авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 22 |

«Е.В. Хомич Д.Г. Доброродний ФИЛОСОФИЯ Практикум для студентов факультета ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мы чувствуем, что скользим во времени, то есть можем представить себе, что движемся от будущего к прошлому или от прошлого к будущему. Но нам не дано остановить время, воскликнув вслед за Гете: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Настоящее не останавлива ется. Невозможно представить себе чистое настоящее. Оно было бы ничем. В настоящем всегда есть частица прошлого и частица будущего. Видимо, это необходимо для времени. В нашем жизненном опыте время всегда подобно реке Гераклита, мы постоянно вспоминаем это старое сравнение, как будто бы ничего не изменилось за столько веков, и по-прежнему остаемся Гера клитом, видящим в реке свое отражение и размышляющим о том, что река – не река, потому что вода изменилась, и сам он не Гераклит, потому что и он изменился с тех пор, как в послед ний раз смотрел на реку. Таким образом, мы и текучи, и постоянны, мы загадочны по своей сути. Кем был бы каждый из нас без своей памяти? Наша память во многом состоит из хлама, но в ней – суть человека. К примеру, чтобы быть тем, кто я есть, мне нет надобности вспоми нать, что я жил в Палермо, Адроге, Женеве, в Испании. В то же время я должен чувствовать, что я не такой, какой был в тех местах, что я стал другим. Это проблема, которую мы никогда не сможем решить,– проблема изменчивого тождества. Может быть, достаточно самого слова «изменение». Ведь если говорить об изменении чего-то, это не значит, что оно было заменено другим. Когда мы говорим: растение растет, то не имеем в виду, что на месте данного растения выросло другое, больше его. Мы хотим сказать, что это растение становится другим. Это идея постоянства в изменчивом.

Представление о будущем должно было бы подтвердить старую мысль Платона, что вре мя – текучий образ вечности. Если время образ вечности, то будущее должно быть движением души к грядущему. Грядущее, в свою очередь, будет возвращением к вечности. Наша жизнь становится тогда каждодневной агонией. Когда Святой Павел сказал: «Я умираю каждый день»,– это не было поэтическим образом. Истина в том, что мы каждый день умираем и вновь рождаемся. Поэтому время затрагивает нас больше, чем другие метафизические проблемы,– ведь они абстрактны. Проблема времени непосредственно касается всех нас. Кто я есть? Кто есть каждый из нас? Кто все мы? Возможно, когда-нибудь мы это и узнаем. А может, и нет.

Пока же, как сказал Святой Августин, душа моя жаждет это познать.

Борхес, Х.Л. Время / Х.Л. Борхес // Латинская Америка: литературная панорама.

Выпуск 7;

сост. и пер. Ю. Ванникова. М.: Худ. лит., 1990. С. 427-436.

Философия возможных миров Х.Л. Борхеса «ТЛЁН, УКБАР, ORBIS TERTIUS» – рассказ Борхеса, опубликованный в 1944 г. и яв ляющийся великолепным примером философско-литературного оборачивания привычных яв лений с ног на голову. В одном из интервью Борхес признался, что «предмет рассказа не Тлён, не «третий мир», а скорее, человек, выброшенный в новый, поражающий,. недоступный его по ниманию мир». Написанный в годы войны, он отражает своеобразную ностальгию по реально сти, в которой дух побеждает материю. Не случайно, Борхес называет Тлён «Bravenewworld»

(«Прекрасный новый мир» – название знаменитой антиутопии О. Хаксли).

Вопросы к тексту:

1. Какова история возникновения Тлёна?

2. В чем особенности пространственно-временного континуума Тлёна, его языка, науки?

3. Какие аргументы против материализма выдвигались в Тлёне? Как идеальное и виртуальное влияет на материальное?

4. Предложите свои варианты альтернативных миров.

5.3. Борхес Х.Л. Тлён, Укбар, Orbis tertius 1. Открытием Укбара я обязан сочетанию зеркала и энциклопедии. Зеркало тревожно мерцало в глубине коридора в дачном доме на улице Гаона в Рамос-Мехиа;

энциклопедия об манчиво называется The Anglo-American Cyclopaedia (Нью-Йорк, 1917) и представляет собой буквальную, но запоздалую перепечатку Encyclopaedia Britannica 1902 года. Дело было лет пять тому назад. В тот вечер у меня ужинал Биой Касарес, и мы засиделись, увлеченные спором о том, как лучше написать роман от первого лица, где рассказчик о каких-то событиях умалчивал бы или искажал бы их и впадал во всяческие противоречия, которые позволили бы некоторым – очень немногим – читателям угадать жестокую или банальную подоплеку. Из дальнего конца коридора за нами наблюдало зеркало. Мы обнаружили (поздней ночью подобные открытия неизбежны), что в зеркалах есть что-то жуткое. Тогда Биой Касарес вспомнил, что один из ере сиархов Укбара заявил: зеркала и совокупление отвратительны, ибо умножают количество лю дей. Я спросил об источнике этого достопамятного изречения, и он ответил, что оно напечатано в The Anglo-American Cyclopaedia, в статье об Укбаре. В нашем доме (который мы сняли с ме блировкой) был экземпляр этого издания. На последних страницах тома XXVI мы нашли ста тью об Упсале;

на первых страницах тома XXVII – статью об «Урало-алтайских языках», но ни единого слова об Укбаре. Биой, слегка смущенный, взял тома указателя. Напрасно подбирал он все мыслимые транскрипции: Укбар, Угбар, Оокбар, Оукбар... Перед уходом он мне сказал, что это какая-то область в Ираке или в Малой Азии. Признаюсь, я кивнул утвердительно, с чув ством некоторой неловкости. Мне подумалось, что эта нигде не значащаяся страна и этот безы мянный ересиарх были импровизированной выдумкой, которою Биой из скромности хотел оправдать свою фразу. Бесплодное разглядывание одного из атласов Юстуса Пертеса укрепило мои подозрения.

На другой день Биой позвонил мне из Буэнос-Айреса. Он сказал, что у него перед глаза ми статья об Укбаре в XXVI томе Энциклопедии. Имени ересиарха там нет, но есть изложение его учения, сформулированное почти в тех же словах, какими он его передал, хотя, возможно, с литературной точки зрения менее удачное. Он сказал: «Copulation and mirrors are abominable»

(англ. – «Совокупление и зеркала отвратительны»). Текст Энциклопедии гласил: «Для одного из этих гностиков видимый мир был иллюзией или (что точнее) неким софизмом. Зеркала и де торождение ненавистны (mirrors and fatherhood are hateful), ибо умножают и распространяют су ществующее». Я совершенно искренне сказал, что хотел бы увидеть эту статью. Через несколь ко дней Биой ее принес. Это меня удивило – ведь в подробнейших картографических указате лях «Erdkunde» Риттера не было и намека на название «Укбар».

Третий мир (лат.) Принесенный Биоем том был действительно томом XXVI Anglo-American Cyclopaedia.

На суперобложке и на корешке порядковые слова были те же (Тор – Уpc), что и в нашем экзем пляре, но вместо 917 страниц было 921. На этих-то дополнительных четырех страницах и нахо дилась статья об Укбаре, не предусмотренная (как читатель наверняка понял) словником. Впо следствии мы установили, что никаких других различий между томами нет. Оба (как я, кажется, уже говорил) – перепечатка десятого тома Encyclopaedia Britannica. Свой экземпляр Биой при обрел на аукционе.

Мы внимательно прочли статью. Упомянутая Биоем фраза была, пожалуй, единствен ным, что там поражало. Все прочее казалось весьма достоверным, было по стилю вполне в духе этого издания и (что естественно) скучновато. Перечитывая, мы обнаружили за этой строго стью слога существенную неопределенность. Из четырнадцати упомянутых в географической части названий мы отыскали только три – Хорасан, Армения, Эрзерум, – как-то двусмысленно включенные в текст. Из имен исторических – лишь одно: обманщика и мага Смердиса, приве денное скорее в смысле метафорическом. В статье как будто указывались границы Укбара, но опорные пункты назывались какие-то неизвестные – реки да кратеры да горные цепи этой же области. К примеру, мы прочитали, что на южной границе расположены низменность Цаи Хальдун и дельта реки Акса и что на островах этой дельты водятся дикие лошади. Это значи лось на странице 918. Из исторического раздела (страница 920) мы узнали, что вследствие рели гиозных преследований в тринадцатом веке правоверные скрывались на островах, где до сих пор сохранились их обелиски и нередко попадаются их каменные зеркала. Раздел «Язык и ли тература» был короткий. Одно привлекало внимание: там говорилось, что литература Укбара имела фантастический характер и что тамошние эпопеи и легенды никогда не отражали дей ствительность, но описывали воображаемые страны Млехнас и Тлён... В библиографии пере числялись четыре книги, которых мы до сих пор не отыскали, хотя третья из них – Сайлэс Хей злем, «History of the Land Called Uqbar», 1874– значится в каталогах книжной лавки Бернарда Куорича. Первая в списке «Lesbare und lesenwerthe Bemerkungen uber das Land Ugbar in Klein Asien» имеет дату 1641 год и написана Иоганном Валентином Андрее. Факт, не лишенный ин тереса: несколько лет спустя я неожиданно встретил это имя у Де Куинси («Writings», том три надцатый) и узнал, что оно принадлежит немецкому богослову, который в начале XVII века описал вымышленную общину розенкрейцеров – впоследствии основанную другими по образ цу, созданному его воображением.

