авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 22 |

«Е.В. Хомич Д.Г. Доброродний ФИЛОСОФИЯ Практикум для студентов факультета ...»

-- [ Страница 15 ] --

Повсюду развитие современного государства начинается благодаря тому, что князь осу ществляет экспроприацию других самостоятельных «частных» носителей управленческой вла сти, то есть тех, кто самостоятельно владеет средствами предприятия управления и военного предприятия, средствами финансового предприятия и имуществом любого рода, могущем найти политическое применение. Весь этот процесс протекает совершенно параллельно разви тию капиталистического предприятия через постепенную экспроприацию самостоятельного производителя. В результате мы видим, что в современном государстве все средства политиче ского предприятия фактически сосредоточиваются в распоряжении единственной высшей инстанции (Spitze). Ни один чиновник не является больше собственником денег, которые он тратит, или зданий, запасов, инструментов, военной техники, которыми он распоряжается. Та ким образом, в современном «государстве» полностью реализовано (и это существенно для его понятия) «отделение» штаба управления – управляющих чиновников и работников управления – от вещественных средств предприятия. Но здесь начинает действовать наисовременнейшая для нашего времени тенденция с попыткой открытой экспроприации подобного экспроприато ра политических средств, а тем самым политической власти. Революции это удалось по мень шей мере в том отношении, что на место поставленного (gesatzten) начальства пришли вожди, которые благодаря противозаконным действиям или выборам захватили власть и получили воз можность распоряжаться политическим штабом (людьми) и аппаратом вещественных средств и выводят свою легитимность – все равно, с каким правом, – из воли тех, кто находится под господством. Другое дело, насколько тут оправданна надежда осуществить на основе этого успеха – по меньшей мере кажущегося – также и экспроприацию внутри капиталистических хо зяйственных предприятий, руководство которыми, в сущности, несмотря на далеко идущие ана логии, следует совершенно иным законам, чем политическое управление. Но от оценок этого вопроса мы сегодня воздержимся. Для нашего рассмотрения я фиксирую момент чисто поня тийный: современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который внутри определенной сферы добился успеха в монополизации легитимного физическо го насилия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предпри ятия в руках своих руководителей, а всех сословных функционеров с их полномочиями, кото рые раньше распоряжались этим по собственному произволу, экспроприировал и сам занял вместо них самые высшие позиции.

В ходе политического процесса экспроприации, который с переменным успехом разы грывался в разных странах мира, выступили, правда, сначала на службе у князя, первые катего рии «профессиональных политиков» во втором смысле, то есть людей, которые не хотели сами быть господами, как харизматические вожди, но поступили на службу политическим господам.

В этой борьбе они предоставили себя в распоряжение князьям и сделали из проведения их по литики, с одной стороны, доходный промысел, с другой стороны, обеспечили себе идеальное содержание своей жизни. Подчеркнем, что лишь на Западе мы находим этот род профессио нальных политиков на службе не только князей, но и других сил. В прошлом они были их важ нейшим инструментом для исполнения власти и осуществления политической экспроприации.

Можно заниматься «политикой» – то есть стремиться влиять на распределение власти между политическими образованиями и внутри них – как в качестве политика «по случаю», так и в качестве политика, для которого это побочная или основная профессия, точно так же, как и при экономическом ремесле. Политиками «по случаю» являемся все мы, когда опускаем свой избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или протестуем на «политическом» собрании, произносим «политическую» речь и т.д.;

у многих людей подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками «по совместительству» являются в наши дни, например, все те доверенные лица и правления пар тийно-политических союзов, которые – по общему правилу – занимаются этой деятельностью лишь в случае необходимости, и она не становится для них первоочередным «делом жизни» ни в материальном, ни в идеальном отношении. Точно так же занимаются политикой члены госу дарственных советов и подобных совещательных органов, начинающих функционировать лишь по требованию. Но равным же образом ею занимаются и довольно широкие слои наших парла ментариев, которые «работают» на нее лишь во время сессий. В прошлом мы находим такие слои именно в сословиях. «Сословиями» мы будем называть полномочных владельцев военных средств, а также владельцев важных для управления вещественных средств предприятия или личных господских сил. Значительная их часть была весьма далека от того, чтобы полностью, или преимущественно, или даже больше чем только по случаю посвятить свою жизнь политике.

Напротив, свою господскую власть они использовали в интересах получения ренты или прибы ли и проявляли политическую активность на службе политического союза, только если этого специально требовали их господин или другие члены сословия. Аналогичным образом вела себя и часть вспомогательных сил, привлекаемых князем в борьбе за создание собственного по литического предприятия, которое должно было находиться в его распоряжении. Это было ха рактерно для «домашних советников» и, еще раньше, для значительной части советников, соби рающихся в «курии» и других совещательных органах князя. Но, конечно, князь не обходился этими вспомогательными силами, действовавшими лишь по случаю и по совместительству. Он должен был попытаться создать себе штаб вспомогательных сил, полностью и исключительно избравших как основную профессию службу у князя. От того, откуда он брал их, существенным образом зависела структура возникающего династического политического образования, и не только она, но и все своеобразие соответствующей культуры. Перед той же необходимостью оказались тем более политические союзы, которые при полном устранении или значительном ограничении власти князей политически конституировались в качестве (так называемых) «сво бодных» сообществ (Gemeinwesen) – «свободных» не в смысле свободы от насильственного господства, но в смысле отсутствия насилия, легитимного в силу традиции (по большей части религиозно освященной), со стороны князя как исключительного источника всякого авторитета.

Исторической родиной таких союзов является только Запад, а зачатком их был город как поли тический союз, как таковой появившийся первоначально в культурном ареале Средиземномо рья. Как выглядели во всех этих случаях «преимущественно-профессиональные («hauptberuflichen») политики?

Есть два способа сделать из политики свою профессию: либо жить «для» политики, либо жить «за счет» политики и «политикой» («von» der Politik). Данная противоположность отнюдь не исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере идеально, но чаще всего и материаль но, делают то и другое: тот, кто живет «для» политики, в каком-то внутреннем смысле творит «свою жизнь из этого» – либо он открыто наслаждается обладанием властью, которую осуще ствляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из со знания того, что служит «делу» («Sache»), и тем самым придает смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком глубоком внутреннем смысле всякий серьезный человек, живущий для какого то дела, живет также и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо более глубокой стороны – экономической. «За счет» политики как профессии живет тот, кто стремится сделать из нее постоянный источник дохода;

«для» политики – тот, у кого иная цель. Чтобы некто в эко номическом смысле мог бы жить «для» политики, при господстве частнособственнического по рядка должны наличествовать некоторые, если угодно, весьма тривиальные предпосылки: в нормальных условиях он должен быть независимым от доходов, которые может принести ему политика. Следовательно, он просто должен быть состоятельным человеком или же как частное лицо занимать такое положение в жизни, которое приносит ему достаточный постоянный до ход. Так по меньшей мере обстоит дело в нормальных условиях. Правда, дружина князя-воена чальника столь же мало озабочена условиями нормального хозяйствования, как и свита, рево люционного героя улицы. Оба живут добычей, грабежом, конфискациями, контрибуциями, на вязыванием ничего не стоящих принудительных средств платежа – что, в сущности, одно и то же. Но это необходимо внеобыденные явления: при обычном хозяйстве доходы приносит толь ко собственное состояние. Однако одного этого недостаточно: тот, кто живет «для» политики, должен быть к тому же хозяйственно «обходим», то есть его доходы не должны зависеть от того, что свою рабочую силу и мышление он лично полностью или самым широким образом постоянно использует для получения своих доходов. Безусловно «обходим» в этом смысле ран тье, то есть тот, кто получает совершенно незаработанный доход, будь то земельная рента у по мещика в прошлом, крупных землевладельцев и владетельных князей настоящего времени – а в античности и в средние века и рента, взимаемая с рабов и крепостных, – будь то доход от цен ных бумаг или из других современных источников ренты. Ни рабочий, ни – на что следует обратить особое внимание – предприниматель, в том числе и именно современный крупный предприниматель, не являются в этом смысле «обходимыми». Ибо и предприниматель, и имен но предприниматель, – промышленный в значительно большей мере, чем сельскохозяйствен ный, из-за сезонного характера сельского хозяйства – привязан к своему предприятию и необ ходим. В большинстве случаев он с трудом может хотя бы на время позволить заместить себя.

