что суть происходящего коренится в политике, а не в экономике: установив господство «в глав нейших областях народного хозяйства», «диктаторская власть не может чувствовать себя прочно и спокойно, поскольку главная отрасль хозяйственной жизни страны — земледелие — зависит в конечном счете от доброй воли многих миллионов индивиду альных крестьянских хозяев». Бахметев справедливо указал на «кризис хлебозагото вок» 1927 года как на исходный толчок к началу наступления на крестьянство.

У Сталина, заключил он, «хватило марксистской логики сделать выводы и при знать, что советская власть должна иметь источник земледельческого производства в своих руках, источник, которым она могла бы распоряжаться и маневрируя кото рым власть будет таким же господином в области земледельческого производства и обмена, каким она является в области промышленной… Сталин ведет в течение нескольких месяцев практическую политику истребления кулака, применяя к нему все чрезвычайные меры военного коммунизма, а теоретически провозглашает совер шенно… логическую с коммунистической точки зрения доктрину о необходимости, вместо кулака, иметь фабрики хлеба, то есть колхозы и совхозы, где в сфере прави тельственных распоряжений будет фабриковаться достаточное количество зерна, чтобы сделать власть независимой от капризов и настроений крестьянских масс»

(16 августа 1928 года).

Бахметев считал, что 1930–1931 годы будут решающими для следующих десяти летий жизни России. Ему все более представлялось, что Россия идет к сельскохозяй ственной катастрофе. Из чтения советской прессы и других источников он сделал вы вод, что «в процессе уничтожения кулачества не только уничтожается наиболее ценный человеческий элемент, то есть наиболее индивидуальные и хозяйственные крестьяне, но равно разбазариваются материальные основы сельскохозяйственного производства, а именно мужицкий сельскохозяйственный инвентарь». «В результа те, — предрекал Бахметев, — будет ли это в тридцатом или тридцать первом году… на до ожидать, что производственная анархия и голод проявятся в масштабе, перед кото рым двадцатый — двадцать первый годы будут игрушкой» (4 марта 1930 года). Это предсказание, увы, оказалось точным, за исключением разве того, что пик голода при шелся на 1933 год… Бахметев надеялся на крушение коммунистической власти в схватке с крестьян ством, однако допускал и другой вариант развития событий — победу, несмотря ни на что, большевизма. «К сожалению, — констатировал он, — я отдаю себе полный отчет БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ БАХМЕТЕВ в пассивности и способности русского народа переносить все и вся. Эти ужасные свой ства усугублены бедностью и одичанием, которые произошли в результате революци онных событий. Россия, и без того пассивная, ослабела до последней меры, и возмож но, что даже на фоне голода и земледельческой катастрофы она не сбросит стихийным порывом крепко организованную и решившуюся на все власть». Поэтому, полагал Бах метев, Сталин имеет шансы реализовать свой план государственной организации зем ледельческого производства: «Крестьянская нужда и страдания ему нипочем, лишь бы достаточно было хлеба, чтобы поддержать города, железные дороги и армию… И за счет резкого сокращения крестьянского потребления подобный эксперимент, при из вестных условиях, осуществить возможно. Конечно, это значит гибель скота, снова резкое увеличение детской смертности и все другие вещи, но, повторяю, с точки зре ния политических задач коммунистической власти эти обстоятельства второстепен ные… В этом случае последний самостоятельный, единственный фактор, который во всей большевистской эпопее был непобедим, — крестьянство — окажется уничтожен ным. Другими словами, господство большевиков над русской землей станет полным и не ограниченным ничем. Сколько лет тогда продолжится диктатура большевиков, никто сказать не может» (4 марта 1930 года).

Худшее сбылось. Рассчитывать на возвращение в Россию больше не приходилось.

После признания в 1933 году Соединенными Штатами СССР Бахметев принял амери канское гражданство. Он довольно активно участвовал в американской политической жизни, вступил в Республиканскую партию и был даже делегатом съезда республикан цев штата Коннектикут, где у него было что то вроде имения.

К тому времени он сделал блестящую карьеру для эмигранта. После отставки с должности посла в 1922 году Бахметев поселился в Нью Йорке, где открыл консуль тационное агентство по вопросам инженерного дела и международных экономиче ских отношений, преимущественно торговли. Однако дело не пошло. Тогда Бахметев переключился на предпринимательство в промышленной области. Вместе с группой компаньонов он приобрел по случаю оборудование небольшой спичечной фабрики.

Бахметев и его партнеры основали спичечную компанию (Lion Match Factory) и раз вернули производство. Небольшое поначалу предприятие довольно быстро вошло в число четырех крупнейших спичечных фабрик США. Бахметеву его успех на пред принимательском поприще принес достаточные средства для того, чтобы вернуться к своей прежней профессии ученого инженера. В 1931 году он стал профессором Ко лумбийского университета, где читал лекции по гидравлике, причем был согласен не получать жалованья в обмен на предоставление ему лаборатории для научных экспе риментов. Стараниями Бахметева в Колумбийском университете был основан инже нерный факультет.

Вообще, надо сказать, что инженерное дело традиционно понималось в Америке как сумма практических навыков;

инженерная теория недооценивалась, что ставило США в зависимость от иностранных талантов. В качестве примера сочетания науки и технологии Бахметев указывал на Германию, которой такой подход обеспечил пре восходство (по крайней мере, на начальных этапах) в двух мировых войнах. В конце концов Бахметеву удалось доказать необходимость сочетания науки и технологии, вы деления инженерной теории в специальную отрасль. Он стал одним из учредителей Ин женерного фонда, оказывающего поддержку исследованиям в области инженерного дела;

коллеги избрали Бахметева председателем фонда (начал свою работу в 1945 году, был официально признан в 1950 м). Вернулся Бахметев и к исследовательской работе:

его книги по гидравлике и механике стали в Америке классическими. К 70 летию Бах метева вышел большой сборник в его честь, написанный четырнадцатью выдающими ся американскими учеными гидравликами.