В тот же вечер мы отправились в Национальную библиотеку. Тщетно ворошили атласы, каталоги, ежегодники географических обществ, мемуары путешественников и историков – ни кто никогда не бывал в Укбаре. В общем указателе энциклопедии Бьоя это название также не фигурировало. На следующий день Карлос Мастронарди (которому я рассказал об этой исто рии) приметил в книжной лавке Корриентеса и Талькауано черные, позолоченные корешки «Anglo-American Cyclopaedia»... Он зашел в лавку и спросил том XXVI. Разумеется, там не было и намека на Укбар.

2. Какое-то слабое, все более угасающее воспоминание о Герберте Эше, инженере, слу жившем на Южной железной дороге, еще сохраняется в гостинице в Адроге, среди буйной жи молости и в мнимой глубине зеркал. При жизни он, как многие англичане, вел существование почти призрачное;

после смерти он уже не призрак даже, которым был раньше. А был он высок, худощав, с редкой прямоугольной, когда-то рыжей бородой и, как я понимаю, бездетный вдо вец. Через каждые несколько лет ездил в Англию поглядеть там (сужу по фотографиям, кото рые он нам показывал) на солнечные часы и группу дубов. Мой отец с ним подружился (это, пожалуй, слишком сильно сказано), и дружба у них была вполне английская – из тех, что начи наются с отказа от доверительных признаний, а вскоре обходятся и без диалога. Они обменива лись книгами и газетами, часто сражались в шахматы, но молча... Я вспоминаю его в коридоре отеля, с математической книгой в руке, глядящим на неповторимые краски неба. Как-то под ве чер мы заговорили о двенадцатеричной системе счисления (в которой двенадцать обозначается через 10). Эш сказал, что он как раз работает над перерасчетом каких-то двенадцатеричных та блиц в шестидесятеричные (в которых шестьдесят обозначается через 10). Он прибавил, что ра боту эту ему заказал один норвежец в Риу-Гранди-ду-Сул. Восемь лет были мы знакомы, и он ни разу не упомянул, что бывал в тех местах... Мы поговорили о пастушеской жизни, о «капан гах», о бразильской этимологии слова «гаучо», которое иные старики на востоке еще произно сят «гаучо», и – да простит меня Бог! – о двенадцатеричных функциях не было больше ни сло ва. В сентябре 1937 года (нас тогда в отеле не было) Герберт Эш скончался от разрыва аневриз мы. За несколько дней до смерти он получил из Бразилии запечатанный и проштемпелеванный пакет. Это была книга ин-октаво. Эш оставил ее в баре, где – много месяцев спустя – я ее обна ружил. Я стал ее перелистывать и вдруг почувствовал легкое головокружение – свое изумление я не стану описывать, ибо речь идет не о моих чувствах, а об Укбаре и Тлёне и Орбис Терциус.

Как учит ислам, в некую ночь, которая зовется Ночь Ночей, распахиваются настежь тайные врата небес и вода в кувшинах становится слаще;

доведись мне увидеть эти распахнутые врата, я бы не почувствовал того, что почувствовал в этот вечер. Книга была на английском, страница. На желтом кожаном корешке я прочел любопытную надпись, которая повторялась на суперобложке: «A First Encyclopaedia of Tlun, vol. XI. Hlaer to Jangr». Год и место издания не указаны. На первой странице и на листке папиросной бумаги, прикрывавшем одну из цветных таблиц, напечатан голубой овал со следующей надписью: «Orbis Tertius». Прошло уже два года с тех пор, как в томе некоей пиратски изданной энциклопедии я обнаружил краткое описание вымышленной страны, – ныне случай подарил мне нечто более ценное и трудоемкое. Ныне я держал в руках обширный, методически составленный раздел со всей историей целой неведо мой планеты, с ее архитектурой и распрями, со страхами ее мифологии и звуками ее языков, с ее властителями и морями, с ее минералами и птицами и рыбами, с ее алгеброй и огнем, с ее бо гословскими и метафизическими контроверсиями. Все изложено четко, связно, без тени наме рения поучать или пародийности.

В Одиннадцатом Томе, о котором я рассказываю, есть отсылка к предыдущим и последу ющим томам. Нестор Ибарра в статье в «N. R. F.», ставшей уже классической, отрицает суще ствование этих других томов;

Эсекиель Мартинес Эстрада и Дрие ла Рошель опровергли – и, вероятно, с полным успехом – его сомнения. Однако факт, что покамест самые усердные розыс ки ничего не дают. Напрасно мы перевернули библиотеки обеих Америк и Европы. Альфонсо Рейес, устав от этих дополнительных трудов детективного свойства, предлагает всем сообща приняться за дело воссоздания многих недостающих пухлых томов: ex ungue leonem (лат. – по когтю воссоздать льва). Полушутя-полусерьезно он подсчитал, что тут хватит одного поколе ния «Тлёнистов». Этот смелый вывод возвращает нас к основному вопросу: кто изобретатели Тлёна? Множественное число здесь необходимо, потому что гипотеза об одном изобретателе – этаком бесконечном Лейбнице, трудившемся во мраке неизвестности и скромности, – была еди нодушно отвергнута. Вероятней всего, этот brave new world – создание тайного общества астро номов, биологов, инженеров, метафизиков, поэтов, химиков, алгебраистов, моралистов, худож ников, геометров... руководимых неизвестным гением. Людей, сведущих в этих различных нау ках, есть множество, однако мало есть способных к вымыслу и еще меньше способных подчи нить вымысел строгому систематическому плану. План этот так обширен, что доля участия каждого бесконечно мала. Вначале полагали, будто Тлён – это сплошной хаос, безответствен ный разгул воображения;

теперь известно, что это целый мир и что сформулированы, хотя бы предварительно, управляющие им внутренние законы. Кажущиеся противоречия Одиннадцато го Тома – это, могу уверить, краеугольный камень доказательства существования и других то мов – такая явная, четкая упорядоченность соблюдена в его изложении. Популярные журналы, с извинительным для них увлечением, сделали общим достоянием зоологию и топографию Тлё на – думаю, что прозрачные тигры и кровавые башни, пожалуй, не заслуживают постоянного внимания всех людей. Попрошу лишь несколько минут, чтобы изложить концепцию мира в Тлёне.

Юм заметил – и это непреложно, – что аргументы Беркли не допускают и тени возраже ния и не внушают и тени убежденности. Это суждение целиком истинно применительно к на шей земле и целиком ложно применительно к Тлёну. Народы той планеты от природы идеали сты. Их язык и производные от языка – религия, литература, метафизика – предполагают исход ный идеализм. Мир для них – не собрание предметов в пространстве, но пестрый ряд отдель ных поступков. Для него характерна временная, а не пространственная последовательность. В предполагаемом Ursprache Тлёна, от которого происходят «современные» языки и диалекты, нет существительных, в нем есть безличные глаголы с определениями в виде односложных суффиксов (или префиксов) с адвербиальным значением. Например: нет слова, соответствую щего слову «луна», но есть глагол, который можно было бы перевести «лунить» или «лунарить». «Луна поднялась над рекой» звучит «хлер у фанг аксаксаксас мле» или, переводя слово за словом, «вверх над постоянным течь залунело».

Вышесказанное относится к языкам южного полушария. В языках полушария северного (о праязыке которых в Одиннадцатом Томе данных очень мало) первичной клеткой является не глагол, а односложное прилагательное. Существительное образуется путем накопления прила гательных. Не говорят «луна», но «воздушное-светлое на темном-круглом» или «нежном-оран жевом» вместо «неба» или берут любое другое сочетание. В избранном нами примере сочета ния прилагательных соответствуют реальному объекту – но это совершенно не обязательно. В литературе данного полушария (как в реальности Мейнонга) царят предметы идеальные, возни кающие и исчезающие в единый миг по требованию поэтического замысла. Иногда их опреде ляет только одновременность. Есть предметы, состоящие из двух качеств – видимого и слыши мого: цвет восхода и отдаленный крик птицы. Есть состоящие из многих: солнце и вода против груди пловца;

смутное розовое свечение за закрытыми веками, ощущения человека, отдающе гося течению реки или объятиям сна. Эти объекты второй степени могут сочетаться с другими;

с помощью некоторых аббревиатур весь процесс практически может быть бесконечен. Суще ствуют знаменитые поэмы из одного огромнейшего слова. В этом слове интегрирован создан ный автором «поэтический объект». Тот факт, что никто не верит в реальность существитель ных, парадоксальным образом приводит к тому, что их число бесконечно. В языках северного полушария Тлёна есть все имена существительные индоевропейских языков – и еще много сверх того.

Можно без преувеличения сказать, что классическая культура Тлёна состоит всего лишь из одной дисциплины – психологии. Все прочие ей подчинены. Я уже говорил, что обитатели этой планеты понимают мир как ряд ментальных процессов, развертывающихся не в про странстве, а во временной последовательности. Спиноза приписывает своему беспредельному божеству атрибуты протяженности и мышления;

в Тлёне никто бы не понял противопоставле ния первого (характерного лишь для некоторых состояний) и второго – являющегося идеаль ным синонимом космоса. Иначе говоря: они не допускают, что нечто пространственное может длиться во времени. Зрительное восприятие дыма на горизонте, а затем выгоревшего поля, а за тем полупогасшей сигары, причинившей ожог, рассматривается как пример ассоциации идей.