Столь же трудно можно заместить, например, врача, и чем более талантливым и занятым он яв ляется, тем реже возможна замена. Легче уже заместить адвоката, чисто по производственно техническим причинам, и поэтому в качестве профессионального политика он играл несравнен но более значительную, иногда прямо-таки господствующую роль. Мы не собираемся дальше прослеживать подобную казуистику, но проясним для себя некоторые следствия.

Если государством или партией руководят люди, которые (в экономическом смысле сло ва) живут исключительно для политики, а не за счет политики, то это необходимо означает «плутократическое» рекрутирование политических руководящих слоев. Но последнее, конечно, еще не означает обратного: что наличие такого плутократического руководства предполагало бы отсутствие у политически господствующего слоя стремления также жить и «за счет» по литики, то есть использовать свое политическое господство и в частных экономических интере сах. Об этом, конечно, нет и речи. Не было такого слоя, который не делал бы нечто подобное каким-то образом. Мы сказали только одно: профессиональные политики непосредственно не вынуждены искать вознаграждение за свою политическую деятельность, на что просто должен претендовать всякий неимущий политик. А с другой стороны, это не означает, что, допустим, не имеющие состояния политики исключительно или даже только преимущественно предпола гают частнохозяйственным образом обеспечить себя посредством политики и не думают или же не думают преимущественно «о деле». Ничто бы не могло быть более неправильным. Для со стоятельного человека забота об экономической «безопасности» своего существования эмпири чески является – осознанно или неосознанно – кардинальным пунктом всей его жизненной ори ентации. Совершенно безоглядный и необоснованный политический идеализм обнаруживается если и не исключительно, то по меньшей мере именно у тех слоев, которые находятся совер шенно вне круга, заинтересованного в сохранении экономического порядка определенного об щества: это в особенности относится к внеобыденным, то есть революционным, эпохам. Но ска занное означает только, что не плутократическое рекрутирование политических соискателей (Interessenten), вождей (Fuhrerschaft) и свиты (Gefolgschaft) связано с само собой разумеющейся предпосылкой, что они получают регулярные и надежные доходы от предприятия политики.

Руководить политикой можно либо в порядке «почетной деятельности», и тогда ею занимают ся, как обычно говорят «независимые», то есть состоятельные, прежде всего имеющие ренту люди. Или же к политическому руководству допускаются неимущие, и тогда они должны полу чать вознаграждение. Профессиональный политик, живущий за счет политики, может быть чи стым «пребендарием» («Pirunder») или чиновником на жалованье. Тогда он либо извлекает до ходы из пошлин и сборов за определенные обязательные действия (Leistungen) – чаевые и взят ки представляют собой лишь одну, нерегулярную и формально нелегальную разновидность этой категории доходов, – или получает твердое натуральное вознаграждение, или денежное со держание, или то и другое вместе. Руководитель политикой может приобрести характер «пред принимателя», как кондотьер, или арендатор, или покупатель должности в прошлом, или как американский босс, расценивающий свои издержки как капиталовложение, из которого он, ис пользуя свое влияние, сумеет извлечь доход. Либо же такой политик может получать твердое жалованье как редактор, или партийный секретарь, или современный министр, или политиче ский чиновник. В прошлом лены, дарения земли, пребенды всякого рода, а с развитием денеж ного хозяйства в особенности места, связанные со взиманием сборов (Sportelpfrunden), были ти пичным вознаграждением для свиты со стороны князей, одержавших победы завоевателей или удачливых глав партий;

ныне партийными вождями за верную службу раздаются всякого рода должности в партиях, газетах, товариществах, больничных кассах, общинах и государствах. Все партийные битвы суть не только битвы ради предметных целей, но прежде всего также и за па тронаж над должностями. В Германии все противоборство партикуляристских и централист ских устремлений закручено прежде всего и вокруг вопроса, какая из сил – берлинцы ли или же мюнхенцы, карлсруэсцы, дрезденцы – будет иметь патронаж над должностями. Ущемления в распределении должностей воспринимаются партиями более болезненно, чем противодействие их предметным целям. Во Франции смена префекта, имеющая партийно-политический харак тер, всегда считалась большим переворотом и возбуждала больше шума, чем какая-нибудь мо дификация правительственной программы, имевшая почти исключительно фразеологическое значение. Со времени исчезновения старых противоположностей в истолковании конституции многие партии (именно так обстоит дело в Америке) превратились в настоящие партии охотни ков за местами, меняющие свою содержательную программу в зависимости от возможностей улова голосов. В Испании вплоть до последних лет две крупные партии сменяли друг друга в конвенционально закрепленной очередности в форме сфабрикованных свыше «выборов», что бы обеспечить должностями своих сторонников. В регионах испанских колониальных владений как при так называемых «выборах», так и при так называемых «революциях» речь всегда идет о государственной кормушке, которой намерены воспользоваться победители. В Швейцарии пар тии мирно распределяют между собой должности путем пропорциональных выборов, и многие из наших «революционных» проектов конституции, например первый проект, предложенный для Бадена, имели целью распространить ту же систему и на министерские посты, то есть рассматривали государство и должности в нем именно как учреждение по обеспечению доход ными местами. Этим прежде всего вдохновлялась партия центра и даже провозгласила пунктом своей программы в Бадене пропорциональное распределение должностей сообразно конфесси ям, то есть невзирая на успех. Вследствие общей бюрократизации с ростом числа должностей и спроса на такие должности как формы специфически гарантированного обеспечения данная тенденция усиливается для всех партий, и они во все большей мере становятся таким средством обеспечения для своих сторонников.

Однако ныне указанной тенденции противостоит развитие и превращение современного чиновничества в совокупность трудящихся (Arbeiterschaft), высококвалифицированных специа листов духовного труда, профессионально вышколенных многолетней подготовкой, с высоко развитой сословной честью, гарантирующей безупречность, без чего возникла бы роковая опас ность чудовищной коррупции и низкого мещанства, а это бы ставило под угрозу чисто техниче скую эффективность государственного аппарата, значение которого для хозяйства, особенно с возрастанием социализации, постоянно усиливалось и будет усиливаться впредь. Дилетантское управление делящих добычу политиков, которое в Соединенных Штатах заставляло сменять сотни тысяч чиновников – вплоть до почтальонов – в зависимости от исхода президентских вы боров и не знало пожизненных профессиональных чиновников, давно нарушено Civil Service Reform. Эту тенденцию обусловливают чисто технические, неизбежные потребности управле ния. В Европе профессиональное чиновничество, организованное на началах разделения труда, постепенно возникло в ходе полутысячелетнего развития. Начало его формированию положили итальянские города и сеньории, а среди монархий – государства норманнских завоевателей. Ре шающий шаг был сделан в управлении княжескими финансами. По управленческим реформам императора Макса можно видеть, с каким трудом даже под давлением крайней нужды и турец кого господства чиновникам удавалось экспроприировать [власть] князя в той сфере, которая меньше всего способна была терпеть произвол господина, все еще остававшегося прежде всего рыцарем. Развитие военной техники обусловило появление профессионального офицера, совер шенствование судопроизводства – вышколенного юриста. В этих трех областях профессиональ ное чиновничество одержало окончательную победу в развитых государствах в XVI в. Тем са мым одновременно с возвышением княжеского абсолютизма над сословиями происходила по степенная передача княжеского самовластия (Selbstherrschaft) профессиональному чиновниче ству, благодаря которому только и стала для князя возможной победа над сословиями.

