авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 22 |

«Е.В. Хомич Д.Г. Доброродний ФИЛОСОФИЯ Практикум для студентов факультета ...»

-- [ Страница 14 ] --

По этим же причинам многие продолжают считав, что периоды революций были периодами прогресса. Еще за несколько столетий до всех этих «мыслителей» П. Бейль писал: «Суждения людей не есть руководство к действию, и люди чаще не следуют им». Согласно такой интерпре тационной модели, христианин лишь тот, кто подставит левую щеку, когда его ударяют по пра вой. Хотелось бы мне воочию увидеть таких христиан. Можно привести бесконечное число примеров, как между действиями людей и словами возникают существенные противоречия. И в этом, пожалуй, одна из причин того, что при описании социальных феноменов нельзя полагать ся на «лейблы», вывески, слова. Вторая причина заключается в том, что противоречие это крайне распространенное. В-третьих, в большинстве случаев речевые реакции людей – «лишь часть более существенных реакций». В этом смысле придавать словам и вывескам исключи тельное значение означает поступать ненаучно, хотя так и действуют многие исследователи.

Вот почему я не доверяю вывеске во всех тех случаях, когда изображено «дерево», а не «рыба».) Если в пределах какой-то группы существуют иерархически различные ранги в смысле авторитетов и престижа, званий и почестей, если существуют управляющие и управляемые, то гда независимо от терминов (монархи, бюрократы, хозяева, начальники) это означает, что такая группа политически дифференцирована, что бы она ни провозглашала в своей конституции или декларации. Если члены какого-то общества разделены на различные группы по роду их дея тельности, занятиям, а некоторые профессии при этом считаются более престижными в сравне нии с другими и если члены той или иной профессиональной группы делятся на руководителей различного ранга и на подчиненных, то такая группа профессионально дифференцирована неза висимо от того, избираются ли начальники или назначаются, достаются ли им их руководящие должности по наследству или благодаря их личным качествам.

Основные формы социальной стратификации и взаимоотношения между ними Конкретные ипостаси социальной стратификации многочисленны. Однако все их много образие может быть сведено к трем основным формам: экономическая, политическая и профес сиональная стратификация. Как правило, все они тесно переплетены. Люди, принадлежащие к высшему слою в каком-то одном отношении, обычно принадлежат к тому же слою и по другим параметрам;

и наоборот. Представители высших экономических слоев одновременно относятся к высшим политическим и профессиональным слоям. Неимущие же, как правило, лишены гра жданских прав и находятся в низших слоях профессиональной иерархии. Таково общее прави ло, хотя существует и немало исключений. Так, к примеру, самые богатые далеко не всегда на ходятся у вершины политической или профессиональной пирамиды, также и не во всех случаях бедняки занимают самые низкие места в политической и профессиональной иерархии. А это значит, что взаимозависимость трех форм социальной стратификации далека от совершенства, ибо различные слои каждой из форм не полностью совпадают друг с другом. Вернее, они сов падают друг с другом, но лишь частично, то есть до определенной степени. Этот факт не позво ляет нам проанализировать все три основные формы социальной стратификации совместно.

Для большего педантизма необходимо подвергнуть анализу каждую из форм в отдельности.

(По этой причине я не употребляю термина «социальный класс» в его широком смысле, а предпочитаю говорить об экономических, политических и профессиональных стратах и клас сах. Наилучшее из возможных дефиниций социального класса следующая: общность людей, располагающих близкими позициями в отношении экономических, политических и профессио нальных статусов. Вполне приемлемое для широкого пользования, это определение становится неудовлетворительным при исследованиях социальной стратификации, особенно для выявле ния исключительных случаев. Все остальные трактовки социального класса суть не что иное, как гипертрофированное подчеркивание той или иной формы социальной стратификации под вывеской «социальный класс». Платон, Агриппа, Саллюстий, Вольтер, Гизо, Годвин, Берн штейн и многие другие выделяют два социальных класса: «бедных» и «богатых». Это значит, что они берут экономическую стратификацию и ошибочно генерализируют, считая ее единственной формой социальной стратификации. Гельвеций, Сен-Симон, Бауер, Блондель и другие различают доминирующий (или аристократический, или привилегированный, или экс плуататорский) и подчинительный (или эксплуатируемый, или угнетаемый) классы. Иными словами, под социальным классом они понимают то, что я именую политической стратифика цией. Третья группа авторов, среди которых Тюрго, Бюхер, Шмоллер, Тауссиг и другие, за основу выделения классов берут профессиональную стратификацию. Наконец, четвертая груп па мыслителей, таких, как К. Маркс, А. Смит, К. Каутский, для характеристики социального класса прибегает к сочетанию всех трех форм, хотя и их дефиниции носят локально-темпораль ный характер и не могут быть использованы для всех времен и народов.) Реальная картина социальной стратификации любого общества очень сложна и путанна.

Чтобы облегчить процесс анализа, следует учитывать только основные, самые главные свой ства, в целях упрощения опуская детали, не искажающие при этом общей картины. Так дела лось в любой науке;

так следует поступать и в нашем случае, если учесть всю сложность и ма лоизученность данной проблемы. Латинская максима: minima non curat praetor (младшие не ко мандуют над военачальником – лат.) – здесь полностью оправдана.

Социальная стратификация как постоянная характеристика любой организованной социальной группы Любая организованная социальная группа всегда социально стратифицирована. Не суще ствовало и не существует ни одной постоянной социальной группы, которая была бы «плоской»

и в которой все ее члены были бы равными. Общества без расслоения, с реальным равенством их членов – миф, так и никогда не ставший реальностью за всю историю человечества. Данное утверждение может показаться отчасти парадоксальным, и все-таки оно верно. Формы и про порции расслоения могут различаться, но суть его постоянна, если говорить о более или менее постоянных и организованных социальных группах. Это верно не только для человеческого об щества, но даже и для растительного и животного миров. Приведем основные доводы.

Растительный и животный мир. Если можно использовать понятия гуманитарной социо логии при рассмотрении мира животных и растений, то и здесь мы обнаружим существование социального расслоения. Так, в растительном мире существуют различные «социальные» клас сы, явления паразитизма и эксплуатации, доминирования и подавления, различные уровни жиз ни в «экономическом» смысле (по количеству поглощаемого воздуха, света, влаги, по плодоро дию почвы) и т. п. Конечно же все это можно лишь грубо отождествлять с феноменом социаль ного расслоения в человеческом обществе. И тем не менее такие явления ясно свидетельствуют, что растительное «сообщество» не есть сообщество абсолютно «равных», с одинаковым поло жением и одинаковыми взаимосвязями внутри него.

С еще большим основанием то же можно сказать о мире животных, где социальное рас слоение находит выражение: а) в существовании различных, строго разграниченных классов у пчел, муравьев и других насекомых;

б) в наличии вожаков у стадных млекопитающих;

в) в из вестных фактах паразитизма, эксплуатации, доминирования, подчинения и т. п. Короче говоря, в животном мире нет сообществ, где не существовало бы расслоение.

Человеческие племена до создания письменности. За исключением, пожалуй, отдельных случаев, когда представители того или иного племени живут изолированно, когда нет еще по стоянного общественного образа жизни и социального взаимодействия, когда поэтому отсут ствует какая-либо социальная организация в истинном смысле этого понятия, как только появ ляются зачатки такой организации, то мгновенно в примитивных социальных группах зарожда ются черты расслоения. Оно выражено в различных формах. Во-первых, в делении на группы по полу и возрасту с различными привилегиями и обязанностями каждой группы. Во-вторых, в наличии привилегированной и влиятельной группы вождей племени. В-третьих, в наличии самого влиятельного и уважаемого вождя. В-четвертых, в существовании отверженных, живу щих «вне закона». В-пятых, в существовании разделения труда как внутри племени, так и меж ду племенами В-шестых. в различных уровнях жизни, а через это в наличии экономического не равенства вообще. Традиционные представления о первобытных группах как своего рода ком мунистических обществах, не имевших частной собственности и не занимавшихся коммерцией, не знавших ни экономического неравенства, ни передачи нажитого по наследству, – такое пред ставление далеко от истины. «Первобытная экономика (Urwirtschaft) не есть хозяйствование отдельных индивидов, занятых поисками средств пропитания, как полагал К. Бюхер, и не эко номика коммунизма или коллективного производства. В действительности они представляли собой экономическую группу, состоящую из взаимозависимых и экономически активных инди видов, а также из более мелких подгрупп, имевших налаженную торговлю и осуществлявших бартерный товарообмен друг с другом». И если во многих племенах экономическая дифферен циация едва заметна, а обычай взаимной помощи близок коммунистическому, то это возможно лишь по причине общей бедности данной группы. Эти факты свидетельствуют, что первобыт ные группы тоже были стратифицированными.

