авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Северюхин О.В. Нелегал От автора Замысел этой книги пришел внезапно на фоне практического уничтожения Омского завода транспортного ...»

-- [ Страница 5 ] --

Оторвавшись от колонны, мы на полной скорости неслись на восток, к своим. Вероятно, у немцев хорошо работала радиосвязь, потому что километров через двадцать мы попали в артиллерийскую засаду, устроенную прямо на дороге.

Механик-водитель, геройский мужик, повел танк прямо на пушки, надеясь на сильную лобовую броню. Один из заводских механиков успел два раза выстрелить из орудия по пушкам, другой стрелял по ним из пулемета, что позволило нам прорваться сквозь засаду, свернуть с дороги и уходить в сторону леса. Затем я помню страшный удар в башню и в борт.

Очнулся я на земле, ощущая запах горелой ткани и горящей резины. Вокруг меня стояли немецкие солдаты и офицеры и смотрели на меня. Стояла невыносимая тишина. Я кое-как поднялся на ноги и увидел, что нахожусь недалеко от нашего горящего танка, который тушили с десяток солдат. Левая гусеница танка была полностью разбита. Боковая броня на уровне механика водителя вдавлена, башня свернута набок.

Около танка лежали тела моих трех спутников. Я пошел к ним. Меня никто не останавливал. По виду повреждений танка, в нас стреляли сбоку и сзади из 88-мм зенитной пушки. Механик водитель и два заводских механика были убиты осколками брони, оторвавшимися от башни в месте попадания снаряда. Вероятно, также был убит и механик-водитель. Я пошевелил их еще теплые тела и не почувствовал в них жизни.

Меня спасло только то, что я находился на дне боевого отделения. Ударь снаряд чуть правее, и механик-водитель также бы стоял над нашими телами. Вытерев лицо рукой, я увидел на ней кровь. Кровь сочилась и из правого уха. Динамический удар был настолько силен, что я только чудом остался жив. Возможно, мой ангел-хранитель постоянно был со мной в России.

Ко мне никто не подходил и ничего не спрашивал.

Повернувшись к офицеру, я сказал ему:

– Geben Sie mir bitte ein Glass Wasser trinken.

Офицер удивился и приказал солдату подать мне фляжку с водой.

Я напился и умылся остатками воды, смыв с себя кровь и копоть. Постепенно слух возвращался ко мне. Преодолевая шум, стоявший в ушах, я услышал, как солдаты обзывают меня разными словами и призывают устроить мне отмщение за уничтоженную колонну мотопехоты. Их сдерживало только присутствие офицера, который внимательно и неподвижно смотрел на меня.

Терять мне было нечего, кроме семьи, которую я по настоящему любил и всей душой хотел к ней вернуться.

Разыгрывать из себя патриота, который с криком:

«Русские в плен не сдаются!» с камнем в руках бросился бы на толпу вооруженных солдат, было, по крайней мере, глупо. Одной жертвой войны больше.

Повернувшись к офицеру, я сказал ему достаточно твердо по-немецки, что я немецкий офицер и требую доставить меня к высшему командованию. Не выразив никакого удивления, офицер приказал тщательно обыскать меня и посадить в бронетранспортер. Из бронетранспортера я еще раз взглянул на подбитую «тридцатьчетверку», и мне вспомнился азарт боя и наш прорыв через противотанковую засаду.

Глава Меня привезли в штаб немецкого соединения, располагавшийся в городе Гродно, и привели в комнату, где находились капитан и оберлейтенант, говорившие по-русски.

Допрос начался по всем правилам науки, которая преподается во всех специальных школах разведки и контрразведки. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения и так далее. Вопросы мне задают по-русски, отвечаю им по-немецки.

Наконец капитан не выдержал, встал и заявил, что если я не буду отвечать на их вопросы, то меня расстреляют как русского шпиона. Не мог же я им ответить, кто я есть на самом деле.

Единственное, что я попросил у них, доложить обо мне генералу Гудериану как о человеке, который может ему много сообщить о новом русском танке.

Немного подумав, офицеры вызвали охрану и меня отвели в отдельную комнату, бывшую чьим-то маленьким кабинетом.

Часа через два эти офицеры вывели меня на улицу, посадили в машину, и мы поехали в пригород Гродно, где в небольшом отдельном домике располагалась резиденция генерала Гудериана.

Гудериан сильно изменился со времени нашей учебы в военном училище и последней случайной встречи в городе Казани.

По традиции военных училищ, если однокашники не находятся в прямом подчинении один у другого, то они всегда обращаются друг к другу на «ты». Точно также и я обратился к генерал-лейтенанту Гудериану:

– Здравствуй, Гейнц, не узнаешь?

Гудериан подошел ко мне, всмотрелся, и ничего не сказал.

Я напомнил ему:

– А, помнишь, в 1926 году мы встретились с тобой в России в городе Казани, и ты долго смотрел мне в след?

Гейнц, как бы раздумывая, неуверенно произнес:

– Йохим, это ты?

Я утвердительно кивнул головой.

– Но почему ты оказался во вражеском танке, разметавшем колонну мотопехоты? – спросил Гудериан – А что мне было делать? – сказал я. – Бежать впереди танка и кричать «разойдись»? Я в России нахожусь с 1917 года и выполняю спецзадание абвера. Поздравляю тебя с генеральским званием. Слышал, что ты лицо, известное самому фюреру, а я в России дослужился только до гауптмана. Если бы к моим докладам прислушивались, то в Германии сейчас бы был танк, не хуже того, который был подбит только с кормовой части.

Минут десять мы сидели молча. Гудериан не знал, что ему говорить и как со мной себя вести. Я был в таком же положении.

Со времени учебы в училище прошло более четверти века, мы не встречались ни разу и у нас не было общих тем для разговоров.

Спрашивать о наших с ним общих знакомых? Да я почти уже никого не помню. Кроме того, я был вместе с его врагами и сражался против него.

Если бы он начал дружескую беседу со мной, то неизвестно как бы это было воспринято в более высоких кругах.

Что из того, что мы учились в одном пехотном училище? В России в гражданскую войну однокашники по военным училищам и академиям вовсю воевали друг с другом, находясь то под красным знаменем, то под национальным русским триколором.

Наконец, в комнату вошел адъютант Гудериана и что-то тихо доложил. Гудериан молча кивнул. Вошел капитан, допрашивавший меня, и доложил, что от руководства абвера пришел приказ доставить майора Йохима-Альберта фон Гогенхейма в Берлин. Специальный самолет из Берлина через четыре часа прибудет на аэродром города Гродно.

Это сообщение как будто сняло преграду между мною и Гудерианом.

– Ты исчез сразу после выпуска, – сказал Гудериан. – В штабах различных соединений тебя не было. Когда я поинтересовался, где ты, мне посоветовали умерить свое любопытство, сказав, что, если нужно, ты сам меня найдешь. В Казани я действительно видел одного русского, как две капли воды похожего на тебя. Но то был русский человек, и я перестал думать о той встрече. Когда я стал занимать более высокие посты в бронетанковом ведомстве, мне докладывали о русских разработках противоснарядного танка. Наши специалисты сразу отмели это как невероятный факт: невозможно в одной машине соединить свойства многотонного бронированного монстра и легкобронированной подвижной машины. Смутило нас еще и то, что все советские ведущие военные специалисты как один выступали за наращивание выпуска легких Т-26 и БТ. Даже системы трех и пятибашенных танков были на базе легких БТ. А когда русские отказались от противотанковой артиллерии, то это полностью уверило нас в том, что противоснарядный танк это безумная идея и напрасная трата денег. Хотя у русских всегда имелась тяга к гигантизму, особенно в авиации. Почему бы им не заняться гигантизмом и в танкостроении?

Твой танк – это первый танк, который попал нам в руки.

Мы заплатили за него высокую цену, но мы должны раскрыть секрет русских танков, и ты нам в этом поможешь.

Прощай, Йохим, я думаю, нам еще представится возможность вместе укрепить броневой кулак Германии, способный смести большевистскую твердыню. Хайль Гитлер!

Если бы не гитлеровское приветствие, то можно было подумать, что беседа действительно была дружеской. Последние слова все поставили по своим местам. Как говорят русские, каждый сверчок должен знать свой шесток. Господин майор, отправляйтесь исполнять свои служебные обязанности.

Глава То, что за мной прислали личный «Юнкерс» шефа абвера адмирала Канариса, свидетельствовало о внимании к моей персоне, и было приятно.

Перед отлетом мне была предоставлена возможность принять душ, побриться и переодеться в мундир майора вермахта, который мне был чуть маловат. Чуть-чуть, но это чуть-чуть не являлось украшением для моей фигуры. Прежняя выправка потерялась, а руки, привыкшие возиться с металлом, никак не гармонировали с моим баронским титулом. Капитан, грозивший расстрелять меня как русского шпиона, теперь обращался ко мне не иначе как «господин барон».

Пойми, внученька, мои чувства. Двадцать четыре года я прожил в России как самый простой пролетарий. Слово это звучит неплохо, но на Украине и в Белоруссии слова «пролетарий» нет.

Их язык более близок к исконно русскому языку и там слово «пролетарий» произносится более понятно – «голодранец». Если бы это слово применялось не в иностранном значении, то революции в России могло и не быть. Кто бы пошел под лозунг «Голодранцы всех стран – соединяйтесь»? Я бы, точно, не пошел.

И другой, уважающий себя человек, тоже бы не пошел. Так и я в этом мундире чувствовал себя как голодранец, залезший в барские хоромы. Хотя этот мундир и титул принадлежали мне по праву.