Этот тотальный монизм, или идеализм, делает всякую науку неполноценной. Чтобы объ яснить (или определить) некий факт, надо связать его с другим;

такая связь, по воззрениям жи телей Тлёна, является последующим состоянием объекта, которое не может изменить или пояс нить состояние предшествующее. Всякое состояние ума ни к чему не сводимо: даже простой факт называния – id est классификации – приводит к искажению. Отсюда можно было бы за ключить, что в Тлёне невозможны науки и даже просто рассуждение. Парадокс заключается в том, что науки существуют, и в бесчисленном количестве. С философскими учениями происхо дит то же, что с существительными в северном полушарии. Тот факт, что всякая философия – это заведомо диалектическая игра, некая Philosophie des Als Ob, способствовал умножению си стем. Там создана пропасть систем самых невероятных, но с изящным построением или сенса ционным характером. Метафизики Тлёна не стремятся к истине, ни даже к правдоподобию – они ищут поражающего. По их мнению, метафизика – это ветвь фантастической литературы.

Они знают, что всякая система есть не что иное, как подчинение всех аспектов мироздания ка кому-либо одному.

Даже выражение «все аспекты» не годится, ибо предполагает невозможное сочетание мига настоящего и мигов прошедших. Также недопустимо и множественное число– «миги про шедшие», – ибо этим как бы предполагается невозможность иного представления... Одна из фи лософских школ Тлёна пришла к отрицанию времени: по ее рассуждению, настоящее неопреде ленно, будущее же реально лишь как мысль о нем в настоящем. Другая школа заявляет, что уже «все время» прошло и наша жизнь – это туманное воспоминание или отражение – конечно, ис каженное и изувеченное – необратимого процесса. Еще одна школа находит, что история мира – а в ней история наших жизней и мельчайших подробностей наших жизней – записывается не ким второстепенным богом в сговоре с демоном. Еще одна – что мир можно сравнить с теми криптограммами, в которых не все знаки наделены значением, и истинно только то, что проис ходит через каждые триста ночей. Еще одна – что, пока мы спим здесь, мы бодрствуем в ином мире, и, таким образом, каждый человек – это два человека.

Среди учений Тлёна ни одно не вызывало такого шума, как материализм. Некоторые мыслители сформулировали и его – скорее пылко, чем ясно, – в порядке некоего парадокса.

Чтобы легче было понять сие непостижимое воззрение, один ересиарх одиннадцатого века при думал софизм с девятью медными монетами, скандальная слава которого в Тлёне сравнима с репутацией элеатских апорий. Есть много версий этого «блестящего рассуждения», в которых указываются различные количества монет и нахождений;

привожу самую распространенную.

«Во вторник Х проходит по пустынной дороге и теряет девять медных монет. В четверг Y находит на дороге четыре монеты, слегка заржавевшие из-за случившегося в среду дождя. В пятницу Z обнаруживает на дороге три монеты. В ту же пятницу утром Х находит две монеты в коридоре своего дома». Ересиарх хотел из этой истории сделать вывод о реальности – id est не прерывности бытия – девяти найденных монет. Он утверждал: «Абсурдно было бы думать, буд то четыре из этих монет не существовали между вторником и четвергом, три монеты – между вторником и вечером пятницы и две – между вторником и утром пятницы. Логично же думать, что они существовали – хотя бы каким-то потаенным образом, для человека непостижимым, – во все моменты этих трех отрезков времени».

Язык Тлёна был не пригоден для формулирования этого парадокса – большинство так и не поняло его. Защитники здравого смысла сперва ограничились тем, что отказались верить в правдоподобие анекдота. Они твердили, что это-де словесное жульничество, основанное на необычном употреблении двух неологизмов, не закрепленных обычаем и чуждых строгому ло гическому рассуждению, а именно глаголов «находить» и «терять», заключающих в себе предвосхищение основания, ибо они предполагают тождество первых девяти монет и последу ющих. Они напоминали, что всякое существительное (человек, монета, четверг, среда, дождь) имеет только метафорическое значение. Изобличалось коварное описание «слегка заржавевшие из-за случившегося в среду дождя», где предполагается то, что надо доказать: непрерывность существования четырех монет между вторником и четвергом. Объяснилось, что одно дело «подобие» и другое – «тождество», и было сформулировано некое reductio ad absurdum или ги потетический случай, когда девять человек девять ночей подряд испытывают сильную боль.

Разве не нелепо, спрашивали, предполагать, что эта боль всегда одна и та же? Говорили, что у ересиарха была лишь одна побудительная причина – кощунственное намерение приписать бо жественную категорию «бытия» обычным монетам – и что он то отрицает множественность, то признает ее. Приводился аргумент: если подобие предполагает тождество, следовало бы также допустить, что девять монет – это одна-единственная монета.

Невероятным образом эти опровержения были еще не последними. Через сто лет после того, как проблема была сформулирована, мыслитель, не менее блестящий, чем ересиарх, но принадлежавший к ортодоксальной традиции, высказал чрезвычайно смелую гипотезу. В его удачном предположении утверждается, что существует один-единственный субъект, что неде лимый этот субъект есть каждое из существ вселенной и что все они суть органы или маски бо жества. Х есть Y и Z. Z находит три монеты, так как вспоминает, что они потерялись у X;

Х об наруживает две монеты в коридоре, так как вспоминает что остальные уже подобраны... Из Одиннадцатого Тома явствует, что полная победа этого идеалистического пантеизма была обу словлена тремя основными факторами: первый – отвращение к солипсизму;

второй – возмож ность сохранить психологию как основу наук;

третий – возможность сохранить культ богов.

Шопенгауэр (страстный и кристально ясный Шопенгауэр) формулирует весьма близкое учение в первом томе «Parerga und Paralipomena».

Геометрия Тлёна состоит из двух слегка различающихся дисциплин: зрительной и осяза тельной. Последняя соответствует нашей геометрии и считается подчиненной по отношению к первой. Основа зрительной геометрии – не точка, а поверхность. Эта геометрия не знает парал лельных линий и заявляет, что человек, перемещаясь, изменяет окружающие его формы. Осно вой арифметики Тлёна является понятие бесконечных чисел. Особая важность придается поня тиям большего и меньшего, которые нашими математиками обозначаются с помощью и.

Математики Тлёна утверждают, что сам процесс счета изменяет количество и превращает его из неопределенного в определенное. Тот факт, что несколько индивидуумов, подсчитывая одно и то же количество, приходят к одинаковому результату, представляет для психологов пример ассоциации идей или хорошего упражнения памяти. Мы уже знаем, что в Тлёне объект позна ния единствен и вечен.

В литературных обычаях также царит идея единственного объекта. Автор редко указыва ется. Нет понятия «плагиат»: само собой разумеется, что все произведения суть произведения одного автора, вневременного и анонимного. Критика иногда выдумывает авторов: выбираются два различных произведения – к примеру, «Дао Дэ Цзин» и «Тысяча и одна ночь», – приписы вают их одному автору, а затем добросовестно определяют психологию этого любопытного homme de lettres...

Отличаются от наших также их книги. Беллетристика разрабатывает один-единственный сюжет со всеми мыслимыми перестановками. Книги философского характера неизменно содер жат тезис и антитезис, строго соблюдаемые «про» и «контра» любого учения. Книга, в которой нет ее антикниги, считается незавершенной.

Многие века идеализма не преминули повлиять на реальность. В самых древних обла стях Тлёна нередки случаи удвоения потерянных предметов. Два человека ищут карандаш;

пер вый находит и ничего не говорит;

второй находит другой карандаш, не менее реальный, но бо лее соответствующий его ожиданиям. Эти вторичные предметы называются «хрёнир», и они хотя несколько менее изящны, зато более удобны. Еще до недавних пор «хрёниры» были слу чайными порождениями рассеянности и забывчивости. Трудно поверить, что методическое их создание насчитывает едва ли сто лет, но так утверждается в Одиннадцатом Томе. Первые по пытки были безрезультатны. Однако modus operandi заслуживает упоминания. Комендант од ной из государственных тюрем сообщил узникам, что в старом русле реки имеются древние за хоронения, и посулил свободу тем, кто найдет что-нибудь стоящее. За несколько месяцев до на чала раскопок их познакомили с фотоснимками того, что они должны найти. Эта первая попыт ка показала, что надежда и жадность могут помешать: после недели работы лопатой и киркой не удалось откопать никакого «хрёна», кроме ржавого колеса, из эпохи более поздней, чем вре мя эксперимента. Эксперимент держали в секрете, а затем повторили в четырех колледжах. В трех была полная неудача, в четвертом же (директор которого внезапно скончался в самом на чале раскопок) ученики откопали – или создали – золотую маску, древний меч, две или три гли няные амфоры и зеленоватый, увечный торс царя с надписью на груди, которую расшифровать не удалось. Так обнаружилась непригодность свидетелей, знающих про экспериментальный ха рактер поисков... Изыскания в массовом масштабе производят предметы с противоречивыми свойствами;

предпочтение ныне отдается раскопкам индивидуальным, даже импровизирован ным. Методическая разработка «хрёниров» (сказано в Одиннадцатом Томе) сослужила археоло гам неоценимую службу: она позволила скрашивать и даже изменять прошлое, которое теперь не менее пластично и послушно, чем будущее. Любопытный факт: в «хрёнирах» второй и тре тьей степени – то есть «хрёнирах», производных от другого «хрёна», и «хрёнирах», производ ных от «хрёна» «хрёна», – отмечается усиление искажений исходного «хрёна»;

«хрёниры» пя той степени почти подобны ему;

«хрёниры» девятой степени можно спутать со второй;

а в «хрёнирах» одиннадцатой степени наблюдается чистота линий, которой нет у оригиналов. Про цесс тут периодический: в «хрёне» двенадцатой степени уже начинается ухудшение. Более уди вителен и чист по форме, чем любой «хрён», иногда бывает «ур» – предмет, произведенный внушением, объект, извлеченный из небытия надеждой. Великолепная золотая маска, о которой я говорил, – яркий тому пример.