Развитые общества и группы. Если даже в первобытнообщинной древности невозможно найти общества без расслоения, то тем более бесполезны попытки отыскать его в более поздние эпохи развитых и сложных цивилизаций. Здесь факты расслоения становятся уже всеобщими, без единого исключения. Различаются, правда, его формы и пропорции, но расслоение суще ствовало повсюду и во все времена. Среди всех аграрных и в особенности индустриальных об ществ социальная стратификация становится ясной и заметной. Не составляют исключения из правила и все современные демократии. Хоть в их конституциях и записано, что «все люди рав ны», только совершенно наивный человек может предположить отсутствие в них социальной стратификации. Достаточно вспомнить ступени градации от Генри Форда до нищего, от прези дента США до полицейского, от директора до рабочего, от ректора университета до уборщицы, от доктора права или философии до бакалавра гуманитарных наук, от ведущего авторитета до простого обывателя, от командующего армией до солдата, от президента совета директоров корпорации до простого сотрудника, от главного редактора газеты до простого репортера. До статочно упомянуть эти различные ранги и регалии, чтобы увидеть, что в процветающих демо кратиях социальная стратификация отнюдь не меньше, чем в недемократических обществах.

Нет нужды подтверждать эти очевидные факты. Что следует подчеркнуть при этом, так именно сам факт, что не только большие социальные агрегаты, но и любая организованная со циальная группа, как только она сорганизовалась, неизбежно до определенной степени само дифференцируется.

«Градации, иерархии, сиятельные лидеры, общественные устремления – все это появ ляется спонтанно, как только люди собираются вместе, будь то для развлечения, для взаимопо мощи, для добровольных акций или ради большего объединения – государства. Говорят, что каждый англичанин любит лорда, а каждый американец – титул». Семья, церковь, секта, поли тическая партия, фракция, деловая организация, шайка разбойников, профсоюз, научное обще ство – короче говоря, любая организованная социальная группа расслаивается из-за своего по стоянства и организованности. Даже группы ревностных уравнителей и постоянный провал всех их попыток создать нестратифицированную группу свидетельствуют об опасности и неиз бежности стратификации в любой организованной группе. Это замечание может показаться несколько странным для многих людей, кто под влиянием высокопарной фразеологии может поверить, что по крайней мере общества самих уравнителей не стратифицированы. Это мнение, как и многие схожие, ошибочно. Попытки уничтожить социальный феодализм были удачными в смысле смягчения некоторых различий и в изменении конкретных форм стратификации. Им никогда не удавалось уничтожить саму стратификацию. Регулярность, с которой терпели неу дачу все эти попытки, еще раз доказывает естественный характер стратификации. Христи анство начинало свою историю с попытки создать общество равных, но очень скоро оно уже имело сложную иерархию, а в конце своего пути возвело огромную пирамиду с многочислен ными рангами и титулами, начиная со всемогущею папы и кончая находящимся вне закона ере тиком. Институт монашества был организован св. Франциском Ассизским на принципах абсо лютного равенства;

прошло семь лет, и равенство испарилось. Без исключения все попытки са мых ревностных уравнителей в истории человечества имели ту же судьбу. Провал русского коммунизма – это только еще один дополнительный пример в длинном ряду схожих экспери ментов, осуществляемых в большем или меньшем масштабе иногда мирно, как во mhoi их рели гиозных сектах, а иногда насильственно, как в социальных революциях прошлого и настояще го. И если на какой-то миг некоторые формы стратификации разрушаются, то они возникают вновь в старом или модифицированном виде и часто создаются руками самих уравнителей.

Настоящие демократии, социалистические, коммунистические, синдикалистские и дру гие организации со своим лозунгом «равенства» не представляют исключения из правила. В от ношении демократий это было показано выше Внутренняя организация различных социалисти ческих и близких им групп, претендующих на «равенство», показывает, что, возможно, ни одна другая организация не создает такой громоздкой иерархии и «боссизма», которые существуют в этих группах. Социалистические лидеры относятся к массам как к пассивному инструменту в их руках, как к ряду нулей, предназначенных только для того, чтобы увеличивать значение фи гуры слева, пишет Э. Фурньер (один из социалистов). Если в этом утверждении и есть некото рое преувеличение, то оно незначительно. По крайней мере, лучшие и самые компетентные ис следователи единодушны в своих заключениях о громадном развитии олигархии и стратифика ции внутри всех подобных групп.

Громадное потенциальное стремление к неравенству у многочисленных уравнителей становится сразу заметным, как только они дорываются до власти. В таких случаях они часто демонстрируют большую жестокость и презрение к массам, чем бывшие короли и правители.

Это регулярно повторялось в ходе победоносных революций, когда уравнители становились диктаторами. Классическое описание подобных ситуаций Платоном и Аристотелем, выполнен ное на основе социальных потрясений в Древней Греции, может быть буквально применено ко всем историческим казусам, включая опыт большевиков.

Резюмируем: социальная стратификация – это постоянная характеристика любого орга низованного общества. «Изменяясь по форме, социальная стратификация существовала во всех обществах, провозглашавших равенства людей». Феодализм и олигархия продолжают суще ствовать в науке и искусстве, политике и менеджменте, банде преступников и демократиях уравнителей – словом, повсюду.

Это, однако, не значит, что социальная стратификация качественно и количественно оди накова во всех обществах и во все времена. По своим конкретным формам, недостаткам и до стоинствам она различна. Проблема, которую нужно сейчас обсудить, – это ее качественные и количественные различия. Начнем с количественного аспекта социальной стратификации в ее трех формах: экономической, политической и профессиональной. Под этим разумеется высота и профиль социальной стратификации и, соответственно, высота и профиль всего «социального здания». Какова высота его? Каково расстояние от основания до вершины «социального кону са»? Крутые или пологие его склоны? Все эти вопросы относятся к количественному анализу социальной стратификации, так сказать, фасу архитектуры социального здания. Его внутренняя структура, его цельность – предмет качественного анализа. Прежде следует исследовать высоту и профиль социальной пирамиды, после того мы войдем в пирамиду и произведем осмотр вну тренней организации с точки зрения социальной стратификации.

Сорокин, П. А. Социальная стратификация и мобильность // Человек. Цивилизация. Об щество / П.А. Сорокин;

общ. ред., сост. и предисл. А. Ю. Согомонова. – М.: Политиздат, 1992.

С. 297-307.

Проблема омассовления современного общества в философии Ж. Бодрийяра ЖАН БОДРИЙЯР (1929–2007) – французский философ, социолог, культуролог, фото граф, один из наиболее известных представителей постмодернизма. (Подробно см. Ч. 1, с. 377) «В ТЕНИ МОЛЧАЛИВОГО БОЛЬШИНСТВА, ИЛИ КОНЕЦ СОЦИАЛЬНОГО» – соци ально-философская работа Ж. Бодрийяра, написанная в 1982 году. Посвящена фундаментально му вопросу о судьбе современного общества, в котором порядок социального, поддерживается колоссальными усилиями элит, но неотвратимо поглощается бесформенной социальной массой.

«Молчаливое большинство» (масса), главной характеристикой которого является инертность, успешно противостоит всяким попыткам со стороны ученых и политиков выявить в нем струк турную организацию, закономерности развития, пробудить общественное сознание и гра жданскую ответственность.

Вопросы к тексту 1. Как Ж. Бодрийяр определяет понятие социальной массы?

2. Какими характеристиками обладает масса? Как себя проявляет?

3. Почему Ж. Бодрийяр называется эпоху модерна – эрой заката политики?

4. В чем заключается опасность разрастания массы?

5. Почему Ж. Бодрийяр противопоставляет социальную массу и общество?

11.4. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или конец социального в тени молчаливого большинства… Всё хаотическое скопление социального вращается вокруг этого пористого объекта, этой одновременно непроницаемой и прозрачной реальности, этого ничто – вокруг масс. Магиче ский хрустальный шар статистики, они, наподобие материи и природных стихий, «пронизаны токами и течениями». Именно так, по меньшей мере, мы их себе представляем. Они могут быть «намагничены» – социальное окружает их, выступая в качестве статического электричества, но большую часть времени они образуют «массу» в прямом значении слова, иначе говоря, всё электричество социального и политического они поглощают и нейтрализуют безвозвратно. Они не являются ни хорошими проводниками политического, ни хорошими проводниками социаль ного, ни хорошими проводниками смысла вообще. Всё их пронизывает, всё их намагничивает, но всё здесь и рассеивается, не оставляя никаких следов. И призыв к массам, в сущности, всегда остаётся без ответа. Они не излучают, а, напротив, поглощают всё излучение периферических созвездий Государства, Истории, Культуры, Смысла. Они суть инерция, могущество инерции, власть нейтрального.