Одновременно с подъемом вышколенного чиновничества возникали также – хотя это со вершалось путем куда более незаметных переходов – «руководящие политики». Конечно, такие фактически главенствующие советники князей существовали с давних пор во всем мире. На Востоке потребность по возможности освободить султана от бремени личной ответственности за успех правления создала типичную фигуру «великого визиря». На Западе, прежде всего под влиянием донесений венецианских послов, жадно читаемых в дипломатических профессио нальных кругах, дипломатия в эпоху Карла V – эпоху Макиавелли – впервые становилась со знательно практикуемым искусством, адепты которого, по большей части гуманистически об разованные, рассматривали себя как вышколенный слой посвященных, подобно гуманистиче ски образованным государственным деятелям в Китае в последнюю эпоху существования там отдельных государств. Необходимость формально единого ведения всей политики, включая внутреннюю, одним руководящим государственным деятелем окончательно сформировалась и стала неизбежной лишь благодаря конституционному развитию. Само собой разумеется, что и до этого, правда, постоянно появлялись такие отдельные личности, как советники или более того, по существу, руководители князей. Но организация учреждений пошла сначала, даже в наиболее развитых в этом отношении государствах, иными путями. Возникли коллегиальные высшие управленческие учреждения. Теоретически и в постепенно убывающей степени факти чески они заседали под личным председательством князя, выдававшего решение. Через посред ство этой коллегиальной системы, которая вела к консультативным заключениям, контрзаклю чениям и мотивированным решениям большинства или меньшинства;

далее, благодаря тому, что он окружал себя, помимо официальных высших учреждений, сугубо личными доверенными – «кабинетом» – и через их посредство выдавал свои решения на заключения государственного совета – или как бы там еще ни называлось высшее государственное учреждение, – благодаря всему этому князь, все больше попадавший в положение дилетанта, пытался избежать неуклон но растущего влияния высокопрофессиональных чиновников и сохранить в своих руках высшее руководство;

эта скрытая борьба между чиновничеством и самовластием шла, конечно, повсю ду. Перемены тут происходили только вопреки парламентам и притязаниям на власть их пар тийных вождей. Но весьма различные условия приводили к внешне одинаковым результатам.

Там, где династии удерживали в своих руках реальную власть – как это в особенности имело место в Германии, – интересы князей оказывались солидарными с интересами чиновничества в противоположность парламенту и его притязаниям на власть. Чиновники были заинтересова ны, чтобы из их же рядов, то есть через чиновничье продвижение по службе, замещались и ру ководящие, то есть министерские, посты. Со своей стороны, монарх был заинтересован в том, чтобы иметь возможность назначать министров по своему усмотрению тоже из рядов чиновни ков. А обе вместе стороны были заинтересованы в том, чтобы политическое руководство проти востояло парламенту в едином и замкнутом виде, то есть чтобы коллегиальная система была за менена единым главой кабинета. Кроме того, монарх, уже для того, чтобы чисто формально оставаться вне партийной борьбы и партийных нападок, нуждался в особой личности, прикры вающей его, то есть держащей ответ перед парламентом и противостоящей ему, ведущей пере говоры с партиями. Все эти интересы вели здесь к одному и тому же: появлялся единый веду щий министр чиновников. Развитие власти парламента еще сильнее вело к единству там, где она – как в Англии – пересиливала монарха. Здесь получил развитие «кабинет» во главе с еди ным парламентским вождем, «лидером», как постоянная комиссия игнорируемой официальны ми законами, фактически же единственной решающей политической силы – партии, находя щейся в данный момент в большинстве. Официальные коллегиальные корпорации именно как таковые не являлись органами действительно господствующей силы – партии – и, таким об разом, не могли быть представителями подлинного правительства. Напротив, господствующая партия, дабы утверждать свою власть внутри [государства] и иметь возможность проводить большую внешнюю политику, нуждалась в боеспособном, конфиденциально совещающемся органе, составленном только из действительно ведущих в ней деятелей, то есть именно в каби нете, а по отношению к общественности, прежде всего парламентской общественности, – в от ветственном за все решения вожде – главе кабинета. Эта английская система в виде парламент ских министерств была затем перенята на континенте, и только в Америке и испытавших ее влияние демократиях ей была противопоставлена совершенно гетерогенная система, которая посредством прямых выборов ставила избранного вождя побеждающей партии во главу назна ченного им аппарата чиновников и связывала его согласием парламента только в вопросах бюд жета и законодательства.

Превращение политики в «предприятие», которому требуются навыки в борьбе за власть и знание ее методов, созданных современной партийной системой, обусловило разделение об щественных функционеров на две категории, разделенные отнюдь не жестко, но достаточно четко: с одной стороны, чиновники-специалисты (Fachbeamte), с другой – «политические» чи новники. «Политические» чиновники в собственном смысле слова, как правило, внешне харак теризуются тем, что в любой момент могут быть произвольно перемещены и уволены или же «направлены в распоряжение», как французские префекты или подобные им чиновники в дру гих странах, что составляет самую резкую противоположность «независимости» чиновников с функциями судей. В Англии к категории «политических» чиновников относятся те чиновники, которые по укоренившейся традиции покидают свои посты при смене парламентского большинства и, следовательно, кабинета. Обычно с этим должны считаться те чиновники, в компетенцию которых входит общее «внутреннее управление», а составной частью «политиче ской» деятельности здесь в первую очередь является задача сохранения «порядка» в стране, то есть существующих отношений господства. В Пруссии эти чиновники, согласно указу Путкаме ра, должны были под угрозой строгого взыскания «представлять политику правительства» и, равно как и префекты во Франции, использовались в качестве официального аппарата для влия ния на исход выборов. Правда, большинство «политических» чиновников, согласно немецкой системе, – в противоположность другим странам – равны по качеству всем остальным, так как получение этих постов тоже связано с университетским обучением, специальными экзаменами и определенной подготовительной службой. Этот специфический признак современного чинов ника-специалиста отсутствует у нас только у глав политического аппарата – министров. Уже при старом режиме можно было стать министром культуры Пруссии, ни разу даже не посетив никакого высшего учебного заведения, в то время как в принципе стать советником-докладчи ком можно было лишь по результатам предписанных экзаменов. Само собой разумеется, про фессионально обученный ответственный референт и советник-докладчик был, например в ми нистерстве образования Пруссии при Альтхоффе, гораздо более информирован, чем его шеф, относительно подлинных технических проблем дела, которым он занимался. Аналогично об стояли дела в Англии. Таким образом, чиновник-специалист и в отношении всех обыденных потребностей оказывался самым могущественным. И это тоже само по себе не выглядело неле пым. Министр же был именно репрезентантом политической констелляции власти, должен был выступать представителем ее политических масштабов и применять эти масштабы для оценки предложений подчиненных ему чиновников-специалистов или же выдавать им соответствую щие директивы политического рода.

То же самое происходит и на частном хозяйственном предприятии: подлинный «суве рен», собрание акционеров, настолько же лишен влияния в руководстве предприятием, как и управляемый чиновниками-специалистами «народ», а лица, определяющие политику предприя тия, подчиненный банкам «наблюдательный совет» дают только хозяйственные директивы и отбирают лиц для управления, будучи неспособными, однако, самостоятельно осуществлять техническое руководство предприятием. В этом отношении и нынешняя структура революци онного государства, дающего абсолютным дилетантам в силу наличия у них пулеметов власть в руки и намеревающегося использовать профессионально вышколенных чиновников лишь в ка честве исполнителей, – такое государство вовсе не представляет собой принципиального нов шества. […] Отнюдь не случайно, что адвокат становится столь значимой фигурой в западной поли тике со времени появления партий. Политическое предприятие делается партиями, то есть представляет собой именно предприятие заинтересованных сторон – мы скоро увидим, что это должно означать. А эффективное ведение какого-либо дела для заинтересованных в нем сторон и есть ремесло квалифицированного адвоката. Здесь он – поучительным может быть превос ходство враждебной пропаганды – превосходит любого “чиновника”. Конечно, он может успешно, то есть технически “хорошо”, провести подкрепленное логически слабыми аргумента ми, то есть в этом смысле “плохое”, дело. Но также только он успешно ведет дело, которое можно подкрепить логически “сильными” аргументами, то есть дело в этом смысле “хорошее”.