Вещи в Тлёне удваиваются, но у них также есть тенденция меркнуть и утрачивать дета ли, когда люди про них забывают. Классический пример – порог, существовавший, пока на него ступал некий нищий, и исчезнувший из виду, когда тот умер. Случалось, какие-нибудь птицы или лошадь спасали от исчезновения развалины амфитеатра.

Сальто-Ориенталъ, Постскриптум, 1947. Я привожу вышеизложенную статью в том виде, в каком она была напечатана в «Антологии фантастической литературы» в 1940 году, без сокращений, кроме нескольких метафор и своего рода шуточного заключения, которое теперь звучит легкомыслен но. Столько событий произошло с того времени!.. Ограничусь кратким их перечнем.

В марте 1941-го в книге Хинтона, принадлежавшей Герберту Эшу, было обнаружено на писанное от руки письмо Гуннара Эрфьорда. На конверте стоял почтовый штемпель Оуро-Пре то;

в письме полностью разъяснялась тайна Тлёна. Начало этой блестящей истории было поло жено в некий вечер первой половины XVII века не то в Люцерне, не то в Лондоне. Было основа но тайное благорасположенное общество (среди членов которого был Дальгарно, а затем Джордж Беркли) с целью выдумать страну. В туманной первоначальной программе фигуриро вали «герметические штудии», благотворительность и каббала.

К этому раннему периоду отно сится любопытная книга Андрее. После нескольких лет совещаний и предварительных обобще ний члены общества осознали, что для воспроизведения целой страны не хватит одного поколе ния. Они решили, что каждый из входящих в общество должен выбрать себе ученика для про должения дела. Такая «наследственная» система оказалась эффективной: после двух веков го нений братство возродилось в Америке. В 1824 году в Мемфисе (штат Теннесси) один из участ ников заводит разговор с миллионером-аскетом Эзрой Бакли. Тот с некоторым презрением дает ему высказаться – и высмеивает скромность их плана. Бакли говорит, что в Америке нелепо вы думывать страну, и предложил выдумать планету. К этой грандиозной идее он прибавил вто рую, плод своего нигилизма: обязательно хранить гигантский замысел в тайне. В то время как раз были выпущены двадцать томов Encyclopaedia Britannica;

Бакли предлагает создать методи ческую энциклопедию вымышленной планеты. Пусть себе описывают сколько хотят золото носные горные хребты, судоходные реки, луга с быками и бизонами, тамошних негров, публич ные дома и доллары, но с одним условием: «Это произведение не вступит в союз с обманщиком Иисусом Христом». Бакли не верил в Бога, но хотел доказать несуществующему Богу, что смертные люди способны создать целый мир. Бакли умер от яда в Батон-Руж в 1828 году;

в 1914 году общество вручает своим сотрудникам – а их было триста – последний том Первой эн циклопедии Тлёна. Издание это тайное: составляющие его сорок томов (самое грандиозное со чинение, когда-либо затеянное людьми) должны были послужить основой для другого, более подробного, написанного уже не на английском языке, но на одном из языков Тлёна. Этот обзор иллюзорного мира предварительно и был назван Orbis Tertius, и одним из его скромных деми ургов был Герберт Эш – то ли как агент Гуннара Эрфьорда, то ли как член общества. То, что он получил экземпляр Одиннадцатого Тома, как будто подкрепляет второе предположение. Ну а другие тома? В 1942 году события разыгрались одно за другим. С особенной четкостью вспо минается мне одно из первых, и, по-моему, я отчасти почувствовал его пророческий характер.

Произошло оно в особняке на улице Лаприда напротив светлого, высокого, выходившего на запад балкона. Княгиня де Фосиньи Люсенж получила из Пуатье свою серебряную посуду. Из обширных недр ящика, испещренного иностранными печатями, появлялись изящные непо движные вещи: серебро из Утрехта и Парижа угловатой геральдической фауной, самовар. Сре ди всего этого живой, мелкой дрожью спящей птицы таинственно трепетал компас. Княгиня не признала его своим. Синяя стрелка устремлялась к магнитному полюсу, металлический корпус был выпуклый, буквы на его округлости соответствовали одному из алфавитов Тлёна. Таково было первое вторжение фантастического мира в мир реальный. Странно-тревожное совпадение сделало меня свидетелем и второго случая. Он произошел несколько месяцев спустя в харчевне одного бразильца в Кучилья-Негра. Аморим и я возвращались из Санта-Аны. Разлив реки Таку арембо вынудил нас испытать (и вытерпеть) тамошнее примитивное гостеприимство. Хозяин поставил для нас скрипучие кровати в большой комнате, загроможденной бочками и винными мехами. Мы улеглись, но до самого рассвета не давал нам уснуть пьяный сосед за стенкой, ко торый то долго и вычурно ругался, то, завывая, распевал милонги – вернее, одну милонгу. Мы, естественно, приписывали эти нестихавшие вопли действию жгучей тростниковой водки наше го хозяина... На заре соседа нашли в коридоре мертвым. Его хриплый голос ввел нас в заблу ждение – то был молодой парень. Из пояса пьяницы выпало несколько монет и конус из блестя щего металла диаметром в игральную кость.

Напрасно какой-то мальчуган пытался подобрать этот конус. Его с трудом поднял взрос лый мужчина. Я несколько минут подержал его на ладони;

вспоминаю, что тяжесть была невы носимая, и, когда конус забрали, ощущение ее еще длилось какое-то время. Вспоминаю также четко очерченный кружок – след, оставшийся на ладони. Маленький предмет такой невероят ной тяжести вызывал неприятное чувство отвращения и страха. Один из местных предложил бросить его в их быструю реку. За несколько песо Аморим его приобрел. О мертвом никто ни чего не знал, кроме того, что он «с границ». Эти маленькие, тяжеленные конусы (из металла, на земле неизвестного) являются символами божества в некоторых религиях Тлёна.

Здесь я заканчиваю лично меня касающуюся часть повествования. Остальное живет в па мяти (если не в надеждах или страхах) всех моих читателей. Достаточно лишь напомнить или назвать следующие факты – в самых кратких словах, которые емкая всеобщая память может до полнить и развить. В 1944 году некто, изучавший газету «The American» (Нэшвилл, штат Тен несси), обнаружил в библиотеке Мемфиса все сорок томов Первой энциклопедии Тлёна. До ны нешнего дня продолжается спор, было ли то открытие случайное или же с соизволения прави телей все еще туманного Orbis Tertius. Правдоподобнее второе. Некоторые невероятные утвер ждения Одиннадцатого Тома (например, размножение «хрёниров») в мемфисском экземпляре опущены или смягчены, можно предположить, что эти исправления внесены согласно с планом изобразить мир, который бы не был слишком уж несовместим с миром реальным. Рассеивание предметов из Тлёна по разным странам, видимо, должно было завершить этот план... Факт, что мировая печать подняла невероятный шум вокруг «находки». Учебники, антологии, краткие из ложения, точные переводы, авторизованные и пиратские перепечатки Величайшего Произведе ния Людей наводнили и продолжают наводнять земной шар. Почти сразу же реальность стала уступать в разных пунктах. Правда, она жаждала уступить. Десять лет тому назад достаточно было любого симметричного построения с видимостью порядка – диалектического материализ ма, антисемитизма, нацизма, – чтобы заворожить людей. Как же не поддаться обаянию Тлёна, подробной и очевидной картине упорядоченной планеты? Бесполезно возражать, что ведь ре альность тоже упорядочена. Да, возможно, но упорядочена-то она согласно законам божествен ным – даю перевод: законам бесчеловечным, которые нам никогда не постигнуть. Тлён – даже если это лабиринт, зато лабиринт, придуманный людьми, лабиринт, созданный для того, чтобы в нем разбирались люди.

Контакты с Тлёном и привычка к нему разложили наш мир. Очарованное стройностью, человечество все больше забывает, что это стройность замысла шахматистов, а не ангелов. Уже проник в школы «первоначальный язык» (гипотетический) Тлёна, уже преподавание гармонич ной (и полной волнующих эпизодов) истории Тлёна заслонило ту историю, которая властвовала над моим детством;

уже в памяти людей фиктивное прошлое вытесняет другое, о котором мы ничего с уверенностью не знаем – даже того, что оно лживо. Произошли перемены в нумизма тике, в фармакологии и археологии. Думаю, что и биологию, и математику также ожидают превращения... Рассеянная по земному шару династия ученых одиночек изменила лик земли.

Их дело продолжается. Если наши предсказания сбудутся, то лет через сто кто-нибудь обнару жит сто томов Второй энциклопедии Тлёна.

Тогда исчезнут с нашей планеты английский, и французский, и испанский языки. Мир станет Тлёном. Мне это все равно. В тихом убежище отеля в Адроге я занимаюсь обработкой переложения в духе Кеведо (печатать его я не собираюсь) «Погребальной урны» Брауна.

Борхес, Х.Л. Тлён, Укбар и OrbisTertius / Х.Л. Борхес // Проза разных лет: Сборник / Пер.

с исп.;

Составл. и предисловие И. Тертерян;

Комментарий Б. Дубина. – М.: Радуга, 1989. – С.

50-61.