В Берлин мы прилетели ночью. Я ожидал увидеть город, залитый светом ночных фонарей, но в кромешной темноте я Берлина не видел. С аэродрома меня на машине отвезли в тот же самый дом, в котором я проходил специальное обучение. Все там было так же, как в то время, когда я уехал оттуда. Даже мой лейтенантский мундир кайзеровского рейхсвера висел в шкафу.

Конечно, он был маленький, как на ребенка. Вещь, которую не носят, сжимается от времени, а, может быть, это мы расширяемся со временем. По моей просьбе мне был приготовлен хороший темно-синий костюм, который я придирчиво примерил. Костюм был мне впору, и в нем я походил на джентльмена в возрасте, обремененного заботами об огромном имуществе, раскиданном по нескольким штатам Дикого Запада.

Вечером, во время отдыха мне показали мое досье, и я внимательно прочитал одну из справок, составленную по моим донесениям о состоянии танковой промышленности. Справка касалась одного из самых массовых танков России – БТ, его истории, усовершенствованиях и количестве выпущенных танков.

Это можно назвать шпионажем, но в условиях подготовки к войне реальное положение дел могло охладить горячие головы партийных генералов, которые с пангерманской и всемирной идеей Гитлера должны были убояться полного превосходства России над Германией в танках. Считаем, БТ-7 всех модификаций – 5328 единиц, БТ-5 – 1884, Т-37 – 2627, Т-38 – 1340, Т-40 – 709, Т 26 всех типов – 11208. Итого получается 23096. Даже если это устаревшие модели, то Красная Армия могла задавить своим превосходством любую армию мира, или все европейские – вместе взятые.

Я, внученька, взял не все выпускавшиеся танки, а только их значительную часть, которые относились к типу легких и средних танков, которыми в основном были вооружены все армии мира. Я уже не говорю об авиации. Это пусть подсчитают те, кому это положено.

Я по-своему боролся против войны, так как я чувствовал себя русским немцем или просто русским, потому что жить в России и не быть русским – нельзя. Россия – это особый мир, который перестроит любую систему, любую катастрофу, даже манну небесную под себя, под русского. Я понимал, что приношу вред моей новой Родине, но приношу вред во благо, как тот врач, который говорит об истинном состоянии болезни пациента. Наш пациент, Россия, был здоров, но врачи ему попались такие, что при здоровом организме амбулаторному больному пришлось ампутировать часть рук и ног на Украине и в Белоруссии в первые же дни войны.

На следующий день я был принят адмиралом Фридрихом Вильгельмом Канарисом. По возрасту он был примерно лет на восемь старше меня. Когда я учился в военном училище, он уже был офицером военно-морского флота и работал как разведчик в Испании. С 1935 года возглавил абвер. Чувствовалось, что это искушенный политик, умеющий по блеску паркета определять сегодняшние политические веяния и предлагать то или иное средство для натирки пола.

По тому, что встреча началась с дифирамбов, которые пелись в мою честь, я понял, что разговор предстоит очень серьезный.

Канарис от имени фюрера немецкой нации поблагодарил меня за выполнение важного и ответственного задания во вражеском тылу и вручил орден Железного креста первого класса за ранее представленные сведения о новом танке и Рыцарский крест Креста военных заслуг с мечами за доставленный образец танка Т-34.

Я понял, что адмирал уже успел разыграть карту нового русского танка как крупнейший успех немецкой разведки. По всему выходило, что именно разведка предупреждала о мощи советской армии, о не введенных в действие резервах экономики России, научно-технических и конструкторских разработках и по первому требованию представляла ученым самые свежие образцы вражеской техники.

Несмотря на новинки техники, русские совершенно не уделяли внимания радиосвязи, даже на современнейших образцах вооружения. Я, как говорится, подоспел вовремя на помощь адмиралу Канарису. Война пошла не совсем по тому пути, по какому она планировалась. Мне почему-то пришли на ум эпизоды из книги «Война и мир» Льва Толстого, где он приводил слова командующего австрийской армии о плане операции: «Die erste Kolonne marschiert… Die zweite Kolonne marschiert… Die dritte Kolonne marschiert …». Действительно, гладко было на бумаге, но забыли про овраги. И Достоевский не помог, хотя эта книга была рекомендована для чтения командному составу, чтобы понять особенности русской души.

Я рассказал адмиралу, в каких условиях мне приходилось работать в России и о том положении, какое я сейчас занимаю в сфере оборонной промышленности. Я предупредил, что в России на выходе серийное производство новых танков, которым нет равных в мире. Мобилизационные возможности советской промышленности и идейный дух советских людей настолько высок, что не пройдет и полугода, как перемещенная на Восток промышленность заработает с нарастающими темпами.

Канарис как будто ждал моих слов. Сделав поощрительный жест рукой, он продолжил, что фюрер и Германия очень заинтересованы в том, чтобы я продолжал мою великую борьбу на благо Германии.

– Ваша работа в тылу закончится тогда, когда наши доблестные войска перейдут Урал и двинутся в необъятные просторы Сибири, – патетически сказал Канарис и пожал мне руку. Аудиенция была окончена.

Я вышел из кабинета с Рыцарским крестом на шее и орденом Железного креста первого класса на пиджаке. В приемной меня уже ждал начальник управления по Восточному фронту и сразу провел в свой кабинет.

Сняв ордена, мы на машине уехали в особняк, в котором меня разместили. Мое дальнейшее задание состояло в постоянном наблюдении за развитием танковой промышленности в России с целью недопущения военно-технического отставания Германии от противника. Для этого мне необходимо было вернуться в Россию.

На период подготовки легенды мне предоставлялась возможность хорошо отдохнуть и съездить к своим родственникам, что было для меня очень приятно.

Из родственников у меня оставался младший брат и несколько двоюродных братьев, которые меня практически не помнили.

Встреча с родственниками оставила несколько гнетущее впечатление. Мой брат, уверенный в том, что меня уже нет в живых, чувствовал себя фактическим владельцем семейного гнезда фон Гогенхеймов. Мое появление было для него несколько неожиданным, и он все время ждал, когда я предъявлю свои права на отцовское наследство. Поэтому все три дня, что я пробыл дома, это ощущение так и не покидало его.

Мой отъезд в Берлин принес чувство облегчения для всей нашей семьи. Создавалось впечатление, что я уже был похоронен и вылез на свет Божий только для того, чтобы только досадить родственникам.

В абвере несколько специалистов трудились над разработкой моей легенды возвращения в Россию. Все предложенные варианты я отбросил сразу. Заброска с парашютом исключалась, так как мое появление в тылу сразу означало полный провал. Кроме того, я никогда не прыгал с парашютом и прыгать никогда не буду. Такие попытки уже были, когда я работал у Павла Сухого в его конструкторском бюро, и молодые инженеры конструкторы для собственного самоутверждения и причастности к авиации совершали прыжки с вышки в городском парке отдыха.

Меня нужно доставить в то место, где я в бессознательном состоянии был извлечен из танка, и исключить встречу с солдатами вермахта на моем пути к линии фронта.

Мои документы и документы моих спутников находились в абвере. Их тела закопаны в лесу недалеко от места, где танк был подбит. С этого места мы и будем идти. Времени прошло всего две недели, но немецкие войска уже взяли Минск, всю Прибалтику и сейчас ускоренным маршем двигаются к Москве. Сколько времени пройдет, пока я доберусь до наших, не известно. И доберусь ли я вообще? Как отнесутся ко мне после возвращения? Вернусь ли я к своей работе? Все эти вопросы были записаны в уравнение, которое будет решаться в случае, если я останусь в живых во время моего пути.

За неделю до моего возвращения в район Гродно к месту, где был подбит наш танк, полевая жандармерия по приказу из абвера провела тщательные поисковые мероприятия по поиску четвертого члена экипажа танка, уничтожившего колонну мотопехоты. По описаниям выходило, что это должен быть опытный офицер-танкист в звании не менее капитана.

Естественно, они никого не нашли, зато довели до населения легенду о скрывшемся танкисте.

С соблюдением мер секретности, ночью меня доставили на гродненский аэродром и на машине вывезли в лес, к месту, где были похоронены мои танкисты. Они были зарыты в общей могиле, над которой я установил деревянный крест из связанных между собой веток, и на листочке бумаги начертил схему нахождения могилы. Затем меня отвезли километров на тридцать к востоку от города. Провожал меня начальник управления. С собой у меня не было ничего, кроме документов погибших механиков завода. Пожелав мне удачи, начальник управления уехал, а я остался один на опушке леса недалеко от дороги, по которой изредка проносились военные машины.

Глава Я уже не майор немецкой разведки, а танкист из подбитого русского танка Т-34. Мне нужно выбираться к своим.

По расчетам на карте, от Гродно до линии фронта было не менее двухсот километров. Этот путь я должен проделать один, полагаясь на помощь местного населения и избегая встреч с немецкими войсками и, особенно с полевой жандармерией. Хотя у меня был пароль на случай задержания, но это можно было использовать только в крайнем случае. Любая информация о моем задержании оккупационными властями, в конце концов, могла стать известной органам НКВД после освобождения этих территорий. А то, что это будет именно так, я не сомневался.

Я шел вдоль дорог, скрываясь в опушках леса. Временами лес то подходил к дороге, то удалялся от нее настолько, что казалось, что идешь совершенно в другую сторону. Встречавшиеся по пути деревни я обходил стороной. За день я прошел не более двадцати километров, но вымотался окончательно.

К вечеру я прилег на земле, забравшись поглубже в лес, и сразу провалился в тяжелый усталый сон. Проснулся я еще затемно от утренней прохлады и чувства голода. Достав из кармана кусок хлеба, я стал жадно есть, не думая о том, чем я буду питаться дальше.