«СОСТАВЛЯТЬ КАК МОЖНО МЕНЬШЕ ЗАКОНОВ И ВОЗМОЖНО МЕНЬШЕ РЕГ УЛИРОВАТЬ ЖИЗНЬ…»

Однако все это вовсе не означало ухода Бахметева от русских дел и интересов. Он стал основателем и директором Фонда помощи русским студентам, а также Гуманитар ного фонда, направляя на их нужды средства, заработанные в «спичечном бизнесе».

«Бахметевский фонд» (фактически его делами по большей части занимался М. М. Кар пович, бывший секретарь Российского посольства в Вашингтоне, а затем профессор русской истории Гарвардского университета и редактор «Нового журнала») оказал поддержку для подготовки различных работ Г. В. Вернадскому, Н. В. Валентинову Вольскому, графу П. Н. Игнатьеву, А. Ф. Керенскому, Н. О. Лосскому, С. П. Мельгуно ву, С. Н. Прокоповичу, Г. П. Федотову. Оказывал помощь в связи с болезнью И. А. Бу нину, А. Л. Толстой, финансировал издание нью йоркского «Нового журнала», заменившего в известном смысле парижские «Современные записки», выделял сред ства русскому детскому дому и русской гимназии в Париже и тому подобное. Наконец, средства Бахметева пошли на поддержку ныне знаменитого Архива русской и восточ ноевропейской истории и культуры в Батлеровской библиотеке Колумбийского уни верситета, более известного среди исследователей как «Бахметевский архив».

Б. А. Бахметев скоропостижно скончался от сердечного приступа 21 июля 1951 го да, на 72 м году жизни, близ Нью Йорка… …Власть «большевистской олигархии» рухнула лишь через 70 лет после составле ния Бахметевым программы национально демократического возрождения России и 40 лет спустя после смерти ее автора. Пришло ли время для ее реализации? Будет ли Россия демократической и процветающей, как мечтал об этом российский посол в Ва шингтоне много лет назад? Ответ на эти вопросы не так однозначен, как казалось еще недавно. Возможно, послание Бориса Бахметева, дошедшее до нас только сейчас, ока жется ко времени и поможет разобраться в том, «кто такие мы», как однажды напи сал первый посол демократической России, и чего же мы на самом деле хотим.

Семен Людвигович Франк:

«Существо человека лежит в его свободе…»

Владимир Кантор Среди крупнейших русских мыслителей либерального направления первое мес то по праву занимает Семен Людвигович Франк (1877–1950), которого о. В. В. Зень ковский назвал самым оригинальным и значительным русским философом ХХ века.

Американский ученый Ф. Буббайер пишет о Франке как об одном из величайших умов России, подчеркивая при этом, что «как философ он представлял собой русского евро пейца», а в области общественно политического движения — выразил основные идеи «русской либеральной интеллигенции». Отечественные исследователи указывают на разработанную Франком «социальную концепцию демократического либерализма», «соборного либерализма» (И. Д. Осипов), «либерального консерватизма» (А. Казаков) и т.д. Либеральные идеи Франка стали складываться еще до первой русской револю ции, далее первая и вторая революции укрепили его в отрицании радикального пути и утверждении пути эволюционного.

Трудно вообразить себе жизнь, более насыщенную трагическими событиями — бедностью, смертельными угрозами, житейскими неудачами, долгим непечатанием главных трудов, замалчиванием и долгим непризнанием на Западе и в России, — чем жизнь Семена Франка.

Семен Людвигович Франк родился в Москве 16 января 1877 года на Пятницкой улице;

вскоре его родители перебрались на северный берег Москвы реки, в Мясниц кий околоток. Его отец, Людвиг Семенович Франк, во время Русско турецкой войны 1877 года служил военным врачом, за что получил личное дворянство и орден Св. Ста нислава 3 й степени: в числе его заслуг называлось «оказание первой помощи ране ным под огнем неприятеля». Людвиг Франк был единственным евреем, удостоенным такой награды за военную службу, не говоря уж о дворянском звании — почти неверо ятном для русского еврея. Семену дворянское звание отца давало известные преиму щества при поступлении в университет, что было важно для человека, ограниченного «пятипроцентной квотой».

Когда мальчику было пять лет, его отец умер от лейкемии. Теперь главным ав торитетом для него стал дед по матери, знаток Библии и Талмуда. Он познакомил внука с древнееврейским языком, приучив читать на нем Библию. Разумеется, как и положено молодым людям, к шестнадцати Семен годам утратил веру, но возврат к Богу (причем к православию, а не к иудаизму) прошел тем легче, что с детства он почти наизусть знал тексты Священного Писания. Вообще Франку легко давались языки, особенно хорошо знал он немецкий, с детства свободно говоря как на нем, так и на русском. В 1886 году мальчик, которому еще не исполнилось десяти лет, поступил в Лазаревский институт восточных языков;

он проучился там около шести лет. А в 1891 году его мать вышла замуж за Василия Ивановича Зака — бывшего ссыльного народника, идеалиста и революционера. В 1892 м семья переехала в Ниж «СУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕКА ЛЕЖИТ В ЕГО СВОБОДЕ…»

ний Новгород, где началось общественное воспитание подростка, оказавшегося сви детелем споров народников и первых марксистов. Вообще, Волга, как известно, дала чрезвычайно много радикальных мыслителей и деятелей. Под влиянием отчима Се мен читал Михайловского, Писарева, Добролюбова, Лаврова и др. Он поступает в гимназию, но интерес к общественной борьбе не пропадает, и Франк оказывается в марксистских кружках, напряженно ища истину общественного бытия. Закончив гимназию, он возвращается в Москву и поступает на юридический факультет Мос ковского университета. При этом активизируется пропагандистско конспиративная деятельность юного марксиста среди рабочих (место его пропаганды — Сокольни ки, северный район Москвы).