Современная наука о фундаментальных принципах Вселенной ПРИГОЖИН ИЛЬЯ РОМАНОВИЧ (1917-2003) бельгийский и американский физик и химик российского происхождения. Родился 25 января в Москве вторым сыном в семье фабри канта, выпускника химического отделения Императорского Московского технического учили ща Р.А. Пригожина и пианистки, студентки Московской консерватории Ю. Вихман. В 1921 г.

семья эмигрировала из Советской России сначала в Литву, а через год в Берлин, однако из-за роста антисемитских настроений в Германии в 1929 г. Пригожины решили поселиться в Бель гии, где Илья в 1941 г. окончил Брюссельский университет. В 1943 г. Пригожин стал бакалав ром естественных наук, написал диссертацию о значении времени и превращения в термодина мических системах, за которую два года спустя был удостоен докторской степени. В 1947 г. он был назначен профессором физической химии в Свободном университете, а в 1962 г. стал ди ректором Солвеевского международного института физики и химии. Потом Пригожин переехал в США сначала в Чикаго, затем в г. Остин (штат Техас), где в 1967 году основал Центр по изу чению сложных квантовых систем. В 1977 г. Пригожину была присуждена Нобелевская премия по химии «за работы по термодинамике необратимых процессов, особенно за теорию диссипа тивных структур». Пригожин является обладателем различных наград и членом нескольких академий и научных обществ по всему миру. В 1961 г. Пригожин женился на Марине Прокопо вич, в последующем у них родились два сына. Основная масса работ Пригожина посвящена не равновесной термодинамике и статистической механике необратимых процессов. Одно из глав ных его достижений заключалось в описании неравновесных термодинамических систем, кото рые при определённых условиях, поглощая вещество и энергию из окружающего пространства, могут совершать качественный скачок к усложнению (диссипативные структуры). Причём та кой скачок не может быть предсказан, исходя из классических законов статистики. Исследова ния Пригожина во многом повлияли на изменение общенаучных представлений о феноменах времени и причинности как характеристиках природных процессов.

Вопросы к тексту:

1. Что собой представляет феномен нестабильности для науки?

2. Как современная наука оценивает классический детерминизм?

3. Как соотносятся в природе порядок и беспорядок (хаос)?

4. Какие изменения происходят с самой наукой в связи с открытием феноменов неста бильности, историчности, нелинейности в природе?

5.4. Пригожин И.Р. Философия нестабильности У термина «нестабильность» странная судьба. Введенный в широкое употребление со всем недавно, он используется порой с едва скрываемым негативным оттенком, и притом, как правило, для выражения содержания, которое следовало бы исключить из подлинно научного описания реальности. Чтобы проиллюстрировать это на материале физики, рассмотрим элемен тарный феномен, известный, по-видимому, уже не менее тысячи лет: обычный маятник, оба конца которого связаны жестким стержнем, причем один конец неподвижно закреплен, а дру гой может совершать колебания с произвольной амплитудой. Если вывести такой маятник из состояния покоя, несильно качнув его груз, то в конце концов маятник остановится в первона чальном (самом нижнем) положении. Это – хорошо изученное устойчивое явление. Если же расположить маятник так, чтобы груз оказался в точке, противоположной самому нижнему по ложению, то рано или поздно он упадет либо вправо, либо влево, причем достаточно будет очень малой вибрации, чтобы направить его падение в ту, а не в другую сторону. Так вот, верх нее (неустойчивое) положение маятника практически никогда не находилось в фокусе внима ния исследователей, и это несмотря на то, что со времени первых работ по механике движение маятника изучалось с особой тщательностью. Можно сказать, что понятие нестабильности было, в некоем смысле, идеологически запрещено. А дело заключается в том, что феномен не стабильности естественным образом приводит к весьма нетривиальным, серьезным проблемам, первая из которых – проблема предсказания. Если взять устойчивый маятник и раскачать его, то дальнейший ход событий можно предсказать однозначно: груз вернется к состоянию с мини мумом колебаний, т.е. к состоянию покоя. Если же груз находится в верхней точке, то в прин ципе невозможно предсказать, упадет он вправо или влево. Направление падения здесь суще ственным образом зависит от флюктуации. Так что в одном случае ситуация в принципе пред сказуема, а в другом – нет, и именно в этом пункте в полный рост встает проблема детерминиз ма. При малых колебаниях маятник – детерминистический объект, и мы в точности знаем, что должно произойти. Напротив, проблемы, связанные с маятником, если можно так выразиться, перевернутым с ног на голову, содержат представления о недетерминистическом объекте. Это различие между детерминистическими законами природы и законами, не являющимися таковы ми, ведет нас к более общим проблемам, которые мне и хотелось бы здесь вкратце обсудить.

Человек и природа. Прежде всего, спросим себя: почему именно сегодня в естествозна нии заговорили о нестабильности, тогда как прежде господствовала точка зрения детерминиз ма? Дело в том, что идея нестабильности не только в каком-то смысле теоретически потеснила детерминизм, она, кроме того, позволила включить в поле зрения естествознания человеческую деятельность, дав, таким образом, возможность более полно включить человека в природу. Со ответственно, нестабильность, непредсказуемость и, в конечном счете, время как сущностная переменная стали играть теперь немаловажную роль в преодолении той разобщенности, кото рая всегда существовала между социальными исследованиями и науками о природе. В чем, од нако, смысл тех изменений, которые произошли (в интересующем нас плане) в отношениях че ловека к природе? В детерминистском мире природа поддается полному контролю со стороны человека, представляя собой инертный объект его желаний. Если же природе, в качестве сущ ностной характеристики, присуща нестабильность, то человек просто обязан более осторожно и деликатно относиться;

к окружающему его миру, – хотя бы из-за неспособности однозначно предсказывать то, что произойдет в будущем. Далее, принимая в науке идею нестабильности, мы достигаем тем самым и более широкого понимания существа самой науки. Мы начинаем понимать, что западная наука, в том виде, как она до недавних пор существовала, обусловлена культурным контекстом XVII в. – периода зарождения современного естествознания и что эта наука ограничена. В результате начинает складываться более общее понимание науки и знания вообще, понимание, отвечающее культурным традициям не только западной цивилизации. К сожалению, однако, приходится признать, что современная культурная жизнь крайне разобще на даже внутри западной цивилизации. В книге, имевшей недавно большой успех в США, Алан Блум утверждает, что наука является материалистическим, редукционистским, детерминисти ческим феноменом, полностью исключающим время. Но если упрек Блума и справедлив отно сительно науки 20 – 30-летней давности, то к сегодняшней науке эти характеристики явно не применимы, – она не сводима ни к материализму, ни к детерминизму.

Лейбниц: исключение нестабильности. Для того чтобы понять идущие в современной науке процессы, необходимо принять во внимание, что наука – культурный феномен, складыва ющийся в определенном культурном контексте. Иллюстрацией этому может служить, напри мер, дискуссия между Лейбницем и Кларком, представлявшим в их споре взгляды Ньютона.

Лейбниц упрекает Ньютона в том, что его представление об универсуме предполагает периоди ческое вмешательство Бога в устройство мироздания ради улучшения функционирования по следнего. Ньютон, по его мнению, недостаточно почитает Бога, поскольку искусность Верхов ного Творца у него оказывается ниже даже искусности часовщика, способного раз и навсегда сообщить своему механизму движение и заставить его работать без дополнительных переделок.

Лейбницевские представления об универсуме одержали победу над ньютонианскими. Лейбниц апеллировал к всеведению вездесущего Бога, которому вовсе нет никакой нужды специально обращать свое внимание на Землю. И он верил при этом, что наука когда-нибудь достигнет та кого же всеведения – ученый приблизится к знанию, равному божественному. Для божествен ного же знания нет различия между прошлым и будущим, ибо все присутствует во всеведущем разуме. Время, с этой точки зрения, элиминируется неизбежно, и сам факт его исключения ста новится свидетельством того, что человек приблизился к квазибожественному знанию. Выска занные Лейбницем утверждения принадлежат к базовому уровню идеологии классической нау ки, сделавшей именно устойчивый маятник объектом научного интереса, – неустойчивый маят ник в контексте этой идеологии предстает как неестественное образование, упоминаемое толь ко в качестве любопытного курьеза (а по возможности вообще исключаемое из научного рассмотрения). Но изложенная концепция вечности грешила тем, что в ней не оставалось места для уникальных событий (впрочем, и в ньютоновском подходе не было места для новаций). Ма терия, согласно этой концепции, представляет собой вечно движущуюся массу, лишенную ка ких бы то ни было событий и, естественно, истории. История же, таким образом, оказывается вне материи. Так исключение нестабильности, обращение к детерминизму и отрицание времени породили два противоположных способа видения универсума: универсум как внешний мир, яв ляющийся в конечном счете регулируемым автоматом (именно так и представлял его себе Лейбниц), находящимся в бесконечном движении;

универсум как внутренний мир человека, на столько отличающийся от внешнего, что это позволило Бергсону сказать о нем: «Я полагаю, что творческие импульсы сопровождают каждое мгновение нашей жизни». Действительно, лю бые человеческие и социальные взаимодействия, а также вся литературная деятельность яв ляются выражением неопределенности в отношении будущего. Но сегодня, когда физики пыта ются конструктивно включить нестабильность в картину универсума, наблюдается сближение внутреннего и внешнего миров, что, возможно, является одним из важнейших культурных со бытий нашего времени.