Чиновник в качестве политика, напротив, слишком часто своим технически “скверным” руко водством делает “хорошее” в этом смысле дело “дурным”: нечто подобное нам пришлось пере жить. Ибо проводником нынешней политики среди масс общественности все чаще становится умело сказанное или написанное слово. Взвесить его влияние – это-то и составляет круг задач адвоката, а вовсе не чиновника-специалиста, который не является и не должен стремиться быть демагогом, а если все-таки ставит перед собой такую цель, то обычно становится весьма сквер ным демагогом.

Подлинной профессией настоящего чиновника – это имеет решающее значение для оценки нашего прежнего режима – не должна быть политика. Он должен «управлять» прежде всего беспристрастно – данное требование применимо даже к так называемым «политическим» управленческим чиновникам, – по меньшей мере официально, коль скоро под вопрос не поставлены «государственные интересы», то есть жизненные интересы господствую щего порядка. Sine ira et studio – без гнева и пристрастия должен он вершить дела. Итак, поли тический чиновник не должен делать именно того, что всегда и необходимым образом должен делать политик – как вождь, так и его свита, – бороться. Ибо принятие какой-либо стороны, борьба, страсть – ira et studium – суть стихия политика, и прежде всего политического вождя.

Деятельность вождя всегда подчиняется совершенно иному принципу ответственности, пря мо противоположной ответственности чиновника. В случае если (несмотря на его представле ния) вышестоящее учреждение настаивает на кажущемся ему ошибочным приказе, дело чести чиновника – выполнить приказ под ответственность приказывающего, выполнить добросовест но и точно, так, будто этот приказ отвечает его собственным убеждениям: без такой в высшем смысле нравственной дисциплины и самоотверженности развалился бы весь аппарат. Напротив, честь политического вождя, то есть руководящего государственного деятеля, есть прямо-таки исключительная личная ответственность за то, что он делает, ответственность, отклонить кото рую или сбросить ее с себя он не может и не имеет права. Как раз те натуры, которые в качестве чиновников высоко стоят в нравственном отношении, суть скверные, безответственные прежде всего в политическом смысле слова, и постольку в нравственном отношении низко стоящие по литики – такие, каких мы, к сожалению, все время имели на руководящих постах. Именно та кую систему мы называем «господством чиновников»;

и, конечно, достоинства нашего чинов ничества отнюдь не умаляет то, что мы, оценивая их с политической точки зрения, с позиций успеха, обнажаем ложность данной системы. Но давайте еще раз вернемся к типам политиче ских фигур.

На Западе со времени возникновения конституционного государства, а в полной мере – со времени развития демократии типом политика-вождя является «демагог». У этого слова не приятный оттенок, что не должно заставить нас забыть: первым имя «демагога» носил не Кле он, но Перикл. Не занимая должностей или же будучи в должности верховного стратега, единственной выборной должности (в противоположность должностям, занимаемым в антич ной демократии по жребию), он руководил суверенным народным собранием афинского демо са. Правда, слово устное использует и современная демагогия, и даже, если учесть предвыбор ные речи современных кандидатов, – в чудовищном объеме. Но с еще более устойчивым эф фектом она использует слово написанное. Главнейшим представителем данного жанра является ныне политический публицист и прежде всего – журналист. […] Политика есть мощное медленное бурение твердых пластов, проводимое одновременно со страстью и холодным глазомером. Мысль, в общем-то, правильная, и весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному. Но тот, кто на это способен, должен быть вождем, мало того, он еще должен быть – в самом простом смысле слова – героем. И даже те, кто не суть ни то, ни другое, должны вооружиться той твердостью духа, которую не сломит и крушение всех надежд;

уже теперь они должны вооружиться ею, ибо иначе они не сумеют осуществить даже то, что воз можно ныне. Лишь тот, кто уверен, что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком глуп или слишком подл для того, что он хочет ему предложить;

лишь тот, кто вопреки всему способен сказать «и все-таки!», – лишь тот имеет «профессиональное призвание» к поли тике.

Вебер, М. Политика как призвание и профессия / Макс Вебер // Избранные произведения:

пер. с нем. / М. Вебер;

сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова;

предисл. П.П. Гайденко;

ком мент. А.Ф. Филиппова. – М., 1990. – С. 644-662, 666–667, 706.

Сущность политики и основные политические категории в философии К. Шмитта КАРЛ ШМИТТ (1888–1987) – немецкий политолог и юрист. Родился в небольшом про винциальном городке в Вестфалии (Западная Пруссия). Семья была католической, небогатой, но уважаемой (его отец заведовал церковной кассой). В 1907–1912 гг. Шмитт изучает право сначала в Берлине, затем в Страсбурге и Мюнхене. По окончании университета первоначально работает в юридической конторе. В начале первой мировой войны добровольцем вступает в ар мию, но в боевых действиях участия не принимал, делая карьеру в военной цензуре при ставке командующего. С 1919 г. начинает преподавать, в это же время знакомится с М. Вебером. 20-е годы – самые плодотворные для Шмитта в творческом отношении: он преподает, много пишет, участвует политических дискуссиях. В 1933 г. после победы национал-социалистов на выборах в Рейхстаг Шмитту предлагают принять участие в разработке проекта нового законодательства.

Быстро поняв, что у национал-социалистов в Германии блестящие перспективы, Шмитт вступа ет в НСДАП. После статьи «Фюрер защищает право» он фактически становится главным юри стом страны (гл. редактор журнала «Немецкое право», профессор Берлинского университета, прусский государственный советник). Выступая на конгрессе «Еврейство в науке о праве»

(1936), Шмитт предложил считать сочинения немецких авторов еврейского происхождения переводами с еврейского языка, помещать их в библиотеках в раздел «Judaica» и, если нельзя обойтись без цитат, помечать эти тексты шестиконечной звездочкой. Тем не менее в 1936 г. на Шмитта было заведено досье в СС, где его обвинили в старых симпатиях к консерваторам и недостаточной апологетичности новых работ. Шмитту грозил концлагерь, от которого его спас Геринг. После обвинения, Шмитт был лишен всех должностей, кроме профессорской. В годы второй мировой войны Шмитт – типичный академический профессор, не принимающий ника кого участия в политике. После крушения режима Шмитта арестовывают и помещают в лагерь для «важных лиц». В 1947 г. по решению Нюрнбергского процесса его отпускают на свободу.

Шмитт возвращается в родной город практически без средств к существованию. Он больше не смог вернуться к академической карьере, однако продолжал писать. С 70-х годов начинается «ренессанс» консервативных идей Шмитта в Германии, Западной Европе и США. Несмотря на связь с нацистами, он считается одним из наиболее авторитетных философов политики совре менности («Гоббс ХХ века»).

«ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО» – трактат К. Шмитта, опубликованный в 1927 г. На писанный в период Веймарской республики, он стал своеобразным «идеологическим ответом»

на миролюбивые лозунги Версальской системы и Лиги наций. Работа оказала огромное влияние на оформление идей немецкого интеллектуального младоконсервативного возрождения. Сего дня работа считается одним из наиболее классических и, одновременно, парадоксальных тек стов по философии политики.

Вопросы к тексту:

1. Что такое государство? Как связаны понятия «государственного» и «политическо го»?

2. Какое различение, согласно Шмитту, определяет сущность политического?

3. Каковы статус и смысл войны?

4. На каких аргументах построена либеральная критика политики? Насколько, со гласно Шмитту, она состоятельна.