Именно в этом смысле масса выступает характеристикой нашей современности – как яв ление в высшей степени имплозивное [1]*, не осваиваемое никакой традиционной практикой и никакой традиционной теорией, а может быть, и вообще любой практикой и любой теорией.

Воображению массы представляются колеблющимися где-то между пассивностью и необузданной спонтанностью, но всякий раз как энергия потенциальная, как запас социального и социальной активности: сегодня они – безмолвный объект, завтра, когда возьмут слово и перестанут быть «молчаливым большинством», – главное действующее лицо истории. Однако истории, достойной описания, – ни прошлого, ни будущего – массы как раз и не имеют. Они не имеют ни скрытых сил, которые бы высвобождались, ни устремлений, которые должны были бы реализовываться. Их сила является актуальной, она здесь вся целиком, и это сила их молча ния. Сила поглощения и нейтрализации, отныне превосходящая все силы, на массы воздейству ющие. Специфическая сила инертного, принцип функционирования [l’efficace] которой чужд принципу функционирования всех схем производства, распространения и расширения, лежа щих в основе нашего воображения, в том числе и воображения, намеренного эти схемы разру шить. Недопустимая и непостижимая фигура имплозии (возникает вопрос: применимо ли к им плозии слово «процесс»?), о которую спотыкаются все наши рассудочные системы и против ко торой они с упорством восстают, активизацией всех значений, вспышкой игры всех означаю щих маскируя главное – крушение смысла.

В вакууме социального перемещаются промежуточные объекты и кристаллические скоп ления, которые кружатся и сталкиваются друг с другом в рассудочном поле ясного и тёмного.

Такова масса, соединённые пустотой индивидуальные частицы, обрывки социального и распро страняемые средствами информации импульсы: непроницаемая туманность, возрастающая плотность которой поглощает все окрестные потоки энергии и световые пучки, чтобы рухнуть в конце концов под собственной тяжестью. Чёрная дыра, куда проваливается социальное.

Итак, полная противоположность тому, что обозначается как «социологическое». Социо логия в состоянии лишь описывать экспансию социального и её перипетии. Она существует лишь благодаря позитивному и безоговорочному допущению социального. Устранение, импло зия социального от неё ускользают. Предположение смерти социального есть также и предпо ложение её собственной смерти.

Термином «масса» выражено не понятие. За этим без конца используемым в политиче ской демагогии словом стоит рыхлое, вязкое, люмпен-аналитическое представление. Верная себе социология будет пытаться преодолеть его ограниченность, используя «более тонкие» ка тегории социо-профессионального и классового, понятие культурного статуса и т.д. Стратегия ошибочная: бродя вокруг этих рыхлых и некритических (как некогда «мана» [2]*) представле ний, можно пойти дальше, чем умная и критическая социология. Впрочем, задним числом ока зывается, что и понятия класса, социальных отношений, власти, статуса, институции и само по нятие социального, все эти слишком ясные, составляющие славу узаконенных наук понятия, тоже всегда были только смутными представлениями, на которых, однако, остановились с тай ной целью оградить определённый код от анализа.

Стремление уточнить содержание термина «масса» поистине нелепо – это попытка при дать смысл тому, что его не имеет. Говорят: «масса трудящихся». Но масса никогда не является ни массой трудящихся, ни массой какого-либо другого социального субъекта или объекта.

«Крестьянские массы» старого времени массами как раз и не были: массу составляют лишь те, кто свободен от своих символических обязанностей, «отсетчен» [“resilies”] [3]* (пойман в бес конечные «сети») и кому предназначено быть уже только многоликим результатом [terminal] функционирования тех самых моделей, которым не удаётся их интегрировать и которые в кон це концов предъявляют их лишь в качестве статистических остатков. Масса не обладает ни атрибутом, ни предикатом, ни качеством, ни референцией. Именно в этом состоит её опре делённость, или радикальная неопределённость. Она не имеет социологической «реальности».

У неё нет ничего общего с каким-либо реальным населением, какой-либо корпорацией, какой либо особой социальной совокупностью. Любая попытка её квалификации является всего лишь усилием отдать её в руки социологии и оторвать от той неразличимости, которая не есть даже неразличимость равнозначности (бесконечная сумма равнозначных индивидов 1+1+1+1 – это её социологическое определение), но выступает неразличимостью нейтрального, то есть ни того, ни другого (ne-uter [4]*).

Полярности одного и другого в массе больше нет. Именно этим создаются данная пусто та и разрушительная мощь, которую масса испытывает на всех системах, живущих расхождени ем и различием полюсов (двух или – в системах более сложных – множества). Именно этим определяется то, что здесь невозможен обмен смыслами – они тут же рассеиваются, подобно тому как рассеиваются в пустоте атомы. Именно по этой причине в массе невозможно также и отчуждение – здесь больше не существуют ни один, ни другой.

Масса, лишённая слова, которая всегда распростёрта перед держателями слова, лишён ными истории. Восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. Не подъёмное ничто всех дискурсов. Ни истерии, ни потенциального фашизма – уходящая в без дну симуляция всех потерянных систем референций. Чёрный ящик всей невостребованной ре ференциальности, всех неизвлечённых смыслов, невозможной истории, ускользающих наборов представлений, – масса есть то, что остаётся, когда социальное забыто окончательно.

Что касается невозможности распространить здесь смысл, то лучший пример тому – при мер Бога. Массы приняли во внимание только его образ, но никак не Идею. Они никогда не были затронуты ни Идеей Божественного, которая осталась предметом заботы клириков, ни проблемами греха и личного спасения. То, что их привлекло, это феерия мучеников и святых, феерии страшного суда и пляски смерти, это чудеса, это церковные театрализованные представ ления и церемониал, это имманентность ритуального вопреки трансцендентности Идеи. Они были язычниками – они, верные себе, ими и остались, никак не тревожимые мыслями о Выс шей Инстанции и довольствуясь иконами, суевериями и дьяволом. Практика падения по сравне нию с духовным возвышением в вере? Пожалуй, даже и так. Плоской ритуальностью и осквер няющей имитацией разрушать категорический императив морали и веры, величественный им ператив всегда отвергавшегося ими смысла – это в их манере. И дело не в том, что они не смог ли выйти к высшему свету религии, – они его проигнорировали. Они не прочь умереть за веру, – за святое дело, за идола. Но трансцендентность, но связанные с ней напряжённое ожидание [le suspens], отсроченность [difference [5]*], терпение, аскезу – то высокое, с чего начинается рели гия, они не признают. Царство Божие для масс всегда уже заранее существовало здесь, на земле – в языческой имманентности икон, в спектакле, который устроила из него Церковь. Невероят ный отход от сути религиозного. Массы растворили религию в переживании чудес и представ лений – это единственный их религиозный опыт.

Одна и та же участь постигла все великие схемы разума. Им довелось обрести себя и следовать своему историческому предназначению только на узких горных тропах социально сти, удерживающей смысл (и прежде всего смысл социальный);

но в массы они внедрились, по существу, лишь в искажённом виде, ценой крайней деформации. Так обстояло дело и с Разумом историческим,и с Разумом политическим,и с Разумом культурным, и с Разумом революцион ным;

так обстояло дело и с самим Разумом социального – самым для нас интересным, посколь ку, казалось бы, уж он-то в массах укоренён и, более того, именно он и породил их в процессе своей эволюции. Являются ли массы «зеркалом социального»? Нет, они не отражают социаль ное. Но они и не отражаются в нём – зеркало социального разбивается от столкновения с ними [6]*.

Этот образ всё-таки не точен, ибо снова наводит на мысль о полноте субстанции, глухом сопротивлении. Массы, однако, функционируют скорее как гигантская чёрная дыра, безжалост но отклоняющая, изгибающая и искривляющая все потоки энергии и световые излучения, кото рые с ней сближаются. Как имплозивная сфера ускоряющегося пространственного искривле ния, где все измерения вгибаются внутрь самих себя и свёртываются в ничто, оставляя позади себя такое место, где может происходить только поглощение.

пучина, в которой исчезает смысл Следовательно, исчезает информация.