Однако в 1896 году Франк порывает с этой деятельностью;

после мучительных терзаний и объяснений с товарищами он уходит в науку и общественно философскую публицистику. А в 1898 году знакомится с П. Б. Струве, который с начала 1900 х ста новится его ближайшим другом на всю жизнь. На два года Семен Людвигович уезжа ет в Берлин, где слушает неокантианца Георга Зиммеля, изучает труды Виндельбанда и Риккерта. Вернувшись в Москву, он в 1900 году публикует первую критическую в русской марксистской литературе книгу «Теория ценности Маркса и ее значение.

Критический этюд». Марксистские ортодоксы уже тогда почувствовали во Франке ре ального противника. В своем «Дневнике» конца 1901 года он записывал: «Я имел честь быть обруганным и оплеванным самым великим инквизитором российского (да и ев ропейского) ортодоксального марксизма Жоржем Плехановым. Он с пеной у рта, с наглыми инсинуациями и передержками обругал мою книгу. Итак, отлучение от православной церкви марксизма торжественно подтверждено: я уже давно мечтал об этом». Самый главный великий инквизитор (т.е. Ленин, по определению Ильи Эрен бурга, одобренному и самим вождем) был еще не очень заметен. Их столкновение со стоится позже. Пока же, отойдя от ортодоксального марксизма, Франк пытается про тивопоставить русскому радикализму либеральные ценности.

В журнале «Новый путь» за 1904 год (№ 11) Франк опубликовал статью «Государ ство и личность (По поводу 40 летия судебных уставов Александра II)». В ней написа но: «Никакое счастье, никакое прочное устроение жизни невозможно при порабоще нии личности, этого творца всякого общественного прогресса, и, с другой стороны, никакое развитие личной духовной жизни невозможно на почве неустройства внеш ней, материальной жизни, на почве обездоленности народа. Несмотря на это, как в нравственной жизни отдельной личности, так и в политике общества, оба указан ных начала нередко вступают в коллизию между собой, и одно из них приносится в жертву другому». Основные отстаиваемые Франком ценности — это классические либеральные ценности: свобода личности, общества и чувство человеческого достоин ства, которое нельзя подчинять никакой внешней доктрине. Тем не менее он вполне отдает себе отчет в необходимости социальных преобразований, призванных преодо леть «обездоленность народа». Но решает ли этот вопрос радикальный нигилизм?

Здесь у Франка возникают большие сомнения, ибо обездоленность преодолевается через полноту жизни, а не через запреты духовных интересов. Свою общественно нравственную позицию, направленную против утилитарной этики русских народни ков и марксистов, он в 1903 году определил в письме к П. Струве: «Русская нацио нально историческая задача теперь — это осуществление европейских идеалов.

Гегель бы сказал, что европейский „дух“ переселился в Россию и должен в ней себя проявить. Практически это сводится к тому, чтобы указать на неуместность того от рицательного отношения к истинным основам политического либерализма, которое у нас так в ходу». А после мартовских выборов в I Думу он писал о единстве народа и интеллигенции.

СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ ФРАНК Революция 1905 года оказалась весьма серьезной корректировкой и уточнени ем его взглядов: она открыла путь к стоическому «христианскому реализму» как ос нове подлинного либерализма в европейской, прежде всего русской, культуре. Быть может, устойчивости его философской позиции послужил на редкость счастливый брак с Татьяной Барцевой, дочерью директора крупного пароходства в Саратове (они обвенчались в 1908 году). Влюбившись, Татьяна Сергеевна из православной стала лютеранкой, поскольку лютеране могли заключать браки с евреями, чего не разрешалось православным. Невеста была младше своего профессора на десять лет, но они прожили в любви и согласии сорок два года, до смерти Франка, пройдя вмес те сквозь все исторические и социальные катастрофы. После его смерти вдова напи сала два удивительно трогательных мемуара «Наша любовь» и «Память сердца».

В них она выговорила свое жизненное кредо: «Жестокая жизнь вне родины, всегда везде чужие, борьба за детей, вырастить нужно, научить чему то, выпустить в жизнь не с пустыми руками. Нужно жить так, чтобы не отвлечь отца их от самого важного в жизни его дела — дела мысли и творчества». Но это позже, пока же Франк — сравни тельно молодой мыслитель, который обращает на себя все более заинтересованное внимание публики. Как попытка осмысления первой русской революции в 1909 году выходит сверхзнаменитый сборник «Вехи», вызвавший поток откликов. Статья Франка «Этика нигилизма» завершала сборник, как бы подводя итоги высказанного другими соумышленниками. (Вообще, давно замечено, что в сборниках или публи кациях конференций читаются главным образом первые две статьи и последняя.) Что же в ней сказано?

Революция 1905 года побудила Франка к анализу метафизики ценностей русско го радикализма. Самое интересное, что едва ли не единственный из авторов «Вех», он сумел понять моральный смысл русского нигилизма, который, казалось бы, даже по названию не должен иметь никакого представления о ценностях. При этом Франк, ука зав на этический пафос русской нигилистической интеллигенции, пытался предложить ей другие ценности, уводящие с гибельного пути, способного привести к катастрофе, самоотрицанию да и к физическому уничтожению. В своей веховской статье он писал:

«Символ веры русского интеллигента есть благо народа, удовлетворение нужд „боль шинства“. Служение этой цели есть для него высшая и вообще единственная обязан ность человека, а что сверх того — то от лукавого. Именно потому он не только просто отрицает или не приемлет иных ценностей — он даже прямо боится и ненавидит их… Деятельность, руководимая любовью к науке или искусству, жизнь, озаряемая религи озным светом в собственном смысле, т.е. общением с Богом, — все это отвлекает от слу жения народу, ослабляет или уничтожает моралистический энтузиазм и означает, с точки зрения интеллигентской веры, опасную погоню за призраками». Но именно эта установка и воспитала дьяволов, которые под предлогом принятия интеллигентской веры уничтожали все остальные ценности, а потом и саму интеллигенцию, ибо пришел нигилизм без этики, которому и интеллигентская вера была совсем не нужна.