Лес шумел. Казалось, что по нему ходят люди, которые разыскивают меня с недобрыми намерениями. За каждым кустом виделся притаившийся человек с оружием. Со стороны кто-то гулкой поступью подбирался ко мне. Мне стало страшно в лесу.

Взяв себя в руки, я стал прислушиваться к шуму леса. Скрипели деревья, шурша по ветру вершинами, но шагов не было. Как бы ни крался человек, бесшумно пройти невозможно. Обязательно хрустнет ветка под ногой или отведенная в сторону ветка прошуршит не так, как шумят листья на ветру. Успокоившись, я стал слушать шум леса и заснул.

Проснулся я от ясно слышимых шагов вблизи меня.

Затаившись, я начал всматриваться в сереющий на рассвете лес.

Затем я услышал голоса. Недалеко от меня находились четыре или пять человек. Подобравшись поближе, я увидел военных. Одного офицера и трех солдат.

– Наши, – успокоился я и вышел прямо на них.

Офицер с перевязанной рукой, капитан, приказал предъявить документы, а один солдат быстро обыскал меня.

Другой солдат в это время держал меня под прицелом винтовки.

По их согласованным действиям было видно, что здесь собрались не случайные люди.

Рассмотрев мои документы, офицер спросил, кто я и что здесь делаю. Я рассказал ему свою одиссею, опустив визит к адмиралу Канарису и поездку в мое родовое поместье. Капитан сказал, что он уже слышал о том, как один советский танк новой конструкции разгромил колонну мотопехоты, но попал в засаду и был подбит.

– А как тебе удалось спастись? – спросил капитан.

Пришлось разъяснять, что я непосредственного участия в бою не принимал, просто находился в танке на подаче снарядов.

Вытащив экипаж из подбитого танка, и убедившись, что они все погибли, я забрал у них документы и ушел в лес, так как заметил приближающихся фашистов. Подъехавшим немцам было не до убитых. Наскоро их обыскав, они зацепили подбитый танк на буксир и увезли в сторону Гродно. К вечеру я вернулся на место гибели танка, похоронил убитых и зарисовал схему их захоронения. Сейчас пробиваюсь к своим.

Рассказ убедил капитана в том, что я говорю правду, но настороженность этой четверки ко мне не исчезала. Для них я был штатский, «шпак», пришедший к тому же без оружия. Вместе они обсуждали какие-то дела, куда-то уходили, не приглашая меня с собой. Возвращались с продуктами, иногда навеселе.

Когда я поинтересовался, что мы собираемся дальше делать, создалась такая неловкость, словно я напрямую попросил их выдать страшную военную тайну. До сих пор я даже не знал их имен, но и качать какие-то права у меня не было прав: я был полностью на их довольствии.

Но на третий день утром я проснулся один. От костра шел дымок, а моих незнакомых, не знаю, как их назвать, не было. Не было и моих документов. Хорошо, что живым проснулся.

Единственное, что мне запомнилось о них это темно-красные петлицы, которые я принял за пехотные. Если это НКВД, то у капитана должна быть эмблема с круглым мечом и щитом на рукаве. Но эмблемы я не видел. Да и по их виду нельзя было определить, что они были в боях.

Надо было идти дальше. Насколько я помнил карту, впереди должен быть город Лида. На восток. Если на северо восток, то дорога выведет в сторону Вильнюса. От Лиды надо идти на город Молодечно. Затем должен быть Минск, Борисов, Орша, Рудня, а затем Смоленск. Из Смоленска через Сафоново и Вязьму в Москву. Путь предстоял неблизкий. Без документов, без продовольствия. Я даже не представлял себе, как можно пройти этот путь, не встречаясь ни с кем.

Придерживаясь дороги, по лесу, обходя населенные пункты, я пошел к линии фронта. Иногда вечером я подбирался к какой-нибудь деревне. С края огорода подкапывал картошки, рвал лук или то, что попадется под руку.

Один раз, когда я копал картофель, отчаянно залаяли собаки, и из дома по огороду был открыт автоматный огонь.

Засветили карманные фонари «Даймонд», и за мной была организована погоня. Спас батюшка-лес.

Блуждая по лесу, я потерял ориентировку, и шел неизвестно куда. Остановившись, я сориентировался по деревьям и понял, что опять ушел на запад. Припасов не было, а голод рисовал в воображении то борщи, то гуляши с макаронами и аппетитной подливкой. Однажды я настолько реально представил себе наваристый борщ, что начал реально воспринимать его запах, приправленный дымком. Налицо были галлюцинации, но настолько реальные, что я, не в силах бороться с явным помутнением рассудка, пошел в ту сторону, откуда мог доноситься такой запах.

Пройдя метров пятьсот, я наткнулся на лагерь, в котором находилось человек тридцать вооруженных людей. Все в штатском, но вооружены винтовками, а в сторонке стоял пулемет «Максим». Говор был русский. Я мог произнести только одно:

«Дайте поесть». Трехсуточное блуждание по лесу сделало свое дело. Я с такой жадностью набросился на борщ и хлеб, что не заметил, как выхлебал целую миску. Я попросил еще, но вдруг мне стало плохо, появились такие резкие боли в животе, что я упал на землю и потерял сознание.

Очнулся я оттого, что кто-то вливал мне в рот что-то очень горькое. Боль в области живота немного утихла, но я все равно чувствовал себя очень плохо. Желудок не сработал от такого количества пищи. Вечером меня поили легким бульоном с сухариками.

На следующее утро меня привели к начальнику.

Начальником оказался невысокий, полноватый человек в очках, который представился командиром партизанского отряда и вежливо предложил мне рассказать о себе. Я рассказал о себе все, что произошло со мной с того момента, как я с группой механиков отправился на починку поврежденного танка и до того момента, как я спасался от погони.

Последние слова насторожили командира партизанского отряда, и он стал скрупулезно выяснять, как называлась деревня, где я был, сколько человек за мной гналось, были ли с ними собаки. Узнав, что это произошло три дня назад, он успокоился и стал выяснять, что мне известно об обстановке на фронте. Мне было известно ровно столько, сколько и ему. От него же я узнал, что из активистов района был создан партизанский отряд, сделана база в лесу. По его подсчетам, не пройдет и месяца, как Красная Армия погонит немцев обратно на запад и партизанам больше не придется сидеть в лесу. Связи ни с кем у него нет. Какая обстановка складывается в окрестностях, ему не известно. Он ждет связных от областного комитета партии с указаниями о действиях.

Пока ни в какие стычки с немцами они не ввязываются, так как не получали на это указаний.

Получался какой-то санаторий в лесу для партийно хозяйственного актива. Узнав, что я служил в Красной Армии, имею высшее образование, инженер-конструктор военной техники, знаю таких выдающихся людей как Туполев, Дегтярев, неоднократно видел Серго Орджоникидзе, командир отряда стал относиться ко мне с большим уважением, несмотря на то, что у меня вообще не было никаких документов. По этой же причине мне пришлось исписать несколько листов бумаги, где я подробно изложил свою биографию и по дням расписал свое пребывание в зоне боевых действий с указанием фамилий и званий должностных лиц, с кем я общался. Эта биография являлась единственным документом, подтверждающим мою личность.

Отсиживаться в этом санатории не было никакого смысла.

Рано или поздно продукты закончатся. Первая же вылазка за ними будет стоить жизни, как заготовителям, так и тем, кто их послал.

Пользуясь тем, что я служил в Красной Армии, а также, имея военное образование, я рекомендовал командиру отряда, во первых, выставить боевое охранение, чтобы не быть застигнутым врасплох противником. Во-вторых, организовать разведку местности и сбор данных об обстановке. В-третьих, попытаться установить связь с обкомом и через них с военным командованием. В-четвертых, необходимо установить связь с активом, который будет снабжать продовольствием и теплыми вещами, так как уже начинается август, и скоро придет осень.

Узнав, что я был членом комсомола, командир пригласил меня на партийное собрание, которое должно было заслушать мое сообщение и принять по нему решение.

Партсобрание шло довольно бурно. Высказывалось много мнений, но основная мысль была такая: никто не имеет права рисковать судьбой целого отряда, который является базой для разворачивания партизанского движения в области. Те, кому это положено, знают о местонахождении отряда и его задачах. Вопрос пополнения продовольствия и запасов теплой одежды правильный, но действовать нужно осторожно. Один из выступавших проявил должную этому времени бдительность и заявил, можем ли мы доверять человеку, у которого нет никаких документов, и не является ли он немецким шпионом, специально внедренным в партизанский отряд.

Вопрос был поставлен правильно и остудил энтузиазм членов партячейки. После рассуждений постановили, что рядом со мной должен находиться проверенный член партии, чтобы проверить меня в практическом деле, а, если нужно, то и расстрелять, как предателя. Пожалуй, я поступил бы также.

Моим «дядькой» был назначен бывший начальник заготовительной конторы, который по инвалидности не был призван в армию: поврежденный коленный сустав заставлял волочить ногу. В группу вошли еще два человека, один работал в ЗАГСе, а другой счетоводом, или как сейчас говорят, бухгалтером в заготконторе.

Глава Я понимал, что в партизанском отряде мне предстоит провести немало времени, прежде чем я смогу выбраться за линию фронта. Поэтому я смирился с тем, что обо мне нет никаких известий ни у моей семьи, ни у моего руководства. Нужно было завоевывать авторитет в партизанском отряде, чтобы не окончить свою жизнь в наскоро вырытой яме неподалеку от лагеря. Время военное. Перспектива начинать какие-то действия, тем более военные, была не по душе большинству сидящих в зарослях партизан. По этой причине мне могли пришить и действия, провоцирующие утечку сведений о сверхсекретном партизанском отряде.