Каким бы ни было её содержание: политическим, педагогическим, культурным, именно она обязана передавать смысл, удерживать массы в поле смысла. Бесконечные морализаторские призывы к информированию: гарантировать массам высокую степень осведомлённости, обеспе чить им полноценную социализацию, повысить их культурный уровень и т.д. – диктуются ис ключительно логикой производства здравомыслия. В этих призывах, однако, нет никакого толка – рациональная коммуникация и массы несовместимы. Массам преподносят смысл, а они жаждут зрелища. Убедить их в необходимости серьёзного подхода к содержанию или хотя бы к коду сообщения не удалось никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуют ся лишь знаковостью. Массы – это те, кто ослеплён игрой символов и порабощён стереотипами, это те, кто воспримет всё, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь «диалектику» смысла. И утверждать, что относительно него кто-то вводит их в заблужде ние, нет никаких оснований. Для производителей смысла такое во всех отношениях далёкое от истины предположение, конечно, удобно – предоставленные сами себе, массы якобы всё же стремятся к естественному свету разума. В действительности, однако, всё обстоит как раз нао борот: именно будучи «свободными», они и противопоставляют свой отказ от смысла и жажду зрелищ диктату здравомыслия. Этого принудительного просвечивания, этого политического давления они опасаются, как смерти. Они чувствуют, что за полной гегемонией смысла стоит террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артикулированные дискурсы в плоскость иррационального и безосновного, туда, где никакие знаки смыслом уже не обладают и где любой из них тратит свои силы на то, чтобы завораживать и околдовывать, – в плоскость зрелищного.

Ещё раз: дело не в том, будто они кем-то дезориентированы, – дело в их внутренней по требности, экспрессивной и позитивной контрстратегии, в работе по поглощению и уничтоже нию культуры, знания, власти, социального. Работе, идущей с незапамятных времён, но сегодня развернувшейся в полную силу. В контексте такого рода глубоко разрушительного поведения масс смысл неизбежно предстаёт как нечто совершенно противоположное тому, чем он казался ранее: отныне это не воплощение духовной силы наших обществ, под контролем которой рано или поздно оказывается даже и то, что пока от неё ускользает, – теперь это, наоборот, только неясно очерченное и мимолётное явление, эффект, своим возникновением обязанный уникаль ной пространственной перспективе, сложившейся в данный момент времени (История, Власть и т.д.);

и он, этот по-новому представший смысл, всегда затрагивает, по существу, только самую малую часть наших «обществ», да и то лишь внешним образом. Сказанное верно также и для уровня индивидов: проводниками смысла нам дано быть не иначе как от случая к случаю – в сущности же мы образуем самую настоящую массу, большую часть времени находящуюся в со стоянии неконтролируемого страха или смутной тревоги, по эту или по ту сторону здравомыс лия.

Но этот новый взгляд на массы требует, чтобы мы пересмотрели всё, что о них до сих пор говорилось.

Возьмём один из множества примеров пренебрежения смыслом, красноречиво характе ризующий молчаливую пассивность.

В ночь экстрадиции Клауса Круассана [7]* телевидение транслирует матч сборной Фран ции в отборочных соревнованиях чемпионата мира по футболу. Несколько сотен человек участ вуют в демонстрации перед тюрьмой Санте, несколько адвокатов заняты разъездами по ночно му городу, двадцать миллионов граждан проводят свой вечер перед экраном телевизора. Побе да Франции вызывает всеобщее ликование. Просвещённые умы ошеломлены и возмущены столь вызывающим безразличием. Монд пишет: «21 час. В это время немецкий адвокат был уже вывезен из Санте. Через несколько минут Рошто забьёт первый гол». Мелодрама негодова ния [8]. И никакого серьёзного анализа того, в чём же состоит тайна этой индифферентности.

Постоянная ссылка на одно и то же: власть манипулирует массами, массы одурманены футбо лом. Получается, что это безразличие не обязательно, для характеристики масс самих по себе оно ничего не значит. У «молчаливого большинства», иными словами, нет даже его индиффе рентности, и уличать и обвинять его в ней можно лишь после того, как власть всё же склонит его к апатии.

Но сколько, однако, презрения в этом взгляде на массы! Считается, что, будучи дезори ентированными, собственной линии поведения они иметь не могут. Правда, время от времени они якобы всё же погружаются в родную для себя революционную стихию, благодаря чему «ра зумность их собственной воли» ими так или иначе осознаётся. Но в остальных случаях, как по лагают, надо молить Господа, чтобы он хранил нас от их молчания и их инертности. А ведь именно это безразличие и необходимо было бы по-настоящему проанализировать. Вместо того, чтобы рассматривать его как следствие, результат действия своего рода белой магии, постоянно отвращающей, отводящей толпы от их природной революционности, нужно было бы взять его как нечто самостоятельное, в его собственной позитивной силе.

И почему, собственно говоря, это отвлечение масс от революционности удаётся? Не сто ит ли задуматься над тем странным обстоятельством, что после многочисленных революций и сто- или даже двухсотлетнего обучения масс политике, несмотря на активность газет, профсою зов, партий, интеллигенции – всех сил, призванных воспитывать и мобилизовывать население, всё ещё (а точно такой же ситуация будет и через десять, и через двадцать лет) только лишь ты сяча человек готова к действию, тогда как двадцать миллионов остаются пассивными – и не только пассивными, но и открыто, совершенно откровенно и с лёгким сердцем, без всяких коле баний ставящими футбольный матч выше человеческой и политической драмы? Любопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали аналитиков – эти факты, наоборот, вос принимаются ими как подтверждение устоявшегося мнения, будто власть всемогуща в манипу лировании массами, а массы под её воздействием, со своей стороны, находятся в состоянии ка кой-то невообразимой комы. Однако в действительности ни того ни другого нет, и то и другое лишь видимость: власть ничем не манипулирует, массы не сбиты с толку и не введены в заблу ждение. Власть слишком уж торопится некоторую долю вины за чудовищную обработку масс возложить на футбол, а большую часть ответственности за это дьявольское дело взять на себя.

Она ни в коем случае не хочет расставаться с иллюзией своей силы и замечать обстоятельство куда более опасное, чем негативные последствия её, как ей кажется, тотального влияния на на селение: безразличие масс относится к их сущности, это их единственная практика, и говорить о какой-либо другой, подлинной, а значит и оплакивать то, что массами якобы утрачено, бес смысленно. Коллективная изворотливость в нежелании разделять те высокие идеалы, к вопло щению которых их призывают, – это лежит на поверхности, и, тем не менее, именно это и толь ко это делает массы массами.

Массы ориентированы не на высшие цели. Разумнее всего признать данный факт и со гласиться с тем, что любая революционная надежда, любое упование на социальное и на соци альные изменения так и остаются надеждой и упованием исключительно по одной причине:

массы уходят, самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов. Разумнее всего – вслед за Фрейдом, осуществившим подобную процедуру при исследовании строя психического [9], – именно этот осадок, это мутное отложение, этот не анализировавшийся и, возможно, во обще не поддающийся анализу слой разлагающихся остатков смысла и рассматривать в каче стве ничем не обусловленной данности, из которой необходимо исходить. (Вполне понятно, по чему такого рода решительно меняющий точку отсчёта коперниканский переворот [10]* до сих пор не произошёл в исследованиях мира политического – для воззрений на политическое он чреват самыми глобальными потрясениями.) возвышение и падение политики По крайней мере со времени Великой французской революции политика и социальное предстают как нечто нераздельное, как созвездия-близнецы, так или иначе находящиеся в поле притяжения экономики. Эта их тесная связь обнаруживается и в наше время, однако весьма своеобразно – в одновременности их заката.

Сначала, в эпоху Возрождения, когда она возникает, когда внезапно выходит из сферы религиозного и церковного, чтобы заявить о себе как таковой голосом Макиавелли, политика есть лишь чистая игра знаков, чистая стратегия, не обременяющая себя никакой социальной или исторической «истиной», но, напротив, играющая на её отсутствии (точно так же позднее светская стратегия иезуитов будет играть на отсутствии Бога). Политическое пространство в на чале своего существования – явление того же порядка, что и пространство ренессансного меха нического театра или изобретённой в это же время в живописи перспективы. Форма является формой игры, а не системой представления, семиургией и стратегией [11]*, а не идеологией – она предполагает виртуозность, но никак не истину (такая игра, цепь ухищрений и их ре зультат, изображена Бальтасаром Грасианом [12]* в его Придворном). Цинизм и имморализм макиавеллиевской политики связаны не с неразборчивостью в выборе средств, на чём настаива ет крайне грубая её интерпретация: их надо искать в свободном обращении с целями. Цинизм и имморализм, и это хорошо понимал Ницше, заключены именно здесь – в этом пренебрежении социальной, психологической и исторической истиной, в этом вобравшем в себя максимум по литической энергии движении чистых симулякров [13]*, условием которого является то, что политика есть всего лишь игра и ещё не отдала себя во власть разуму.