12.2. Шмитт К. Понятие политического Понятие государства предполагает понятие политического. Согласно сегодняшнему сло воупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территори альной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства.

Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. Государ ство по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается наиважнейшим (massgebend), а потому в противоположность многим мыслимым индивидуальным и коллектив ным статусам это просто статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба признака, входящие в это представление, – статус и народ – получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, т. е. политическому, и, если неправильно понимается сущность по литического, они становятся непонятными.

Редко можно встретить ясное определение политического. По большей части слово это употребляется лишь негативным образом, в противоположность другим понятиям в таких анти тезах, как «политика и хозяйство», «политика и мораль», «политика и право», а в праве это опять-таки антитеза «политика и гражданское право» и т. д. Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое чем-то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен. […] Напротив, приравнивание «государственного к политическому» становится неправиль ным и начинает вводить в заблуждение, чем больше государство и общество начинают прони зывать друг друга;

все вопросы, прежде бывшие государственными, становятся общественны ми, и наоборот: все дела, прежде бывшие «лишь» общественными, становятся государственны ми, как это необходимым образом происходит при демократически организованном обществен ном устройстве (Gemeinwesen). Тогда области, прежде «нейтральные» – религия, культура, об разование, хозяйство, – перестают быть «нейтральными» (в смысле негосударственными и не политическими). В качестве полемического контрпонятия против таких нейтрализации и депо литизации важных предметных областей выступает тотальное государство тождественности го сударства и общества, не безучастное ни к какой предметной области, потенциально всякую предметную область захватывающее. Вследствие этого в нем все, по меньшей мере возможным образом, политично, и отсылка к государству более не в состоянии обосновать специфический различительный признак «политического».

Определить понятие политического можно, лишь обнаружив и установив специфически политические категории. Ведь политическое имеет свои собственные критерии, начинающие своеобразно действовать в противоположность различным, относительно самостоятельным предметным областям человеческого мышления и действования, в особенности в противопо ложность моральному, эстетическому, экономическому. Поэтому политическое должно заклю чаться в собственных последних различениях, к которым может быть сведено все в специфиче ском смысле политическое действование. Согласимся, что в области морального последние раз личения суть «доброе» и «злое»;

в эстетическом – «прекрасное» и «безобразное»;

в экономиче ском – «полезное» и «вредное» или, например, «рентабельное» и «нерентабельное». Вопрос то гда состоит в том, имеется ли также особое иным различениям, правда, не однородное и не ана логичное, но от них все-таки независимое, самостоятельное и как таковое уже очевидное разли чение, как простой критерий политического, и в чем оно состоит.

Специфически политическое различение, к которому можно свести политические дей ствия и мотивы, – это различение друга и врага. Оно дает определение понятия через критерий, а не через исчерпывающую дефиницию или сообщение его содержания. Поскольку это различе ние невыводимо из иных критериев, такое различение применительно к политическому анало гично относительно самостоятельным критериям других противоположностей: доброму и зло му в моральном, прекрасному и безобразному в эстетическом и т. д. Во всяком случае оно само стоятельно не в том смысле, что здесь есть подлинно новая предметная область, но в том, что его нельзя ни обосновать посредством какой-либо одной из иных указанных противоположно стей или же ряда их, ни свести к ним. Если противоположность доброго и злого просто, без дальнейших оговорок не тождественна противоположности прекрасного и безобразного или по лезного и вредного и ее непозволительно непосредственно редуцировать к таковым, то тем бо лее непозволительно спутывать или смешивать с одной из этих противоположностей противо положность друга и врага. Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации;

это различение может существовать теоретически и практически независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безоб разен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой, и для существа его доволь но и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чуждое, так что в экстре мальном случае возможны конфликты с ним, которые не могут быть разрешены ни предприня тым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором «непричастного» и потому «бес пристрастного» третьего.

Возможность правильного познания и понимания, а тем самым и полномочное участие в обсуждении и произнесении суждения даются здесь именно и только экзистенциальным уча стием и причастностью. Экстремальный конфликтный случай могут уладить между собой лишь сами участники;

лишь самостоятельно может каждый из них решить, означает ли в данном кон кретном случае инобытие чужого отрицание его собственного рода существования, и потому оно [инобытие чужого] отражается или побеждается, дабы сохранен был свой собственный, бы тийственный род жизни. В психологической реальности легко напрашивается трактовка врага как злого и безобразного, ибо всякое различение и разделение на группы, а более всего, конеч но, политическое как самое сильное и самое интенсивное из них привлекает для поддержки все пригодные для этого различения. Это ничего не меняет в самостоятельности таких противопо ложностей. А отсюда следует и обратное: морально злое, эстетически безобразное или эконо мически вредное от этого еще не оказываются врагом;

морально доброе, эстетически прекрас ное и экономически полезное еще не становятся другом в специфическом, т. е. политическом, смысле слова. Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляются уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как «друг – враг», от других различений и понимать ее как нечто самостоятельное.

Понятия «друг» и «враг» следует брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы;

к ним не должны подмешиваться, их не должны ослаблять эконо мические, моральные и иные представления, и менее всего следует понимать их психологиче ски, в частно-индивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций.

«Друг» и «враг» – противоположности не нормативные и не «чисто духовные». Либерализм, для которого типична дилемма «дух – экономика» (более подробно рассмотренная ниже в раз деле восьмом), попытался растворить врага со стороны торгово-деловой в конкуренте, а со сто роны духовной в дискутирующем оппоненте. Конечно, в сфере экономического врагов нет, а есть лишь конкуренты;

в мире, полностью морализованном и этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет, усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том, что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или есть надежда, что однажды это различение ис чезнет с лица земли;

а также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше нет, – все это здесь во внимание не принимается. Здесь речь идет не о фикциях и нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разде лять эти надежды и воспитательные устремления;

то, что народы группируются по противопо ложности «друг – враг», что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реаль ная возможность каждому политически существующему народу, – это разумным образом отри цать невозможно.

Итак, враг не конкурент и не противник в общем смысле. Враг также и не частный про тивник, ненавидимый в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т. е. по реальной возможности, – это только борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо все, что соотнесено с такой сово купностью людей, в особенности с целым народом, становится поэтому публичным. Врага в по литическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить «врага своего», т. е. своего противника.

Политическая противоположность – это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг – враг».

Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принима ет для себя решение о друге и враге, наряду с первичными политическими решениями и под за щитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о «политическом».

Сначала это происходит при помощи рассмотренного в разделе 1 отождествления политическо го с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например, противопо ставление «государственно-политической» позиции партийно-политической или же возмож ность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, со циальной политике и т. д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститу тивны противоположность и антагонизм внутри государства (разумеется, релятивированные су ществованием государства как охватывающего все противоположности политического единства). Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до паразитарности и ка рикатурности виды «политики», в которых от изначального разделения на группы «друг – враг»

остается уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий свое выражение во всякого рода тактике и практике, конкуренции и интригах и характеризующий как «политику» самые диковинные гешефты и манипуляции. Но то, что отсылка к конкретной противоположности со держит в себе существо политических отношений, выражено в обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание «серьезного оборота дел».