Новые открытия. Разумеется, введение нестабильности является результатом отнюдь не только идеологических особенностей истории науки XX в. Оно стало реальностью лишь благо даря сочетанию ряда собственно научных экспериментальных и теоретических открытий. Это, во-первых, открытие неравновесных структур, которые возникают как результат необратимых процессов и в которых системные связи устанавливаются сами собой;

это, во-вторых, вытекаю щая из открытия неравновесных структур идея конструктивной роли времени;

и, наконец, это появление новых идей относительно динамических, нестабильных систем, – идей, полностью меняющих наше представление о детерминизме. В 1986 г. сэр Джеймс Лайтхил, ставший позже президентом Международного союза чистой и прикладной математики, сделал удивительное заявление: он извинился от имени своих коллег за то, что «в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 года, что этот детерминизм яв ляется ошибочной позицией». Не правда ли, крайне неожиданное заявление? Мы все соверша ем ошибки и каемся в них, но есть нечто экстраординарное в том, что кто-то просит извинения от имени целого научного сообщества за распространение последним ошибочных идей в тече ние трех веков. Хотя, конечно, нельзя не признать, что данные, пусть ошибочные, идеи играли основополагающую роль во всех науках – чистых, социальных, экономических, и даже в фило софии (учитывая, что в рамках последней сложилась кантовская проблематика). Более того, эти идеи задали тон практически всему западному мышлению, разрывающемуся между двумя обра зами: детерминистический внешний мир и индетерминистический внутренний. И наконец, про должая начатый выше перечень открытий, следует упомянуть об открытиях в области элемен тарных частиц, продемонстрировавших фундаментальную нестабильность материи, а также о космологических открытиях, констатировавших, что мироздание имеет историю (тогда как тра диционная точка зрения исключала какую бы то ни было историю универсума, ибо универсум рассматривался как целое, содержащее в себе все, что делало бессмысленным саму идею его ис тории). Заметим, вместе с тем, что простейшие из вышеперечисленных открытий легко доступ ны нам, так как лежат в сфере макроскопических, химических и атмосферных явлений. Так, например, закон роста энтропии был сформулирован еще в XIX в. Другое дело, что на фоне установки, исключающей время из научного описания, он рассматривался лишь как закон роста беспорядка, а установка эта являет нам очевидный пример идеологичности научных суждений.


Впрочем, сегодня мы можем согласиться: наука и есть в некотором смысле идеология – она ведь также укоренена в культуре. И нет поэтому ничего удивительного в том, что новые вопро сы, вливающие в науку свежие силы, часто исходят из традиций вопрошания, коренящихся в совсем иных культурах. А тот факт, что сегодня самые разные культурные образования прини мают участие в развитии научной культуры, является для нас источником новых надежд. Мы верим – будут сформулированы иные вопросы, ведущие к новым направлениям научной дея тельности.

Порядок и беспорядок. Сегодня мы знаем, что увеличение энтропии отнюдь не сводится к увеличению беспорядка, ибо порядок и беспорядок возникают и существуют одновременно.

Например, если в две соединенные емкости поместить два газа, допустим, водород и азот, а за тем подогреть одну емкость и охладить другую, то в результате, из-за разницы температур, в одной емкости будет больше водорода, а в другой азота. В данном случае мы имеем дело с дис сипативным процессом, который, с одной стороны, творит беспорядок и одновременно, с дру гой, потоком тепла создает порядок: водород в одной емкости, азот – в другой. Порядок и бес порядок, таким образом, оказываются тесно связанными – один включает в себя другой. И эту констатацию мы можем оценить как главное изменение, которое происходит в нашем восприя тии универсума сегодня. Долгое время наше видение мира оставалось неполным. Как непол ным будет, скажем, вид, открывающийся из окна самолета при подлете к Венеции: пока в поле нашего зрения находятся величественные здания и площади, нас не оставляет образ совершен ной, упорядоченной, грандиозной структуры. По прибытии в город мы обнаруживаем и не слишком чистую воду, и назойливую мошкару, но именно таким путем перед нами предстают обе стороны объекта. Что касается современного видения мира, то интересно отметить, что кос мология теперь все мироздание рассматривает как в значительной мере беспорядочную – а я бы сказал, как существенно беспорядочную – среду, в которой выкристаллизовывается порядок.

Новейшие же исследования показали, что на каждый миллиард тепловых фотонов, пребываю щих в беспорядке, приходится по крайней мере одна элементарная частица, способная стимули ровать в данном множестве фотонов переход к упорядоченной структуре. Так, порядок и беспо рядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира. Наше восприятие природы становится дуалистическим, и стержневым моментом в таком восприятии становится представление о неравновесности. Причем неравновесности, ведущей не только к порядку и беспорядку, но открывающей также возможность для возникновения уникальных со бытий, ибо спектр возможных способов существования объектов в этом случае значительно расширяется (в сравнении с образом равновесного мира). В ситуации далекой от равновесия дифференциальные уравнения, моделирующие тот или иной природный процесс, становятся нелинейными, а нелинейное уравнение обычно имеет более, чем один тип решений. Поэтому в любой момент времени может возникнуть новый тип решения, не сводимый к предыдущему, а в точках смены типов решений – в точках бифуркации – может происходить смена про странственно-временной организации объекта. Примером подобного возникновения новой про странственно-временной структуры могут служить так называемые химические часы – химиче ский процесс, в ходе которого раствор периодически меняет свою окраску с голубой на крас ную. Кажется, будто молекулы, находящиеся в разных областях раствора, могут каким-то об разом общаться друг с другом. Во всяком случае, очевидно, что вдали от равновесия когерент ность поведения молекул в огромной степени возрастает. В равновесии молекула «видит» толь ко своих непосредственных соседей и «общается» только с ними. Вдали же от равновесия каж дая часть системы «видит» всю систему целиком. Можно сказать, что в равновесии материи слепа, а вне равновесия прозревает. Следовательно, лишь в неравновесной системе могут иметь место уникальные события и флюктуации, способствующие этим событиям, а также происхо дит расширение масштабов системы, повышение ее чувствительности к внешнему миру и, на конец, возникает историческая перспектива, т.е. возможность появления других, быть может более совершенных, форм организации. И, помимо всего этого, возникает новая категория фе номенов, именуемых аттракторами. Вернемся к нашему примеру с маятником. Если сдвинуть груз маятника недалеко от его самого нижнего положения, то в конце концов он вернется в ис ходную точку – это точечный аттрактор. Химические часы являются периодическим аттракто ром. В дальнейшем были открыты гораздо более сложные аттракторы. Предсказать движение системы в целом невозможно – это смесь стабильности и нестабильности. И, что особенно уди вительно, окружающая нас среда, климат, экология и, между прочим, наша нервная система мо гут быть поняты только в свете описанных представлений, учитывающих как стабильность, так и нестабильность. Это обстоятельство вызывает повышенный интерес многих физиков, хими ков, метеорологов, специалистов в области экологии. Указанные объекты детерминированы странными аттракторами и, следовательно, своеобразной смесью стабильности и нестабильно сти, что крайне затрудняет предсказание их будущего поведения.

Новое отношение к миру. Не нами выбран мир, который нам приходится изучать;

мы ро дились в этом мире и нам следует воспринимать его таким, каким он существует, приспосабли вая к нему, насколько возможно, наши априорные представления. Да, мир нестабилен. Но это не означает, что он не поддается научному изучению. Признание нестабильности – не капиту ляция, напротив – приглашение к новым экспериментальным и теоретическим исследованиям, принимающим в расчет специфический характер этого мира. Следует лишь распроститься с представлением, будто этот мир – наш безропотный слуга. Мы должны с уважением относиться к нему. Мы должны признать, что не можем полностью контролировать окружающий нас мир нестабильных феноменов, как не можем полностью контролировать социальные процессы (хотя экстраполяция классической физики на общество долгое время заставляла нас поверить в это). Открытие неравновесных структур, как известно, сопровождалось революцией в изучении траекторий. Оказалось, что траектории многих систем нестабильны, а это значит, что мы можем делать достоверные предсказания лишь на коротких временных интервалах. Краткость же этих интервалов (называемых также темпоральным горизонтом или экспонентой Ляпунова) означа ет, что по прошествии определенного периода времени траектория неизбежно ускользает от нас, т.е. мы лишаемся информации о ней. Это, кстати, служит еще одним напоминанием, что наше знание – всего лишь небольшое оконце в универсум и что из-за нестабильности мира нам следует отказаться даже от мечты об исчерпывающем знании. Заглядывая в оконце, мы можем, конечно, экстраполировать имеющиеся знания за границы нашего видения и строить догадки по поводу того, каким мог бы быть механизм, управляющий динамикой универсума. Однако нам не следует забывать, что, хотя мы в принципе и можем знать начальные условия в беско нечном числе точек, будущее, тем не менее, остается принципиально непредсказуемым. И еще, заметим, новое отношение к миру предполагает сближение деятельности ученого и литератора.

Литературное произведение, как правило, начинается с описания исходной ситуации с помо щью конечного числа слов, причем в этой своей части повествование еще открыто для много численных различных линий развития сюжета. Эта особенность литературного произведения как раз и придает чтению занимательность – всегда интересно, какой из возможных вариантов развития исходной ситуации будет реализован. Так же и в музыке – в фугах Баха, например, за данная тема всегда допускает великое множество продолжений, из которых гениальный компо зитор выбирал на его взгляд необходимое. Такой универсум художественного творчества весь ма отличен от классического образа мира, но он легко соотносим с современной физикой и кос мологией. Вырисовываются контуры новой рациональности, к которой ведет идея нестабильно сти. Эта идея кладет конец претензиям на абсолютный контроль над какой-либо сферой реаль ности, кладет конец любым возможным мечтаниям об абсолютно контролируемом обществе.