Но начиная с XVIII века, и особенно с Революции [14]*, направленность политического решительно меняется. Оно берёт на себя функцию выражения социального, социальное стано вится его содержанием. Политическое теперь – это представление, над игрой властвуют меха низмы репрезентации (аналогичным образом эволюционируют и театр – он оказывается теат ром представления, и пространство перспективы – из пространства машинерии [machinerie], ка ким оно было первоначально, оно превращается в место фиксации истины пространства и исти ны репрезентации). Политическая сцена отныне отсылает к фундаментальному означаемому:

народу, воле населения и т.д. На этот раз на неё выходят уже не чистые знаки, но смыслы: от политического действия требуется, чтобы оно как можно лучше изображало стоящую за ней ре альность, чтобы оно было прозрачным, чтобы оно было нравственным и соответствовало соци альному идеалу правильной репрезентации. И тем не менее равновесие между собственной сфе рой политического и силами, в ней отражающимися: социальным, историческим, экономиче ским – будет сохраняться довольно долго. Так во всяком случае обстоит дело на протяжении золотого века буржуазных представительных систем (то есть в эпоху конституционности: Ан глия XVIII века. Соединённые Штаты Америки, Франция периода буржуазных революций, Европа 1848 года).

Конец политики, её собственной энергии наступает с возникновением и распространени ем марксизма. Начинается эра полной гегемонии социального и экономического, и политиче скому остаётся быть лишь зеркалом – отражением социального в областях законодательства, институциональности и исполнительной власти. Насколько возрастает господство социального, настолько теряет в самостоятельности политическое.

Если для либеральной мысли характерна своего рода ностальгия по диалектическому равновесию между этими двумя сферами, то мысль социалистическая, революционная реши тельно настаивает на том, что придёт время, когда политическое исчезнет, растворится в полно стью прозрачном социальном.

Социальное овладело политическим. Но теперь, став всеобщим и всепоглощающим, низ ведя политическое до нулевой степени его существования, превратившись в абсолютное исход ное основание, будучи вездесущим, то есть проникая во все щели физического и ментального пространства, – сохраняется ли оно ещё как таковое? Нет, эта новая его форма свидетельствует о его конце: его энергия обращена против самой себя, его специфика исчезает, его историче ской и логической определённости больше не существует. Утверждается нечто, в чём рассеива ется не только политическое – его участь постигает и само социальное. У социального больше нет имени. Вперёд выступает анонимность. Масса. Массы.

молчаливое большинство Политическое как таковое, политическое чисто стратегической направленности угасает сначала в системе репрезентации, а окончательно – в рамках современной неофигуративности.

Последняя предполагает всё ту же самовозрастающую знаковость, но знаки теперь уже не обозначают: в «действительности», реальной социальной субстанции, им больше ничто не «со ответствует». Что может выражаться в политическом, чем может обеспечиваться эффективная работа его знаков, если социального референта сегодня нет даже у таких классических катего рий, как «народ», «класс», «пролетариат», «объективные условия»? Исчезает социальное озна чаемое – рассеивается и зависимое от него политическое означающее.

Единственный оставшийся референт – референт «молчаливого большинства». Этим тём ным бытием, этой текучей субстанцией, которая наличествует не социально, а статистически и обнаружить которую удаётся лишь приёмами зондажа, обусловлены все функционирующие сегодня системы. Сфера её проявления есть сфера симуляции в пространстве социального, или, точнее, в пространстве, где социальное уже отсутствует.

Но молчаливое большинство (каковым являются массы) – референт мнимый. Это не зна чит, что оно не существует. Это значит, что оно не может иметь какой – либо репрезентации.

Массы не являются референтом, поскольку уже не принадлежат порядку представления. Они не выражают себя – их зондируют. Они не рефлектируют – их подвергают тестированию. Полити ческий референт уступил место референдуму (организатор постоянного, никогда не прекраща ющегося референдума – средства массовой информации). Однако зондирования, тесты, рефе рендум, средства массовой информации выступают в качестве механизмов, которые действуют уже в плане симуляции,а не репрезентации. И ориентированы они уже на модель, а не на рефе рент. С механизмами классической социальности (в состав которых по-прежнему входят выбо ры, институции, инстанции репрезентации, а также подавления) дело обстоит совершенно ина че: здесь всё ещё в силе диалектическа структура, поддерживающая ставки политики и различ ные противоречия, здесь всё ещё в силе социальный смысл, который перемещается от полюса к полюсу.

У механизма симуляции эта структура отсутствует. В паре зондаж/молчаливое большинство, к примеру, нет ни противоположных, ни вообще выделенных элементов [termes differentiels];

нет, следовательно, и потока социального: его исчезновение – результат смешения полюсов в движении тотальной сигнальности (точно так же обстоит дело и на уровне ДНК и ге нетического кода – с молекулярной командой и субстанцией, в отношении которой она подаёт ся). Именно таким образом – по схеме сокрушения полюсов и круговращения моделей – и раз вёртывается симуляция (это матрица любого имплозивного процесса).

Бомбардируемые рассчитанными на ответную реакцию сигналами, забрасываемые по сланиями, атакуемые тестовыми испытаниями, массы оказываются теперь лишь непрозрачным, непроницаемым образованием, подобным тем скоплениям звёздного газа, которые изучаются только методом анализа их светового спектра – данные статистики и результаты зондажа игра ют здесь ту же роль, что и спектр излучений. И речь теперь идёт не о выражении или представ лении, а исключительно о симуляции больше уже не выражаемого и в принципе невыразимого социального. Такова природа молчания масс. Но оно, следовательно, парадоксально – это не молчание, которое не говорит, это молчание, которое накладывает запрет на то, чтобы о нём го ворили от его имени. Оно, стало быть, является отнюдь не формой отстранённости, а совершен нейшим по своему характеру оружием.

У молчаливого большинства не бывает представителей – репрезентация расплачивается за своё прошлое господство. Массы уже не инстанция, на которую можно было бы ссылаться, как когда-то на класс или народ. Погружённые в своё молчание, они больше не субъект (прежде всего не субъект истории) и, следовательно, не могут войти в сферу артикулированной речи, в сферу представления, не могут проходить «стадию (политического) зеркала» и цикл воображае мых идентификаций [15]*). Отсюда их главная особенность: не будучи субъектом, они уже не могут оказаться отстранёнными [alienees] от самих себя – ни в языке собственном (у них его нет), ни в любом другом, который претендовал бы на то, чтобы им стать [16]*. Но тогда рево люционные ожидания напрасны. Ибо они всегда основывались на вере в способность масс, как и класса пролетариев, отрицать себя как таковых. Однако масса – это поле поглощения и им плозии, а не негативности и взрыва.

Масса избегает схем освобождения, революции и историчности – так она защищается, принимает меры против своего Я. Она функционирует по принципу симуляции и мнимого ре ферента, предполагающему политический класс-фантом и исключающему какую-либо «власть»

массы над самой собой – масса есть в то же время и смерть, конец политического процесса, ко торому она могла бы оказаться подконтрольной. Она губит и политическую волю, и политиче скую репрезентацию.

Долгое время казалось, что апатия масс должна приветствоваться властью. У власти сло жилось убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. Исходя из него она и действовала в период, когда властные механизмы были централизованы и бюро кратизированы. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой вла сти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает её крах. Отсюда ради кальная трансформация её стратегических установок: вместо поощрения пассивности – подтал кивание к участию в управлении, вместо одобрения молчания – призывы высказываться. Но время уже ушло. «Масса» стала «критической», эволюция социального сменилась его инволю цией [17]* в поле инертности [18].

От масс постоянно требуют, чтобы они подали свой голос, им навязывают социальность избирательных кампаний, профсоюзных акций, сексуальных отношений, контроля за руко водством, празднований, свободного выражения мнений и т.д. Призрак [spectre] должен загово рить, и он должен назвать своё имя. Молчание масс, безмолвие молчаливого большинства – вот единственная подлинная проблема современности.

На то, чтобы удержать эту массу в состоянии управляемой эмульсии и защититься от инерции её неконтролируемой тревожности, тратится огромная энергия. Воля и репрезентация над массой уже не властвуют, но она сталкивается с напором диагностики, чистой проницатель ности. Она попадает в безграничное царство информации и статистики: нужно уловить её само чувствие, выяснить позицию, побудить высказать какое-то пророчество. С ней активно заигры вают, её окружают заботой, на неё воздействуют. И она откликается: «Французский народ пола гает… Большая часть немцев осуждает… Вся Англия испытывает неописуемую радость по по воду рождения принца…» и т.д. Её предсказания кажутся следствиями её дара предвосхищения и её всезнания, но в них абсолютно ничто не отражается.

Отсюда эта бомбардировка массы знаками, на которую ей полагается отвечать подобно эху. Её исследуют методом сходящихся волн, используя световые и лингвистические сигналы – совсем как удалённые звёзды или ядра, которые бомбардируют частицами в циклотроне. На сцену выходит информация. Но не в плане коммуникации, не в плане передачи смысла, а как способ поддержания эмульсионности, реализации обратной связи и контролируемых цепных реакций – точно в таком же качестве она выступает в камерах атомной симуляции. Высвобо ждаемая «энергия» массы должна быть направлена на построение «социального».