Для первой вылазки оружие мне не дали. Отряд находился примерно в одном дневном переходе от ближайшего населенного пункта. С учетом леса, это расстояние составляло примерно километров тридцать. Поход наш похож был на конвоирование преступника, задержанного в лесу: я впереди, а за мной с винтовками наперевес мои спутники-конвоиры.

К вечеру мы встретили окруженцев, майора и двух сержантов. Встреча чуть было не закончилась перестрелкой.

Военные, увидев вооруженных людей, сразу бросились на землю к деревьям, изготовившись для стрельбы. После нескольких окликов «кто вы?», наконец откликнулся счетовод, спросив то же, что спрашивали военные – «кто вы?».

Поняв, что обмен окликами «кто вы?» не приведет ни к какому результату, майор ответил, что они – подразделение Красной Армии, и если они не получат ответа о том, кто мы такие, они открывают огонь. Счетовод, понявший, что опасности в принципе никакой нет, ответил, что мы являемся местным партизанским отрядом. Военные осторожно поднялись с земли и осторожно, держа оружие наготове, подошли к нам. Проверив документы друг друга, мы сели в кружок перекурить первую военную опасность. Человека, побывавшего в боях, отличает способность быстрее преодолевать страх. Военные уже разговаривали спокойно, а у счетовода, ставшего старшим среди нас, голос еще подрагивал.

Узнав, что мы идем в населенный пункт NN, майор сказал, что они уже там побывали и видели до взвода немецких солдат, которые обеспечивают выборы органов местного самоуправления в селе: бургомистра, старосты, начальника полиции.

Органы управления будут заниматься поддержанием общественного порядка, организацией работ в колхозе по разведению домашних животных, выращиванию хлеба и овощей для нужд немецкой армии. По его сведениям, немецкие гарнизоны расположены в районных центрах, на узловых станциях, в крупных населенных пунктах, на стратегических дорогах. Но в каждом селе есть подразделения местной полиции.

Выслушав рассказ майора, наш старший решил возвращаться в отряд. Мы встали, попрощались с военными, и пошли в обратный путь.

Наши действия настолько ошарашили майора, что он поначалу и слова сказать не мог. Идя вслед за нами, он растерянно говорил:

– Товарищи, постойте, куда же вы, а как же мы?

Старший ему на это ответил, что командир категорически запретил кого-то приводить в отряд, тем более военных, выходящих из окружения.

Эти слова вышибли пробку, которая закрывала бутылку с красноречием майора. Такого мата я не слышал, ни ранее, ни потом. Подойдя к старшему, он так дал ему в зубы, что тот, выпустив из рук винтовку, рухнул на землю. По команде майора и под прицелом сержантов мои спутники бросили оружие.

Выбрав в лесу полянку, майор построил нас в одну шеренгу и начал заниматься с нами строевой подготовкой.

Сначала командовал сам, потом команды стали подавать военные.

Не знаю, сколько бы мы занимались, если бы счетовод не попросил прощения за сказанные им слова. После этого оружие было возвращено моим спутникам. Отойдя вглубь леса километров на десять, мы устроились на ночлег.

Майор установил очередь для дежурства ночью. Мне выпало дежурить с ним. От него я узнал, что немецкие войска уже взяли всю Белоруссию, Прибалтику и сейчас находятся в районе Смоленска. Пройти через линию фронта бесполезно. Необходимо действовать в тылу немецких войск. Военный всегда остается военным. Я коротко рассказал о себе и о встрече с другими военными, которые бросили меня и взяли все мои документы.

Об атаке пехотной колонны одиночным советским танком майор слышал от местных жителей. Слышал и о том, что весь экипаж танка погиб.

– А до тех вояк мы еще доберемся, – сказал майор.

Обстановка в партизанском отряде, откуда мы пришли, сильно его удивила, так как никто из местных жителей ни о каких партизанах не слыхал. Немецкие гарнизоны и полицейские участки чувствуют себя спокойно.

– Ты только поддержи меня в партизанском отряде, – сказал майор, – и об этом отряде услышат и в Москве, и в Берлине.

Глава Наше прибытие в отряд было встречено настороженно и, я бы сказал, недоброжелательно. Командир партизанского отряда, заслушав нашего старшего, вышел с важным видом из землянки и с барской пренебрежительностью, присущей уполномоченному райкома в беседе с председателем колхоза, заявил майору:

– Кто вы такой, чтобы заниматься самоуправством и рукоприкладством в зоне действия партизанского отряда «За Родину и Сталина»? Кто вас приглашал сюда? Если вы бросили свою часть, то идите и ищите ее, мы не военное подразделение, и вы здесь свои порядки не устанавливайте. Это я вам заявляю официально, как человек, поставленный на это место вышестоящими партийными органами.

Майор стоял покрасневший. Последние слова не могли не вывести из себя майора, они даже сейчас выводят из себя всех, кто через много лет после войны, слышит в военкоматах и органах социального обеспечения:

– А мы вас туда не посылали, где вы свое здоровье потеряли. Обращайтесь к тем, кто вас туда посылал.

Слова эти говорятся специально для того, чтобы вывести человека из себя. Взбешенный таким отношением человек начинает говорить все, что он думает об этих людях, не разбирая выражений. А это уже хулиганство. За это привлекают к ответственности. Увели человека в КПЗ, а вместе с ним и поднятую проблему. Верные сыны вождя и учителя всех народов Сталина, изрекшего – «нэт чэловека, нэт проблэмы» – и сейчас живут и здравствуют так же, как во время сталинизма, оттепели, развитого социализма, закручивания гаек и демократии.

Майор был человек выдержанный. Прошел, вероятно, большую школу партийных собраний, чисток и являлся мастером подковерной борьбы. Спокойно достал из кармана партийный билет, показал его всем и снова положил в карман гимнастерки.

Затем достал из планшета листок бумаги, передал его мне и попросил прочитать, так как я находился рядом с ним.

В листке, имевшем угловой штамп штаба 3 армии, было написано и мною прочитано:

– Приказ. Майору Кобурову И.Л. дано право подчинять под свое командование все отходящие части и подразделения, не имеющие связи со своим командованием, для организации отпора немецко-фашистским захватчикам. Подпись: начальник штаба армии генерал-майор такой-то. Печать.

Все это я произнес громко и торжественно. Работник ЗАГСа, стоявший рядом со мной тоже прочитал приказ и подтвердил его подлинность.

Спрятав приказ в планшет, майор Кобуров предложил прямо здесь на поляне провести открытое партийное собрание с повесткой дня: «Отчет о боевых действиях партизанского отряда «За Родину и Сталина» за период с 22 июня по 22 августа года.

К моему удивлению, секретарем партячейки, насчитывающей шесть человек, оказался счетовод, получивший по зубам от майора и вместе со мной занимавшийся строевой подготовкой в лесу.

Он сходу заявил, что партийная ячейка знает, когда ей собираться и какие вопросы ей обсуждать. Но предложение майора было поддержано большинством, включая молодежь и солидных мужиков лет под сорок.

В этот момент в дело вмешался командир отряда, заявивший, что пока он здесь командир, он не позволит разваливать в отряде дисциплину.

Вместо организованного мероприятия образовался стихийный митинг, на котором все старались выложить майору вопросы, мучившие их больше всего. Так, иногда, заезжему из района или области лектору пытаются высказать все наболевшее о низких удоях, пьянстве председателя, невнимании к молодежным проблемам, не понимая, что выйдя на улицу, лектор вдохнет чистый деревенский воздух, сразу забудет все, что ему говорили, а после рюмки водки, закушенной огурчиком и салом, подумает:

красота-то какая, и чего людям не живется здесь спокойно, лезут с какими-то проблемами.

Майор очень внимательно слушал всех говоривших, задавал вопросы, что-то сам говорил об обстановке в близлежащих населенных пунктах, в которых он уже побывал и был знаком с некоторыми жителями, которых знали в отряде.

В разговоре выяснилось, что никаких боевых операций отрядом не проводилось. Что делается в округе, не известно. Наш выход – это только первая ласточка, закончившаяся ничем.

Предложение майора начать борьбу с захватчиками было горячо поддержано большинством собравшихся, но снова вмешался командир, чувствуя потерю управления отрядом.

Кое-как построив отряд, командир произнес речь, в которой подчеркивалась важность выполняемого ими задания – готовиться к решающим боям, когда подойдет Красная Армия.

– А дезертиры пусть уходят с новоприбывшими, не держим, но потом пусть пеняют на себя, – патетически произнес он.

Предложение уйти вынесено командиром партизанского отряда. Майор не стал делать паузу, вышел перед строем и сказал просто:

– Кто со мной бороться с захватчиками, защищать своих родных, свою землю, становись рядом со мной.

Десять человек, в том числе и я, подошли к нему и встали в одну шеренгу. Человек пять-шесть колебались, шагая то в одну, то в другую сторону. Но боязнь ответственности перед партийным работником, не перед партией, остановила их. Командир партизанского отряда не дал нам ни оружия, ни продовольствия, и мы сразу ушли с места стоянки отряда.

Я должен был уйти с ними, мне нужно было попасть туда, куда меня направила моя служба, туда, где была моя работа, которую я честно выполнял, не как сотрудник разведки, и была моя семья, которой я дорожил. В том отряде я мог сидеть до маковкина заговенья, покуда не пришел бы небольшой немецкий отряд и не разбил наголову неопытных партизан.

К вечеру мы сделали стоянку километрах в пятнадцати от села, куда мы направлялись днем раньше. Я и еще одна девушка были направлены в село для разведки.

Понаблюдав за деревней и не заметив ничего подозрительного, мы с огорода зашли в одну хату. В доме была одна пожилая женщина, занимавшаяся чисткой картофеля.