Реальность вообще не контролируема в смысле, который был провозглашен прежней наукой.

Повествование в науке. Современная наука в целом становится все более нарративной.

Прежде существовала четкая дихотомия: социальные, по-преимуществу нарративные науки – с одной стороны, и собственно наука, ориентированная на поиск законов природы, – с другой.

Сегодня эта дихотомия разрушается. В прежней идеологии науки уникальные события – будь то зарождение жизни или зарождение мироздания – представлялись почти антинаучно. Это можно проиллюстрировать известным рассказом Айзека Азимова. Высокоразвитая цивилиза ция спрашивает компьютер о том, как опровергнуть второе начало термодинамики. Компьютер ссылается на недостаток исходных данных и начинает расчеты, которые длятся миллионы и миллионы лет, пока не исчезает все, кроме гигантского считающего компьютера, извлекающего данные непосредственно из пространства-времени. Наконец, компьютер уясняет, как опроверг нуть второе начало. В тот же момент рождается новый мир. Сегодня, однако, мы лучше пони маем, каким образом элемент повествования (или элемент события) входит в наше видение природы. Согласно известной формуле Фрейда, история науки есть история прогрессирующего отчуждения – открытия Галилея продемонстрировали, что человек не является центром плане тарной системы, Дарвин показал, что человек – всего лишь одна из многочисленных биологиче ских особей, населяющих землю, а сам Фрейд обнаружил, что даже наше собственное сознание является лишь частью объемлющего его бессознательного. Аналогичную идею о том, что исто рия науки представляет собой не что иное, как отчуждение, мы обнаруживаем также в одной из работ Жака Моно. Однако обсуждаемые в данной статье представления о реальности предпола гают обратное: в мире, основанном на нестабильности и созидательности, человечество опять оказывается в самом центре законов мироздания. Такое понимание мироздания становится важ ным фактором, способствующим окончанию эпохи культурной раздробленности цивилизации.


Например, в Китае была развита впечатляющая наука, никогда, однако, не касавшаяся вопроса о том, как падает камень, – идея законов природы в том юридически-правовом смысле, в каком мы их понимаем, была чужда китайской цивилизации. Для китайца Вселенная представляла со бой когерентное образование, где все события взаимосвязаны. Я надеюсь, что наука будущего, сохраняя аналитическую точность ее западного варианта, будет заботиться и о глобальном, це лостном взгляде на мир. Тем самым перед ней откроются перспективы выхода за пределы, по ставленные классической культурой Запада. Риск и ответственность В детерминистическом мире риск отсутствует, ибо риск есть лишь там, где универсум открывается как нечто многова риантное, подобное сфере человеческого бытия. Я не имею возможности детально обсуждать здесь эту проблему, но представляется очевидным, что именно такое, многовариантное видение мира, положенное в основание науки, с необходимостью раскрывает перед человечеством воз можность выбора – выбора, означающего, между прочим, и определенную этическую ответ ственность. Когда-то Валери совершенно правильно, на мой взгляд, отметил, что «время – это конструкция». Действительно, время не является чем-то готовым, предстающим в завершенных формах перед гипотетическим сверхчеловеческим разумом. Нет! Время – это нечто такое, что конструируется в каждый данный момент. И человечество может принять участие в процессе этого конструирования.

По просьбе редакции «Вопросов философии» статью И. Пригожина комментирует член-корр. АН СССР С.П. Курдюмов.

Статья Пригожина не может оставить читателя равнодушным прежде всего в силу широ ты и актуальности поставленных в ней вопросов. В Институте прикладной математики им. М.В.

Келдыша не один десяток лет ведутся исследования процессов самоорганизации в открытых не линейных средах. Особенно импонирует мне, что автор предпринимает попытку прояснить на уровне философских обобщений качественные изменения, произошедшие в современных физи ческих представлениях о природе и мире в целом. Стержнем этих изменений можно считать, и здесь я полностью разделяю позицию Пригожина, признание неустойчивости и нестабильности в качестве фундаментальных характеристик мироздания, что заставляет не только по-иному вз глянуть на прежние теоретические концепции, восходящие к построениям ньютоно-лапла совского типа, но и в какой-то степени по-новому оценить положение человека в космосе. Од нако сама идея нестабильности мира, по-видимому, не столь уж нова. Биологическая, социаль ная, космологическая эволюции известны давно. С 19 века известно также второе начало термо динамики, фиксирующее направленность природных процессов в сторону увеличения энтро пии. Однако в общефизическом плане, и это, кстати, хорошо показано в работах самого Приго жина, все эти представления, вносящие серьезные коррективы в построения классической меха ники, тем не менее сущностным образом привязаны к последней и во многом разделяют ее ис следовательские установки. Это может быть проиллюстрировано, например, разработкой кине тической теории, перетолковывающей в свете классических подходов феноменологические за коны термодинамики. Теперь же, благодаря открытых как в области физической теории, так и в области эксперимента (прежде всего вычислительного эксперимента), в физической картине мира стали происходить качественные изменения. Прежде всего, и на это опять-таки указывает ся в статье Пригожина, даже те области, которые раньше считались детерминированными в строгом смысле (в смысле Ньютона, т.е. когда, зная начальные данные, можно проследить тра екторию объекта беспредельно в будущее и прошлое), неожиданным образом включили в себя неустойчивость. Но именно здесь мне и хотелось бы сделать ряд полемических замечаний в ад рес статьи, поскольку, как мне кажется, этот важнейший пункт выражен в ней не совсем кор ректно, что может привести к невольной дезориентации не посвященного в суть проблемы чи тателя. На мой взгляд, как это ни парадоксально. Пригожин, по крайней мере в данной статье, слишком расширил роль нестабильности, настаивая на принципиальной непредсказуемости по ведения сложных систем (к которым, несомненно, принадлежит и наш мир в целом). В качестве образа, подтверждающего справедливость данного представления, автор приводит математиче ский объект, именуемый странным аттрактором. Действительно, странные аттракторы пред ставляют собой крайне необычные математические объекты. С одной стороны, для их описания используются системы дифференциальных уравнений, в которых все определено, детерминиро вано и не содержится никаких стохастических членов. А с другой стороны – и это в самом деле чудо! – поведение решений такой системы уравнений на продолжительном временном интерва ле приобретает хаотический, непредсказуемый (внутри области аттрактора) характер. Полно стью детерминированная, с точки зрения традиционных представлений, система тем не менее порождает индетерминированный, хаотический процесс, И самое интересное, что в природе об наружены явления, моделировать которые можно только с помощью указанного типа аттракто ров. Причем явления такого рода наблюдаются отнюдь не только в экзотических областях фи зической реальности, вроде микро- или мегамира, но и на масштабах, соразмерных масштабу человека. Например, изменения погоды.

Что-то оставляется вне поля зрения, а что-то перетолковывается, и именно перетолковы вание, переинтерпретация наработанного материала в русле новых теоретических представле ний (которые, кстати, могут иметь своим источником ранее отброшенные концепции) состав ляют суть концептуальных сдвигов, позволяющих говорить о переходе от одного уровня пони мания к другому. Поэтому, когда Пригожий не считает нужным подчеркнуть, что странный ат трактор – это именно область, а делает акцент только на вероятностном поведении, то здесь, на мой взгляд, у читателя может возникнуть ложное представление, будто все, что было сделано раньше, теперь неверно или, как говорит Пригожин, цитируя сэра Джеймса Лайтхила, было «введением широкой общественности в заблуждение». Но тогда в чем суть нестабильности и какова, на Ваш взгляд, ее роль в современной научной картине мира? В трактовке сути самой нестабильности я согласен с Пригожиным. Зримый образ нестабильности – состояние маятни ка, когда груз находится в верхней точке. По сути – это неустойчивость объекта по отношению к малым возмущениям. Раньше, в классических подходах, малые возмущения просто не рассматривались. Сегодня оказалось, что малые возмущения и флюктуация на микроуровне влияют на макромасштабное поведение объекта. Конечно же, такого рода влияния действенны отнюдь не всегда, но лишь в определенных условиях. Примером таких условий может быть на личие положительных обратных связей в системе, – эти связи играют гигантскую роль в раз личных областях, от кибернетики до социологии. Так, всякий рост социальной напряженности, да и революции – это проявления положительных обратных связей. Я хотел бы пояснить роль малых флюктуации на примере из той области физических исследований, которая является предметом моего профессионального интереса. Я занимаюсь исследованием процессов самоор ганизации устойчивых структур в нелинейных горящих средах, т.е. пытаюсь вместе со своими коллегами выявить механизмы локализации тепла. Как известно, существенную роль в подоб ных средах играют диссипативные процессы, размывающие любую возникающую неоднород ность. Поэтому здесь полагалось немыслимым образование чего-либо устойчивого, способного существовать в течение достаточно длительного промежутка времени. Однако последние ис следования в этой области, проведенные большей частью с привлечением мощных электронно вычислительных средств, показали, что в некоторых случаях малое возмущение вместо того, чтобы загаситься за счет действия диссипативных процессов, неимоверно разрастается, захва тывая обширные области пространства. Это поразительное явление. Представьте себе сплош ную открытую среду, т.е. среду, обладающую источниками и стоками энергии. Такая среда од нородна и в некоем смысле совершенна. Но через некоторое время, именно из-за своей откры тости и нелинейного характера источников и стоков энергии (приход и расход энергии или ве щества описываются с помощью нелинейных дифференциальных уравнений), на ней начинают возникать динамические структуры определенной конфигурации. Удивительная вещь: непре рывная однородная среда самоорганизуется, распадается на дискретные структуры, и при этом обнаруживаются механизмы самоорганизации, останавливающие разрушительное действие диффузионных процессов, а кроме того следует подчеркнуть, что источники и стоки энергии находятся в каждой точке этой среды, т.е. каждая точка излучает и поглощает энергию. Далее, возникшие структуры развиваются в режиме с обострением. Это означает, что за конечное вре мя параметр, характеризующий состояние системы – температура – должен достигнуть беско нечной величины. Однако в реальном мире подобное произойти не может, и объясняется это тем, что вблизи точки обострения структура теряет устойчивость, и в действие опять вступают малые флюктуации, теперь способствующие уже распаду структуры.