Повседневным образом это позволяют видеть два легко фиксируемых феномена. Во-пер вых, все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл;

они пред полагают конкретную противоположность, привязаны к конкретной ситуации, последнее след ствие которой есть (находящее выражение в войне или революции) разделение на группы «друг – враг», и они становятся пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие слова, как «государство», «республика», «общество», «класс» и, далее, «суверенитет», «право вое государство», «абсолютизм», «диктатура», «план», «нейтральное государство» или «тоталь ное государство» и т. д., непонятны, если неизвестно кто in konkreto должен быть поражен, по бежден, подвергнут отрицанию и опровергнут посредством именно такого слова. Преимуще ственно полемический характер имеет и употребление в речи самого слова «политический», все равно, выставляют ли противника в качестве «неполитического» (т. е. того, кто оторван от жиз ни, упускает конкретное) или же, напротив, стремятся дисквалифицировать его, донести на него как на «политического», чтобы возвыситься над ним в своей «неполитичности («неполити ческое» здесь имеет смысл чисто делового, чисто научного, чисто морального, чисто юридиче ского, чисто эстетического, чисто экономического или сходных оснований полемической чи стоты). Во-вторых, способ выражения, бытующий в актуальной внутригосударственной поле мике, часто отождествляет ныне «политическое» с «партийно-политическим»;

неизбежная «не объективность» всех политических решений, являющаяся лишь отражением имманентного вся кому политическому поведению различения «друг – враг», находит затем выражение в том, как убоги формы, как узки горизонты партийной политики, когда речь идет о замещении должно стей, о прибыльных местечках;

вырастающее отсюда требование «деполитизации» означает лишь преодоление партийно-политического и т. д. Приравнивание политического к партийно политическому возможно, если теряет силу идея охватывающего, релятивирующего все вну триполитические партии и их противоположности политического единства («государства»), и вследствие этого внутригосударственные противоположности обретают большую интенсив ность, чем общая внешнеполитическая противоположность другому государству. Если партий но-политические противоположности внутри государства без остатка исчерпывают собой про тивоположности политические, то тем самым достигается высший предел «внутриполитическо го» ряда, т. е. внутригосударственное, а не внегосударственное разделение на группы «друг – враг» имеет решающее значение для вооруженного противостояния. Реальная возможность борьбы, которая должна всегда наличествовать, дабы речь могла вестись о политике, при такого рода «примате внутренней политики» относится, следовательно, уже не к войне между органи зованными единствами народов (государствами или империями), но к войне гражданской.

Ибо понятие «враг» предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы.

Тут надо отрешиться от всех случайных, подверженных историческому развитию изменений в технике ведения войны и изготовления оружия. Война есть вооруженная борьба между органи зованными политическими единствами, гражданская война – вооруженная борьба внутри неко торого (становящегося, однако, в силу этого проблематическим) организованного единства.


Су щественно в понятии оружия то, что речь идет о средстве физического убийства людей. Так же, как и слово «враг», слово «борьба» следует здесь понимать в смысле бытийственной изначаль ности. Оно означает не конкуренцию, не чисто духовную борьбу-дискуссию, не символическое борение, некоторым образом всегда совершаемое каждым человеком, ибо ведь и вся человече ская жизнь есть борьба и всякий человек – борец. Понятия «друг», «враг» и «борьба» свой ре альный смысл получают благодаря тому, что они в особенности соотнесены и сохраняют осо бую связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть только крайняя реализация вражды. Ей не нужно быть чем-то повседневным, чем-то нормальным, но ее и не надо воспри нимать как нечто идеальное или желательное, а скорее, она должна оставаться в наличии как реальная возможность, покуда смысл имеет понятие врага.

Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно политическое бытие (Dasein) – это не что иное, как кровавая война, а всякое политическое действие – это действие военное и бое вое, словно бы всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого иного народа поставлен перед альтернативой «друг или враг», а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны. Даваемая здесь дефиниция политического не является ни белли цистской (от латинского bellum – война), или милитаристской, ни империалистической, ни па цифистской. Она не является и попыткой выставить в качестве социального идеала победонос ную войну или удачную революцию, ибо ни война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное.

Поэтому «друг – враг» как критерий различения тоже отнюдь не означает, что опреде ленный народ вечно должен быть другом или врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие ней тральности, как и всякое политическое понятие, тоже, в конечном счете, предполагает реаль ную возможность разделения на группы «друг – враг», а если бы на земле оставался только ней тралитет, то тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как таковому, рав но как и всякой политике, в т. ч. и политике по избежанию войны, которая кончается, как толь ко реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай или нет.

Исключительность этого случая не отрицает его определяющего характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей мощи, на сколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и сегодня – «серьезный оборот дел».

Можно сказать, что здесь, как и в других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной борьбе сказывают ся крайние последствия политического разделения на группы друзей и врагов. От этой чрезвы чайной возможности жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.

Мир, в котором была бы полностью устранена и исчезла бы возможность такой борьбы, окончательно умиротворенный земной шар, стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого миром без политики. В нем, быть может, имелись бы множество весьма ин тересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проливать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия «политическое» тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен «политическое» можно понять лишь через отнесе ние к реальной возможности разделения на группы друзей и врагов, все равно, что отсюда сле дует для религиозной, моральной, эстетической, экономической оценки политического.

Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в основе всякого политического представления возможность этого различения друга и врага и потому имеет смысл лишь до тех пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей мере ре ально возможно в человечестве. Напротив, война, которую ведут по «чисто» религиозным, «чи сто» моральным, «чисто» юридическим или «чисто» экономическим мотивам, была бы против на смыслу. Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невоз можно вывести разделение по группам друзей и врагов, а потому и какую-либо войну тоже.

Войне не нужно быть ни чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным;

ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усилива ются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или экономической, она является противоположностью политической. Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как действительность или же его нет, независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.

Ничто не может избежать неумолимых следствий политического. Если бы враждебность пацифистов войне стала столь сильна, что смогла бы вовлечь их в войну против непацифистов, в некую войну против войны, то тем самым было бы доказано, что она имеет действительно по литическую силу, ибо крепка настолько, чтобы группировать людей как друзей и врагов. Если воля воспрепятствовать войне столь сильна, что ей не страшна больше сама война, то, значит, она стала именно политическим мотивом, т. е. она утверждает, пусть даже лишь как вероятную возможность, войну и даже смысл войны. В настоящее время это кажется самым перспектив ным способом оправдания войны. Война тогда разыгрывается в форме «последней окончатель ной войны человечества». Такие войны – это войны по необходимости, особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они, выходя за пределы политического, должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подле жащим водворению обратно в свои пределы врагом. Но в возможности таких войн особенно яв ственно сказывается то, что сегодня война как возможность еще вполне реальна, а только об этом и идет речь при различении друга и врага и познании политического.

Всякая противоположность – религиозная, моральная, экономическая или этническая – превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в определяемом этой реальной возможностью поведении, в ясном по знании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага.

Религиозное сообщество, которое как таковое ведет войны, будь то против членов другого ре лигиозного сообщества, будь то иные, есть – помимо того, что оно является сообществом рели гиозным – некое политическое единство. Оно является политической величиной даже тогда, когда лишь в негативном смысле имеет возможность влиять на этот чрезвычайно важный про цесс, когда в состоянии препятствовать войнам путем запрета для своих членов, т. е. решаю щим образом отрицать качества врага за противником. То же самое относится к базирующемуся на экономическом фундаменте объединению людей, например промышленному концерну или профсоюзу. Так же и «класс» в марксистском смысле слова перестает быть чем-то чисто эконо мическим и становится величиной политической, если достигает этой критической точки, т. е.

принимает всерьез классовую «борьбу», рассматривает классового противника как действитель ного врага и борется против него, будь то, как государство против государства, будь то внутри государства, в гражданской войне. Тогда действительная борьба необходимым образом разы грывается уже не по экономическим законам, но наряду с методами борьбы в узком, техниче ском смысле имеет свою политическую необходимость и ориентацию, коалиции, компромиссы и т. д.

Если внутри некоего государства пролетариат добивается для себя политической власти, то возникает именно пролетарское государство, которое является политическим образованием в не меньшей мере, чем национальное государство, государство священников, торговцев или сол дат, государство чиновников или какая-либо иная категория политического единства. Если по противоположности пролетариев и буржуа удается разделить на группы друзей и врагов все че ловечество в государствах пролетариев и государствах капиталистов, а все иные разделения на группы друзей и врагов тут исчезнут, то явит себя вся та реальность политического, какую об ретают все эти первоначально якобы чисто экономические понятия. Если политической мощи класса или иной группы внутри некоторого народа хватает лишь на то, чтобы воспрепятство вать всякой войне, какую следовало бы вести вовне, но нет способности или воли самим взять государственную власть, самостоятельно различать друга и врага и в случае необходимости ве сти войну, тогда политическое единство разрушено.