Узнав, что мы издалека, она накормила нас и посоветовала не ходить по улице, так как в деревне есть три полицейских из числа местных жителей, которые сразу нас арестуют и отправят в район в гестапо. Выяснив, где живут полицейские, и попросив немного продуктов для больного товарища, мы вернулись назад.

Так родилась наша первая операция по ликвидации полицейского участка в деревне. Сопротивления мы не получили, хотя одному полицейскому пришлось приложить прикладом по темечку. Хотели устроить показательный суд над ними, но жители все сидели по домам, и мы не стали их сгонять на сход. Просто прошлись по домам и заявили, что советская власть существует, и будет строго карать тех, кто идет на службу к оккупантам.

Одновременно мы собирали продовольствие и одежду для отряда.

Первая победа окрылила партизан. Появилось продовольствие и кое-какая одежда потеплее. Добавились три винтовки и наган. Но на следующий день нам пришлось срочно покидать лагерь и ускоренным маршем уходить вглубь леса, спасаясь от полуроты полевой жандармерии, приехавшей для наведения Ordnung в деревне, где мы побывали.

Преследовали нас не долго, так как ответного огня мы не открывали. Силы были неравными. Один выстрел мог погубить весь наш маленький отряд.

В деревне полицаев высекли. Ушибленного нами назначили начальником участка. Жителей предупредили, что за пособничество бандитским шайкам, они будут строго наказаны, вплоть до расстрела наиболее активных помощников бандитов.

При повторном посещении деревни жители были менее приветливы с нами. Если что и давали, то просили прийти за этим ночью и взять с огорода, чтобы никто не мог донести об их пособничестве партизанам.

Докладчиков и доносчиков в деревне хватало и при советской власти, и при оккупантах. Выявить их трудно, так как гестапо и НКВД работали по одним и тем же принципам:

конспирация, конспирация и еще раз конспирация. Любая информация полезна. Секретному сотруднику удача улыбается раз в жизни, но и повседневное знание обстановки приносит огромную пользу.

Полицаи дали нам вооруженный отпор. Им терять было нечего. Если снова отдадут оружие, то их расстреляют немцы.

Если не отдадут нам, то их расстреляем мы. Боем это не назовешь, а была перестрелка, на которую сбежались посмотреть детишки и любопытные бабы. Издали смотрели мужики, хмуро покуривая у плетней.

Наконец с полицаями было покончено. Двое застрелены, а третий, сопротивлявшийся в первый наш приход, раненый, расстрелявший все патроны, сидел на полу у разбитого окна, успокаивал припавшую к нему рыдающую жену и гладил голову белобрысого парнишки лет десяти, который волком смотрел на нас. Как он мог относиться к тем людям, которые стреляли и ранили его отца? Как к освободителям? А немцы ему лично ничего плохого не сделали. В двух домах выли бабы и дети над телами убитых мужей и отцов. Мы сделали правое дело, но ведь и те, кто живет в деревне, в поле-то работают на оккупантов. И за работу получают оккупационные марки. Их как, тоже расстреливать?

Кобуров приказал недобитого полицая расстрелять, чтобы другим было неповадно идти служить в полицию. Раненного, под вой большинства деревенских баб, поволокли к стене амбара.

К Кобурову подошел дедок в кожушке и сказал:

– Что, сынок, его расстреляешь, потом меня расстреливать придешь? Окромя меня в полиции служить-то некому будет.

Полицию немцы все равно создадут. Они на этот счет принципиальные. За порядком следят. Мужики-то в нашей полиции все нормальные были. Не пьяницы и дебоширы. Всем опчеством выбирали их, в ноги кланялись, чтобы за опчество-то пострадали. Наши-то придут, по головке их не погладят. Вы нас защитить не смогли и за это на нас же отыгрываться будете. Не дай Бог, немцы заместо этих пришлют бандюков откуда-нибудь.

Ни нам житья не будет, ни вам какой-нибудь помощи от нас.

Деревню нашу вы уже погубили. Давайте забирайте с собой тех, кого еще можно спасти, пацанов молодых да девок, вот еще трое мужиков с вами пойдут, семьи бросят, чтобы живыми остаться. А мы тут старики да бабы с детишками немецких наказаниев дожидаться будем. А Федора не трогайте, лучший бригадир был. И так вы его уже покалечили. Пришли бы по добру, с людьми бы поговорили, и не было бы необходимости в людей стрелять. Благо бы у нас гарнизон какой немецкий стоял. Да и гарнизоны, говорят, тоже себя спокойно ведут. Со своими-то в гражданскую навоевались.

Прав был старик. Раненного мы не стали трогать, только оружие го взяли.

Из деревни с нами ушло двенадцать человек, добавив к нашему вооружению три винтовки и наган. Но чувство от первого партизанского боя осталось такое, как будто мы ворвались в чужую хату, порешили хозяев, а самый старый член семьи, смерти не боясь, стоит и совестит нас.

Расплата от немцев пришла незамедлительно. Порка в деревне была страшнейшая. Бандюки пороли и остались в деревне, установив в ней порядки военного времени. Хорошо, что деревню не сожгли. Прав был дед. А раненного нами Федора немцы наградили орденом за военные заслуги, начисто отрезав ему пути к возвращению на освобожденную Родину.

Глава Не хочу я бередить душу ни свою, ни твою воспоминаниями о партизанских делах. Дифирамбы в мемуарах партизан совсем не имеют общего с реальными партизанскими делами. Почитай, Наташенька, на досуге Олеся Адамовича и Овидия Горчакова. Мне созвучны их мысли не потому, что я немец, а потому, что я – человек и стараюсь по-человечески относиться к каждому явлению в жизни.

Народ не бежал в партизаны. Не рвался. Это мы создавали условия, чтобы люди уходили в партизаны, спасаясь от преследования и возмездия оккупационных властей.

Ты прекрасно понимаешь, что все вооруженные подразделения должны снабжаться с военных складов. На военные склады имущество поступает с заводов и фабрик, колхозов и совхозов. Все это оплачивается государством и направляется на снабжение частей. Стройная система, которая существует веками.

А если из этой системы выкинуть склады и государство, которое оплачивает расходы, то как прикажете существовать воинским подразделениям? За счет местного населения и военных трофеев.

Военные трофеи не всегда велики. В основном, вооружение и боеприпасы. А продовольствием снабжало местное население, точно также, как снабжало оно и оккупационную администрацию.

Если продовольствие добровольно не отдают, то его реквизируют. Одни приходят и говорят: где продовольствие, для партизан его бережешь? Другие приходят и говорят: где продовольствие, для фашистов его бережешь?

– Куды бедному хрестьянинину податься, – говорил старик в фильме «Чапаев». – Белые придут – грабют, красные придут – тоже вроде бы… Крестьянин поставлен перед выбором, подчиняться кому то одному – либо партизанам, либо фашистам. За снабжение партизан – кара от оккупантов. За снабжение оккупантов – кара от партизан. Вот и получалось расслоение жителей по идейно материальному признаку.

Оккупационные власти создавали видимость закупок продовольствия, расплачиваясь оккупационными марками.

Партизаны ничем не расплачивались. Считалось, что этим зачтется вина людей за нахождение на оккупированной территории.

Диверсионные действия партизан вызывали гнев и возмущение фашистской администрации, как в оккупированных районах, так и в самой Германии. Война есть война. В боях и в сражениях гибнут десятки, сотни, тысячи людей. Это воспринимается как необходимые жертвы борьбы с врагом. А гибель людей вдали от фронта, зарезанных на темной улице, застреленных среди белого дня, взорванных в квартире, в кинотеатре, подорвавшихся на мине, свалившихся под откос в поезде, отравленных едой воспринимается во всем мире однозначно как бандитизм.

Если это не так, то почему «благородные» действия чеченских экстремистов, ирландской республиканской армии, басков в Испании и других революционно-марсксистско фашистских групп вызывают гнев и возмущение у нормальных и неполитизированных людей, воспринимаются как терроризм и бандитизм? Действия социал-демократических большевистских групп перед революцией в России ничем не отличались от того, чем занимались мы.

Если партизаны (бандиты) неуловимы, то им хорошо помогает местное население. Получается война не с партизанами (бандитами), а со всем населением. Партизанские войны всегда заканчивались поражением тех, кто боролся с партизанами, то есть со всем народом.

Умных история учит, но всегда есть такие страны, которых история толкает во всякое дерьмо, но как только попадается новое дерьмо, так они с радостью в него вваливаются.

Возьми такой аспект. Каждое вооруженное столкновение кроме убитых предполагает наличие пленных, а разведывательный поиск – захваченных «языков».

В действующей армии для них предназначены лагеря военнопленных. Содержание в лагерях, естественно, разное. К русским везде относились отвратительно, как к не подписавшим конвенцию о военнопленных. В СССР военнопленных быть не могло, могли быть только предатели. А в партизанских отрядах лагерей военнопленных не было, а пленных и «языков» брали.

Партизанский отряд мобильный и обременять себя военнопленными не мог. До сих пор мне снятся глаза людей в немецкой военной форме, в форме полицаев, может быть, ни разу не стрелявших в живых людей, которых расстреливали сразу после допроса.

Если партизанское движение одной стороны это государственная политика, то и к партизанскому движению другой стороны нужно относиться с государственной точки зрения, приравняв партизанские движения к числу воюющих подразделений, распространяя на них законы ведения войны. И ведь до сих пор ни одна международная конвенция не признала партизан в числе «комбатантов» – то есть воюющих, кроме тех партизан, которые воевали за победителей.

Такая точка зрения у меня несколько изменилась после того, как я увидел, что делают мои сородичи на оккупированных территориях и как они обращаются с военнопленными. После всего увиденного, у меня даже морального права и желания называться немцем не было.