Таким образом, неустойчивость как бы пронизывает мироздание сверху донизу, обеспе чивая на разных уровнях разный ход событий? Совершенно верно. В одном случае, когда среда однородна, неустойчивость к малым флюктуациям ведет к образованию сложных структур, в другом – к их разрушению. Причем физическим обеспечением неустойчивости выступает все гда присутствующий на микроуровне хаос. Хаос, по словам Пригожина, ставшим уже почти по говоркой, порождает порядок. Причем порядок, который выражается еще и в том, что возни кать могут не какие угодно структуры, а лишь их определенный набор, задаваемый собственны ми функциями среды. Последние описывают идеальные формы реально возможных образова ний и являются аттракторами, к которым только и может эволюционировать рассматриваемый объект. В отличие от классической термодинамики, где имелся лишь один конечный пункт эво люционирования – термодинамическое равновесие, здесь возможно множество путей развития, но опять же: не какое угодно их число, а строго определенное. И в этом плане хотелось бы сде лать еще одно замечание по поводу статьи Пригожина: о неединственности путей развития ав тор говорит, однако совершенно опускается момент их строгой количественной заданности, а следовательно, если вернуться к предыдущим нашим рассуждениям, он опять проходит мимо некой предопределенности или детерминированности, несущей с собой своеобразные правила запрета и налагающей весьма жесткие ограничения на способы существования природных объектов. Те объекты, которые в силу обстоятельств оказались на запрещенном пути эволюцио нирования, либо распадутся, погибнут, либо перейдут на допустимый путь и будут двигаться по направлению к соответствующему аттрактору. Здесь можно увидеть аналогию с борьбой за существование или с морфогенезом. Саморазвитие, усложнение среды происходит за счет уни чтожения, изъятия запрещенных, т.е. нежизнеспособных форм. При этом следует отметить, что в моменты перехода от одного пути к другому – в точках бифуркации – также решающую роль играют малые возмущения, в этих точках также проявляется неустойчивость и нестабильность.

Таким образом, мы видим, сколь сложным путем включается нестабильность в современное по нимание природы, не отменяя при этом некоторых элементов детерминизма, – детерминизма, вступающего, если угодно, в нетривиальные отношения со свободой выбора. И я согласен с Пригожиным, что сегодня наблюдается смыкание проблем, касающихся неживой природы, с вопросами, поднимаемыми в области социологии, психологии, этики, где сознательный выбор, определение верной установки к действию являются предметами специального исследования.

Иными словами, введенное таким образом представление о нестабильности, подразумевающее помимо всего прочего многовариантность путей эволюции природных и не только природных объектов, позволяет говорить о внутренних тенденциях, присущих тому или иному фрагменту реальности, о наличии в последнем некоего внутреннего измерения? Да, причем признание подобных тенденций ведет к переосмыслению также и отношения к миру. В этом случае окон чательно разрушается образ Великого Администратора, направляющего движение каждого ато ма по заданной траектории. Достаточно лишь возбудить действие внутренних тенденций, и природа сама построит необходимую структуру. Нужно только знать потенциальные возможно сти данной природной среды и способы их стимуляции. Я согласен с Пригожиным, что на чело века налагается ответственность за выбор того или иного пути развития. Человек, зная механиз мы самоорганизации, может сознательно ввести в среду соответствующую флюктуацию, – если можно так выразиться, уколоть среду в нужных местах и тем самым направить ее движение. Но направить, опять же, не куда угодно, а в соответствии с потенциальными возможностями самой среды. Свобода выбора есть, но сам выбор ограничен возможностями объекта, поскольку объект является не пассивным, инертным материалом, а обладает, если угодно, собственной «свободой». Мне кажется. Пригожин, с одной стороны, преувеличивает возможности свободно го человеческого действия, а с другой – мирится с бессилием человека.

Пригожин, И. Философия нестабильности / И. Пригожин;

пер. с англ. Я.И. Свирского // Вопросы философии 1991. № 6. С. 46-57.

Тема 6. Философия природы Учение В.И. Вернадского о био- и ноосфере ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ВЕРНАДСКИЙ (1863–1945) – русский ученый, философ, тео ретик науки. Был одним из наиболее ярких представителей русского космизма, основателем экологии как науки. Родился в Петербурге в семье профессора политической экономии. В 1868 г. из-за плохого петербургского климата семья переезжает в Харьков, где на формирова ние личности Вернадского большое влияние оказал его двоюродный дядя Е.М. Короленко (отец известного русского писателя). По окончании гимназии Вернадский поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, где в тот момент преподавали Менделеев, Бекетов, Сеченов, Бутлеров, Докучаев. По окончании университета (1885 г.) он работает хранителем Минералогического кабинета Московского университета, од новременно много ездит в геологические экспедиции. В 1897 году он защищает докторскую диссертацию и становится профессором Московского университета. Будучи не совсем академи ческим профессором, Вернадский много ездит, участвует в экспедициях, выступает с лекциями.

В 1911 в знак протеста против полицейского произвола вместе с рядом профессоров Мо сковского университета подает в отставку и переезжает в Петербург. По его инициативе в году создается комиссия по изучению естественных производительных сил России при Акаде мии наук. В конце 1921 года Вернадский основал в Москве Радиевый институт и был назначен его директором. Достаточно заметно он проявил себя и как общественный деятель. Он был од ним из учредителей партии кадетов, входил в Государственный совет Российской империи (1906, 1907–1911, 1915–1917), а в 1917 г. – во Временное правительство. После Октябрьской ре волюции уезжает на Украину, где становится основателем и первым президентом Украинской АН. В 1920 г. вместе с семьей возвращается в Петроград. Период 1923–1930 гг. связаны с дей ствительным международным признанием Вернадского. Он много выезжает, читает лекции в Париже и других европейских центрах. В годы репрессий Вернадский уходит со всех админи стративных постов, но в 1940 г., узнав об американских разработках ядерной энергии, создает в Академии комиссию по урану, в которую входят Курчатов, Вавилов, Капица и др. В годы вой ны семья Вернадских эвакуируется в Казахстан, в 1943 г. возвращается в Москву. До своих по следних дней Вернадский продолжал активно работать. Его идеи стали поворотными в разви тии экологии, биологии, геологии, радиогеологии, минералогии и др.

«НАУЧНАЯ МЫСЛЬ КАК ПЛАНЕТНОЕ ЯВЛЕНИЕ» – одно из основных произведений В.И. Вернадского, интегративно отражающее общий смысли его учения о био- и ноосфере. На писано было в 1937–1938 гг., в достаточно трагические годы как для Вернадского, так и для страны в целом. Вместе с тем книгу отличает редкий оптимизм и уверенность в переходе био сферы в ее новое состояние – ноосферу (основная идея книги).

Вопросы к тексту:

1. Что такое биосфера? Каковы ее границы, особенности организации и развития?

2. Каков статус человека в биосфере?

3. С какими явлениями и процессами, по Вернадскому, связан переход биосферы в новое состояние – ноосферу? Что такое ноосфера?

4. Что является основанием для оптимистической оценки человеческого прогресса?

6.1. Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление Глава 1. Человек, как и все живое, не является самодовлеющим, независимым от окружающей среды природным объектом. Однако даже ученые-натуралисты в наше время, противопоставляя человека и живой организм вообще среде их жизни, очень нередко этого не учитывают. Но не разрывность живого организма от окружающей среды не может сейчас возбуждать сомнений у современного натуралиста. Биогеохимик из нее исходит и стремится точно и возможно глубоко понять, выразить и установить эту функциональную зависимость. Философы и современная фи лософия в подавляющей мере не учитывают эту функциональную зависимость человека, как природного объекта, и человечества, как природного явления, от среды их жизни и мысли.

Философия не может это в достаточной мере учитывать, так как она исходит из законов разума, который для нее является так или иначе окончательным самодовлеющим критериумом (даже в тех случаях, как в философиях религиозных или мистических, в которых пределы разу ма фактически ограничены).

Современный ученый, исходящий из признания реальности своего окружения, подлежа щего его изучению мира – природы, космоса или мировой реальности, – не может становиться на эту точку зрения как исходную для научной работы.

Ибо он сейчас точно знает, что человек не находится на бесструктурной поверхности Земли, не находится в непосредственном соприкосновении с космическими просторами в бесструктурной природе, его закономерно не связывающей. Правда, нередко, по рутине и под влиянием философии это забывает даже вглубь проникающий современный натуралист и с этим в своем мышлении не считается и этого не отчеканивает.

Человек и человечество теснейшим образом прежде всего связаны с живым веществом, населяющим нашу планету, от которого они реально никаким физическим процессом не могут быть уединены. Это возможно только в мысли.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 22 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.