Русский интеллигент, писал Франк, «хочет сделать народ богатым, но боится са мого богатства как бремени и соблазна и верит, что все богатые — злы, а все бедные — хороши и добры;

он стремится к „диктатуре пролетариата“, мечтает доставить власть народу и боится прикоснуться к власти, считает власть — злом и всех властвующих — насильниками». Поэтому Ленин и называл интеллигенцию «говном», что она боялась взять власть, а всех властителей считала злодеями, обрекая себя тем самым — пара доксальным образом — как бывших печальников за народ на уничтожение во имя на рода под кличкой «враги народа».

Статью «Этика нигилизма» можно прочитать как предостережение русской ин теллигенции. Чтобы уцелеть, полагал автор, она должна встать «перед величайшей «СУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕКА ЛЕЖИТ В ЕГО СВОБОДЕ…»

и важнейшей задачей пересмотра старых ценностей и творческого овладения новы ми. …На смену старой интеллигенции, быть может, грядет „интеллигенция“ новая, ко торая очистит это имя от накопившихся на нем исторических грехов, сохранив непри косновенный благородный оттенок его значения». Но надо было пережить адский промежуток времени, чтобы чудом сохранившиеся остатки русской интеллигенции сумели оценить важность советов, содержавшихся в «Вехах». Книги не учат.

В 1910 году Франку довелось откликнуться на теоретическую основу больше визма, книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Он написал, что «более отвратительного сочетания отвлеченных понятий с бранными эпитетами трудно се бе представить» и что любой разумный человек понимает: «эта манера отношения к философским проблемам свидетельствует о внутренней несостоятельности авто ра». Кто бы знал, что этот человек будет вскоре определять судьбу России, ее на селения, в том числе и самого Франка! А еще из судьбоносных событий его жизни надо назвать обращение в православие в 1912 году. Речь, конечно же, не о карьер ном принятии господствующей религии. Семен Людвигович христианином себя чувствовал давно. Очевидно, живя в России, он принял ту форму христианского ве роисповедания, которая не являлась каким либо общественным или политическим демаршем, чтобы сохранить внутреннюю сосредоточенность на религиозных проб лемах. Уже в эмиграции из его текстов станет понятно, что, по сути, он исповедует своего рода философское, надконфессиальное христианство, хотя в форме одной из конфессий.

В 1915 году на средства историко филологического факультета Санкт Петер бургского университета Франк издает написанный им в первый год войны трактат «Предмет знания». По мнению исследователей его творчества, эта книга наряду с «Непостижимым» и «Светом во тьме» входит в великую триаду основных религиоз но философских сочинений мыслителя, сделавших его одной центральных фигур европейской мысли ХХ столетия.

Но шла война;

помимо обычных бед, связанных с любой войной, она привела к колоссальной геополитической катастрофе. Если говорить о России, то великая им перия не просто рухнула — на ее развалинах установился невиданный в истории чело вечества тоталитарный строй. И дело не только в его чудовищной жестокости и пол ном презрении к человеческой жизни — такое бывало и во времена нашествий Аттилы или Тамерлана. Дело в полной смене ценностных ориентиров. Как писал Ме раб Мамардашвили, при тоталитаризме у всех людей «образовался новый язык виде ния, действия стихии». «Слушайте музыку революции», — говорил Блок. После февра ля 1917 года вслушивались в эту музыку с надеждой. Но Февральская революция оказалась лишь прелюдией к мощному звуковому удару, потрясшему мир. И не толь ко в те десять дней Октября, о которых писал американец Джон Рид. Потрясение все го состава человеческой жизни длилось несколько десятилетий. Особенно тяжело этот удар перенесли те люди, которые понимали, что произошло.

Бытовая канва жизни Франка такова: после Февральской революции В. И. Вернад ский, И. М. Гревс и министр просвещения С. Ф. Ольденбург пригласили его в Саратов ский университет ординарным профессором возглавить историко филологический факультет. В это время там работали известный германист В. М. Жирмунский, славист М. Р. Фасмер и молодой профессор истории Г. П. Федотов;

пчти все профессора этого университета впоследствии оказались в эмиграции. Франк прожил в Саратове с сен тября 1917 года до осени 1921 го. Это были годы Гражданской войны, голода, тифа, продовольственных реквизиций. За Франком чекисты приходили несколько раз, но не заставали дома. Приходили с вполне ясными намерениями, ибо в эти же дни они рас стреляли и повесили несколько десятков интеллигентов.

СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ ФРАНК В 1918 году Семен Людвигович получил от Струве письмо, в котором тот предла гал авторам «Вех» создать новый сборник, который осмыслил бы судьбу России в кон тексте революции. Сборник «Из глубины» (кстати, это заглавие является, по сути, пе реводом заглавия статьи Франка «De profundis», тоже заключавшей собой этот том) написали и собрали в том же году. Однако публикация его в силу развернувшегося большевистского террора задержалась, и он был выпущен в свет только в 1921 году си лами московских наборщиков типографии, самовольно распространивших его по го роду. Далее Москвы он тогда не пошел, хотя впоследствии стал одним из наиболее цитируемых сборников русских мыслителей. Именно здесь Франк задал вопрос, му чивший многих русских либеральных мыслителей, и не только задал, но попытался найти на него ответ.