Однако результат получается обратным. Развёртывание информационности и средств за щиты, в каких бы формах оно ни происходило, ведёт к тому, что социальное не упрочивается, а, наоборот, теряет свою определённость, гибнет.

Принято считать, что, вводя в массы информацию, их структурируют, что с помощью информации и посланий высвобождается заключённая в них социальная энергия (сегодня уро вень социализации измеряется не столько степенью развитости институциональных связей, сколько количеством циркулирующей информации и тем, какой её процент распространяется телевидением, радио, газетами и т.д.). На самом же деле всё складывается прямо противопо ложным образом. Вместо того чтобы трансформировать массу в энергию, информация осуще ствляет дальнейшее производство массы. Вместо того чтобы информировать, то есть, в соответ ствии с её предназначением, придавать форму и структуру, она ещё больше ослабляет – «поле социальности» под её воздействием неуклонно сокращается. Всё увеличивающаяся в своих раз мерах создаваемая ею инертная масса совершенно неподконтрольна классическим социальным институциям и невосприимчива к содержанию самой информации. Ранее властвовало социаль ное – и его рациональная сила разрушала символические структуры, сегодня на первый план выходят mass media и информация – и их «иррациональным» неистовством разрушается уже социальное. Ибо благодаря им мы имеем дело именно с ней – этой состоящей из атомов, ядер и молекул массой. Таков итог двух веков усиленной социализации, знаменующий её полный про вал.

Масса является массой только потому, что её социальная энергия уже угасла. Это зона холода, способная поглотить и нейтрализовать любую действительную активность. Она похожа на те практически бесполезные устройства, которые потребляют больше, чем производят, на те уже истощённые месторождения, которые продолжают эксплуатировать, неся большие убытки.

Энергия, затрачиваемая на ликвидацию отрицательных последствий постоянного сниже ния отдачи от политических мероприятий, на предотвращение окончательного распада социаль ной организации реальности, на то, чтобы поддержать симуляцию социального и помешать его полному поглощению массой, – эта энергия огромна, и её потеря низвергает систему в про пасть.


Со смыслом дело обстоит, в сущности, так же, как с товаром. Долгое время капитал за ботился только о производстве – с потреблением затруднений не возникало. Сегодня надо ду мать и о потреблении, а значит, производить не только товары, но и потребителей, производить сам спрос. И это второе производство неизмеримо дороже первого (социальное родилось глав ным образом из этого кризиса спроса, особенно заметного начиная с 1929 года: производство спроса и производство социального – это в значительной мере одно и то же) [19].

Но точно так же и власть в течение долгого времени довольствовалась лишь тем, что производила смысл (политический, идеологический, культурный, сексуальный);

спрос же раз вивался сам – он вбирал в себя предложение и тут же ожидал нового. Смысла недоставало, и всем революционерам приходилось приносить себя в жертву наращиванию его производства.

Сейчас дело обстоит иначе: смысл повсюду, его производят всё больше и больше, и недостаёт уже не предложения, а как раз спроса. Производство спроса на смысл – вот главная проблема системы. Без этого спроса, без этой восприимчивости, без этой минимальной причастности смыслу власть оказывается не более чем простым симулякром, всего лишь эффектом про странственной перспективы. Однако и в данном случае второе производство – производство спроса на смысл – гораздо дороже, чем производство первое – то есть производство самого смысла. И в конце концов производство спроса на смысл станет неосуществимым – энергии си стемы на него больше не хватит. Спрос на предметы и услуги, пусть и дорогой ценой, всегда может быть создан искусственно: у системы есть соответствующий опыт. Но потребность в смысле, но желание реальности, однажды исчезнув, восстановлению уже не поддаются. Для си стемы это катастрофа.

Масса впитывает всю социальную энергию, и та перестаёт быть социальной энергией.

Масса вбирает в себя все знаки и смысл, и те уже не являются знаками и смыслом. Она погло щает все обращённые к ней призывы, и от них ничего не остаётся [20]. На все поставленные перед ней вопросы она отвечает совершенно одинаково. Она никогда ни в чём не участвует. Её подвергают разного рода воздействиям и тестовым испытаниям, но она представляет собой именно массу, и потому с полным безразличием пропускает сквозь себя и воздействия (причём все воздействия), и информацию (причём всю информацию), и нормативные требования (причём все нормативные требования) [21]*. Она навязывает социальному абсолютную про зрачность, оставляя шансы на существование лишь эффектам социального и власти, этим со звездиям, вращающимся вокруг уже отсутствующего ядра.

Молчание массы подобно молчанию животных, более того, оно ничем не отличается от последнего. Бесполезно подвергать массу интенсивному допросу (а непрерывное воздействие, которое на неё обрушивается, натиск информации, который она вынуждена выдерживать, рав носильны испытаниям, выпадающим на долю подопытных животных в лабораториях) – она не скажет ни того, где для неё – на стороне левых или на стороне правых – истина, ни того, на что она – на освободительную революцию или на подавление – ориентирована. Масса обходится без истины и без мотива. Для неё это совершенно пустые слова. Она вообще не нуждается ни в сознании, ни в бессознательном.

Такое молчание невыносимо. Оно является неизвестным политического уравнения, ан нулирующим любые политические уравнения. Все стремятся в нём разобраться, однако об ращаются с ним не как с молчанием – им всегда необходимо, чтобы оно заговорило. Но зонди рованию сила инерции масс неподвластна: она не поддаётся ему потому, что как раз благодаря ей массы нейтрализуют любое зондирующее исследование. Это молчание переводит политиче ское и социальное в сферу гиперреальности, где они сейчас и находятся. Ибо если политиче ское пытается ограничить массы пространством, где царствуют эхо и социальная симуляция (используя информацию и средства информирования), то массы, со своей стороны, и оказыва ются таким пространством эха и невиданной симуляции социального. Здесь никогда не было никакой манипуляции. В игре участвовали обе стороны, они находились в равных условиях, и никто сегодня, видимо, не может с уверенностью сказать, какая же из них одержала верх: симу ляция, с которой обрушилась на массы власть, или ответная симуляция, обращённая массами в направлении распадающейся под её влиянием власти.

ни субъект, ни объект Масса парадоксальна – она выступает одновременно и объектом симуляции (поскольку существует только в пункте схождения всех волн информационного воздействия, которые её описывают), и её субъектом, способным на гиперсимуляцию: все модели она видоизменяет и снова приводит в движение (это её гиперконформизм, характерная форма её юмора).

Масса парадоксальна – она не является ни субъектом (субъектом-группой), ни объектом.

Когда её пытаются превратить в субъект, обнаруживают, что она не в состоянии быть носи телем автономного сознания. Когда же, наоборот, её стремятся сделать объектом, то есть рассматривают в качестве подлежащего обработке материала, и ставят целью проанализировать объективные законы, которым она якобы подчиняется, становится ясно, что ни обработке, ни пониманию в терминах элементов, отношений, структур и совокупностей она не поддаётся.

Любое воздействие на массу, попадая в поле её тяготения, начинает двигаться по кругу: оно проходит стадии поглощения, отклонения и нового поглощения. Чем такое воздействие завер шится, с абсолютной точностью предсказать невозможно, но вероятнее всего, что непрерывное круговое движение отнимет у него все силы и оно угаснет, полностью перечеркнув планы тех, кто его предпринял. Эта диффузная, децентрированная, броуновская, состоящая из молекуляр ных образований реальность неподвластна никакому анализу: понятие объекта к ней неприло жимо точно так же, как оно неприложимо и к предельному уровню материи, «анализируемому»

в микрофизике. Область «материи» элементарных частиц – это место, где нет ни объекта, ни субъекта, субъекта наблюдения. Ни объект познания, ни субъект познания здесь больше не су ществуют.

Масса олицетворяет такое же – пограничное и парадоксальное – состояние социального.

Она уже не объективируема (на языке политики это значит, что она не может иметь представи тельства) и останавливает любую активность, которая оказывается активностью стремящегося к её постижению субъекта (в политическом плане это значит, что она предотвращает любые по пытки выступать от её имени). Выражать её способны лишь зондаж и статистика (работающие в том же режиме, что и математическая физика, опирающаяся на закон больших чисел и теорию вероятности), но очевидно, что практика заклинаний и магических ритуалов, взятая ими на во оружение, – это практика без действительного объекта, и в отношении масс она оправдывает себя только потому, что массы таким объектом как раз и не являются. Заклинания и ритуалы имеют дело не с объектом, который может быть представлен, а с объектом, от представления ускользающим, ориентированным на исчезновение. Ими он поэтому не схватывается, а всего лишь симулируется. Ими он «производится»: они предрешают то, как он отреагирует на воздей ствия, предопределяют характер поступающих от него сигналов. Но эта реакция и эти сигналы выступают, очевидно, и его собственными реакцией и сигналами, свидетельствуют и о его соб ственной воле. Содержание, выражаемое неустойчивыми, существующими очень короткое вре мя, предназначенными для реализации некоторого воздействия знаками – а знаки зондажа яв ляются именно таковыми, – допускает различные и вместе с тем одинаково возможные толко вания. Всем известно, сколь фундаментальна неопределённость, имеющая место в мире стати стики (теория вероятности и теоремы закона больших чисел также исходят из неопределённо сти и также вряд ли могут основываться на представлении о материи, которой свойственны те или иные «объективные законы»).