Почему я должен быть лучше русского, украинца, еврея, белоруса, молдаванина? Да, у нас есть различия в степени цивилизованности и общего развития. Нам что-то не нравится в них, но это не может быть обоснованием для их поголовного уничтожения. Он человек, и я человек. И отношения между людьми должны быть человеческими.

Немецкая армия была укомплектована преимущественно рабочими, привыкшими к рабочей дисциплине, умеющими обращаться с техникой. Им противостояла страна, живущая в двенадцатом году сплошной индустриализации.


Страна автобанов сражалась со страной плохих дорог.

Страна развитой промышленности вторглась в страну, едва оторвавшуюся от сохи, где большинство населения уже во взрослом возрасте впервые увидело автомобиль или трактор. Тем не менее, по-нашему отсталые люди отважно подходили к технике, быстро ее осваивали, учились и делали такие образцы техники, которые никто не мог превзойти. А любовь русских к родине, самопожертвование за нее свели на нет немецкое превосходство в технике, образовании и дисциплине, чем мы всегда так гордились.

Любая жестокость порождает ответную жестокость.

Жестокое отношение немцев к гражданам на оккупированных территориях порождало ответные действия. Чем больше жестокостей со стороны оккупантов, тем активнее партизанское движение. И чем активнее партизанское движение, тем активнее и более жестоко проводятся карательные акции.

Это все равно, что тушение пожара бензином или порохом. Это никто не хочет понимать ни в просвещенных, так сказать, странах, ни в отсталых. Мы с тобой видели, как вся Европа и Америка объединилась против Югославии.

Гуманитарными бомбежками вынудили уйти в отставку президента Югославии. Тень Гитлера летала над этими странами, благословляя на победу в войне с народом, который не хотел развязывать новую мировую войну. А если бы не стерпела Россия, Китай, Индия, Иран, Ирак, Ливия и бросились бы на защиту Югославии? Мы были на грани новой мировой войны под лозунгом немецких канцлеров «Drang nach Osten».

Война, война и война. Хотя не все представители оккупационных войск были бандитами, относившимися к русским как к скоту, но судят не по большинству, а по ярким представителям оккупантов – участников массовых казней, грабивших и убивавших местных жителей, расправлявшихся с безоружными пленными. Не все немцы звери, но достаточно одному совершить какое-нибудь зверство, как ярлык зверя мгновенно прилепляется ко всем представителям этой нации. Я был настоящим партизаном, и проявление эмоций было направлено только в одну сторону – уничтожать звериных выродков моей нации.

Против партизан велась настоящая война. Создавались «ягдкоманды» из специально подготовленных военнослужащих спецчастей, перекрывались и минировались возможные пути движения партизанских групп, организовывались засады, налеты на стоянки и партизанские колонны, в отряды внедрялись секретные сотрудники из числа местных жителей для проведения диверсий и сбора данных, осуществлялись карательные акции.

Одним словом, войска, относящиеся к системе полиции и внутренних дел, применяли против партизан те же методы, которые использовались и партизанами.

В Германии очень серьезно относились к борьбе с партизанами. К концу войны в январе 1944 г. был учрежден знак «За борьбу с партизанами» для военнослужащих частей СС и полиции, отличившихся в борьбе с партизанами. В дальнейшем им также награждали военнослужащих сухопутных сил и личный состав вспомогательных частей, участвовавших в противопартизанской борьбе. Знак представлял из себя бронзовый венок из дубовых листьев, на который налагался меч со свастикой, погруженный острием в клубок ядовитых змей.

Советское руководство еще раньше учредило медаль «Партизану Отечественной войны» двух степеней – серебряной и латунной. На лицевой стороне медали – профильное изображение Ленина и Сталина, повернутое влево, и надпись «Партизану Отечественной войны». На оборотной стороне медали надпись в три строки «За нашу Советскую Родину».

«За нашу Советскую Родину» можно было делать все, даже уничтожать военнопленных и карать без суда и следствия предателей, работавших в местном самоуправлении на оккупированной территории. Время было такое, военное. Военные преступники бывают только среди проигравших. Хотя, мои соотечественники натворили в России столько, что вряд ли Бог или какой-то высший суд оставил это без наказания.

Полтора года я пробыл в партизанском отряде. С помощью абвера я стал довольно-таки знаменитой в партизанских кругах личностью.

Все началось с того, что в сумке офицера полевой жандармерии мы обнаружили мою фотографию, на которой было написано, что Луконин Иван Петрович подлежит уничтожению как член экипажа танка, уничтожившего колонну 4 пехотного батальона. Для партизан это стало что-то вроде моей визитной карточки и удостоверения личности, а мне стало ясно, что, не обнаружив моего появления в месте, куда эвакуирован мой завод, абвер стал меня разыскивать в составе партизанских отрядов. И меня нашли с помощью осведомителей, которых десятками забрасывали в зоны действия партизанских отрядов. Несомненно, что с помощью агентуры была проведена моя установка и собраны данные о моей деятельности, в результате чего появилась пометка о необходимости моего уничтожения.

Абвер мог самостоятельно решить задачу установки моего местонахождения, но, вероятно, в дело вмешалось имперское управление безопасности и его подразделение – гестапо, осуществлявшего контрразведывательную работу среди населения оккупированных районов и подминавшего под себя органы военной разведки.

Одного агента гестапо выявили при покушении на мою жизнь. Во время засады на дороге в ходе вспыхнувшей перестрелки я почувствовал удар в левый бок. Удар меня очень изумил, так как я лежал за пнем, и для обстрела противником были доступны только правое плечо и часть лица. Повернувшись, я увидел, что один из партизан выбивает пистолет из рук другого.

Засада скоротечна, три-пять минут. Забрали документы и оружие с дороги, связанного партизана из нашей группы и ушли в расположение отряда.

Объяснение задержанного обычное – случайный выстрел попал в меня. Партизан, связавший агента, рассказал, что обернувшись посмотреть, почему не стреляет его сосед, увидел, что тот целится из пистолета в меня. Выстрел он не успел предупредить, и поэтому бросился на стрелявшего, так как тот с тыла мог уничтожить всю нашу группу. Раскололи агента только тогда, когда приговорили его к расстрелу. Рассказал он, как его забрасывали, способы связи с работниками гестапо, почему должен убить меня. От него мы узнали, что меня гестапо начало разыскивать с ноября 1941 года.

В другой раз, когда мы с напарником возвращались после встречи со связным, нас подкараулила группа егерей из трех человек. Егеря вообще работали группами, ягдкомандами, то есть охотничьими командами по три-пять человек. Большой стрельбы не было. Из автоматов не стреляли. Один выстрел из снайперской винтовки, и моего напарника не стало. Смертельное ранение в голову, он даже ничего не почувствовал. Меня могли точно также подстрелить. Но я им нужен был живой. Это я понял, когда пулей с меня сбили шапку, прострелили рукав ватника, голенище сапога.

Снайпер не давал пошевелиться, а двое других егерей ползком и перебежками подбирались ко мне, чтобы захватить.

Одного егеря я застрелил в упор, когда он поднялся, чтобы броситься на меня. Второго я ранил, когда он делал перебежку от дерева к дереву. После этого снайпер начал бить на поражение. Но и я не стал сидеть на одном месте, а начал перебежками, как егеря, подбираться к снайперу.

Снайперская винтовка и облегчает, и одновременно затрудняет стрельбу. Бегущую зигзагом цель трудно уловить в оптический прицел, это можно сделать только с помощью открытого прицела. Но для этого нужно снимать оптический прицел. Это я понимал, и поэтому не давал снайперу возможности прицелиться по мне. Поняв это, снайпер начал уходить от меня. В лесу с винтовкой не развернешься, не то, что мне с автоматом.

Зная, что нас никто не слышит, я окликнул его по-немецки, сказал, чтобы он остановился, так как я должен сказать ему очень важную вещь. Это остановило снайпера, он стоял и ждал, когда я подойду.

Когда до егеря оставалось шагов десять, он поднял винтовку и выстрелил в меня. Падая, я успел дать очередь из ППШ и поразил солдата. Убедившись в том, что он мертв, я забрал его оружие, документов с собой они не носили, и пошел искать раненого.

Раненый сидел у того дерева, у которого я его поразил. На его коленях лежал автомат, рядом лежала планшетка, указывающая на то, что он являлся командиром. Я поднял автомат, но раненый не делал попыток защититься оружием, прижимая левую руку к окровавленному боку. Я осторожно подошел к нему.

Молодой паренек лет двадцати пяти подал мне мою фотографию и спросил по-немецки, действительно ли являюсь майором абвера, добровольно перешедшим на службу Советской власти.

– Нет, сынок, – ответил я, – жизнь заставила меня сделать этот выбор, так же как и тебя оказаться здесь в белорусских лесах.

Я попытался помочь раненому, еще не зная, что я буду с ним делать дальше, но он отстранил мою руку, сказав, что ему уже не помочь.

– Господин майор, – сказал он, – если у вас представится возможность, сделайте так, чтобы наши родные узнали, где мы похоронены. Я лейтенант Пауль Визель из Баварии, мой земляк старший ефрейтор Конрад Гиссе, вот он лежит недалеко, снайпер солдат Ханс Эггерт из Саксонии. Я это написал на обороте схемы местности, которая лежит в планшете.

Больше он уже не мог говорить и через несколько минут умер. За что, за интересы Германии?

У меня не было сил хоронить моих соотечественников, которых убил я, так как они не смогли убить меня. Я похоронил только своего напарника. Увешанный оружием, я кое-как добрался до отряда, доложил полученные разведданные и передал планшет со своей фотографией и схемой местности. Все это было занесено в журнал боевых действий и донесено по радио в штаб партизанского движения Белоруссии.