Политическое может извлекать свою силу из различных сфер человеческой жизни, из ре лигиозных, экономических, моральных и иных противоположностей;


политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за собой разные соединения и разъединения. Реальное разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и имеет столь определяющее значение, что неполитиче ская противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отодви гает на задний план свои предшествующие критерии и мотивы: «чисто» религиозные, «чисто»

хозяйственные, «чисто» культурные – и оказывается в подчинении у совершенно новых, свое образных и, с точки зрения этого исходного пункта (т. е. «чисто» религиозного, «чисто» хозяй ственного или иного), часто весьма непоследовательных и «иррациональных» условий и выво дов отныне уже политической ситуации. Во всяком случае, группирование, ориентирующееся на серьезный оборот дел, является политическим всегда. И потому оно всегда есть наиважней шее разделение людей на группы, а потому и политическое единство, если оно вообще наличе ствует, есть наиважнейшее «суверенное» единство в том смысле, что по самому понятию имен но ему всегда необходимым образом должно принадлежать решение относительно самого важ ного случая, даже если он исключительный.

Здесь весьма уместно слово «суверенитет», равно как и слово «единство». Оба они от нюдь не означают, что каждая частность существования всякого человека, принадлежащего к некоему политическому единству, должна была бы определяться исходя из политического и, находиться под его командованием или же что некая централистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы экономически нейтраль ного государства;

в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального го сударства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае кон фликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что принимают решение о серьезном обороте дел исходя из своих специфиче ских критериев, то именно тут они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято во преки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желатель ную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, од нако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему ре шению назначать [bestimmen] войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет. Как бы то ни было, вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо либо является главенствующим для разделения на группы друзей или врагов единством и в этом (а не в каком-либо абсолютистском) смысле оказывается суверенным, либо же его вообще нет.

Государству как сущностно политическому единству принадлежит jus belli (право войны – лат.), т. е. реальная возможность в некоем данном случае в силу собственного решения опре делить врага и бороться с врагом. Какими техническими средствами ведется борьба, какая су ществует организация войска, сколь велики виды на победу в войне, здесь безразлично, покуда политически единый народ готов бороться за свое существование и свою независимость, причем он в силу собственного решения определяет, в чем состоит его независимость и свобо да. Развитие военной техники ведет, кажется, к тому, что остаются еще, может быть, лишь немногие государства, промышленная мощь которых позволяет им вести войну, в то время как малые и более слабые государства добровольно или вынужденно отказываются от jus belli, если им не удается посредством правильной политики заключения союзов сохранить свою самостоя тельность. Это развитие отнюдь не доказывает, что война, государство и политика вообще за кончились. Каждое из многочисленных изменений и переворотов в человеческой истории и раз витии порождало новые формы и новые измерения политического разделения на группы, уни чтожало существовавшие ранее политические образования, вызывало войны внешние и войны гражданские и то умножало, то уменьшало число организованных политических единств.

Государство как наиважнейшее политическое единство сконцентрировало у себя неверо ятные полномочия: возможность вести войну и тем самым открыто распоряжаться жизнью лю дей. Ибо jus belli содержит в себе такое полномочие;

оно означает двойную возможность: воз можность требовать от тех, кто принадлежит к собственному народу, готовности к смерти и го товности к убийству, и возможность убивать людей, стоящих на стороне врага. Но эффект, производимый нормальным государством, состоит, прежде всего, в том, чтобы ввести полное умиротворение внутри государства и принадлежащей ему территории, установить «спокой ствие, безопасность и порядок» и тем самым создать нормальную ситуацию, являющуюся пред посылкой того, что правовые нормы вообще могут быть значимы, ибо всякая норма предпола гает нормальную ситуацию и никакая норма не может быть значима в совершенно ненормаль ной применительно к ней ситуации.

В критических ситуациях эта необходимость внутригосударственного умиротворения ведет к тому, что государство как политическое единство совершенно самовластно, покуда оно существует, определяет и «внутреннего врага». Это в зависимости от поведения того, кто объ явлен врагом, является знаком гражданской войны, т. е. разрушения государства как некоего в себе умиротворенного, территориально в себе замкнутого и непроницаемого для чужих, орга низованного политического единства. Через гражданскую войну решается затем дальнейшая судьба этого единства. К конституционному, гражданскому, правовому государству это отно сится в не меньшей степени, чем к любому другому государству, а пожалуй, даже считается тут еще более несомненным, несмотря на все ограничения, налагаемые конституционным законом на государство.

В экономически функционирующем обществе достаточно средств, чтобы выставить за пределы своего кругооборота и ненасильственным, «мирным» образом обезвредить побежден ного, неудачника в экономической конкуренции или даже «нарушителя спокойствия», говоря конкретно, уморить его голодом, если он не подчиняется добровольно;

в чисто культурной, или цивилизационной, общественной системе не будет недостатка в «социальных показаниях», что бы избавить себя от нежелательных угроз или нежелательного прироста. Но никакая програм ма, никакой идеал, никакая норма и никакая целесообразность не присвоят права распоряжения физической жизнью других людей. Всерьез требовать от людей, чтобы они убивали людей и были готовы умирать, дабы процветали торговля и промышленность выживших или росла по требительская способность их внуков, – жестоко и безумно. Проклинать войну как человеко убийство, а затем требовать от людей, чтобы они вели войну и на войне убивали и давали себя убивать, чтобы «никогда снова не было войны», – это явный обман. Война, готовность борю щихся людей к смерти, физическое убиение других людей, стоящих на стороне врага, – у всего этого нет никакого нормативного смысла, но только смысл экзистенциальный, и именно в ре альности ситуации действительной борьбы против действительного врага, а не в каких-то идеа лах, программах или совокупностях норм. Нет никакой рациональной цели, никакой сколь бы то ни было правильной нормы, никакой сколь бы то ни было образцовой программы, никакого сколь бы то ни было прекрасного социального идеала, никакой легитимности или легальности, которые бы могли оправдать, что люди за это взаимно убивают один другого.

Конструкции, содержащие требование справедливой войны, обычно служат опять-таки какой-либо политической цели. Требовать от образовавшего политическое единство народа, чтобы он вел войны лишь на справедливом основании, есть именно либо нечто само собой ра зумеющееся, если это значит, что война должна вестись только против действительного врага, либо же за этим скрывается политическое устремление подсунуть распоряжение jus belli в дру гие руки и найти такие нормы справедливости, о содержании и применении которых в отдель ном случае будет судить не само государство, но некий иной, третий, который, таким образом, будет определять, кто есть враг. Покуда народ существует в сфере политического, он должен – хотя бы и только в крайнем случае (но о том, имеет ли место крайний случай, решает он сам, самостоятельно) – определять различение друга и врага. В этом состоит существо его политиче ской экзистенции. Если у него больше нет способности или воли к этому различению, он пре кращает политически существовать. Если он позволяет, чтобы кто-то чужой предписывал ему, кто есть его враг и против кого ему можно бороться, а против кого нет, он больше уже не яв ляется политически свободным народом и подчинен иной политической системе или же вклю чен в нее. Смысл войны состоит не в том, что она ведется за идеалы или правовые нормы, но в том, что ведется она против действительного врага. Все замутнения этой категории «друг – враг» объясняются смешением с какими-либо абстракциями или нормами.

Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым в силу положе ния дел она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем са мым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что лично у них вра гов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических вра гов;

такими заявлениями он в лучшем случае хочет сказать, что он желал бы выйти из той поли тической совокупности, к которой он принадлежит по своему тут-бытию, и отныне жить лишь как частное лицо. Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объ явив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага. Таким образом мир не деполитизируется и не переводится в состоя ние чистой моральности, чистого права или чистой хозяйственности. Если некий народ стра шится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем са мым политическое господство;

покровитель (Schutzherr) определяет затем врага в силу извеч ной взаимосвязи защиты (Schutz) и повиновения.