Вопрос этот напрашивался сам собой, однако требовалось интеллектуальное мужество, чтобы сформулировать его с такой прямотой: «Бессилие либеральной пар тии, — писал Франк, — объединяющей, бесспорно, большинство наиболее культур ных, просвещенных и талантливых русских людей, объясняют теперь часто ее госу дарственной неопытностью». Но и Кромвель, и Робеспьер, и Ленин тоже не имели политического опыта. Это Франк видел ясно. И все же радикалы победили, а либералы проиграли. Почему? Ответ был очень резким: «Основная и конечная причина слабо сти нашей либеральной партии заключается в чисто духовном моменте: в отсутствии у нее самостоятельного и положительного общественного миросозерцания и в ее не способности, в силу этого, возжечь тот политический пафос, который образует притя гательную силу каждой крупной политической партии». Надо сказать, что именно Франк сумел в результате сформулировать религиозно метафизическую основу либе ральной позиции, но произошло это уже после Второй мировой войны. Он увидел эту необходимость и осознал ее как проблему русской мысли: «Организующую силу име ют лишь великие положительные идеи — идеи, содержащие самостоятельное прозре ние и зажигающие веру в свою самодовлеющую и первичную ценность. В русском же либерализме вера в ценность духовных начал нации, государства, права и свободы остается философски не уясненной и религиозно не вдохновленной». Задача, как по нятно, не простая.

А пока он вернулся из Саратова в Москву, стал профессором в организованной Бердяевым Вольной академии духовной культуры, совместно с Бердяевым, Степуном и Букшпаном принял участие в знаменитом сборнике «Освальд Шпенглер и закат Ев ропы» (1922). Именно этот сборник вызвал невероятное раздражение Ленина, назвав шего сугубо культурфилософское издание «прикрытием белогвардейской организа ции». Чтение именно этого сборника навело вождя пролетарской революции на мысль изгнать своих интеллектуальных оппонентов из Советской России. Что и было сдела но с дьявольским издевательством над лучшими умами России: их арестовали, посади ли в камеры, откуда других людей уводили на казнь, а потом предложили выбор меж ду изгнанием и расстрелом. Вот дело Франка, заключение ГПУ от 22 августа 1922 года:

«С момента октябрьского переворота и до настоящего времени он не только не прими рился с существующей в России в течение 5 лет Рабоче Крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности, причем в момент внешних затруднений для РСФСР гражданин Франк свою контрреволюционную дея тельность усиливал».

В тот же день у него была взята подписка следующего содержания: «Дана сия мною, гражданином Семеном Людвиговичем Франком, ГПУ в том, что обязуюсь не возвращаться на территорию РСФСР без разрешения Советской власти. Ст. 71 Уголов ного кодекса РСФСР, карающая за самовольное возвращение в пределы РСФСР высшей мерой наказания, мне объявлена, в чем и подписуюсь. Москва, 22 августа 1922 года».

«СУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕКА ЛЕЖИТ В ЕГО СВОБОДЕ…»

Татьяна Сергеевна Франк очень просто повествует о тех временах: «Были много раз на краю гибели и от тифа, и от безумия толпы — от зеленых, от красных. Могли быть повешены и тут, и там, могли быть брошены в тюрьму, но рука Провидения вы водила нас из всех испытаний и вела нас все дальше и дальше. Арест, освобождение — наконец, свобода, мы за гранью бессовестной сатанинской власти». Но надо сказать, что Франк боялся эмиграции. В декабре 1917 го, словно предчувствуя высылку, он пи сал Гершензону: «Наши слабые интеллигентские души просто не приспособлены к восприятию мерзостей и ужасов в таком библейском масштабе и могут только впасть в обморочное оцепенение. И исхода нет, п.ч. нет больше родины. Западу мы не нуж ны, России тоже, п.ч. она сама не существует, оказалась ненужной выдумкой. Остает ся замкнуться в одиночестве стоического космополитизма, т.е. начать жить и дышать в безвоздушном пространстве». А в протоколе допроса содержится его ответ следова телю о перспективах русской эмиграции за границей: «Эмиграция еще сохраняет свои умственные и духовные силы в условиях вынужденного бездействия и оторванности от родины, должна сосредоточиться на культурной подготовке себя к моменту, когда условия позволят ей снова работать на родине».


Но никакого примирения (даже ради России) он не искал, это была абсолютная бескомпромиссная позиция. Впрочем, судя по подписанному им протоколу, возврат в Россию означал путь на тот свет, означал смерть. Возникла экзистенциальная ситуа ция, из которой, как понятно, нет выхода. Точнее, выход один — пытаться ее преодо леть, причем не только бытовым образом, т.е. выживанием, но и сохранением своей сущности, несмотря на удары судьбы.

В Германии у Франка вышло в 1922 году «Введение в философию в сжатом изло жении», в 1923 м — сборник статей «Живое знание». Затем немецкие издательства стали печатать его все менее охотно. В 1924 году его знаменитая книга «Крушение ку миров» появилась уже в американском издательстве «YMCA PRESS»;

продолжение этой книги («Смысл жизни»), написанное в 1925 году, издано в 1926 м в Париже.