Создание штабов партизанского движения было началом искоренения партизанщины. Для этого в тыл забрасывались спецгруппы органов безопасности, которые собирали под свое начало боеспособное население, окруженцев, формировали отряды по военному принципу, партизанским командирам присваивались воинские звания, обеспечивалось снабжение отрядов по воздуху техникой, вооружением, продовольствием, обмундированием, организовывалось производство оперативно-следственных действий по воинским и военным преступлениям.


Когда партизанщина начала преобразовываться в партизанское движение, я уже был на Большой земле и докладывал о выполнении задания по ремонту одного из первых образцов танка Т-34. Почти два года я отсутствовал у своих, не видел ни жены, ни сына.

Наш отряд вырос в партизанскую бригаду, майор Кобуров получил звание генерал-майора и дал мне очень хорошую характеристику, а также справку для награждения медалью «Партизану Отечественной войны» 1 степени. Ни во время войны, ни после нее я не воспользовался этой справкой для получения медали. Слишком тяжелые воспоминания об этом периоде.

Мои документы нашлись. Капитан и его спутники посчитали меня мертвым, взяли мои документы и еще до рассвета ушли. Зря я на них обижался. Ночь выдалась холодная. Я очень сильно устал и сразу заснул, несмотря на холод. Ночью я так закоченел, что утром мне пришлось кататься по земле, чтобы как то размять затекшее холодное тело. Немудрено, что меня не могли разбудить, а руки и ноги не двигались, как у мертвого. Мой рассказ о танковом рейде Т-34 сохранился в записи капитана, который, к сожалению, погиб в последующих боях. За эту атаку нас посмертно наградили орденами Отечественной войны первой степени.

Орден этот я получил только в 1945 году, пока ходили бумаги о том, что я живой, потом представление в Президиум Верховного Совета и так до конца войны. Легче живого признать мертвым, чем из мертвых вернуть в состав живых.

Глава В начале 1943 года я был отправлен в отпуск на два месяца для розыска семьи. Перед этим из Центрального штаба партизанского движения мне дали направление в действующую армию, в автобронетанковое управление Красной Армии.

Наш завод эвакуировался на Урал и на базе крупного предприятия «Уралмашзавод» продолжил выпуск танков Т-34.

Семьи специалистов жили во временных бараках или на квартирах в заводском поселке. Жена работала в школе, в которую ходил и твой отец. Радости не было конца. Сын все сидел у меня коленях, каждые пять минут брал меня за щеки и спрашивал: «Ты мой отец?», «Тебя зовут Иван?». И так без конца, пока мы его не уложили спать.

О многом мы переговорили с твоей бабушкой в эти дни.

Она внимательно меня слушала и постоянно напоминала:

– Иван, никому больше об этом не говори, – и иногда плакала над судьбой тех или иных людей.

В конструкторском бюро мне сообщили, что по запросу автобронетанкового управления меня командируют в действующую армию в качестве инженера-конструктора для изучения боевых качеств и особенностей конструкции танков, как наших, так и немецких.

Отпуск пролетел незаметно. В автобронетанковом управлении мне сообщили, что все компетентные органы, читай – разведка и контрразведка, дали положительное заключение о моей личности и пригодности к службе в армии. На основании моего боевого опыта, предыдущей службы в армии и образования я был аттестован на воинское звание капитана технической службы с причислением в кадры инженерного состава управления. Я должен заниматься курированием ремонта автобронетанковой техники, изучения иностранных образцов и подготовки предложений о необходимости внесения изменений в конструкцию танков и вооружение.

По роду работы мне пришлось ездить в районы массового применения танков на Курской дуге и в Белоруссии во время операции «Багратион». Матерился при отправке танков на Запад, когда восстанавливали бесцельно подорванные партизанами железнодорожные пути во время «рельсовой войны». Был и в Карпатских горах, когда пришлось затаскивать танки на перевалы и горные склоны, а к концу войны я оказался в Восточной Пруссии, нынешней Калининградской области, недалеко от тех мест, где я родился и вырос.

С группой офицеров я приехал в наше старое имение, прошелся по пустым комнатам. Брат с семьей скрывался на Западе Германии, куда подходили англо-американские войска. Из знакомых встретился только старый дворецкий моего отца, который естественно не узнал в майоре Красной Армии с медалью «За взятие Кенигсберга» старшего сына его покойного хозяина.

С моей стороны это была наглость, но я был полностью уверен в своей неузнаваемости и решил раз и навсегда разрубить узел, терзавший меня в отношениях с Германией и с Россией. Я не хотел быть неблагодарным Германии, но и не хотел быть неблагодарным к России. В советской военной форме я был честен по отношению к России. Но настанет время, когда я смогу быть честен и перед Германией.

Для абвера я был потерян с того момента, когда ушел в лес на окраине города Гродно. В партизанском отряде меня нашли, и я не мог быть уверенным в том, что документы спецслужб Германии не попадут в руки советских органов безопасности. Тогда меня не спасут никакие заслуги перед Советской властью. За это пострадают и члены моей семьи, хотя они ни сном, ни духом не ведали, кто на самом деле их отец и муж.

Сотрудники абвера под разными прикрытиями появлялись в поле зрения моей жены, пытаясь выяснить мое местонахождение.

Это я разузнал в разговорах с твоей бабушкой уже после войны.

Но абвер нашел меня в период осады гарнизона и крепости Кенигсберг в начале апреля 1945 года.

Тогда было очень много работы по ремонту и восстановлению танков, отправке в тыл эшелонов с техникой, не подлежавшей восстановлению, на переплавку. В дивизионной ремонтной мастерской, где я был приписан на столовое и вещевое и денежное обеспечение, появился пожилой усатый полковник, который разыскивал меня. Увидев меня, он с распахнутыми объятиями пошел ко мне, приговаривая:

– Иван Петрович, спаситель ты наш, здравствуй! Дай я тебя расцелую.

Ничему не удивляющимся сослуживцам он объяснил, что я выводил их часть из окружения в Белоруссии. Я ничего сказать не мог, потому что этим полковником был мой давний знакомый по работе в абвере господин Мюллер.

Взяв меня под руку, Мюллер предложил немного пройтись с ним, так как его часть сделала небольшую остановку в этом районе и скоро должна двигаться дальше. Встреча старых боевых друзей является основательным поводом, чтобы на какое то время отлучиться от места службы.

Значит, абвер и здесь меня нашел. С Мюллером я держался настороженно. Он это понял и сказал, что вопрос о моей ликвидации снят им раз и навсегда:

– Мы сейчас работаем под контролем и руководством имперского управления безопасности, которому доложим, что ты ликвидирован лично мной. С этим заданием я и послан сюда.

Нужно думать о другом, а гестапо думает только о мести. Война окончена. Густав потерял своего голубя. Очень хорошо, что ты не запятнал себя военными преступлениями и будешь полезным для возрождения былого величия Германии. Германии больше нельзя воевать, пришло время, когда она должна стать гарантом мира на европейском континенте. Прощайте барон, надеемся, что вы сохраните себя.

Больше Мюллера я никогда не видел. А сейчас, на рубеже веков, пришло время, когда Германия и Россия стали демократическими государствами и равноправными партнерами на международной арене. Я никогда и никому не признаюсь, что был офицером немецкой разведки. Это никому не нужно. Но ты можешь знать об этом, как мой единственный родной человек.

Твоя бабушка даже не догадывалась, что я не был русским.

С помощью России Германия воссоединилась. То есть, Россия сдала Германскую Демократическую Республику Федеративной Республике Германии. В ГДР те, кто был всем, в один день стал никем. В политике Россию почему-то всегда заботили не русские, а немецкие дела.

Я специально переехал работать в закрытый для посещения иностранцев город. Но и его в 1991 году открыли. А в 1993 году ко мне приехали мои коллеги из БНД (Bundes Nachrichten Dienst).

Одному я только радовался, что мои документы оказались в ФРГ и ко мне пришли коллеги из БНД, а не из «Штази» (Staats Siecherheit Dienst). Откажись я с ними сотрудничать, они бы в силу пролетарской солидарности настучали на меня в КГБ (ФСБ) и деда твоего арестовали бы как нацистского преступника и шпиона.

Не знаю, как бы ты отнеслась к тому, что твой дед профессиональный сотрудник немецкой разведки, сам уволивший себя со службы по достижению определенного возраста. Германия моя Родина, но и Россия моя вторая Родина.

Пришли немецкие разведчики и сказали мне, что «Густав потерял своего голубя». Значит, Мюллер передал мой пароль тем, кому его можно было доверить. О работе не разговаривали. Что можно взять с человека, которому скоро исполнится сто лет?

Сообщили, что мне назначена пенсия в пять тысяч восемьсот марок. Поинтересовались, не хочу ли я уехать в Германию на постоянное место жительства, где мне будет обеспечен надлежащий уход и питание, соответствующее моему возрасту.

Будут проведены и соответствующие мероприятия по легендированию моего отсутствия. Я отказался.

С этим и уехали, сказав, что мои наследники имеют все права на мое имущество, ценные бумаги и денежные сбережения в Германии. Гражданство Германии им будет предоставлено во внеочередном порядке.

Не сомневайся, все верно. Недавно прочитал, что один житель внутренней губернии России, проживая в 1914 году в западных районах страны, был мобилизован в немецкую армию, в которой прослужил полгода и ни разу не участвовал в боевых действиях. Совсем недавно, разбирая старые бумаги, он наткнулся на документ на немецком языке, где написано, что солдат, допустим, Петров награжден значком за отличные спортивные результаты. Направил он эту бумагу в министерство обороны Германии. Сотрудники посольства Германии в России подтвердили личность этого человека. Ему, как ветерану первой мировой войны, назначили пенсию в две тысячи марок, которые он благополучно получает, и все родственники на него надышаться не могут. А ведь он мой ровесник.