Примечания [1]* To есть не «взрывающееся», не распространяющееся вовне, а, наоборот, вбирающее, втягивающее в себя. [Здесь и далее примечания переводчика обозначены (*).] [2]* Мана – сверхъестественная сила, согласно верованиям народов Меланезии и Поли незии присущая определённым людям, животным, вещам и духам.

[3]* Слово resilie – аннулирован, расторгнут – Ж. Бодрийяр сближает с похожим по зву чанию resille – сетка, сеть.

[4]* Ж. Бодрийяр отсылает к лат. neuter – ни тот, ни другой;

никто из двух.

[5]* Difference, на русский обычно переводимое как различие, происходит от differer, означающего не только различаться, но и откладывать, медлить. В своём difference Ж. Бодрий яр, по всей видимости, хотел бы удержать оба значения этого глагола. Проблема differer в дан ном ключе подробно обсуждается у Ж. Деррида. См.: Деррида Ж. Голос и феномен. СПб., 1999.

С. 175-178.

[6]* Используя сочетание зеркало социального (miroir du social), Ж. Бодрийяр сначала употребляет его в значении зеркало, отражающее социальное (объективный генитив слова со циальное), а затем в смысле социальное, играющее роль зеркала (генитив субъективный). Ср. с хайдеггеровским захваченность бытия (Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Хайдеггер М. Вре мя и бытие. М., 1993. С. 193).

[7]* Клаус Круассан – адвокат, выступавший в качестве защитника на процессах терро ристов из немецкой организации Ячейки Красной Армии (РАФ), несколько раз подвергался арестам за активную поддержку РАФ.

[8] В этом своём негодовании в отношении молчаливого большинства крайне левые де монстрируют и свою досаду, и свою «утончённую» развязность. Шарли-Эбдо, к примеру, заяв ляет: «Молчаливое большинство плюёт на всё – ему лишь бы только залезть вечером в свои до машние тапочки… И пусть тебя не вводит в заблуждение то, что оно не открывает рта, – в ко нечном счёте это оно, молчаливое большинство, устанавливает законы. Оно правильно живёт:


как следует жрёт, работает столько, сколько надо. От своих руководителей оно требует надле жащей отеческой заботы и соответствующих гарантий безопасности, а также удовлетворения потребности в небольшой, а потому и неопасной, дозе каждодневных иллюзий».

[9] Эта аналогия с Фрейдом весьма ограничена, поскольку результатом его радикального шага оказывается гипотеза вытеснения и бессознательного, которая всё же не исключает – чем с тех пор широко пользуются – возможности участия и того и другого в смыслопроизводстве, возможности восстановления места желания и бессознательного в партитуре [partition] смысла, партитуре, предполагающей чарующую симфонию, когда неустранимая реверсия смысла благо даря вытеснению становится хорошо темперированным развёртыванием желания, в свою оче редь стремящегося к высвобождению. Ясно, почему политическая революция с такой лёгко стью обернулась «высвобождением желания» – она призвана как раз не увеличивать, а воспол нять слабость смысла. Речь, однако, идёт вовсе не о том, чтобы интерпретировать массы в тер минах либидинальной экономики (конформизм или «фашизм» масс в этом случае связывают с некой латентной структурой, с тёмным желанием власти и репрессии, которое якобы время от времени подпитывается первичным вытеснением или влечением к смерти). Сегодня либиди нальная экономика является единственной альтернативой теряющему силу марксистскому ана лизу. Но по сути дела она представляет собой тот же самый анализ, только получивший новое направление. Раньше полагали, что массы предназначены для революции, но осуществлению этого предназначения препятствует ограничение их сексуальности (Райх);

теперь им приписы вают желание подавления и порабощения, или нечто вроде повседневного микрофашизма, рас суждения о котором столь же малоубедительны, как и разговоры о якобы присущем им влече нии к свободе. Тяги к фашизму и власти здесь, однако, ничуть не больше, чем революционно сти. Мы сталкиваемся с последней попыткой привязать массы к смыслопроизводству: если они обладают бессознательным или желанием, то, следовательно, всё-таки могут выступать носите лями и проводниками смысла. Это повсеместное переоткрытие желания – всего лишь знак по литического отчаяния. Стратегия желания, после того как она долгое время была стержнем мар кетинга предприятия, обрела сегодня благородную форму стратегии активизации революцион ной энергии масс.

[10]* То есть ставящий во главу угла не смысл, а, наоборот, бессмыслие.

[11]* То есть работой знаков.

[12]* Грасиан Бальтасар (1601–1658) – испанский писатель, иезуит.

[13]* От фр. simulacre – подобие, видимость, иллюзия.

[14]* Имеется в виду Великая французская революция 1789–1794 годов.

[15]* Стадия зеркала – термин французского философа и психолога Ж. Лакана (1901– 1981). В этот период (с 6 до 18 месяцев) ребёнок начинает отождествлять себя со своим отраже нием. У него формируется то, что Лакан назвал воображаемым, иначе говоря, образ собствен ного Я.

[16]* Бодрийяровский субъект отсылает, по крайней мере, к двум значениям слова sujet:

это и действующие люди, и тема, предмет дискурса.

[17]* От лат. involutio – свёртывание.

[18] Понятие критической массы обычно используют при описании ядерного взрыва [explosion]. Здесь оно взято для характеристики ядерной имплозии, то есть того, с чем мы стал киваемся в области социального и политического в условиях инволюции масс и молчаливого большинства. Это своего рода взрыв наоборот, свойственный инертности – она тоже имеет свою критическую точку.

[19] Сегодня социальное уже не производится – его производство имеет место при соци ализме и даже в рамках самого капитализма, но не в условиях, когда производство спроса идёт впереди производства товаров. Движение от производства к потреблению получило обратное направление, и то, с чем мы сталкиваемся, уже нельзя назвать ни логикой производства, ни ло гикой потребления – это порядок симуляции того и другого. Сегодня невозможно говорить и о «реальном» кризисе капитала, кризисе, из которого, как полагает Аттали, надо выходить под лозунгом «больше социального и социализма». Перед нами совершенно иное, гиперреальное, образование, порывающее и с капиталом, и с социальным.

[20] Точно так же устроены и чёрные дыры. Они представляют собой настоящие косми ческие гробницы: их гравитационное поле столь чудовищно, что в такую ловушку попадает и в ней умирает даже свет. Это, следовательно, зоны, откуда не может поступить никакой инфор мации. Их открытие и их исследование означают радикальное изменение всей науки, появление принципиально новой по характеру познавательной деятельности. Ранее познание всегда осно вывалось на информации, сообщении, позитивном сигнале, которые обладают «смыслом» и передаются посредством разного рода волн. Но случай с чёрными дырами – это случай, когда информация, по сути дела, отсутствует. Они не посылают никаких сообщений и, в свою оче редь, не отвечают ни на какие сигналы. Изучение масс придаёт этой трансформации науки до полнительный импульс.

[21]* Здесь масса, как она характеризуется Ж. Бодрийяром, демонстрирует свою двой ственность. С одной стороны, она обладает поглощающей и уничтожающей силой, и в этом её сходство с чёрными дырами. С другой – она абсолютно проницаема для любого воздействия, и в этом отношении масса и чёрные дыры являются противоположностями.

Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального / Жан Бодрийар.

– Екатеринбург: Из-во Уральского ун-та. 2000. – С. 6-40.

Тема 12. Основные проблемы политической философии Специфика политической сферы жизни общества МАКСИМИЛИАН КАРЛ ЭМИЛЬ ВЕБЕР (Подробнее см. С. 200) ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ (1919 г. изд.) – в этой работе Вебер анализирует политику как сферу реализации властных отношений. Он выделяет три типа господства, в соответствии с типами социального действия: 1) легальный, основанный на целе рациональном действии, 2) традиционный, представленный в патриархальном обществе, и 3) харизматический, где властитель получает легитимность благодаря или святости, или личным свойствам. Рационализация властных отношений в западной цивилизации, по мнению Вебера, в конечном счете, приводит к формированию демократических институтов. Они в свою очередь создают возможность для принятия решений в ходе осмысленного дискурса, а не сообразно ир рациональной воле вождя или традиции.