Из категориального признака политического следует плюрализм мира государств. Поли тическое единство предполагает реальную возможность врага, а тем самым и другое, сосуще ствующее политическое единство. Поэтому на Земле, пока вообще существует государство, есть много государств и не может быть обнимающего всю Землю и все человечество мирового «государства». Политический мир – это не универсум, а плюриверсум.

Политическое единство по своему существу не может быть универсальным, охватываю щим все человечество и весь мир единством. Если различные народы, религии, классы и другие группы обитающих на Земле людей окажутся в целом объединены таким образом, что борьба между ними станет немыслимой и невозможной, то и гражданская война внутри охватывающей всю Землю империи даже как нечто возможное никогда уже не будет фактически приниматься в расчет, т. е. различение друга и врага прекратится даже в смысле чистой эвентуальности, то гда будут лишь свободные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мо раль, право, искусство, беседы и т. д., но не будет ни политики, ни государства. Наступит ли, и если да, то когда, такое состояние на Земле и в человечестве, я не знаю. Но пока его нет. Пред полагать его существующим было бы бесчестной фикцией. И весьма недолговечным заблужде нием было бы мнение, что ныне (поскольку война между великими державами легко перераста ет в мировую войну) окончание войны должно представлять собой мир во всем мире и тем са мым идиллическое состояние полной и окончательной деполитизации.

Человечество как таковое не может вести никакой войны, ибо у него нет никакого врага, по меньшей мере на этой планете. Понятие «человечество» исключает понятие «враг», ибо и враг не перестает быть человечеством, и тут нет никакого специфического различения. То, что войны ведутся во имя человечества, не есть опровержение этой простой истины, но имеет лишь особенно ярко выраженный политический смысл. Если государство во имя человечества борет ся со своим политическим врагом, то это не война человечества, но война, для которой опреде ленное государство пытается в противоположность своему военному противнику оккупировать универсальное понятие, чтобы идентифицировать себя с ним (за счет противника), подобно тому как можно злоупотребить понятиями «мир», «справедливость», «прогресс», «цивилиза ция», чтобы истребовать их для себя и отказать в них врагу. «Человечество» – особенно пригод ный идеологический инструмент империалистических экспансий, и в своей этически-гумани тарной форме это специфическое средство экономического империализма.

Напрашивается, однако, вопрос, каким людям достанется та чудовищная власть, которая сопряжена со всемирной хозяйственной и технической централизацией. Ответить на него мож но оптимистическими или пессимистическими предположениями, которые в конечном счете сводятся к некоторому антропологическому исповеданию веры.

Все теории государства и политические идеи можно испытать в отношении их антропо логии и затем подразделить в зависимости от того, предполагается ли в них, сознательно или бессознательно, «по природе злой» или «по природе добрый» человек. Различение имеет совер шенно обобщенный характер, его не надо брать в специальном моральном или этическом смыс ле. Решающим здесь является проблематическое или непроблематическое понимание человека как предпосылки всех дальнейших политических расчетов, ответ на вопрос, является ли чело век существом «опасным» или безопасным, рискованным или безвредным, нерискованным.

Что к этим формулам можно свести в особенности противоположность так называемых авторитарных и анархистских теорий, это я показывал неоднократно. Часть теорий и конструк ций, которые таким образом предполагают, что человек «хорош», либеральны и полемическим образом направлены против вмешательства государства, не будучи в собственном смысле слова анархическими. Когда речь идет об открытом анархизме, то уже совершенно ясно, насколько тесно связана вера в «естественную доброту» с радикальным отрицанием государства, одно следует из другого и взаимно подкрепляется. Напротив, для либерала доброта человека не бо лее чем аргумент, с помощью которого государство ставится на службу «обществу»;

таким об разом, это означает только, что «общество» имеет свой порядок в себе самом, а государство есть лишь его недоверчиво контролируемый, скованный жестко определенными границами подданный. Враждебный государству радикализм возрастает в той же мере, в какой растет вера в радикальное добро человеческой природы. Буржуазный либерализм никогда не был радика лен в политическом смысле. Но, само собой разумеется, что его отрицание государства и поли тического, его нейтрализации, деполитизации и декларации свободы равным образом имеют политический смысл и в определенной ситуации полемически направляются против определен ного государства и его политической власти. Только это, собственно, не теория государства и не политическая идея. Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не обнаружил никакой позитивной теории государства и никакой соб ственной государственной реформы, но только попытался связать политическое исходя из эти ческого и подчинить его экономическому;

он создал учение о разделении и взаимном уравнове шении «властей», т. е. систему помех и контроля государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как политический конструктивный принцип.

Соответственно сохраняет свою силу то примечательное и весьма беспокоящее многих утверждение, что во всех политических теориях предполагается, что человек – «злое» суще ство, т. е. он никоим образом не рассматривается как непроблематический, но считается «опас ным» и динамичным.

Поскольку же сфера политического, в конечном счете, определяется возможностью вра га, то и политические представления не могут с успехом брать за исходный пункт антропологи ческий «оптимизм». Иначе вместе с возможностью врага они бы отрицали и всякие специфиче ски политические следствия.

Либерализмом последнего столетия все политические представления были своеобразно и систематически изменены и денатурированы. В качестве исторической реальности либера лизм столь же мало избег политического, как и любое значительное историческое движение, и даже его нейтрализация и деполитизация, касающаяся образования, хозяйства и т. д., имеют по литический смысл. Либералы всех стран вели политику, как и другие люди, и вступали в коали ции также и с нелиберальными элементами и идеями, оказываясь национал-либералами, соци ал-либералами, свободно-консервативными, либеральными католиками и т. д. В особенности же они связали себя с совершенно нелиберальными, по существу своему политическими и даже ведущими к тотальному государству силами демократии. Вопрос, однако, состоит в том, можно ли из чистого и последовательного понятия индивидуалистического либерализма получить спе цифически политическую идею. На это следует ответить: нет. Ибо отрицание политического, которое содержится во всяком последовательном индивидуализме, может быть, и приводит к политической практике недоверия всем мыслимым политическим силам и формам государства, но никогда не дает подлинно позитивной теории государства и политики. И вследствие этого имеется либеральная политика как полемическая противоположность государственным, церковным или иным ограничениям индивидуальной свободы, торговая политика, церковная и школьная политика, культурная политика, но нет просто либеральной политики, а всегда лишь либеральная критика политики.

Что хозяйственные противоположности стали политическими и, что могло возникнуть понятие «хозяйственная властная позиция», только показывает, что точка политического может быть достигнута исходя из хозяйства, как и всякой предметной области. Экономически фунди рованный империализм, конечно, попытается ввести на Земле такое состояние, в котором он сможет беспрепятственно применять свои хозяйственные средства власти: эмбарго на кредиты, эмбарго на сырье, разрушение чужой валюты и т. д. – и сможет обходиться этими средствами.

Он будет считать «внеэкономическим насилием», если народ или иная группа людей попытает ся избежать действия этих «мирных» методов. Наконец, в его распоряжении еще имеются тех нические средства для насильственного физического убиения – технически совершенное совре менное оружие, которое с применением капитала и интеллекта делается столь неслыханно при годным, чтобы в случае необходимости его действительно можно было использовать. Для при ложения таких средств образуется, конечно, новый, по существу своему пацифистский словарь, которому больше неизвестна война, но ведомы лишь экзекуции, санкции, карательные экспеди ции, умиротворение, защита договоров, международная полиция, мероприятия по обеспечению мира. Противник больше не зовется врагом, но вместо этого он оказывается нарушителем мира и как таковой объявляется hors-la-loi и hors l»humanite (вне закона и человечности – фр.);



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 22 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.