А в России еще долго не будет порядка. Есть все заделы для того, чтобы Россия стала величайшим государством в мире, причем в самые кратчайшие сроки. Россию погубит коррупция и пренебрежение законами. До тех пор, пока все граждане, включая высших должностных в государстве, не будут равны перед законом, толку не будет никакого. Законы-то жестковаты, да законники тороваты. Любой закон до его исполнения выхолащивается в министерствах так, что лучше бы этот закон и не принимался.

В России, как нигде в мире, свирепствует коррупция.

Почему закрылся завод транспортного машиностроения, выпускавший самые лучшие в мире танки Т-80? Почему на всех рекламных проспектах показывают танк Т-80, а выпускают и продают танки Т-90? Тебе или еще кому-нибудь другому это не столь важно. Правильно, но для государства это не должно быть безразлично. Это все равно, что в Великую войну СССР остался бы без танков Т-34, восполнив его отсутствие еще десятком миллионов жертв.

Я отрицательно отношусь к командарму Кулику, но я твердо знаю, что им двигала только идеология и недостаток грамотности. Попробовал бы кто-нибудь предложить Кулику стать соавтором танка и получать дивиденды с продвигаемой машины?

Этот человек и дня бы не прожил на свободе или без битой крупными кулаками морды.

Почему нынешние командармы, перекрасившиеся в многозвездных генералов, обремененные дипломами не одной академии с легкостью отвергают лучшие образцы техники под предлогом того, что на Россию никто нападать не собирается, а при необходимости производство лучших танков можно организовать в считанные дни?

Для искоренения коррупции и беззакония нужны жесткие меры, аналогичные тому, как Гитлер искоренял безбилетный проезд в трамваях и автобусах. Это бесчеловечно – расстреливать «зайцев» на виду у пассажиров трамвая, но какие-то меры радикального порядка принимать надо. А этих мер предпринимать никто не будет. Ни коммунисты, ни новые партийцы, которых в России развелось как в 1917 году.

О каком законе можно говорить? Спроси у соседа, дяди Феди, как у него продвигается дело с исковым заявлением по возвращению долга, который ему уже не отдают три года и нагло смеются в лицо, что он на них управы не найдет. Отнес дядя Федя исковое заявление в суд. Пришла бумага с постановлением, что, если он до такого-то числа не представит в суд еще и копию этого заявление, то дело вообще рассматриваться не будет. Дядя Федя чуть не плачет, не оставил он у себя черновика заявления, так как копию лично направлял ответчику. Ну не чудно ли это? Нужна копия, сделай судья ксерокопию и заверь ее. Нет, надо по этому вопросу заявление выносить. Вот поэтому я и в суд-то наш советский не верю. Все тюрьмы и лагеря переполнены людьми, укравшими килограмм колбасы или бутылку водки. Есть и те, за кого заступиться некому и те, кого уже ничем не отмажешь. А на улицах ежедневно бандитские разборки происходят.

Воспитание нации предполагает поощрение всего лучшего и порицание всего худшего. На лучшее, в лучшем случае махнули рукой, а на худшее – внимания не обращают. Посмотри по утрам на наш город. Он похож на запойного пьяницу, проснувшегося после буйной попойки. Везде бутылки и бумаги. К обеду он превращается в благопристойного гражданина, чтобы вечером начать вакханалию. В любой стране на Западе может начаться такое же, люди везде одинаковы, если они не воспитаны и если будут знать, что за нарушение порядка с них никто не спросит.

Муниципалитеты плачут об отсутствии денег на уборку улиц и наведение порядка. Деньги валяются под ногами, но их никто не видит и не хочет видеть. За безбилетный проезд в транспорте штраф должен быть как минимум в 500 рублей, чтобы ни у кого не было желания поразвлечься за счет городского транспорта. Возьмите штраф в 150 рублей за каждый брошенный на дорогу окурок. За брошенную бутылку – 100 рублей. За брошенную обертку от конфет или мороженого – 50 рублей. За мат в общественном месте – 500 рублей. За день в городскую казну поступит столько денег, что придется созывать городской совет для распределения этих денег. Конечно, через некоторое время поток этих денег будет уменьшаться, но и затраты на уборку города будут уменьшаться. Кто захочет расставаться со своими кровными деньгами, если окурок можно бросить в урну? А когда малолетний подонок, спокойно матерящийся в автобусе, будет за 500 рублей как сидорова коза выпорот своим родителем, то он и своим детям будет передавать благоприобретенные в детстве знания. А у кого нет денег, пожалуйте на общественные работы.

Ежедневно в городе будет трудиться дивизия невоспитанных людей.

Одновременно, как и во всем мире это делается, создаются общественные советы жильцов в домах и в микрорайонах, которые совместно с муниципалитетами работают по благоустройству и поддержанию порядка. Каждый должен наводить порядок у себя дома, мыть свои окна и поддерживать красоту под окнами. Есть деньги, нанимай рабочих для наведения порядка. Нет денег – наводи порядок сам.

Разве я какие-нибудь нравоучения даю? Ты и сама это знаешь. Зайди в любой подъезд в любом доме. Людей из пещер в благоустроенные дома переселили, но они никак не могут отучиться от привычек делать наскальные рисунки по поводу удачной охоты или пьянки.

Ящики почтовые в большинстве домов сорваны, искорежены, право на тайну переписки гражданина не соблюдается, и это совершенно никого не беспокоит. Вот когда это людей начнет беспокоить, тогда и можно говорить, что Россия начинает из ямы вылезать. Когда дома порядка нет, то что можно говорить о порядке в государстве? Ведь государство – это мы, каждый дом, каждая квартира.

Скажешь, внученька, чудишь дед? Нет, я это говорю, как русский человек, которому надоело смотреть на спокойное отношение к деградации русской нации. Но в России это опять превратится в компанейщину, которая закончится так же, как и началась, а не превратится в осознанный порядок и уклад жизни.

Вбиваемый в головы россиян принцип общинного уклада жизни предполагает самосуды вместо правосудия. Как судили в деревнях конокрадов и охальников? Первого оглоблями забивали, а второго прилюдно пороли. И все по приговору общинного суда.

Так и у казачества было. А чем это лучше шариатского суда? Там вместо оглобель автомат или камни, а вместо плети – палка. А суть-то одна. Можно долго спорить, что лучше – язва желудка или язва двенадцатиперстной кишки. И то и другое плохо.

Нам никогда не понять, почему побежденные в войне страны спокойно попивают лучшее в мире пиво и поплевывают в сторону победителей, стряхивая им крошки с барского стола.

Любой простой человек подспудно понимает, что после войны коммунистическая партия «вбухала» в восстановление наших «лучших друзей» в Восточной Европе и поддержание там социалистических режимов такие деньги, которые превышают размеры помощи Германии по плану Маршалла. А если взять деньги на помощь всем коммунистическим партиям и прокоммунистическим режимам, то всех средств хватило бы на то, чтобы советский народ давно имел то, к чему стремились коммунисты – коммунистический рай в одной отдельно взятой стране.

В результате мы не построили коммунизма ни у себя, ни в других странах. Загубили экономику и привели народ к нищете. И сейчас самые рьяные благодетели российского народа – коммунисты. И ведь очень много людей их поддерживает. Это очень опасно. Сколько русского человека не освобождай, он упорно и настойчиво рвется в коммунистическое ярмо. И ведь дорвется. Тогда-то он уж точно оторвется на всех тех, кто, по его мнению, мешал ему жить – интеллигентах и предпринимателях.

История России пойдет по второму кругу коммунистического рая.

Ты, внученька, вероятно, не знаешь, что знаменитый сибирский академгородок предлагали строить у нас в Чернолученской зоне отдыха, а не в городе Ново-Николаевске.

Отказался местный партийный князь. И сразу город старинный стал чахнуть от отсутствия средств. В Ново-Николаевск и управление железной дороги перевели, и метро построили, и театры современные, и музеи, и жилые массивы, и научные центры. Все сдвинулось в сторону от естественного центра Сибири по глупости одного человека с партийным билетом, которому никто перечить не мог.

Из той ямы, куда свалилась Россия после распада СССР, выбираться будем еще долго. США двести лет строили свой американский образ жизни. Нам срок определен поменьше, лет в пятьдесят-семьдесят. Жаль только, что жить в эту пору прекрасную, уж не придется ни мне, ни тебе. Что-то я стихами чужими заговорил.

Россия и не из таких ям выбиралась, как история государства российского свидетельствует. Но по своему географическому положению Россия, с точки зрения высокоразвитых государств, вообще малопригодна для проживания людей и ведения сельского хозяйства, которое является первоосновой благосостояния страны.

Этим вопросом я начал заниматься еще с тех времен, когда СССР и его коммунистическая партия поставили перед собой сверхзадачу – догнать и перегнать Америку. Тогда-то я и решил поразмыслить над тем, выполнима ли эта задача.

Во всех высокоразвитых странах земледелие ведется на широтах бывшего нашего Крыма. Даже в Канаде к северу от 52-й параллели мало населения и почти нет сельского хозяйства.

В России сезон сельскохозяйственных работ длится от до 6 месяцев, а в высокоразвитых странах – 8-9 месяцев.

Западную Европу омывают незамерзающие моря и Атлантический океан, обеспечивая постоянную водную перевозку грузов, которая во много раз дешевле сухопутной. А у нас только один порт Мурманск не замерзает. В шведском Стокгольме зима мягче и короче, чем в Краснодаре, который находится на километров южнее шведской столицы.

Из-за суровых зим нам и здания приходится строить более капитальными, чем на Западе, и в десятки раз больше расходовать средств на их отопление. Несравнимое сравнивать нельзя. На яблонях бананы выращивать нельзя.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.