Вопросы к тексту:

1. Как М. Вебер определяет политику и государство?

2. Какие существуют основания легитимности господства?

3. Что собой представляет современная система управления государством?

4. В чем заключается призвание политика? Какими качествами он должен обладать?

12.1. Вебер М. Политика как призвание и профессия.

Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. Говорят о валютной по литике банков, о дисконтной политике Имперского банка, о политике профсоюза во время заба стовки;

можно говорить о школьной политике городской или сельской общины, о политике правления, руководящего корпорацией, наконец, даже о политике умной жены, которая стре мится управлять своим мужем. Конечно, сейчас мы не берем столь широкое понятие за основу наших рассуждении. Мы намереваемся в данном случае говорить только о руководстве или ока зании влияния на руководство политическим союзом, то есть в наши дни – государством.

Но что есть «политический» союз с точки зрения социологического рассуждения? Что есть «государство»? Ведь государство нельзя социологически определить, исходя из содержа ния его деятельности. Почти нет таких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои руки то здесь, то там;

с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что она во всякое время полностью, то есть исключительно, присуща тем союзам, кото рые называют «политическими», то есть в наши дни – государствам, или союзам, которые исто рически предшествовали современному государству. Напротив, дать социологическое опреде ление современного государства можно, в конечном счете, только исходя из специфически при меняемого им, как и всяким политическим союзом, средства – физического насилия. «Всякое государство основано на насилии», – говорил в свое время Троцкий в Брест-Литовске. И это действительно так. Только если бы существовали социальные образования, которым было бы неизвестно насилие как средство, тогда отпало бы понятие «государства», тогда наступило бы то, что в особом смысле слова можно было бы назвать «анархией». Конечно, насилие отнюдь не является нормальным или единственным средством государства – об этом нет и речи, – но оно, пожалуй, специфическое для него средство. Именно в наше время отношение государства к на силию особенно интимно (innerlich). В прошлом различным союзам – начиная с рода – физиче ское насилие было известно как совершенно нормальное средство. В противоположность этому сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое вну три определенной области – «область» включается в признак! – претендует (с успехом) на мо нополию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на фи зическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство.

Итак, «политика», судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказа нию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государ ства между группами людей, которые оно в себе заключает.

В сущности, такое понимание соответствует и словоупотреблению. Если о каком-то во просе говорят: это «политический» вопрос, о министре или чиновнике: это «политический» чи новник, о некотором решении: оно «политически» обусловлено, – то тем самым всегда подразу мевается, что интересы распределения, сохранения, смещения власти являются определяющи ми для ответа на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу де ятельности соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти:

либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.

Государство, равно как и политические союзы, исторически ему предшествующие, есть отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие как средство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящи еся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует. Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и какие внешние средства служат ему опорой?

В принципе имеется три вида внутренних оправданий, то есть оснований легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, – «традиционное»

господство, как его осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, ав торитет внеобыденного личного дара (Gnadengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героиз ма и других,– харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или – в области поли тического – избранный князь-военачальник, или плебисцитарный властитель, выдающийся де магог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу «легальности», в силу веры в обязательность легального установления (Satzung) и деловой «компетентности», обосно ванной рационально созданными правилами, то есть ориентации на подчинение при выполне нии установленных правил – господство в том виде, в каком его осуществляют современный «государственный служащий» и все те носители власти, которые похожи на него в этом отно шении. Понятно, что в действительности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды – страха перед местью магических сил или властителя, надежды на потустороннее или посюстороннее вознаграждение – и вместе с тем самые разнообразные ин тересы. К этому мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на чем основана «легитим ность» такой покорности, тогда, конечно, столкнешься с указанными тремя ее «чистыми» типа ми. А эти представления о легитимности и их внутреннее обоснование имеют большое значе ние для структуры господства. Правда, чистые типы редко встречаются в действительности. Но сегодня мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, перехо дов и комбинаций этих чистых типов: это относится к проблемам «общего учения о государ стве».

В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной «харизме» «вождя». Ибо здесь коренится мысль о призвании в его высшем выражении. Преданность харизме пророка или вождя на вой не, или выдающегося демагога в народном собрании (Ekklesia) или в парламенте как раз и озна чает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него. Правда, сам «вождь» живет своим делом, «жаждет свершить свой труд», если только он не ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с дру гой – избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера – вождизм как явление встречается во все исторические эпохи и во всех регионах. Но особенностью Запада, что для нас более важно, является политический вождизм в образе сначала свободного «демагога», су ществовавшего на почве города-государства, характерного только для Запада, и прежде всего для средиземноморской культуры, а затем – в образе парламентского «партийного вождя», вы росшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе.

Конечно, главными фигурами в механизме политической борьбы не были одни только политики в силу их «призвания» в собственном смысле этого слова. Но в высшей степени реша ющую роль здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их распоряже нии. Как политически господствующие силы начинают утверждаться в своем государстве? Дан ный вопрос относится ко всякого рода господству, то есть и к политическому господству во всех его формах: к традиционному, равно как и к легальному, и к харизматическому. Любое господство как предприятие (Herrschafts-betrieb), требующее постоянного управления, нуждает ся, с одной стороны, в установке человеческого поведения на подчинение господам, притязаю щим быть носителями легитимного насилия, а с другой стороны, – посредством этого подчине ния – в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для при менения физического насилия: личный штаб управления и вещественные (sachlichen) средства управления.

Штаб управления, представляющий во внешнем проявлении предприятие политического господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь представлением о легитимности, о котором только что шла речь. Его подчинение вызвано дву мя средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и соци альным почетом (Ehre). Лены вассалов, доходные должности наследственных чиновников, жа лованье современных государственных служащих, рыцарская честь (Ritterehre). сословные при вилегии, престиж чиновников (Beamtenehre) образуют вознаграждение, а страх потерять их – последнюю решающую основу солидарности штаба управления с властелином. Это относится и к господству харизматического вождя: военные почести (Kriegsehre) и добыча военной дружи ны, «spoils»;

эксплуатация тех, кто находится под господством, благодаря монополии на долж ности, политически обусловленная прибыль и удовлетворенное тщеславие для свиты демагога.

Совершенно так же, как и на хозяйственном предприятии, для сохранения любого на сильственного господства требуются определенные внешние материальные средства. Теперь все государственные устройства можно разделить в соответствии с тем принципом, который ле жит в их основе: либо этот штаб – чиновников или кого бы то ни было, на чье послушание дол жен иметь возможность рассчитывать обладатель власти, – является самостоятельным соб ственником средств управления, будь то деньги, строения, военная техника, автопарки, лошади или что бы там ни было;

либо штаб управления «отделен» от средств управления в таком же смысле, в каком служащие и пролетариат внутри современного капиталистического предприя тия «отделены» от вещественных средств производства. То есть либо обладатель власти управ ляет самостоятельно и за свой счет организуя управление через личных слуг, или штатных чи новников, или любимцев и доверенных, которые не суть собственники (полномочные владете ли) вещественных средств предприятия, но направляются сюда господином, либо же имеет ме сто прямо противоположное. Это различие проходит через все управленческие организации прошлого.

Политический союз, в котором материальные средства управления полностью или ча стично подчинены произволу зависимого штаба управления, мы будем называть «сословие»

{«standisch»} расчлененным союзом. Например, вассал в вассальном союзе покрывал расходы на управление и правосудие в округе, пожалованном ему в лен, из собственного кармана, сам экипировался и обеспечивал себя провиантом в случае войны;

его вассалы делали то же самое.

Это, естественно, имело последствия для могущества сеньора (Негг), которое покоилось лишь на союзе личной верности и на том, что обладание леном и социальная честь (Ehre) вассала вели свою «легитимность» от сеньора.

Но всюду, вплоть до самых ранних политических образований, мы находим и собствен ное правление господина (Негг): через лично зависящих от него рабов, домашних служащих, слуг, любимцев и обладателей доходных мест, вознаграждаемых натурой и деньгами из его кла довых, он пытается взять управление в свои руки, оплатить средства из своего кармана, из до ходов со своего родового имущества, создать войско, зависимое только от него лично, ибо оно экипировано и снабжено провиантом из его кладовых, магазинов, оружейных. В то время как в «сословном» союзе сеньор осуществляет свое господство с помощью самостоятельной «аристо кратии», то есть разделяет с нею господство, здесь он господствует, опираясь либо на челядь, либо на плебеев – неимущие, лишенные собственного социального престижа слои, которые полностью от него зависят и отнюдь не опираются на собственную конкурирующую власть.

Все формы патриархального и патримониального господства, султанской деспотии и бюрокра тического государственного строя относятся к данному типу. В особенности бюрократический государственный строй, то есть тот, который в своей самой рациональной форме характерен и для современного государства и именно для него.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 22 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.