В 1930 году, тоже в Париже, вышла книга С. Л. Франка «Духовные основы обще ства» — ставшая своего рода «учебником обществоведения» для эмигрантской моло дежи. Говоря о необходимости солидарности и соборности общественной жизни, ав тор вместе с тем отстаивает основную парадигму либерального миросозерцания — парадигму личности и свободы: «Существо человека лежит в его свободе, и вне свобо ды немыслимо вообще человеческое общество. Какую бы роль в общественной жизни ни играл момент принуждения, внешнего давления на волю, в последнем итоге участ ником общества является все же личность. …Самая суровая военная и государствен ная дисциплина может только регулировать и направлять общественное единство, а не творить его: его творит свободная воля». Франк очень много преподавал и писал для русской молодежи. Как вспоминал его сын, «с 1931 по 1933 год С. Л. читал лекции по немецки в берлинском университете при кафедре славянской филологии по исто рии русской мысли и литературы. За 15 лет жизни в Германии С. Л. много разъезжал для чтения публичных лекций и по русски, и по немецки (немецким он владел в совер шенстве). Бывал в Чехословакии, в Голландии, ездил в Италию, в Швейцарию, во Францию, на Балканы, в Прибалтику».

Жизнь была нелегкой;

особенно страшно стало в Европе после прихода к власти Гитлера. Но и в этой ситуации Франк и его жена сохраняли абсолютную верность са мим себе, не склоняясь перед обстоятельствами. Франка поразило то, какую поддерж ку немецкий народ оказал нацистам. Он видел в этом вульгаризацию культуры, «новое варварство», хотя и думал, что покидающие Германию евреи преувеличивают опас ность. Однако почти сразу после установления нацистского режима Франка, как ев рея, лишили права преподавать. Начался почти настоящий голод. В последней кварти СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ ФРАНК ре в Берлине, которую семья снимала с 1933 по 1937 год, не имелось ни холодильни ка, ни горячей воды. В 1937 м Франка дважды вызывали в гестапо. Стоит подчеркнуть, что Татьяна Сергеевна была стоически тверда — стоически, но очень по русски, в ду хе типичной преданной жены. Сама она пишет так: «В мире появился новый, небыва лый, страшный по сравнению с властью на нашей родине, изувер безумец Гитлер.

…И вот опять неравная страшная борьба, в которую я должна вступить, страх за самое дорогое в жизни давал нечеловеческие силы и изощренность в способах спасения. Уг роза гибели только за то, что родился в народе Его и стал Его учеником, — этого не могло вместить ни мое сердце, ни мой разум… Все отдать, но только не потерять его, спасти, и спасла». Самая серьезная проблема военных лет, когда жизнь стоила ровным счетом нуль, — не впасть в отчаяние. Франк рассматривал эти годы как очередное по сланное ему интеллектуальное искушение.

В конце 1937 го они спешно уехали, скорее, бежали из Германии. Сам философ шутливо сказал дочери Наталье: «Главное в жизни — помнить, что жизнь — это путе шествие». В 1938 году с помощью Бердяева Семен Людвигович получил вид на житель ство во Франции и маленькую стипендию на два года от Национальной кассы научных исследований. Здесь он дорабатывал свой труд «Непостижимое», самим Франком на писанный по немецки — автору казалось, что немецкий язык даст ему как мыслителю более широкую аудиторию. Но на этом языке книга тогда так и не вышла. Семен Люд вигович очень переживал эту издательскую неудачу, но тем не менее взялся сам пере водить текст на русский язык. «Непостижимое» было опубликовано издательством «Дом книги и Современные записки» в авторском переводе на русском языке в Пари же в 1939 году.

После падения Чехословакии все евреи по рекомендации французского прави тельства выехали из Парижа в провинцию. Франки сначала уехали в Нормандию, по том в Гренобль. Шла страшная жизнь;

они переживали бесконечные облавы на евре ев, жена прятала Франка на лесной горе, нося туда пищу и питье. Семен Людвигович говорил жене, что если она умрет раньше, то он умрет на ее могиле, как верная соба ка. Начиная с 1942 года Франки пытались выбраться в Англию. Однажды чудо едва не случилось: они купили билет в Лондон через Лиссабон, но португальская транзитная виза опоздала. И снова начались бедствия беженцев. По воспоминаниям Л. Бинсванге ра, Франк «неоднократно повторял, что двух революций слишком много для одной жизни». Но именно в этих условиях он и создал свои основные труды, отвечая на во прос, поставленный им еще в России. Более того, быть может, постоянное размыш ление над причинами, породившими апокалиптический взрыв в октябре 1917 года в России, позволило Франку в эпоху интеллектуальной растерянности западноевро пейских философов сформулировать и развернуть принцип бытия человека на Земле, чтобы он мог осознанно и достойно быть хранителем света во тьме.

Летом 1945 года с помощью детей, уже перебравшихся в Лондон, Семен и Тать яна Франк переезжают на постоянное жительство в Великобританию, где последние пять лет мыслитель мог провести сравнительно уединенно, в непрестанном научном труде. Не без горькой иронии он заметил в одном из писем: «Хватит уже всемирной истории в моей жизни». Но его работы этих лет ставили именно такую задачу: найти основу достойного существования человека, заброшенного в эту самую всемирную историю.

Быть может, центральная его книга, написанная в этих страшнейших условиях, книга, в которой есть ответы на вопросы, заданные им когда то самому себе и русской (да и европейской) культуре, — трактат «Свет во тьме» (1949). Это — книга итогов;

внимательный читатель ясно разглядит в ней темы и сюжеты предыдущих работ мыс лителя, иногда — почти цитаты (из «Крушения кумиров», «Смысла жизни», «Онтоло «СУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕКА ЛЕЖИТ В ЕГО СВОБОДЕ…»

гического доказательства бытия Божьего», «Непостижимого» и др.). Знаменитая «Ересь утопизма» (1946) является, по сути, парафразой одной из частей этой книги.

В предисловии автор замечает: «Предлагаемое сочинение было задумано еще до нача ла войны и первоначально написано в первый год войны, когда еще нельзя было пред видеть весь размер и все значение разнузданных ею демонических сил. Позднейшие события ни в чем не изменили моих мыслей, а скорее только укрепили и углубили их».

Как почти всегда бывало с ним начиная с 1930 х годов, книга вышла спустя несколько лет после ее написания.

Бердяев как то обронил фразу, что нынешнее время страшно своей возмож ностью исполнить любую утопию. Франк занимает позицию, близкую Достоевскому.

Исполнение утопии, на его взгляд, невозможно в принципе, ибо реализация человече ского своеволия перестроить весь мир до основанья ведет только к крови и страда ниям, а светлая мечта о спасении и осчастливливании всех людей в этом случае пре вращается в мрачное прославление ненависти, жестокости, бесчеловечности как нормальных двигателей жизни. Дело в том, что попытка построить новый, идеальный мир натыкается на реальное препятствие — существующий, нынешний, по мнению утопистов — несовершенный, мир. Утопия, переведенная из мечты в практику, натал кивается на необходимость «расчистить место», чтобы построить «новый мир», а для этого необходимо полностью уничтожить мир прежний, который вроде бы несовер шенен в своей бытийственной основе. Значит, необходимо нечто, напоминающее Все мирный потоп, когда то сотворенный Богом. Характерна строчка великого поэта рус ской революции Маяковского: «Мы разливом второго потопа / перемоем миров / города!» («Наш марш»). В результате потоп приходит, но нет ковчега спасения. Как не раз подчеркивал Франк, трагизм, крушение упований, власть зла на земле, бессмыс ленность жизни не есть «своеобразие данной исторической эпохи», а «есть имманент ное, вечное свойство всякой вообще человеческой жизни в ее эмпирическом течении и облике». Зло настолько органически пронизывает состав этого мира, его бытие, что попытка уничтожить зло может привести лишь к уничтожению мира. Более того, же лание разрушить основу этого несовершенного мира означает, в свою очередь, «раз нуздание в нем сил зла». Франк полагает поэтому, что любое усилие «осуществить „царство Божие“ или „рай“ на земле, в составе этого неизбежно несовершенного мира, с роковою неизбежностью вырождается в фактическое господство в мире адских сил».

Он разводит два принципа мирочувствия: признание «власти тьмы» в мире и пы тающийся ее преодолеть насилием «демонический утопизм»: «В самом деле, убежде ние во „власти тьмы“ имеет своим определяющим моментом отрицание утопизма, от рицание веры в осуществимость идеального состояния человеческой и мировой жизни. Напротив, воззрение, в основе которого лежит культ „тьмы“ и которое мы на звали демоническим утопизмом… противоестественно, противоречиво сочетает отри цание силы добра, веру в силу темных начал именно со своеобразным утопизмом, т.е.

с верой, что тьма есть творческая сила, которой дано осуществить идеальное состоя ние мирового и человеческого бытия».

Но поскольку утопическое своеволие так или иначе опирается на идею тьмы, то, на первый взгляд, существование человека в историческом потоке абсолютно безна дежно и бесперспективно. Не случайно в мире воцаряется, по Франку, «скорбное неве рие», которое он считает «одним из самых характерных и трогательных явлений ду ховной жизни» своей эпохи. Глубоко и искренно чувствующий и думающий человек «разочаровался не только в суетной вере утопизма, но и вообще в осуществлении в ми ре высших ценностей;

он пришел к убеждению, что добру и разуму не только не гаран тирована победа в мире, а скорее даже предопределено поражение, ибо по общему правилу в мире торжествуют силы зла и безумия». Но Франк — и в этом задача его СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ ФРАНК книги — выстраивает своего рода религиозное оправдание истории, предпринимает попытку найти основу и, стало быть, возможность достойного существования челове ка в мире тьмы.

По существу, книга русского мыслителя явилась попыткой философского истол кования евангельской фразы: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5).

Как он сам утверждал, обращение к этой фразе было глубоко осознанным, ибо к вос приятию и утверждению содержащейся в ней истины человеческое сердце приводила духовная проблематика эпохи. «Свет», пришедший в земную «тьму» и не загашенный земным мраком, — это Иисус Христос. Конечно, многие считают, замечал Франк, что дело Христа постигла неудача, но «дело Христово абсолютно удалось, ибо его удача совсем не измеряется „удачей в мире“ — Христос внес в мир вечный свет любви, кото рый светит во тьме, и тьма не объяла его, — Христос с самого начала знал, что этот свет не будет „иметь удачи“ в мире, будет гоним, и хотел, чтобы он был гоним, потому что этот свет и светит только через страдание. …И мы должны быть с Ним именно как с вечно гонимым и в гонении торжествовать величайшую и абсолютную победу над всем миром». В этой идее и состоит пафос грандиозного трактата. Эпоха торжества идеократических режимов говорила о, казалось бы, безусловном поражении даже сла бых вариаций либеральных умонастроений. Но надо было быть достаточно чутким к движению времени и вместе с тем — истинным стоиком, чтобы увидеть в густой тьме возможность света, который строит духовную свободу человека. Именно в хрис тианстве Франк увидел духовный аналог устремлений современного либерализма, от стаивавшего человеческие честь и достоинство.

Когда то невероятно глубоко увлекавшийся ницшеанскими идеями, переводив ший его тексты на русский язык, Франк, пережив катастрофы ХХ века, попытался пре одолеть антихристианство и мизантропию Ницше, который видел в человеке лишь мост к сверхчеловеку. И это не случайно. Преодолеть Ницше в известном смысле озна чало найти основу для противостояния большевизму и нацизму. Восприятие Ницше как тайного советника большевистского переворота, высказанное Степуном, по сути дела, являлось общим для русской эмиграции. Когда то Соловьев в споре с автором «Заратустры» писал, что самое великое деяние для живого существа — преодоление смерти;

такой человек был один, это — Христос, поэтому только его мы можем назвать сверхчеловеком;

но и это название неточно, ибо он Богочеловек. Франк к этому добав ляет, что христианство говорит о богосыновстве каждого человека.

Именно на этом соображении строит Франк свое кредо о достоинстве человека, столь униженного и забитого в страшные десятилетия ХХ века. В полемике с антихрис тианской установкой сильных личностей, выдвигая идею о Богосыновстве каждого человека, Франк утверждает не принижение людей, а их высшее, аристократическое достоинство. В книге «Свет во тьме» он писал: «Вопреки всем распространенным и в христианских, и в антихристианских кругах представлениям, благая весть возве щала не ничтожество и слабость человека, а его вечное аристократическое достоин ство. Это достоинство человека — и при том всякого человека в первооснове его суще ства (вследствие чего этот аристократизм и становится основанием — и при том единственным правомерным основанием — „демократии“, т.е. всеобщности высшего достоинства человека, прирожденных прав всех людей) — определено его родством с Богом. …Вся мораль христианства вытекает из этого нового аристократического са мосознания человека;

она несть, как думал Ницше (введенный в заблуждение истори ческим искажением христианской веры), „мораль рабов“, „восстание рабов в морали“;

она вся целиком опирается, напротив, с одной стороны, на аристократический прин цип noblesse oblige и, с другой стороны, на напряженное чувство святыни человека, как существа, имеющего богочеловеческую основу».

«СУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕКА ЛЕЖИТ В ЕГО СВОБОДЕ…»

Почему Франку это важно? Потому что дает основу для либерализма и демокра тии, для тех завоеваний человеческой цивилизации, которые он считал результатом христианизации мира. Здесь мы подходим к его пониманию «христианского реализ ма». Для Маркса христианство — «опиум народа»;

Ницше называет христианство са мой острой формой вражды к реальности, какая только до сих пор существовала. На против, Франк говорит о христианском реализме, который — в отличие от чисто земного, равнодушного к царящему в мире злу, — сознавая опасность утопизма, стре мится к свободному совершенствованию жизни и отношений между людьми. Он пола гает, что гуманистическая вера в человека, приведшая через «профанный гуманизм»

к отмене рабства, политической свободе и гарантии неприкосновенности личности, социальным и гуманитарным реформам, — «христианского происхождения».

А к концу книги эта мысль сформулирована совершенно отчетливо: «Именно те перь, в тяжкую эпоху сгущения тьмы над миром, когда основным нравственным дос тижениям европейской культуры грозит гибель, следует отчетливо осознать, что такие достижения, как, например, отмена рабства, отмена пытки, свобода мысли и веры, ут верждение моногамной семьи и равноправия между полами, политическая неприкос новенность личности, судебные гарантии против произвола власти, равноправие всех людей вне различия классов и рас, признание принципа ответственности общества за судьбу его членов, — что все это суть достижения на пути христианизации жизни, приближения ее порядков к идеалу Христовой правды. То, что имеет вечную ценность в идеалах демократии и социализма — не как специфических социально политиче ских систем, а как начал свободы и равенства всех людей, святости личности в качест ве „образа“ и „чада“ Божьего, и братской солидарной ответственности всех за судьбу всех, — есть именно осуществление неких порядков и признание неких обязанностей, косвенно и приближенно выражающих — сквозь зло и несовершенство мирового бы тия, и в производном плане закона и порядка — новое, просветленное светом Христо вой правды, нравственное сознание человечества».

Надо сказать, что Франк прекрасно понимал неосуществимость своих идей при нынешнем конфессиональном разделении христианской церкви. В 1940 х годах он пи сал о своем религиозном опыте сыну Виктору, перешедшему в католичество: «После бурного увлечения церковной верой я теперь… нахожу… духовную почву только в сознании, что я „христианин“, член вселенской христовой церкви, а… никакого от дельного исповедания;

кое что очень ценное в православии, непонятное европейцам, мне очень близко и дорого, но в принципе я могу только сказать, что я и православ ный, и католик, и протестант, и никто из всего этого в отдельности и замкнутости».

Франка нельзя приписать, разумеется, ни к какому институализованному течению вроде экуменизма — слишком он сам по себе. Себя он называл «христианским универ салистом» или, пользуясь характерным для русской религиозно философской эмигра ции выражением, — «надконфессиональным христианином». Эта позиция исключала и национальную самовлюбленность, воспевающую особность русской культуры.

В своем знаменитом письме 1949 года Г. П. Федотову, которого русская эмиграция об винила в антипатриотизме, он писал: «Ваша способность и готовность видеть и бес страшно высказывать горькую правду в интересах духовного отрезвления и нрав ственного самоисправления есть редчайшая и драгоценнейшая черта Вашей мысли.

Вы обрели этим право быть причисленным к очень небольшой группе подлинно чест ных, нравственно трезвых, независимо мыслящих русских умов, как Чаадаев, Герцен, Вл. Соловьев (я лично сюда присоединяю и Струве), знающих, что единственный путь спасения лежит через любовь к истине, как бы горька она ни была. Роковая судьба таких умов — вызывать против себя „возмущение“. …Русские меньше, чем кто либо, склонны уважать независимую мысль и склоняться перед правдой. Замечательно СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ ФРАНК у русских, как склонность к порицанию порядков на родине всегда сочеталась и досе ле сочетается с какой то мистической национальной самовлюбленностью. Русский на ционализм отличается от естественных национализмов европейских народов именно тем, что проникнут фальшивой религиозной восторженностью и именно этим особен но гибелен. „Славянофильство“ есть в этом смысле органическое и, по видимому, неизменное нравственное заболевание русского духа (особенно усилившееся в эми грации)… Характерно, что Вл. Соловьев в своей борьбе с этой национальной само влюбленностью не имел ни одного последователя».



Pages:     | 1 |   ...   | 37 | 38 || 40 | 41 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.